WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«7 ФОРУМ В форуме «Исследования города» приняли участие: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Gerasimova K. Public Privacy in the Soviet Communal Apartment // Reid S.E., Gorsuch A. Youth in Revolutionary Russia: Enthusi asts, Bohemians, Delinquents. Bloomington: Indiana University Press, 2000.

Crowley D., Reid S. (eds.). Socialist Spaces: Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc. N.Y.: Berg Publishers, 2002.

Harvey D. The Condition of Postmodernity: An Enquiry Into the Origins of Cultural Change. Oxford: Blackwell, 1990.

Harvey D. Paris: Capital of Modernity. L.: Routledge, 2003.

Hessler J. Cultured Trade: the Stalinist Turn towards Consumerism // S. Fitzpatrick (ed.). Stalinism: New Directions. L.: Routledge, 2000.

P. 182–209.

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Hoffmann D. Peasant Metropolis: Social Identities in Moscow. Ithaca: Cor nell University. Press, 1994.

Husband W.B. “Godless Communists”: Atheism and Society in Soviet Russia, 1917–1932. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2000.

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: Univer sity of California Press, 1995.

Lefebvre H. The Production of Space. Trans. Nicholson-Smith D. Oxford:

Blackwell, 1991.

Maddox S. “Healing the Wounds”: Commemorations, Myths, and the Res toration of Leningrad’s Imperial Heritage, 1941–1950: PhD Disser tation. University of Toronto, 2003.

McLuhan M. Understanding Media: The Extensions of Man. N.Y.: Mc Graw-Hill, 1964.

Qualls K.D. From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Soviet Sevas topol after World War Two. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

Rossman J. Worker Resistance Under Stalin: Class and Revolution on the Shop Floor. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005.

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent: 1865–1923. Blooming ton: Indiana University Press, 2007.

Schonle A. Garden of the Empire: Catherine’s Appropriation of the Crimea // Slavic Review. 2001. Vol. 60. № 1. P. 1–23.

Schwartz V.A. Spectacular Realities: Early Mass Culture in Fin-de-Siиcle Paris. Berkeley: University of California Press, 1999.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Scott J. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998.

Sennett R. The Fall of Public Man. N.Y.: Vintage Books, 1976.

Simmel G. Metropolis and Mental Life (1903) // G. Bridge (ed.). The Blackwell City Reader. Oxford: Wiley-Blackwell, 2002. P. 11–20.

Viola L. (ed.) Contending with Stalinism: Soviet Power and Popular Resis tance in the 1930s. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2002.

Wigley M. The Architecture of Deconstruction: Derrida’s Haunt. Cam bridge, MA The MIT Press, 1993.

Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: the Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Перевод с англ. Аркадия Блюмбаума МЕГАН ДИКСОН Мое исследование, посвященное спроекти рованному и финансируемому китайцами району в окрестностях Санкт-Петербурга, охватывает несколько разных направлений в области городской и культурной геогра фии, в частности изучение сетей соперни чающих городов, проблематику миграции, а также вопросы привязанности к месту, которые переплетаются с первыми двумя.

Район, названный «Балтийской жемчужи ной», — строительный проект на 205 га, от части на осушенных землях, приблизитель но в 10 км от исторического центра. Как утверждается в документации компании, «“Балтийская жемчужина” является на се годняшний день самым большим совмест ным российско-китайским проектом, а так же наиболее масштабным китайским ин вестиционным проектом за границей».

Генеральный план, наконец-то принятый в начале 2007 г., обещает включить более 1 млн м2 жилья, 400–800 тыс. м2 коммерче ских помещений и офисов, парки и школы.

Основным инвестором выступает Шан Меган Диксон (Megan Dixon) хайская международная инвестиционная Колледж Айдахо, США компания (Shanghai International Investment MDixon@collegeodaho.edu 63 ФОРУМ Исследования города Company или SIIC), девелоперская фирма, тесно связанная с муниципальным правительством Шанхая. По общим оцен кам, инвестиции превысят 1,3 млрд долл.

Первым зданием, построенным летом 2007 г., стал роскошный деловой центр и штаб-квартира местной фирмы. В одном из двух жилых комплексов, строящихся вдоль Петергофского шоссе, с осени 2008 г. продаются квартиры;

дизайн несколько напоминает стандартные высотные здания в Петербурге — многоэтажные дома с внутренним двором. Первоначально протест, имевший несколько ксенофобские обертоны, пред остерегал о чужеродности китайских структур и китайского влияния для российского / советского пространства;

этот про тест по большей части сошел на нет перед лицом других острых конфликтов по поводу городского строительства.

Фирма «Балтийская жемчужина» выпускает глянцевый жур нал, предназначенный для местного населения и потенциаль ных клиентов;

у фирмы есть кое-какие связи в городе с не сколькими тысячами китайских бизнесменов-иммигрантов, однако до сих пор непосредственное сотрудничество остава лось минимальным. С самого начала своей деятельности фир ма «Балтийская жемчужина» прилагала усилия к тому, чтобы представить свое начинание как нейтральный проект по строи тельству жилья, вдохновленный лучшими европейскими тра дициями и ставящий своей целью заполнить пробел на рынке Петербурга. «Балтийская жемчужина» предлагает себя в каче стве нового международного участника в определении иден тичности Санкт-Петербурга и его символического ландшафта и таким образом выходит на арену борьбы наряду с коренными жителями, которые хотят, чтобы к их голосам прислушива лись.

В известном смысле благожелательность Петербурга к китай ским инвестициям в большой «мегапроект» отражает стрем ление высших городских чиновников (а возможно и нынешне го премьер-министра, уроженца города) повысить статус Пе тербурга до уровня «мирового города» («world city»). Этот концепт впервые возник в книге Патрика Геддеса [1915];

он был подхвачен Фридманом [1986] и расширен Сассен [1991].

Изначально Геддес выделял восемь подобных больших горо дов;

Сассен указывает на Нью-Йорк, Лондон и Токио как на «глобальные города».

Попытки выйти на глобальную экономику могут реализовы ваться везде;

в символическом смысле любое большое поселе ние может стремиться соперничать с так называемыми «гло бальными» или «мировыми» городами. Очевидно, что по добные устремления возникают у больших и малых городов № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ именно потому, что экономически и культурно какими-то сво ими чертами такие «глобальные» города начинают ассоцииро ваться с успехом в глобальной же экономике, т.е. с выгодным положением в «кругообороте аккумулирования капитала» и инвестиций [Brenner et al. 2009: 176]. Это демонстрирует основные представления о здоровье города и его устойчивом социально-экономическом развитии. Как пишут Биркиншоу и Харрис о Мумбае [2009: 4], концепт мирового города или «го рода мирового класса» «нормализует представление о том, что модель неолиберального городского развития является реп лицируемой и устойчивой», т.е. может быть реализована где угодно.

К сожалению, идея иерархии мировых городов предполагает, что города и поселения городского типа любого размера должны «состязаться» за скудные ресурсы финансового успеха и престижа. У вас может быть сколько угодно хороших менед жеров, принимающих сколь угодно большое количество пра вильных решений по поводу городских служб и городской жизни, но количество мест в мировой иерархии по определе нию ограничено. Эта парадигма вовлекает города в состязание друг с другом за эти несколько мест, возможно ценой местных интересов.

Можно предположить, что хорошее управление и распределе ние городских служб требуют инвестиций, но часто они на правляются не на местные нужды. Наиболее известный при мер — гонка за приобретение визуальных статусных символов мирового города (высотной современной архитектуры, штаб квартир финансовых фирм, торговых центров, ландшафтов, привлекательных для космополитической мировой элиты) [Marshall 2003]. Харви отметил «серийное воспроизводство на учных парков, джентрификации, мировых торговых центров, центров культуры и развлечений, масштабных внутренних тор говых центров с постмодернистски оформленными товарами и т.д.» [Harvey 2001: 359]. Эта гонка за принятыми визуальны ми образами может скрывать лежащие в основе экономические представления, которые подпитывают стремления элит, вы ступающих за подобные «мега-проекты».

Вендина [2005b] выдвигает интригующую гипотезу о том, что российские города, вовлеченные в глобальную экономику, способствуют созданию в стране политического и экономиче ского полицентризма, работая против выстроенной Москвой «властной вертикали», через установление горизонтальных контактов друг с другом и иностранными центрами. Подобная возможность является увлекательной (в известном смысле можно говорить, что она реализуется на российско-китайской 65 ФОРУМ Исследования города границе, см., напр.: [Larin 2008]). Между тем следствием вклю чения в глобальную экономику становится реполяризация многих городов. Там, где когда-то города чувствовали связь с местным населением и регионом (см., напр.: [Sassen 2002]), сегодня они ощущают зависимость от глобальной сети инве сторов и финансовых структур.

Основополагающая идея Харви ([2001], впервые опубликовано в 1989 г.) о «предпринимательских» городах остается провид ческой. Он описал города, которые меняют свою деятельность с «управленческой» (т.е. главным образом нацеленной на уп равление распределением услуг среди граждан, перед которы ми они прежде всего ответственны) на «предпринимательскую» (поиск инвестиций у местных и международных инвесторов, перед которыми они и становятся ответственными в первую очередь). Его анализ соотнесен с конфликтом между «ценно стью использования» и «ценностью обмена» (см., напр.: [Lo gan, Molotch 1987]), где «ценность использования» подчер кивает «нужды и прерогативы повседневной жизни» [Dirlik 2005: 50] в противоположность «репрезентирующим “высо кую”, глобальную точку зрения концепциям и целям [читай:

экономического] прагматического использования простран ства» [Dirlik 2005: 49].

Это приписывание привилегированного положения «ценности обмена» также влечет за собой все большую значимость голо сов тех, кто не живет в городе, при обсуждении вопросов его преобразования: «избирательные округа», состоящие из по тенциальных туристов и космополитических деловых элит, на чинают обладать большим весом, чем жители «не мирового класса» (см. [Birkinshaw, Harris 2009] о том, что происходит в этом отношении в Мумбае). Городские жители, которые не обладают статусом «мирового класса», маргинализуются и ис ключаются из участия в разработке того, что произойдет с го родом в будущем.

Недавний специальный номер «CITY» (2009) был посвящен тому, как глобальный финансовый кризис углубляет конфликт между теми, кто рассматривает города в качестве места аккуму лирования капитала, и теми, кто живет в них, пользуется ими в своих повседневных практиках (см.: [Brenner et al. 2009], дан ное исследование основано на идеях Харви). В немалой степе ни разговор был вдохновлен призывом Анри Лефевра [1968] расширить «право на город». Как поясняет Перселл, городское пространство представляют в качестве собственно сти, а его функцией считают способствовать экономической продуктивности. Право на город дестабилизирует этот неолибе ральный ответ и предлагает отчетливо новое понимание того, № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ для чего предназначен город. Право на город требует, чтобы мы рассматривали город прежде всего в качестве места, в котором живут [Purcell 2008: 105;

выделено автором. — М.Д.].

Чтобы определить, что в современном контексте значит «жи тельство», требуется найти баланс между соперничающими представлениями о городе, которых придерживаются те, кто активно живет в городе, а не просто является традиционным «местным жителем» [Purcell 2008: 101]. Кто должен определять, какие жители являются «хорошими» и «полезными» для го родского развития? Кто определяет то общее видение города, вокруг которого могут объединиться и начать действовать за интересованные люди? Как эта борьба соотносится с устойчи вым представлением об «уроженце» города?

До некоторой степени мы можем увидеть параллель этому в устойчивом представлении о «петербуржце». Протесты про тив проектов масштабных городских строек в Петербурге и Москве [Argenbright 2008] показывают, что это насущная проблема и российских городов. В Петербурге идет постоянная борьба, разворачивающаяся главным образом вокруг газпро мовского небоскреба. Оправдают ли экономические выгоды от налогов и появления новых рабочих мест тех, кто хочет видеть проект высотки реализованным? Или вред, нанесенный праву и строительному кодексу вкупе с воздействием непрозрачно сти на политический процесс, перевесит любое благо [Dixon 2010]?

«Балтийская жемчужина» не стала поводом задавать подобные острые вопросы. Она расположена достаточно далеко от цент ра города, чтобы не затрагивать городские правила высотности, а ее проектирование и строительство, раздражая некоторых жителей, ни в малейшей степени не провоцируют аналогич ный гнев. Тем не менее и в связи с «Балтийской жемчужиной» возникают вопросы относительно «права на город», прежде всего из-за того, что происходит сдвиг в том, кто определяет, что такое «хороший город» — относительно как его внешнего вида, так и культурных оснований подобных представлений.

Вероятно, если Петербург хочет быть «мировым городом» не только в финансовом, но и в культурном смысле [Ханнерц 1993], он должен найти способ интегрировать и принять новые влияния, вроде китайского участия. Рабл [2005] говорит об идее «капитала разнообразия» или умении воспользоваться трудом и навыками иммигрантов, которое в постсоветской России представляется недостаточным. (Конечно, на сегод няшний день главные мировые города и сами страдают от неспособности интегрировать присутствие и влияния новых людей.) 67 ФОРУМ Исследования города В работах Дорин Месси [2005;

2007] предпринята попытка най ти баланс между императивным для городов требованием при нять новых жителей и стремлением сохранить прочную соци альную ткань, все еще определяемую такими понятиями, как «коренная» или «традиционная» городская культура. Напри мер, иммигрантов и политически бесправных «коренных жи телей» может равным образом интересовать, как они могут пользоваться городом, однако иные причины могут им поме шать объединиться вокруг общего представления о городе и выступить против идеологии меркантильного использования городских пространств, которая маргинализует обе группы как не принадлежащие к «мировому классу».

В недавней работе Вендиной [2005a] показано, что это актуаль но в российском контексте. Ее исследование влияния негатив ных последствий депрессивной экономической ситуации на отношение к другим (даже в традиционных московских анкла вах) показывает, что новое пространственное распределение жителей вместе с тенденцией к дистанцированию от прежде «смешанных» советских жилых кварталов сведут на нет интег рацию новых мигрантов.

Дятлов [2000;

2004] посвящает свои работы распространенным предрассудкам против мигрантов с Кавказа, сравнивая их с предрассудками против увеличения числа китайских мигран тов, спровоцированного новой волной китайской эмиграции, начавшейся в конце 1980-х гг.

С «Балтийской жемчужиной» этот последний клубок проблем связан занятным образом. Проект предусматривает прибытие китайских «иммигрантов» в город, одновременно с этим он воплощает стремление китайской элиты влиять на формиро вание ландшафтов мировых городов. По общим оценкам, в Москве живут около 80 тыс. китайцев, а вот Петербург еще не столкнулся с этой проблемой (отчасти благодаря иммиграци онной политике и ограничениям на проживание). Несколько тысяч китайских студентов учатся в высших учебных заведени ях Петербурга;

в городе живут также около тысячи китайских бизнесменов и членов их семей. Они занимаются всем — от центров по импорту стройматериалов и тканей до ресторанов [ПМА, 2007]. Кроме того, в городе имеются и неквалифициро ванные трудовые мигранты (по крайней мере, несколько тысяч были привезены самой «Балтийской жемчужиной»;

они живут на объекте или по соседству).

Между тем «Балтийская жемчужина», несмотря на протесты в блогах, не является типичным «Чайнатауном». Это не случай жилого района, предназначенного для привлечения и прожи вания китайских специалистов в качестве способа поддержки № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ местной экономики. Задача «Балтийской жемчужины» заклю чается в том, чтобы представить новую модель жилья для бога тых в Петербурге. Экономическая окупаемость проекта остает ся под вопросом из-за воздействия глобального финансового кризиса на местный рынок, но возможный успех проекта ока жется сигналом участия не-россиян (и не-европейцев) в опре делении качества жизни в северной столице России.

Публичное пространство оказывается на пересечении несколь ких описанных выше проблем, особенно в плане политических прав лиц, лишенных собственности или места жительства, им мигрантов или людей, находящихся в экономически неблаго приятных обстоятельствах.

В хабермасовском понимании публичного пространства до минирующим оказывается представление о нем как о месте публичного дискурса критического разума. Этот дискурс ха рактеризуется включенностью и универсальностью. Утрата публичного пространства, таким образом, оказывается угро зой открытым обществам. Тем не менее многие отмечают, что «пространством репрезентации», о котором говорил Хабер мас, являются кафе XVIII столетия (см., напр.: [Mitchell 2003:

34]), а не огромные площади, которые часто именуют «пуб личными». В конце концов, мы можем различать «публичное» пространство, которое выражает идею государства на основе консенсуса и его символы, и «публичное» пространство, ко торое делает возможным выражение «воли народа», т.е. «пуб личное пространство» как политическое несогласие и поле мику. То же самое различие, вероятно, является необходимым в публичных пространствах, которые должны выполнять дру гую функцию — выстраивать связи между радикально несход ными людьми.

Требование предоставить публичное пространство находит от четливый отзвук у строителей в России. Спровоцировавший горячие дебаты «Охта-центр», например, предназначен для того, чтобы предоставить офисные помещения нескольким тысячам сотрудников корпорации «Газпром». Как и «Балтий ская жемчужина», «Охта-центр» воплощает отчетливо глобаль ную эстетику. Стремясь, по всей видимости, смягчить угрозу для линии горизонта Петербурга, которую представляют 300 м будущего газпромовского здания, корпорация подчеркивает в своих рекламных текстах, что проект предоставит публичное или полупубличное пространство. Авторы рекламы для тури стов и живущих в Питере иностранцев пытаются убедить нас в том, что небоскреб будет включать «трехсотметровую, до ступную для всех смотровую площадку, кафе и рестораны для жителей города, действующий круглый год каток, самый боль 69 ФОРУМ Исследования города шой в Европе музей современного искусства, а также парки отдыха в традициях петербургской архитектуры» [Pulse. 2008.

19 июня].

Когда Шанхайский инвестиционный консорциум пришел в Петербург с намерением построить многофункциональный микрорайон (с жильем, коммерческими площадями и про странством для отдыха и развлечений), он хотел представить свой проект так, чтобы он был понятен как петербургской администрации, так и населению, а также высказать свое пред ставление о китайском участии в формировании новой глобальной культуры. Поэтому в структуре «Балтийской жем чужины» есть элементы, которые учитывают пространствен но-формальный язык петербургской традиции (дворы), а так же элементы, которые воплощают концепты городской куль туры, используемые в Шанхае и Пекине. Большая «публичная площадь» на южной оконечности репрезентирует «государ ственно-ориентированное» публичное пространство.

Для сравнения с «Балтийской жемчужиной» источник в Шан хае [ПМА, 2008] указал на проект рядом с университетом Тонгжи, реализованный той же корпорацией (SIIC), которая занимается петербургским проектом (фирма с гордостью упо минает российский проект на своем сайте). Расположенный в центральной части северного Шанхая рядом с университетом Тонгжи и другими новыми постройками, ХайШанхай демон стрирует инновационные элементы публичного пространства:

причудливые произведения искусства (например, статуя муж чины с фотоаппаратом), разнообразные фактуры в оформле нии зданий и художественно выполненные места для сидения.

Кафе «Старбакс» сигнализирует об участии проекта в глобаль ной городской жизни.

На странице, описывающей ХайШанхай на сайте Шанхайской международной инвестиционной компании, о месте говорится как о «творческой коммерческой улице», «открытом про странстве, пробуждающем бесконечные ресурсы воображения у творческих людей» . Особый упор сделан на «публичности», понятой как деловые, глобальные связи и тех нические инновации. Камерные публичные пространства между зданиями вместе с театром и лекционным залом долж ны напомнить об этой креативности и синергетическом харак тере взаимоотношений между творческими людьми, который порождает все новые и новые типы инновационной деятель ности. Это публичное пространство предназначено прежде всего для групп, имеющих социально-каталитическую функ цию [Hannerz 1993], а не для выстраивания широких соци альных связей: на сайте указано, что этот проект «приносит № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ в Шанхай особую моду и собирает людей с мощным воображе нием и большими целями».

Джинвай СОХО в центральном деловом районе Пекина дает пример еще одного поразительного сравнения. В этом по пулярном месте, расположенном внутри Третьей кольцевой дороги, жилые дома-башни окружают открытые пространства с магазинчиками и зелеными насаждениями. Настойчивое ви зуальное присутствие рекламных изображений и вывесок, типичное для проектов СОХО, отделяет этот район на милли арды световых лет от переполненных людьми публичных про странств традиционных китайских улиц, которые раньше су ществовали недалеко от этого места. Район далеко отстоит от идеализированного публичного пространства, воплощенного в традиционных городских структурах, порождающих тесные контакты между жителями, между тем он предлагает отчетли вое представление о месте встреч и контактов между людьми.

Сайт СОХО заявляет, что на Летнем карнавале в Джинвай СОХО, который происходит каждый год в течение четырех месяцев, звезды эстрады, поэты, художники и писатели устраивают концерты, поэтические чте ния, уличные выставки и тематические салоны для людей, приез жающих в больших количествах со всего города

com/en>.

У застройщика, очевидно, была мысль о том, что пространство должно иметь «публичный» характер;

содержание этой «пуб личности» является культурным, когда музыка, поэзия, лите ратура рассматриваются в качестве объединяющего форума, где люди могут вступать в контакты друг с другом и формиро вать новые связи. Таким образом, хотя архитектурный сдвиг на уровне форм изгоняет прежних жителей и их практики из пуб личной жизни, в СОХО мы видим формирование другого типа «публичности»: «Джинвай СОХО принес не только новый стиль жилья, но и новый образ жизни».

«Балтийская жемчужина» использует сходный язык для описа ния того, что даст новый район Петербургу. Сайт констати рует:

Мы хотим не просто построить универсальный район европей ского стиля с развитой инфраструктурой и обслуживанием евро пейского качества, но создать новый образ жизни .

Пекинско-шанхайские проекты, которые могут оказать влия ние на «Балтийскую жемчужину», отмечены представлением о «публичности», необходимым компонентом которой явля ются комфорт и потребительские удобства. Подобное пред 71 ФОРУМ Исследования города ставление есть и в рекламе «Газпрома». Могут ли сторонники иного, более политического и социального понимания пуб личного пространства повлиять на распространение этого концепта в российском или китайском контекстах, остается острым и открытым вопросом.

Уотсон [2006] указывает, что «глобализированное простран ство» не способствует выстраиванию того, что мы можем счи тать публичным, поскольку, как отмечает Маршалл [2003], оно скорее поддерживает создание ландшафтов и условий комфор та, которые служат особому однородному классу богатых лю дей, причастных глобальному миру. «Глобальные» простран ства, о которых здесь идет речь, учитывают необходимость «публичности» (что само по себе интригующе). Однако не ясно, предоставят ли они возможность публичного обсужде ния или выстраивания подлинных социальных связей (см.:

[Makarova 2007] о позитивных смыслах этих возможностей).

Проект «Балтийская жемчужина» станет проверкой этих идей.

Проект может оказаться удачей, предоставив общую площад ку, где состоятельные русские и китайцы окажутся бок о бок и лучше узнают друг друга (хотя до сих пор неясно, будут ли здесь жить китайцы). Сама его новизна может заблокировать развитие спонтанной социальной и политической мобилиза ции, поскольку знание исторических традиций открывает про странство, свободное от значений, навязанных государством и коммерцией [Scott 1998].

«Балтийская жемчужина» — новое для Петербурга явление, ко торое может предложить современные возможности дизайна, планирования и выстраивания культурных связей. Но пробле ма заключается в том, что проект все еще оказывается во вла сти «глобального» гибридного видения, которое стремится подчинить себе разнообразие городской повседневности. Фир ма «Балтийская жемчужина», вероятно, заменит повседневное взаимодействие китайских мигрантов и живущих в городе рос сиян интервенцией, поддержанной государством, и, конечно, не будет способствовать росту местных оппозиционных поли тических настроений с целью добиться от городской админи страции большей прозрачности. Обнаружение состязательных импульсов в проекте «Балтийской жемчужины» и других го родских мега-проектах не уничтожает того очарования, кото рое вызывают в нас эти глобальные силы. В наших исследова ниях в первую очередь необходимо уделять внимание альтер нативным представлениям о городе и их актуализации (вроде символа веры петербургского неправительственного Центра экспертиз Санкт-Петербургского общества естествоиспытате лей — ЭКОМ). Эта организация, например, предлагает в ка № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ честве мотивирующего принципа «экологическое отношение к жизни и городу», отвергая в качестве приоритетов туризм и в особенности экономику.

В какой-то момент мы поняли про себя, что мы — экоисты. Эко изм — это когда человек хочет жить в благоприятной для СЕБЯ среде, невзирая на «государственные интересы» развития эконо мики, игнорируя то, что «прогресс не остановить», не принимая на веру Безусловную Необходимость постройки новых заводов, дорог и пр. Главный лозунг экоизма: «Что хорошо для Природы — хорошо для меня!» .

Список сокращений ПМА — Полевые материалы автора Библиография Вендина О. Мигранты в Москве: грозит ли российской столице этни ческая сегрегация? // Миграционная ситуация в регионах Рос сии. Вып. 3 / Общ. ред. Ж. Зайончковской. М.: Центр миграци онных исследований, 2005а.

Вендина, О. Перспективы полицентричного развития пространства России в контексте глобализации // Россия и ее регионы в ХХ веке. Территория — расселение — миграции / О. Глезер, П. Полян (ред.) М.: О.Г.И., 2005б. С. 307–333.

Дятлов В.И. Современные торговые меньшинства: фактор стабиль ности или конфликта? (Китайцы и кавказцы в Иркутске). М.:

Наталис, 2000.

Дятлов В.И. «Новые диаспоры» и проблема интеграции внешних миг рантов в принимающее общество // «Мост через Амур». Внеш ние миграции и мигранты в Сибири и на Дальнем Востоке / Под. ред. В.И. Дятлова. М.;

Иркутск: Наталис, 2004. С. 62–74.

Argenbright R. Avtomobilshchina: Driven to the Brink in Moscow // Urban Geography. 2008. Vol. 29. № 7. P. 683–704.

Birkinshaw M., Harris V. The Right to the «World Class City»? City Visions and Evictions in Mumbai // The Urban Reinventors Online Journal.

2009. Vol. 3. P. 1–23. .

Brenner N., Marcuse P., Meyer M. Cities for People, not for Profit. Introduc tion // CITY. 2009. Vol. 13. № 2/3. P. 176–184.

Dirlik A. Architectures of Global Modernity, Colonialism, and Places // Modern Chinese Literature and Culture. 2005. 17. P. 33–61.

Dixon M. Gazprom vs. the Skyline: Spatial Displacement and Social Con tention in St.Petersburg // International Journal of Urban and Re gional Research. Online December 2009.

Friedmann J. The World City Hypothesis // Development and Change.

1986. Vol. 17. № 1. P. 69–84.

73 ФОРУМ Исследования города Geddes P. Cities in evolution. L.: Benn, 1915.

Hannerz U. The Cultural Role of World Cities // Humanising the City? So cial Contexts of Urban Life at the Turn of the Millennium. Edin burgh: Edinburgh University Press, 1993. P. 67–84.

Harvey D. From Managerialism to Entrepreneurialism: the Transformation in Urban Governance in Late Capitalism // Spaces of Capital: To wards a Critical Geography. N.Y.: Routledge, 2001. P. 345–368.

Larin V. Interregional Cooperation between Russia and China at the Begin ning of the 21st century: Experience, Problems, Prospects // Far Eastern Affairs. 2008. 2.36. P. 1–17.

Lefebvre H. Le Droit а la ville. P.: Anthropos, 1968.

Logan J.R., Molotch H.L. Urban Fortunes: the Political Economy of Place.

Berkeley: University of California Press, 1987.

Makarova E. The Changing Boundaries of Public and Private: Urban Space and Urban Culture in Moscow (in Russian) // Project Russia: Jour nal on Russian Architecture and Design. 2007. 43.

Marshall R. Emerging Urbanity: Global Urban Projects in the Asia Pacific Rim. N.Y.: Spon Press, 2003.

Massey D. For Space. L.: Sage, 2005.

Massey D. World City. Cambridge: Polity Press, 2007.

Mitchell D. The Right to the City: Social Justice and the Fight for Public Space. L.: Guilford Press, 2003.

Purcell M. Recapturing Democracy: Neoliberalization and the Struggle for Alternative Urban Futures. N.Y.;

L.: Routledge, 2008.

Ruble B. Creating Diversity Capital: Transnational Migrants in Montreal, Washington, and Kyiv. Washington D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2005.

Sassen S. The Global City: New York, London, Tokyo. Princeton: Prince ton University Press, 1991.

Sassen S. Introduction. Locating Cities on Global Circuits // Sassen S. (ed.) Global Networks, Linked Cities. N.Y.;

L.: Routledge, 2002. P. 1– 36.

Scott J. Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven;

L.: Yale University Press, 1998.

Watson S. City Publics: the (Dis)enchantments of Urban Encounters. L.:

Routledge, 2006.

Перевод с англ. Аркадия Блюмбаума № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ НАТАЛЬЯ КОСМАРСКАЯ Сразу признаюсь, что сравнительно недав но начала заниматься городскими иссле дованиями, что, видимо, характерно и для других российских ученых, обративших внимание на данную проблематику. Впро чем, если говорить об антропологии города, она и на Западе относительно поздно заяви ла о себе в качестве особой дисциплины;

«антропологи появились на этой сцене в 1950-е гг., двигаясь за своими инфор мантами, перемещающимися [из сельской местности] в города» [Alexander, Buchli 2007:

10]. Сета М. Лоу, (со)автор и (со)редактор ряда крупных монографий, опубликовала свой содержательный обзор состояния дел много позже, в 1996 г., но все же сочла нуж ным начать его с постановки следующих вопросов. Почему городские сюжеты не подверглись в достаточной степени теоре тическому осмыслению (are undertheorized) в антропологии? Почему голос антрополо гов слабо слышен в дискуссиях о городской политике и городских исследованиях как таковых? [Low 1996: 383].

Несмотря на эту озабоченность, объем сде ланного, хотя бы с количественной точки зрения, впечатляет: обзор основан на ана лизе 254 англоязычных работ по антрополо гии города, вышедших за короткий проме жуток времени — с 1989 г. по 1996 г. А после появления статьи С.М. Лоу на Западе уви дело свет еще множество разнообразных «городских» публикаций. В какой же мере все это богатство идей и эмпирики может помочь нам при осмыслении процессов, ха рактерных для городов бывшего СССР?

Задавая себе этот вполне закономерный для российского ученого-гуманитария вопрос, я вынуждена занять позицию сдержанного скептицизма.

Наталья Петровна Космарская Институт востоковедения РАН, Попробую пояснить свою мысль. В течение Москва многих лет, начиная с 1992 г., я занималась natkos2003@mail.ru 75 ФОРУМ Исследования города изучением различных проявлений и роли «этнического» в жиз ни людей постсоветской эпохи, соотношением этничности с другими факторами социального размежевания. Понятно, что тогда, в период становления новых независимых государств как «национализирующихся» (термин Роджерса Брубейкера) (на макроуровне) и резкого всплеска интереса к этничности (на низовом уровне), одной из самых актуальных проблем ста ло радикальное перераспределение статусных позиций между титульным и русскоязычным населением. Последствия этих масштабных сдвигов на уровне обыденного восприятия я и изу чала (качественными методами социологии) на примере одной из стран Центральной Азии — Киргизии. Главной моей «про изводственной площадкой» был столичный город Бишкек, но тогда он служил не более чем фоном. Лишь много позднее, ко гда, закончив свое главное исследование и выпустив книгу, я начала задумываться о новых рубежах, желание «покрутить в руках» многие оставшиеся без ответа вопросы привело меня к пониманию важности «пространственного измерения» иден тичности, этнокультурных границ, контактов и конфликтов1.

В чем проявляется воздействие городских трансформаций на самоощущение человека в городе;

какие точки на карте по следнего чаще становятся тем, что Марк Оже называл «места ми, формирующими идентичность» (anthropological places) (цит. по: [Dьrr 2002: 209])? Как различными этнокультурными и социальными группами воспринимаются топонимические нововведения и иные признаки переформатирования симво лического пространства города? В какой мере циркулирующие на микроуровне образы города преемственны или, напротив, конкурируют с образами, вынесенными из прошлого;

способ ствуют ли они общественной консолидации или, напротив, росту социальной и / или этнической напряженности? Как пе реживают символические и «физические» изменения город ской среды люди с разным урбанистическим опытом и стажем:

старожилы, с одной стороны, и мигранты разных по проис хождению и масштабности волн — с другой? По каким при чинам отдельные объекты городской среды (places) или части городского пространства (spaces) становятся предметом конку рирующих притязаний различных этнокультурных, религиоз ных и иных сообществ или групп активистов разного уровня Обсуждение этих проблем с коллегами-социологами, имеющими опыт работы в Центральной Азии, привело к «запуску» нового международного научного проекта под названием «Идентичность и этнокультурные границы в городах постсоветской Центральной Азии (на примере Бишкека, Ка ракола, Ташкента и Ферганы)», который осуществляется методами качественной социологии при поддержке фонда Leverhulme Trust (Великобритания, 2007–2011). В проекте участвуют, кроме ав тора, Мойя Флинн (университет Глазго), Гюзель Сабирова (НИЦ «Регион», Ульяновск) и Артем Кос марский (ИСАА при МГУ, Москва). В данном тексте используются собранные в ходе этого проекта эмпирические материалы, но ответственность за выводы целиком ложится на автора.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ (например, жителей двора)? Какими инструментами они поль зуются для реализации своих претензий? Перечисленным спи сок далеко не исчерпывается… Казалось бы, все эти значимые вопросы вполне «интернациональны», а потому имеющиеся в мировой литературе примеры их научной интерпретации вполне можно использовать при изучении постсоветских реа лий. Однако тут возникают разные «но»… Дело в том, что жизнь городов на пространстве бывшего СССР развивалась под воздействием двух важнейших факторов, не типичных для городов Запада того периода, когда они стали активно изучаться антропологами. Значимость первого из них не требует пространных комментариев — это не имеющие ана лога на Западе мощные трансформации «бытия» и «сознания», вызванные распадом СССР. Другой не столь системообразую щий;

он не касается общественного организма в целом, но се рьезно влияет на облик городов и складывающуюся в них социально-психологическую атмосферу.

Речь идет о внутренних (сельско-городских) миграциях позд несоветского и постсоветского времени, которые заметно ак тивизировались во многих новых независимых государствах из-за экономического хаоса, серьезно затронувшего мучитель но реформируемое сельское хозяйство (в Центральной Азии росту территориальной мобильности сельской молодежи спо собствовали еще и высокий уровень рождаемости в сочетании с дефицитом земель). Что касается России, то мощнейший на плыв сельчан в города был характерен здесь для периодов ин дустриализации и послевоенного восстановления экономики, но и сейчас этот фактор нельзя сбрасывать со счетов, особенно в депрессивных субъектах федерации (см., напр.: [Manzanova 2007]). А вот городская стабильность западных стран (в первую очередь европейских) начиная с интересующего нас послево енного периода подвергается испытанию на прочность внеш ними трудовыми миграциями из так называемого третьего мира (по линии Юг-Север), которые принесли в города мно жество людей не просто иной культуры, но других по своей ра совой, этнической и конфессиональной принадлежности.

Это отразилось и на тематике академических исследований.

Тема иммиграции со всеми ее многочисленными ответвления ми в другие -ации: интеграцию, ассимиляцию, адаптацию, изоляцию (гастарбайтеров, беженцев и др.) — настолько важна для западных обществ, что ей посвящены буквально тысячи работ. Однако значимость ее выходит за пределы собственно урбанизма, поэтому публикаций, в которых жизнь различных групп иммигрантов рассматривалась бы с позиций антрополо гии (социологии) города и пространства, очень мало (по край 77 ФОРУМ Исследования города ней мере, у меня сложилось такое впечатление). Еще меньше тех, где в городской контекст «вписаны» не иммигранты-ино странцы, а группы, являющиеся внутренними мигрантами или приехавшие столь давно, что они уже считают себя старожила ми. Да и само понятие старожила для западного городского контекста, в отличие от постсоветского, не очень актуально, хотя бы из-за своей «размытости». В условиях, когда внешняя миграция продолжается беспрерывно на протяжении многих десятилетий, без четкой локализации «волн» по времени, это му постоянно пополняемому слою городского населения было трудно откристаллизоваться именно как старожильческому, со своей особой культурой и отношением к «своему» городу. Зато гораздо более жесткую структурирующую роль стали там иг рать иные социальные критерии. В этой связи я бы хотела об ратить внимание на проблему этнических границ и этническо го размежевания в западных и постсоветских социумах (в при ложении к городским сообществам).

В России, получившей от прежней эпохи концептуальное наследство в виде примордиализма (эти традиции преодолева ются, как известно, с большим трудом), все же регулярно пред принимаются попытки изучить положение приезжих различ ных «паспортных» национальностей (скажем, тех же азер байджанцев или армян) без «этнических очков» (например, без априорного видения их этнической идентичности как главного фактора, определяющего их взгляды и мотивы поведения, а са мих этих людей как сообществ, жестко спаянных «кровным» происхождением). Возможно, нам облегчает задачу то обстоя тельство, что в российских городах по разным причинам пока не сложилась практика компактного проживания приезжих (по образцу «чайна-таунов» или «маленьких Стамбулов»1).

Проводя свои исследования, я также пришла к выводу, что постсоветские страны, привычно называемые в России этно центристскими или «национализирующимися», на низовом уровне представляют собой сложную мозаику подвижных со циальных коалиций и привязанностей [Космарская 2006;

2009]. Как я пыталась показать на примере Киргизии, в основе их лежит фактор не этничности, а социально-статусных разли чий («бедные» — «богатые», «начальство» — «простые люди» и т.д.), политико-идеологических и культурных (городские старожилы разных национальностей против сельских мигран тов-киргизов).

Так называют, например, Кройцберг — район Берлина, где уже несколько десятилетий компактно селятся турки;

не выходя за его пределы и не зная ни слова по-немецки, человек может удовлетво рить там все свои запросы, от бытовых и профессиональных до культурных и религиозных.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Что же касается западных работ, то, несмотря на «полную и окончательную победу» там конструктивизма (как мы все привыкли думать), все связанное с этничностью и миграцией «тематическое поле» им не покрывается. Исторически сло жилось так, что в западных работах по антропологии города доминируют те, что созданы на американском материале и навеяны жестко сегрегированной по социально-расовому признаку структурой расселения в городах США: анализу не гритянских гетто и даже гипер-гетто посвящено немало раз ного рода публикаций. Раса выступает важнейшим призна ком, влекущим за собой и иные формы различий, в том числе закрепленных территориально. Эта традиция изучения горо дов как сообществ, разделенных практически совпадающими этническими (расовыми), социальными и пространственны ми границами (spatial boundaries), была, как мне представля ется, перенесена с афроамериканцев на другие проживающие там группы2.

Подобную логику трудно приложить к происходящему в пост советских городах. А вот попытки западных ученых (пока очень редкие) обратиться к изучению именно «наших» городов дают, на мой взгляд, картину достаточно реалистичную, но все же сильно упрощенную. В частности, авторы коллективной моно графии «Городская жизнь в постсоветской Азии», посвящен ной изменениям в Ташкенте, Алма-Ате, Астане и Улан-Удэ, важнейшим (и сугубо негативным) фактором, определяющим вектор их развития после 1991 г., считают последствия наплы ва сельских мигрантов (ruralization), приносящих в города свои привычки, потребительские практики и т.п. [Alexander, Buchli 2007: 2, 8, 29–30].

Наблюдение верное, но это лишь верхушка айсберга. Обращусь к собственным полевым материалам3. Пример Бишкека, кото рый с конца 1980-х гг. пытается «переварить» уже третью волну внутренней миграции, показывает «борьбу за город» как очень сложный, многоплановый процесс, где межэтническое взаи Это хорошо видно по публикациям, использованным в вышеупомянутом обзоре С.М. Лоу.

Например, Эвелина Дюр анализирует, с помощью каких стратегий три различные группы, со сво ей средой обитания, социальным статусом и культурой — индейцы, потомки испаноязычных пе реселенцев и англосаксы — оспаривают друг у друга права на символически значимую и при влекательную для туристов историческую часть города Альбукерк (США, штат Нью-Мексико) [Drr 2002]. В статье Эмануэлы Гуано также присутствует «оспариваемое пространство» (con tested space) в одном из кварталов Буэнос-Айреса. В работе, написанной от лица принадлежа щих к среднему классу аргентинцев итальянского происхождения, показывается их противо действие наплыву темнокожих бедняков из соседних стран Латинской Америки, компактно посе лившихся буквально под боком и бросающих своим присутствием вызов не только образу жизни старожилов квартала, но и их культурному наследию в виде настенных росписей и барельефов [Guano 2003].

Интервью со старожилами Бишкека разных национальностей, проведенные осенью 2008 г.

79 ФОРУМ Исследования города модействие отходит далеко на задний план, а противостояние приезжих сельчан и старожилов скрывает целый клубок проти воречий городского развития в постсоветский период, а также общесистемные трудности реформирования прежнего соци ального организма (окрашенные, естественно, спецификой той или иной страны).

В глазах старожилов уже весь город, а не его отдельные части, превратился под натиском приезжих в огромное оспаривае мое, а скорее даже «избегаемое пространство» (Маргиналы стали господствовать, теперь нам надо только в своем уголке, там где живем, чтобы было тихо-мирно, и где работаем…). Но что скрывается за тем, что на первый взгляд выглядит столк новением городского и сельского образа жизни? Негативизм киргизов-старожилов во многом вызван тем, что после «рево люционной» смены в 2005 г. «северного» президента на «юж ного» усилился приток в город «южан», живущих бок о бок с узбеками и сильно отличающихся от обрусевших киргизов севера своим менталитетом. Но и это не главное. В антимиг рантском дискурсе фигура ненавистного сельчанина (кстати, далеко не все приезжие — «южане» и / или неотесанные сель чане) на самом деле становится удобным «козлом отпуще ния», на которого «списывают» все трудности современной жизни.

Стенания по поводу «бескультурья» мигрантов (вот откуда «за плеванные лестницы», «ободранные скамейки», «переверну тые урны» и все то, чего не было «в нашем прекрасном Фрун зе») скрывают общее падение культурного уровня населения в условиях деградации образовательных систем и вынужден ной смены людьми жизненных приоритетов:

Вот я иду по улице и вижу мужчин с отсутствием интеллекта на лице, с пузырящимися на коленях спортивными штанами… Да, плохо, но если ты вынужден с дипломом на рынке торговать, ты же не пойдешь туда в костюме с галстуком… Демонстрируемый же старожилами эскапизм и жалобы на то, что «все мигранты — мелкие преступники», являются, по сути, претензиями к государству, не способному так отрегулировать развитие «дикого» рынка, чтобы он обеспечивал людей мини мальными средствами выживания не только в крупных горо дах, но и в провинции.

В нашем случае правильнее говорить не о «рурализации» горо дов, а о более широком процессе — их стихийной, «низовой» демодернизации. И тут нельзя не упомянуть, хотя бы кратко, о мощно звучащей в рассказах информантов теме «советского № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ прошлого»1. Неизбежные в описанных условиях изъяны в об лике городов, потери в уровне их благоустройства;

обеднение досугового репертуара, трудности следования прежним пат тернам бытовой культуры вызывают дружную ностальгию ста рожилов (и киргизов, и «русских») по «советскому», которое выступает в нескольких ипостасях.

С одной стороны, это апелляции к советской городской эсте тике, опирающейся на идеологию и потребительские практики того времени (Тогда мы были пионеры, с этим [поведением на улицах. — Н.К.] было строго. Ну чем особенно было мусорить?

Жвачек же тогда не продавали…). Видимо, не случайно новый мэр Бишкека, рьяно взявшийся за обустройство города, вы брал в качестве визуального «модельного ряда» открытки Фрунзе 1970-х гг. В то же время «советское» выступает и как синоним норм и правил наднационального индустриально урбанистического «порядка».

Еще одна актуальная проблема постсоветских исследований города, которую я хотела бы здесь затронуть, связана с обще ственной реакцией на разнообразные проявления ресимво лизации городской среды — неизбежное следствие смены исторических и политических ориентиров властями «национа лизирующихся» государств. Имеются в виду масштабные пере именования улиц, площадей, а иногда и самих городов, а также снос памятников, идеологически нагруженных зданий и пр., нередко сопровождающийся возведением новых «символиче ских маяков», более отвечающих духу эпохи перемен.

Борьба за название или памятник — это борьба за то, кому «принадлежит» город или его части;

позиция горожан, если она в чем-то проявляется, демонстрирует их отношение к госу дарству;

показывает, в какой степени жители района, улицы и пр. считают их своим личным пространством, в рамках кото рого они могут действовать как активные социальные акторы.

В постсоветских условиях в этой чувствительной сфере следо вало бы ожидать также резкого расхождения позиций титуль ного и «русского» населения. Однако подобная схема, судя по всему, не работает — не проявляется (активность), не расхо дятся (позиции)… Мне могут возразить: а как же перенос «Бронзового солдата» в Таллине в апреле 2007 г. и последовавшие массовые волне Частота референций респондентов к советскому прошлому во второй половине 2000-х гг. по срав нению с первым десятилетием после распада СССР, когда это было весьма редким явлением (сужу по своему полевому опыту), сама по себе заслуживает исследовательского внимания. К сожале нию, предоставленное мне журнальное пространство не позволяет остановиться на этом подроб нее.

81 ФОРУМ Исследования города ния, показавшие всему миру, сколь далеко может зайти проти востояние между эстонским и неэстонским населением стра ны? Однако эти действительно драматические события (и по добные им менее громкие, но также касающиеся судьбы воинских мемориалов) «выпадают» из нашей темы, поскольку они слабо связаны с символическим обликом собственно горо да и «вписаны» в «большие нарративы» — в данном случае, ин терпретирующие историю Второй мировой войны (см., напр.:

[Полещук 2009]).

Если же говорить о более массовидных и рутинных изменени ях городской среды с политической подоплекой, то эта тема изучалась в постсоветском и постсоциалистическом контексте в основном на макроуровне (см., напр., работы, посвященные тому, как поиски элитами новой национальной идентичности перекраивают символическое пространство города: [Михалев 2009;

Bell 1999;

Vukov, Toncheva 2006]). При всех их достоин ствах, они являются взглядом «сверху» и потому практически не учитывают то, что думают по поводу всех наступивших и грядущих изменений обычные люди, как они к ним адапти руются.

Еще больше текстов (обычно публицистических), трансли рующих точку зрения политически ангажированной части русскоязычных постсоветских стран — активистов «славян ских организаций», журналистов, ученых-гуманитариев, кото рые выражают свое бурное несогласие с переименованиями, сопровождавшими в этих государствах расставание с «импер ским» прошлым. А вот о позиции «русской улицы», как и рядо вых представителей титульных групп, мне лично читать не приходилось (имеются в виду научные работы).

Естественно, задумывая «городской» проект, в центре которо го — восприятие людьми изменений в жизни своей и своего города после распада СССР, мы не могли пройти мимо обсуж даемого сюжета. Однако результаты оказались несколько обес кураживающими. Ну, неинтересно все это людям, редко вызы вает живой отклик… Например, общение в 2007 г. с рядовыми жителями Каракола, где переименования улиц продолжаются до сих пор, свиде тельствовало о явном равнодушии к проблеме. Эта тема посто янно всплывала в общении с прохожими при поиске нужной улицы и нужного дома, и самой распространенной реакцией было: «Какая разница, лучше бы эти деньги пустили на что нибудь полезное для города». В Бишкеке (2008 г.), где населе ние более политизировано, респонденты реагировали на во просы живее (хотя сами нужную нам тему обычно не подни мали). Однако разговор обычно сводился к оценке отдельных № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ новых названий, одни из которых нравились (или принима лись как обоснованные), а другие — нет, причем явных разли чий в позициях «русских» и киргизов не отмечалось.

В подтверждение этих наблюдений позволю себе привести от рывок из разговора с русской женщиной, состоявшегося осе нью 2008 г. в Бишкеке. Данный пример ценен тем, что интер вью строилось как свободный обмен мнениями между старыми знакомыми. Все началось с того, что моя визави вспомнила об одной западной исследовательнице, работавшей в Бишкеке и тоже ожидавшей активной реакции людей на смену «симво лических маяков»:

Инф.: Она интересовалась ассоциациями… какие памятники символизируют в лучшей степени город Кыргызстана. Мы много это обсуждали, и поняли, что вообще памятники как символы ка ких-либо процессов в городе очень редко случаются. Чаще всего это связано с тем, что ты вырос в этом районе и прожил там свою жизнь возле «Вечного огня» или еще что-то, а вот символь ных почти что нет смыслов. Есть какие-то бытовые привязан ности… А вот для следующего поколения они вообще фактически отсутствуют.

Соб.: Да, знаете, у нас такое ощущение в России, что здесь все озабочены переименованиями, скажем, или памятниками… вот есть казахстанские ученые… там же все время идет борьба за переименование северных городов… Дело еще в том, что там действительно русское присутствие на северо-востоке Казах стана с XVII века, это очень важные струны затрагивает, и то выясняется, что это важно для активистов так называемой диаспоры, а сами люди… А здесь нет таких привязок к россий скости этой, как мне кажется.

Инф.: А здесь, кстати, выпустили постановление, запрещающее переименовывать и города, и улицы, и так далее.

Соб.: Да, я вырезала из газеты. Значит, вас не напрягает или на прягает по поводу Абдрахманова [недавнее переименование части ул. Советской, одной из главных магистралей города, в улицу имени киргизского государственного деятеля. — Н.К.]?

Инф.: Меня напрягает, когда есть знаковые улицы, которые на самом деле гораздо более собирающие для людей;

а когда их пере именовывают… Московскую и Киевскую если начнут переимено вывать, окажется, что это очень… Это некоторая соотнесен ность с другими территориями.

Соб.: Ну, Советская — это соотнесенность с неким прошлым, которое кем-то, скажем, воспринимается неоднозначно. Можно еще поспорить… 83 ФОРУМ Исследования города Инф.: В большей степени позитивно воспринимается. Да, еще о ее проекте… и мы еще с архитекторами беседовали на эту тему… здесь символический слой как бы не имеет такого значе ния, или он в чем-то другом присутствует… Или здесь символика с другим… А они приехали [британские ученые. — Н.К.] с такими установками, что здесь существует символическое пространство (с иронией), что люди соотносят свою жизнь с какими-то… Наверное, обсуждение здесь этой темы можно было бы завер шить призывом к более углубленному ее изучению, поиску причин «отсутствия искомого результата», в том числе и путем обращения опять же к (советскому) прошлому. Отношение к сегодняшним «божкам» (по выражению моей собеседницы) не может не быть проекцией восприятия табличек с названия ми и «божков» ушедшей эпохи. Но я усложню задачу: если го родские объекты разного рода, призванные играть роль кано нических «мест памяти»1, на такую роль никак не «тянут», воз можно, эта функция переходит к каким-то иным и по-иному значимым для людей точкам городского ландшафта?

Русские жители Ферганы могли с ироническим смешком назы вать новый памятник великому ученому средневековья Ахмаду Аль-Фергани в полностью обновленном за время независимо сти городском парке «дяденькой с полотенцем» (он держит на вытянутых руках развернутую рукопись в форме свитка). Но они же достаточно спокойно говорили о сносе местными властями части «русского» кладбища — чтобы разбить на этот месте сквер (правда, желающим была предоставлена возможность перене сти прах близких на новое место). Однако и русские, и узбеки Ферганы (естественно, не недавние выходцы из кишлаков, а вы росшие в городе) соответствующих возрастных групп с эмоцио нально приподнятой интонацией, ностальгически улыбаясь, рассказывали о… гастрономе, существовавшем в советское вре мя. Уже снесенное здание, архитектурного или исторического интереса не представлявшее, благодаря своей функции снабже ния горожан «дефицитом» и своему местоположению было из любленным местом запланированных и неожиданных «встреч по интересам»: в очереди всегда можно было найти близких по духу людей, обсудить новости, а потом продолжить общение Понятие «место памяти» (site of memory, lieu de mmoire) было введено в научный оборот фран цузским ученым Пьером Нора в приложении к таким объектам, предметам и практикам, как архивы, музеи, соборы, площади, кладбища, мемориалы;

учебники, эмблемы, базовые тексты;

ритуалы, свя занные с празднованием важнейших исторических дат. По определению П. Нора, «место памя ти — это любой значимый объект (entity), материальный или нематериальный, который, желанием человеческой воли или усилиями времени, становится символической меткой в памяти какого либо сообщества (в нашем случае — французской нации)» [Nora 1996: XVII]. Иными словами, речь идет о местах, являющихся «кристаллизацией [культурной] памяти;

о местах, которые как бы со чатся ею (memory secrets itself)» [Nora 1989: 7].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ в близлежащем парке под купленные тут же «водочку с закусоч кой». Здание, судя по описаниям информантов, как раз и явля ется тем, из чего «сочится» память о прошлом, до сих пор объ единяющим разных людей, принадлежащих к обширному ин тернациональному сообществу ферганской интеллигенции — не столько по формально-профессиональному признаку, сколько по культуре (к которой приобщались и через родственные, дру жеские связи), по городским привычкам, интересам, полупод польным увлечениям и пр.

Еще одним примером (я могла бы привести их немало) являет ся ныне существующий городской «объект» — бульвар в Биш кеке, заложенный еще в дореволюционное время, носивший до 1991 г. имя Дзержинского, а позже переименованный в бульвар Независимости (Эркиндик). Эту вроде бы особо не примечательную улицу (ну, зеленая;

ну, тенистая, довольно ухоженная) практически все жители города, от мала до велика, продолжают ласково именовать Дзержинкой, а старожилы рас сказывают о ней с особыми чувствами. В рассказах одних — тех, кому довелось жить в расположенных вдоль бульвара «сталин ках», где в 1950–1960-е гг. начали селиться номенклатурные семьи разных национальностей (от народных поэтов и акаде миков до генералов и партийных чиновников), слышны отзву ки прежней благополучной жизни. Их свидетельствам, как бы демонстрирующим право на Дзержинку, на первый взгляд противоречат воспоминания людей, такое право активно оспа ривавших: это бывшие сельские ребята, приехавшие в столицу учиться и привлеченные столичным обликом бульвара, где располагались единственные в городе приличные кафе и кино театр. «Аборигены» же частенько побивали «чужаков»… Сей час те уличные драки забыты, и обе стороны объединяют но стальгические воспоминания о «прекрасном зеленом Фрунзе».

Возможно, в постсоветских условиях культурная память «кри сталлизуется» в образе особых, деидеологизированных объ ектов, берущих на себя — на уровне малых (городских) сооб ществ функцию отвергаемых, забываемых, переоцениваемых «мест памяти», к символизации которых в той или иной мере приложило свою руку государство? Хочется надеяться, что поставленные в этом кратком выступ лении проблемы станут стимулом для новых исследований и не будут восприняты как относящиеся лишь к Центральной Азии, которая многим в России видится уже «отрезанным ломтем».

Многие тысячи выходцев из региона живут в наших городах, и мой рассказ как минимум наводит на мысль о том, что между Это относится практически ко всем объектам и практикам, перечисленным П. Нора.

85 ФОРУМ Исследования города «ними» и «нами», возможно, гораздо больше общего, чем нам кажется… Библиография Космарская Н.П. «Дети империи» в постсоветской Центральной Азии:

адаптивные практики и ментальные сдвиги (русские в Кирги зии 1992–2002). М.: Наталис, 2006.

Космарская Н.П. «Мы все сейчас в одной лодке — и русские, и кирги зы». Об этничности как факторе социального размежевания в постсоветских обществах // Неприкосновенный запас. Деба ты о политике и культуре. 2009. № 4.

Михалев А. Советские мемориалы в Монголии: коллективная память и борьба за символическое пространство // Диаспоры. 2009.

№. 2. С. 208–232.

Полещук В. «Апрельский кризис» 2007 г. в Эстонии. Вызовы истории и неэстонское население // Диаспоры. 2009. №. 2. С. 177–207.

Alexander C., Buchli V. Introduction // C. Alexander, V. Buchli, C. Humprey.

(eds.). Urban Life in Post-Soviet Asia. L.: UCL Press, 2007. P. 1–39.

Bell J. Redefining National Identity in Uzbekistan: Symbolic Tensions in Tashkent’s Official Public Landscape // Ecumene. 1999. Vol. 6.

No. 2. P. 183–208.

Dьrr E. Contested Urban Space: Symbolizing Power and Identity in the City of Albuquerque, USA // A. Erdentug, F. Colombijn (eds.). Urban Ethnic Encounters: Spatial Consequences. L.;

N.Y.: Routledge, 2002. P. 209–225.

Guano E. A Stroll Through la Boca. The Politics and Poetics of Spatial Ex perience in a Buenos Aires Neighborhood // Space & Culture. 2003.

Vol. 6. No. 4. P. 356–376.

Low S.M. The Anthropology of Cities: Imagining and Theorizing the City // Annual Review of Anthropology. 1996. Vol. 25. P. 383–409.

Manzanova G. City of Migrants: Contemporary Ulan-Ude in the Context of Russian Migration // C. Alexander, V. Buchli, C Humprey. (eds.).

Urban Life in Post-Soviet Asia. L.: UCL Press, 2007. P. 125–135.

Nora P. Between Memory and History: Les Lieux de Mйmoire // Represen tations. 1989. Vol. 26. Spring 1989. P. 7–25.

Nora P. From Lieux de Mйmoire to Realms of Memory // P. Nora, L.D.

Kritzman (eds.). Realms of Memory: Rethinking the French Past.

Vol. 1. N.Y.;

Chichester: Columbia University Press, 1996. P. XV– XXIV.

Vukov N., Toncheva S. Town Squares and Socialist Heritage: the Reworking of Memorial Landscapes in Post-Socialist Bulgaria // S. Schrцder Esch, J.H. Ulbricht (eds.). The Politics of Heritage and Regional Development Strategies — actors, interests, conflicts. Weimar: Bau haus — Universit t Weimar, 2006. P. 121–136

de/hermes/research/Buchbeitraege/HERMES-Band_2/ HERMES_vol2_13Vukov.pdf>.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ БЕНДЖАМИН КОУП Сам по себе вопрос ставит передо мной две 1 проблемы. Во-первых, он предполагает точ ку зрения дисциплины — откуда следует смотреть на изучение городских про странств. Что же касается меня, то именно растущий интерес к постсоциалистическим городским пространствам стал причиной того, что я утратил безопасную дисципли нарную опору. Эти городские пространства являются стимулирующим и проблематич ным исследовательским полем, поскольку сталкивают нас с чем-то необычным, что требует выработки новых теоретических и практических ответов. Например, послед няя статья, которую я написал, начинается как теоретические размышления о взаи моотношениях между культурными мега событиями и локальными пространствами, а заканчивается как детективная история, в которой я прослеживаю коррупционные схемы и интриги, выстраивающиеся между политиками, застройщиками и неправи тельственными организациями в процессе приватизации и управления пространством.

Поэтому мой первый ответ на поставлен ный вопрос будет следующим: изучение сложных социальных отношений, конструи рующих пространства, требует необыкно венного уровня дисциплинарной гибкости, которая подчас может вызвать у исследова теля ощущение наподобие такого: «О нет!

Мне что, снова надо всерьез учиться чему то новому?!».

(Здесь мне хотелось бы только упомянуть проблему политических последствий, кото рые имеют занятия урбанистикой. Я имею в виду возможность превратить исследова ние города в профессию или опасности, ко Бенджамин Коуп (Benjamin Cope) торые могут возникнуть, если пытаешься Европейский гуманитарный вычислить мощные сферы влияния, во университет, Вильнюс, Литва / Национальная галерея «Захента», влеченные в застройку, регулирование и Варшава, Польша коммерческое использование пространств.

b.cope@zacheta.art.pl 87 ФОРУМ Исследования города В этом отношении урбанистика отчетливо располагается на месте занятного пересечения, и продумывание таких проблем станет частью того, что даст возможность дисциплине двигать ся вперед. Более устоявшаяся (меж)дисциплинарная структура может оказаться полезной для выстраивания солидарности между учеными, предпринимающими сложные исследова ния.) Второй проблемой, стоящей передо мной, является то, что вопрос сконцентрирован на изучении города. Меня в данном случае интересуют сложные отношения, благодаря которым создаются пространства, и соответственно возможность иного способа их создания. Для меня сельские пространства пред ставляют столь же интересный компонент современной мо заики пространственных форм, как и малые города, провинци альные центры или столицы. Все они, даже наиболее изолиро ванные или естественные, являются продуктом современной конфигурации отношений производства, которую, за неиме нием лучшего слова, мы обычно обозначаем как «глобализа ция». Они являются ее продуктом, хотя и оказываются вне до минирующей парадигмы или основных центров этого процес са;

поэтому они демонстрируют, что глобализация является в гораздо меньшей степени глобальным однородным процес сом, чем указывает ее название. Это может быть не столь оче видно в городском центре.

Отличие подобных мест от больших городов может подсказать интересный угол зрения для анализа городов, а также пределы или альтернативы способам экономического производства и социальным отношениям, которые они порождают. В силу этого мне очень не нравится то городское «триумфаторство», которое присутствует даже у некоторых критически настроен ных исследователей города. Я полагаю, что город и село необ ходимо изучать в рамках единой динамики. Поэтому мне не очень нравятся английский и русский термины «urban studies» и «городские исследования», но я не могу придумать достой ную альтернативу: «пространственные исследования» кажутся чересчур абстрактными, а «региональные исследования» тоже не вполне верными. Если у кого-нибудь есть какие-то сообра жения, буду признателен.

Можно предположить, что падение коммунистических режи мов в Восточной Европе вызвало интенсификацию, диверси фикацию и усложнение отношений (или было вызвано этими процессами), благодаря чему конструируются пространства.

Поэтому, быть может, неудивительно, что постсоциалистиче ская урбанистика в то же самое время вызвала бодрящее ощу щение того, сколь многое предстоит сделать, а также депрес № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ сивное чувство, что она еще на самом деле не стала наукой, не вовлечена в процесс стремительных перемен, которые пережи вают наши городские исследования.

У этих изъянов есть существенные материальные причины: ис следователи оказываются перед лицом чрезвычайных труд ностей, связанных с институциональной нестабильностью, отсутствием надежного журнала, книжной сети, а также от сутствием финансовой поддержки для долгосрочных полевых исследований. Эта фрагментированная и ненадежная мозаика отношений академического производства сама по себе являет ся дополнительным свидетельством того, почему необходимо изучать производственные отношения, которые конституиру ют нашу область.

Общие дисциплинарные линии постсоциалистической урба нистики, однако, являются достаточно ясными: постсоциа листические городские пространства располагаются на шкале, крайними точками которой являются отчужденные недоурба низированные (или неправильно урбанизированные) псевдо коллективные пространства продажного коммунизма (или его модификаций, все еще практикуемых авторитарными постсо циалистическими режимами) и гиперприватные, более сегре гированные пространственно города продажного постсоциа листического капитализма (говоря иными словами, совершен но негодное городское планирование и дефицит толкового управления пространством).

Сторонники этой точки зрения недооценивают ту степень, до которой, если перефразировать то, что Абду Малик Симон пи шет об африканских городах, все города «не функционируют», или скорее функционируют не так, как должны, или не так, как их функционирование пытаются представить. Или, если использовать язык Дэвида Харви, города являются простран ственным выходом (fix) капитализма: застроенная городская среда делает возможным аккумулирование капитала, однако в то же самое время аккумулирование капитала требует его движения, а города являются неподвижными (fixed). Поэтому неизбежно, что города представляют собой парадоксальные пространства, где конфликты самых разных интересов накла дываются друг на друга. Вопрос заключается в том, как эти конфликты разворачиваются в конкретных локусах, а также что мы можем сделать, чтобы повлиять на них.

Ситуация меняется по мере того, как конфликты, связанные с конкретными локусами (понятые с экологической или обще ственной точек зрения, а также с позиций элементарной «за щиты прав человека» — говорю о том, что происходит в Варша ве), становятся опорными точками политической и теорети 89 ФОРУМ Исследования города ческой мобилизации. Таким образом, проблема простран ственных трансформаций, которые переживают постсоциа листические городские формы (если перефразировать название книги Кирилла Станилова, вышедшей в 2007 г.), или мозаика постсоциалистической Европы (Саша Ценкова, Зорика Неде лик-Буда, публикация 2006 г.) все отчетливее оказываются в центре внимания ученых, в то время как местные простран ственные проблемы становятся частью общественных или по литических дискуссий. Например, участие варшавского при ложения к наиболее крупной польской ежедневной газете «Gazeta Wyborcza» в обсуждении местных проблем во имя бла га общества контрастирует с бесплодным проевропейским либерализмом в основных разделах издания.

Рост интереса к пространственным аспектам посттрансформа ционных обществ совпал со временем, когда на международ ном уровне растет интерес к описанию целого ряда послед ствий воздействия глобализации, свидетельством чему являет ся «Globalizing Cities: a New Spatial Order» (Питер Маркузе, Роджен Ван Кемпен, 2007 г.). С интересом (иногда и тревогой) видишь, что на местном уровне именно художественные про екты и неправительственные организации нередко оказывают ся впереди в исследовании и критике фактуры городских структур, в которых мы живем. У художников отлично полу чается погружать экспериментальный исследовательский щуп в городские пространства. Тревогу же вызывает то, что созда ние произведений искусства само по себе является частью дифференциации пространственных возможностей, которые искусство намерено подвергнуть критике. Можем ли мы отде лить пространства от наших собственных классовых / простран ственных амбиций и возможностей?

Упоминавшиеся выше типы анализа постсоциалистических городских пространств демонстрируют меняющиеся структу ры превращения земли и зданий в товар, а вместе с тем возник новение более социально стратифицированных городских пространств. Как отмечается, развитие механизмов рынка зем ли спровоцировало трудности муниципального планирования в большинстве городов в регионе, где планировщики не умеют находить возможности соотнести рынок и планирование. Ин тересным представляется и растущее число антропологических и социологических исследований, посвященных городским или сельским практикам, а также экспериментам художников и общественных деятелей в конкретных пространственных контекстах.

С моей точки зрения, нам нужны научные работы, которые связывали бы эти элементы. Возвращаясь к первоначальному № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ пафосу моей реплики, замечу, что междисциплинарный под ход, учитывающий все политические, социальные, культурные, психологические, правовые, художественные, экономические, личностные факторы, значимые в конкретной конфигурации (там, где местные пространства вступают в конфронтацию с международными силами), требует интенсивного и экстен сивного интеллектуального труда. Попытка создать подобную дисциплину имела бы важные следствия для общественной деятельности.

Мне кажется, что наиболее важной современной научной проб 2 лемой является выработка адекватного анализа неравномер ного пространственного развития. Я имею в виду попытку про анализировать то, что Ядвига Станишкис назвала «анафемой разума» (говоря другими словами, почему решения, которые кажутся разумными тем, кто находится у власти, могут иметь совершенно другие последствия, когда они реализуются на пространственной периферии). Именно так я понимаю Дорин Месси, когда она сравнивает точку зрения на мир человека в самолете с точкой зрения того, кто живет на острове, находя щемся внизу. Иными словами, исследование пространства яв ляется анализом того, каким образом само пространство созда ет множество дифференцирующих факторов, которые структу рируют, ограничивают и конструируют способ переживания мира.

В теории неравномерного пространственного развития долж ны приниматься во внимание политико-экономические фак торы, участвующие в производстве пространства, развитого неравномерно. В задачу этого предприятия входит создание на основе идей, высказанных в рамках «критической географии», дисциплины, которая попытается прочитать Маркса через пространственную оптику и таким образом прийти к понима нию пространственных последствий современного капитали стического способа производства. Эти идеи должны быть про думаны с учетом местной специфики конкретных пространств, для того чтобы предложить критику как системных изменений (способов управления пространством и превращения про странства в товар), так и способов жить в пространстве, гово рить о нем и воспринимать его.

Подобная работа делается Линдой МакДауэлл, которая, анали зируя изменения гендерного баланса на рынках труда, осуще ствила пространственный анализ стратегий, используемых мо лодыми людьми (men) из рабочего класса в экономически не благополучных областях Шеффилда и Кембриджа. МакДауэлл удалось показать, что пространственная локализация и классо вые характеристики оказываются тесно связанными друг с дру 91 ФОРУМ Исследования города гом: и факторы, вытесняющие этих молодых людей с рынка тру да, и структуры поддержки, которые они находят, являются спе цифичными для пространств, из которых они происходят. Это пространственно ориентированное социологическое исследо вание позволяет молодым людям быть услышанными, объяснив логику тех вызовов, с которыми они сталкиваются, а не просто дегуманизируя их, как это часто происходит, когда об этих лю дях говорят средства массовой информации.

Интерес МакДауэлл к неравномерному пространственному развитию привел ее также к изучению опыта разных поколе ний мигрантов, живущих и работающих в Лондоне. Если один уровень неравномерного городского развития — это различие между разными районами города или разными городами в стра не, то другой вводит геополитическое измерение. Например, существование в рамках Шенгенской зоны и пребывание вне Шенгена не просто противоположны, как могло бы показать ся. Пребывание вне Шенгенской зоны является качественно иным опытом, чем пребывание внутри нее: действительно, очень многие люди, находящиеся внутри Шенгена, не понима ют, что значит быть вне. Миграция сталкивает эти расхожде ния пространственного опыта: например, в своем анализе слу чайных заработков в Лондоне МакДауэлл демонстрирует тот факт, что, даже выполняя сходную работу, недавние мигранты из Восточной Европы считают существенными иные социаль ные связи, ожидания и угрозы, чем давние мигранты из Юж ной Азии. Артикуляция того, что конкретное пространство пе реживается неравномерно в зависимости от места происхожде ния, периода жизни, семейного статуса и т.д., может, таким образом, многое рассказать нам о том, как функционирует об щество.

Надеюсь, из приведенного выше примера становится ясно, что теория неравномерного пространственного развития ни в ка кой мере не является ни экономически, ни даже простран ственно детерминистской. Если, к примеру, посмотреть на го родское или сельское пространство с феминистской точки зре ния, сразу становится понятно, что пространство развивается неравномерно в гендерном отношении (иными словами, что город или деревня являются сексистскими). То же самое мож но продемонстрировать в отношении пожилых, детей, под ростков, инвалидов, иммигрантов, живой природы и т.д. Это не значит, что данные представители населения являются пас сивными жертвами пространства: стратегии преодоления труд ностей, а также импровизационные моменты повседневных практик демонстрируют новые пути использования, понима ния и производства пространств. Эксперименты обществен ных деятелей или художников, а также проекты городского № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ дизайна указывают на новые потенциальные качества про странственных взаимодействий и, следовательно, выступают в качестве контраста по отношению к существующим про странственным формам. Задача теории неравномерного про странственного развития, таким образом, заключается в том, чтобы уйти от понимания пространства в терминах неравно мерных уровней экономического развития или потенциала капитализации пространства к качеству пространства как вы сшей ценности.

Но что же такое это «качество пространства»: что такое про странство и как его разыгрывают, воображают, воссоздают, как ему сопротивляются, как из-за него страдают те, кто им поль зуется? Как можем мы озвучить опыт передвижений челноч ников, «муравьев» («mrуwki») или перемещения сигарет, кото рые они тайком перевозят через польско-белорусскую грани цу? Ведь именно эти передвижения превращают пространство в ценность и сталкивают международную политику с сетями контактов внутри локальных сообществ по одну сторону гра ницы или по другую. На самом деле, это сводится к проблеме, перед которой давно стоит антропология, — необходимости внимательно отнестись к сложным отношениям, которые конструируют локальное сообщество, и в то же время связать местную проблематику с глобальными или универсальными вопросами.

Этой проблемой сейчас активно занимается Анна Цинг. Когда начинаешь исследовать даже очень ограниченное простран ство, поражаешься тому, как трудно принять во внимание, учесть все факторы, которые играют роль в его формировании.

Насколько труднее исследовать, как обживается и восприни мается это пространство разными людьми, которые использу ют и создают его, а также размышлять о том, совместимы ли друг с другом их переживания пространства? Однако именно эта трудность представляется самым существенным в кон струировании пространства. Как можно вписать эту трудность в большие дискурсы об исследовании и динамике простран ства?

Именно идею столкновения между сложностью данного про странства и большим контекстом я имел в виду, когда говорил о теории неравномерного пространственного развития. Остав ляю читателю вообразить, каких странных исследовательских практик, требующих терпения, и насколько изобретательных способов воплощения полученных результатов это может по требовать: как уже упоминалось, исследования постсоциали стических города и села являются привлекательной (хотя и весьма обширной) научной областью.

93 ФОРУМ Исследования города Или может быть то, что я хочу сказать, является попыткой дать новый импульс такой науке, как география? В значительной степени наиболее динамичные процессы на факультетах гео графии во всем мире связаны с развитием G.I.S. (Geographical Information System) и технологий измерения и репрезентации пространств (с очевидными ответвлениями в военной и ком мерческой областях). В остальном география представляется наукой, все менее уверенной в своем статусе, прежде всего по мере того, как другие социальные науки становятся все более пространственно ориентированными. По крайней мере, новые академические проекты по гуманитарным наукам в Централь ной и Восточной Европе на географию обращают мало вни мания.

Между тем расцвет технологий измерения и репрезентации пространства привел к демократизации умения составлять гео графические карты и выражать свое видение пространства.

Поэтому вызов географии в эпоху, когда пространственные структуры и практики были изменены на фундаментальном уровне технологиями коммуникации, заключается в исследо вании того, как эти технологии могут использоваться для более полного понимания пространства и тех отношений, из кото рых оно складывается, и, таким образом, для создания про странства на иных основаниях.

Подведем итоги. Я считаю название наиболее значительной книги Анри Лефевра «Производство пространства» исключи тельно важным в теоретическом и политическом отношениях;

«производство пространства» говорит о необходимости проду мать два кажущихся парадоксальными аспекта пространства в их отношении друг к другу. Прежде всего, пространство не обходимо исследовать как продукт (конечный продукт) отно шений производства. Иными словами, речь идет о политико экономической конфигурации, в рамках которой организова но наше общество и которая производит пространство в том виде, в котором оно существует. Второй аспект заключается в том, что пространство является попросту тем, что производят наши социальные отношения. Изменяя их, меняя психофизи ческую хореографию, благодаря которой мы населяем про странство и передвигаемся в нем, мы меняем пространства, в которых живем. Поэтому пространство является одновре менно закрытым объектом для анализа и открытым для альтер нативного производства. Так что — вперед!

Перевод с англ. Аркадия Блюмбаума № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ КИРИЛЛ МАСЛИНСКИЙ Сейчас ведется множество частных антро пологических исследований, объект кото рых так или иначе локализован в городе.

Однако мне в своих ответах хотелось бы не вдаваться в подробности обзора этих иссле дований, а оттолкнуться от проблематиза ции самого понятия город как объекта ант ропологии. Один из самых естественных уровней, позволяющих включить город в антропологическое исследование, — уро вень сообществ.

Сообщество горожан, даже в случае малого города, видимо, следует относить к классу воображаемых (по Андерсону). Для такого сообщества основная форма существова ния — уровень автостереотипов, воспроиз водимых в ситуации создания презента тивного текста или земляческого общения, а также стратегии противопоставления другим значимым окружающим сообщест вам (другим горожанам). Кроме того, праз дничная городская культура, объединяю щая сообщество горожан и актуализи рующая именно городскую составляющую идентичности, дает основания рассматри вать город и как самостоятельный этногра фический объект.

Однако при таком узкодисциплинарном подходе возникает ощущение, что поле ант ропологии города слишком ограничено, т.к. все прочие интересные явления оказы ваются связаны с объектом «город» только формально. Например, локализация рас сматриваемого сообщества (скажем, какой нибудь молодежной субкультурной группы) в пределах городской территории будет, возможно, достаточным основанием для прибавления к исследуемому эпитета «го родской», но механическое конструирова Кирилл Александрович Маслинский ние антропологии города из всех подобных Санкт-Петербургский интересных объектов видится уже несколь государственный университет ко произвольным.

maslinych@gmail.com 95 ФОРУМ Исследования города Пожалуй, для меня интерес к поиску города и городской куль туры как самостоятельного антропологического объекта, не равного сумме зафиксированных в нем традиций и сюжетов, связан прежде всего со случаем полевого исследования неболь шого города уездного масштаба, который, как кажется, можно охватить взглядом, описать как целостность. Преимуществен но такие города стали прототипом отечественных антрополо гических исследований с охватом в целый город, в частности, в рамках большого проекта по изучению российской провин ции конца 1990-х — начала 2000-х гг. Впрочем, многие из по добных исследований писались «с голоса» только одного из городских сообществ: краеведов, туристов, гопников, наивных поэтов. Ощущение фрагментарности и неполноты такой кар тины оставляет открытым вопрос о поиске теоретической основы и систематических описательных инструментов, по зволяющих не упустить ничего из существенного для целост ного образа города.

Как мне представляется, один путей перехода от исчисления внутригородских традиций к синтетическому описанию город ской культуры — в систематическом обращении к простран ственному уровню существования города. Именно локальность такого социально сложного объекта, как город, его довольно четкие пространственные границы, естественная локализация разных по природе и структуре компонентов, наглядное со прикосновение и связность населяющих город сообществ вы глядят для антрополога притягательно и многообщающе.

Наиболее четко эта проблема соотнесения пространственного и социального уровней города поставлена в урбанистике — дисциплине, отталкивающейся от постулата целостности горо да во всех его проявлениях. За вторую половину XX в. тезис о взаимообусловленности пространственных форм и про странственного поведения людей стал в урбанистике общим местом. Отсюда идея искать связь между пространственными формами в городе (конфигурацией уличной сети, широтой улиц, расположением ориентиров и пр.) с тем или иным аспек том социальной реальности горожан: общими визуальными образами, скоростью пешеходов, разделяемыми сообществом ценностями и эмоциями по отношению к городским локусам и пр.

Причем инструментарий описания и анализа городских про странственных форм (паттернов) прошел значительную эво люцию от наглядной пятичленной морфологии Линча (путь, граница, район, узел, ориентир) в его исследованиях образа го рода 1950-х гг. до гораздо более абстрактных и изощренных форм, например, топологического анализа пространственных № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ конфигураций, активно задействующего методы математиче ской теории графов, в современном варианте space syntax лон донской школы (см. напр.: [Batty 2004]).

Рассматривая пространство как самостоятельный и независи мый компонент анализа социальной реальности, урбанисты видят возможность локализовать причины возникновения пространственных форм в конкретных социальных процессах и наоборот, четко обозначать ограничения, накладываемые пространственными конфигурациями на социальные процес сы, что напрямую выводит на проблематику антропологиче ских исследований города [Hillier, Vaughan 2007].

Тем не менее взаимодействие антропологии с урбанистикой в этом вопросе на сегодняшний день оставляет желать больше го внимания. Паттерны передвижения в городе, всегда служив шие излюбленным материалом урбанистических исследова ний, оказываются для антропологов слишком обыденными, чтобы стать привлекательным объектом, а социальная сегрега ция в городе традиционно относится к ведомству социологов.

Урбанисты, в свою очередь, даже при ориентации на анализ культурного пространства города крайне редко добираются до антропологически релевантных культурных конфигураций, даже таких очевидных, как упомянутые выше субкультуры, ограничиваясь более социологическими примерами вроде обусловленности определенных видов преступности свойства ми пространственной среды.

Здесь я подхожу к той проблеме, которую считаю актуальной для современных антропологических исследований города.

Если антропологию интересует социальное измерение города как целостного объекта, то нетривиальные результаты можно получить, как мне представляется, только опираясь на хорошо разработанную базу анализа пространственной среды данного города. На сегодняшний день именно пространственная обусловленность сообществ и традиций в городе изучается наи менее систематично.

Антропологи склонны фиксировать пространственную лока лизацию традиций как нечто данное, не ставя вопрос о причи нах и условиях именно такой локализации. На примере урба нистических исследований мне хотелось подчеркнуть, что во многих случаях пространственную обусловленность социаль ных явлений удается убедительно продемонстрировать.

Причем значение локализации тех или иных социальных ситу аций в городе не ограничивается одной изучаемой группой.

Например, постоянное место встреч неформалов задает также и круг возможных контактов с другими группами горожан, 97 ФОРУМ Исследования города повседневные маршруты которых связаны с данным локусом, что может отражаться также на репутации районов, простран ственном избегании, маршрутах прогулок, географии столкно вений и пр.

Пространственная привязка в современных социальных ис следованиях, когда осознаны проблемы визуализаторской интерпретации, неразрывно сопутствующие картографии (см.

напр.: [Monmonier 1996]), уже не может ограничиваться про стым нанесением точек на карту. Мне представляется, что воз можно и продуктивно использовать тот или иной вариант уже хорошо разработанного урбанистами теоретического и при кладного инструментария анализа пространственной среды (в том числе программное обеспечение, например методики упомянутого space syntax, пакет Depthmap).

Непосредственное приложение и польза от урбанистических методов видятся в таких частных вопросах, как изучение райо нов, традиционных и новых, топонимика и репутация, но воз можны и более тонкие результаты, т.к. наиболее универсаль ные из существующих урбанистических методик приложимы к пространствам любого масштаба, от отдельно взятого дома до целых регионов. Также использование формализованных пространственных конфигураций при описании городов мо жет дать основу для надежных типологических сопоставлений разного полевого материала.

По существу, затронутая здесь проблематика взаимозависи мости социального и пространственного не ограничивается собственно городскими пространствами, а гораздо более уни версальна. Просто в силу исторических условий городская среда стала главным поводом для рефлексий на эту тему, а ур банистика — колыбелью, в которой взросли подобные иссле дования. Хотелось бы надеяться, что осмысление простран ственной среды города послужит стимулом и для развития но вых методов в антропологии.

Библиография Batty M. A New Theory of Space Syntax. Working Paper 75. Centre for Advanced Spatial Analysis, UCL. L., 2004.

ac.uk/working_papers/paper75.pdf>.

Hillier B., Vaughan L. The City as One Thing // Progress in Planning. 2007.

Vol. 67. № 3. P. 205–230.

Monmonier M. How to Lie with Maps. Chicago;

L.: University of Chicago Press, 1996.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ МИХАИЛ МАТЛИН Изучение города с позиции фольклористи 1 ки на данный момент представляется мне 2 находящимся в начальной стадии. Это, во первых, означает, что современный город в его разных исторических, этноконфессио нальных, социально-экономических и куль турных типах осознан как самостоятельное и важнейшее пространство полевых иссле дований. Во-вторых, по мере накопления материала все более понятным становится, что для адекватного постижения форм, способов функционирования фольклора / постфольклора в мультикультурном про странстве современного города требуются новые методологические подходы и мето дические принципы. Такое акцентирование внимания науки на городском культурном пространстве и взгляд на классический крестьянский фольклор со стороны «горо да» сегодня может помочь не только в ис следованиях этих областей традиционной культуры, но и в решении более глобальных проблем, в том числе и проблемы самоопре деления фольклористики в системе гумани тарного знания.

Очень важным фактом и фактором форми рования интереса русской фольклористики к городской культуре стало издание коллек тивного труда «Современный городской фольклор» под редакцией С.Ю. Неклюдова.

В нем был подведен предварительный итог сделанного по этой теме в последней чет верти XX в. и обозначено подавляющее большинство наиболее значимых для сегод няшнего времени направлений изучения, сформулированы его методологические основы.

В последующее десятилетие наблюдался бурный рост как количества записей город ского фольклора, так и исследований по от Михаил Гершонович Матлин Ульяновский государственный дельным жанрам и формам, включая канди педагогический университет датские и докторские диссертации. Важней matlin@mail.ru 99 ФОРУМ Исследования города шую роль в этом процессе сыграли научные конференции, в том числе организованные и проведенные государственным республиканским Центром русского фольклора: «Славянская традиционная культура и современный мир», «Фольклор ма лых социальных групп: традиции и современность», «Тради ционная культура российского города как объект междисцип линарных исследований», «Folk-art-net: новые горизонты творчества. От традиции к виртуальности», а также Первый Всероссийский конгресс фольклористов и др.

Однако, на мой взгляд, нельзя считать законченным этап на копления материала, более того, именно здесь скрывается одна из важных проблем. Дело в том, что современные формы быто вой и обрядово-праздничной городской культуры, включая и постфольклор, обладают высокой динамикой, своеобразной текучестью, обусловленной разными факторами. Это и более значимая роль личностного начала в актуализации и пере стройке современной традиции;

резко расширившееся благо даря Интернету коммуникативное поле ее существования;

уси ление воздействия на нее бизнеса и государственных культур ных и образовательных учреждений и организаций. Поэтому без непрерывного мониторинга процессов в области городско го постфольклора ни одно обобщение не может считаться убе дительным и обоснованным.

Второй существенной проблемой является принципиально иное соотношение устности / письменности. Можно вспом нить такой популярный термин советской фольклористики, как фольклоризация — вхождение литературных произведений в фольклорное пространство, в результате чего происходит не только изменение принципов их функционирования, но и пе рестройка-«переделка». Собственно говоря, нечто подобное происходит и сегодня. Так, в современной городской свадьбе в конце XX в. прочно закрепились письменные тексты, в кото рых воспроизводятся разнообразные официальные докумен ты. Это может быть текст, созданный, с одной стороны, по за конам письменной (визуальной) культуры (шрифтовое выде ление отдельных фрагментов, слов, букв, рисунки, виньетки, фотографии, в том числе сканированные изображения и т.д.), а с другой стороны, обязательно устно произносимый, точнее говоря, зачитываемый на свадьбе, обладающий вариативно стью, анонимностью и проч. К третьей проблеме, наверное, можно отнести проблему изуче ния Интернета как коммуникативного пространства информа ционного общества, в котором формируются и активно дей См. об этом: [Матлин 2002].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ствуют социальные группы нового типа — сетевые сообщества.

Именно в них некоторые формы и виды городской культурной традиции, в том числе и постфольклор, обрели новое про странство существования. Конечно, уже сейчас невозможно говорить об интернет-коммуникации как явлении исклю чительно городской культуры, однако аккумулируются и ре транслируются в ней все-таки именно ее традиции. В качестве примера можно привести так называемые «форумы невест», которые сейчас существуют на всех более или мене крупных свадебных порталах1.

Библиография Матлин М.Г. Письменные документы как вербальный компонент современной русской свадьбы // Актуальные проблемы поле вой фольклористики. М.: МГУ, 2002. С. 180–196.

РОБЕРТ ПАЙРА Вопросы городской истории: случай Львова Если в исследованиях городов существует известное в социологии и психологии поня тие «идеальные типы», то Львов, с точки зрения современной историографии и ис тории культуры, хорошо вписывается в эту матрицу. Есть несколько причин полагать, что это именно так. Приблизительно с 2005 г. начался бум исторических публи каций на различных языках, посвященных этому городу (главным образом на украин ском, польском, немецком, а также англий ском);

в этих работах Львов более или менее осознанно рассматривается как парадигма тический пример значительных культурных процессов, происходящих в данном регио Роберт Пайра (Robert Pyrah) не. Назовем лишь некоторые из этих работ.

Оксфордский университет, См., например, первый в своем роде том под Великобритания редакцией Джона Чаплиски, недавнее иссле robert.pyrah@sant.ox.ac.uk См., например: Свадебный форум ;

Свадебка. Форум ;

Красивая свадьба. Форум и мн. др.

101 ФОРУМ Исследования города дование под редакцией Хенке, Россолински и Тера, а также многочисленные труды Ярослава Хрыцака [Czaplicka 2005a;

FдЯler, Held, Sawitzki 1995;

Zalinski, Karolczak 1995–2002]. Об щим для всех этих исследований является упор на «кросскуль турное» прошлое Львова, несмотря на его по большей части моноэтническое настоящее, и потребность во всеохватном ис торическом подходе. При данном подходе устраняются как дисциплинарные, так и этнолингвистические границы, что помогает лучше понять прошлое и настоящее города1.

Как неоднократно подчеркивалось исследователями, включая автора этих строк, только на протяжении XX столетия город принадлежал пяти разным политическим режимам: до 1918 г. – Габсбургам, до 1939 г. – республиканской Польше, в военное время он был оккупирован нацистами, а затем большевиками, в 1945 г. стал частью СССР, в 1991 г. вошел в состав независи мой Украины. Сменам политических режимов соответствова ли не менее важные демографические перемены: от более или менее стабильных пропорций, включавших большинство по ляков (ок. 55 %), затем евреев (ок. 30 %) и украинское мень шинство (ок. 10 %) до Второй мировой войны к ситуации пре обладающего большинства украинцев (ок. 90 %), по большей части переселившихся из соседних сельских областей2. Варьи рующееся, но при этом уменьшающееся число русских миг рантов в подчас статистически небесспорных исследованиях составляет вторую по величине группу, за которой следуют почти исчезнувшие в результате Холокоста евреи, а также по ляки, массовая высылка которых была частью сталинской политики очищения послевоенных границ на этнических основаниях3.

Иными словами, Львов, как указывают Чаплиска и другие ав торы, служит примером удобного для исследователя макрокос ма, в котором происходят значительные региональные процес сы изменения этнического состава и сдвига границ, оказываю щие влияние на множество других городов, таких как Вроцлав, Шецин, Гданьск, Вильнюс [Czaplicka 2005b: 15]4. Однако до из вестной степени (указывающей, как подчас представляется, на большую, чем где бы то ни было, интенсивность процессов В особенности см.: [Hrytsak 2005b].

. Эта цифра растет с 79 % в 1989 г. и отражает неуклонный рост в течение десятилетий, прошедших со дня смерти Сталина.

О сопутствующих факторах см.: [Hrytsak 2000: 264].

Более детально, включая статистический сбой, это проанализировано в: [Fuhrmann, Tomicka, Tu rowska 2008: 142].

Ср. работу Нормана Девиса и Роджера Мурхауза о Вроцлаве, эмблематически озаглавленную «Mi crocosm: A Portrait of a Central European City» [Davies, Moorhouse 2002;

Briedis 2009].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ и своего рода уникальность) Львов в то же время сохраняет в нетронутом виде высокоразвитую городскую фактуру, где меняющаяся топонимика1 не очень повлияла на назойливое визуальное напоминание о политических режимах прошлого.

В особенности это касается эпох габсбургской монархии и позд негабсбургской полуавтономной польской администрации, правление которой началось в 1880-х гг., когда по большей ча сти и возникли эта городская архитектура и планирование. От мечается и тот факт, что советское планирование осуществило лишь несколько вторжений в данную городскую среду;

визу альное наследие этого городского пространства обладает оче видными следствиями для написания и исследования истории в настоящем [Czaplicka 2005b: 17].

Эти конкретные условия случайно оказались созвучны про цессам, происходящим в исторических исследованиях, осо бенно (но не исключительно) в рамках нынешней западной исторической науки. Фокус исследования смещается от инте реса к национальным контекстам и политическим структурам как базовым объектам анализа — давний подход, сформиро ванный почти вездесущей идеей Бенедикта Андерсена о поли тических сообществах как «воображаемых» конструктах [Anderson 1991] — к исследованию городов, регионов, мень шинств, а также общему интересу к разнородным простран ствам культурного взаимодействия.

До некоторой степени это явление отражает «усталость от на ционализма»2, а также поиск новых парадигм исторических исследований Восточной и Центральной Европы, в частности тех, которые подчеркивали бы наднациональные сходства на ряду с различиями или вместо них3. В недавней работе, посвя щенной пограничным территориям, меньшинствам и широко понимаемой маргинальности, Питер Джадсон приводит основ ные примеры, демонстрирующие, сколь велико количество су ществующих подходов, которые легко выходят за рамки нацио нально-государственной точки зрения [Judson 2007;

Pyrah, Turda 2010]. Другие тематические возможности включают та кие проблемы (хотя и не ограничиваются ими), как условия модерности, художественные и культурные проявления модер низма начала XX века4, постколониализм (Габсбурги и Сове См.: [Hrytsak, Susak 2003].

Cм. семинар: ‘Nationalism Fatigue? New Approaches to the History of Society, Memory and Public Sphere in Eastern and Central Europe’, L’viv Center for Urban History of East-Central Europe, 11 июня 2009 г. См. программу семинара: .

Ср.: [Esbenschade 1995].

Конференция: ‘Sex in the Cities: Prostitution, White Slaving, and Sexual Minorities in Eastern and Central Europe’, L’viv Center, June 2009: .

103 ФОРУМ Исследования города ты), миграция как особенность, сопутствующая транснацио нализму1, а также роль субнациональных связей, таких как со циальные и научные общества, и религии как факторов формирования идентичности. Все эти явления пересекаются с тем, что занимает центральное место в городских исследова ниях, где город становится основной точкой отсчета и локусом, в котором зарождаются и разворачиваются подобные про цессы.

Конечно, историки, изучающие национализм и прибегающие к сравнительному анализу, также приобретают многое, ис пользуя подобную микрооптику, ибо Львов дает им богатый материал для исследований. Например, роль, которую город играл в качестве параллельного символического «Пьемонта» для украинского и польского национализмов конца XIX в., была особенно внимательно изучена в статьях, фокусировав шихся на функции естественно-научных и гуманитарных ин ституций, располагавшихся в Львове. Они рассматривались как центры национального сознания и культурного самовыра жения в трудных обстоятельствах [Magocsi 2002;

Wendland 2002] (см. также: [Hrytsak 2003: 105]). В польском случае значи мость Львова — инкубатора и хранилища национальной куль туры — определяется относительно мягкими условиями, а так же автономией, предоставленной австрийскими властями при разделе страны (с 1790-х гг. по 1918 г.), по крайней мере по сравнению с условиями, сложившимися в Варшаве или Позна ни, которые находились под более жесткой властью России и Германии2.

Историки, изучающие украинское национальное самосозна ние, обращают внимание на положение Львова в ситуации гео политического раскола страны, заметные прозападные настро ения города, где большинство является украиноговорящим, упоминая политические предпочтения Львова (центр анти коммунистического «Руха» в конце 1980-х гг.) и статус опоры «Оранжевой революции» 2005 г., направленной против откро венно пророссийского кандидата в президенты Виктора Яну ковича.

Эти дискурсивные факторы опираются на две во многом сход ные, но при этом взаимоисключающие дискурсивные тради ции — на представления о Львове как центре «польской» или, наоборот, «украинской» национальной идентичности. Как та См.: [Guarnizo, Smith 1998: 5].

По этой причине ультранационалист Роман Дмовский (1864–1939) переехал в 1895 г. из русской Польши во Львов, чтобы основать свое национально-демократическое движение;

Филипп Тер по лагает, что развитие польского театра на уровне репертуара и стилистики, вероятно, также проис ходило благодаря мягкости режима. См.: [Ther 2003].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ковые, они отчетливо пересекаются с интересом недавних ис торических исследований к расшифровке дискурсов, «осно ванных на мифах». Подобный анализ стремится осмыслить долгосрочные исторические феномены не только с учетом по литических или экономических факторов. Он открыто опира ется на литературу и «культуру» в широком смысле, понимае мую в данном случае как художественные формы репрезента ции (литература, исполнительские искусства, музыка и т.д.), а также на общественные дискуссии в газетах и журналах [Gra bowicz 2005: 313]. Грубо говоря, этот «культурный поворот» в рамках как истории, так и городских исследований тесно свя зал оба эти поля1.

Однако интерес к культуре не ограничивается искусствами, но смещается от преимущественно олимпийского, смотрящего как бы «сверху вниз» исследования национального государ ства. Это приводит историю на территорию антропологии и социологии, особенно тогда, когда речь заходит о таких пер спективах «снизу вверх», как живой опыт и повседневность, причем документальная часть основывается на материалах ин тервью и «классических» архивных источниках2. Помимо всего прочего, эти подходы отчетливо свидетельствуют о более вы соком статусе, который приобрела за последнее десятилетие устная история, и о ее включении в историографический мейн стрим.

Количество работ о Львове, написанных с этих позиций, неве лико, отчасти потому, что этнические меньшинства, кроме по томков русских жителей, насчитывают в настоящее время ме нее 2 % населения, а людей, обладающих живыми воспомина ниями об эпохе, предшествовавшей 1945 г., еще способных дать интервью, совсем немного3. Тем не менее ощутимая тен денция к такой форме исследования города видна в работах, посвященных «повседневности» и опыту жителей, особенно она заметна у нынешних украинских аспирантов4.

Существование в Львове с 2006 г. негосударственного «Центра городской истории Центральной и Восточной Европы», орга «Если особый характер городской истории как дисциплины больше нельзя продемонстрировать со всей отчетливостью, это следует отнести на счет изменений в природе самой исторической науки, а не какого-либо кризиса доверия к правомерности маленького или большого города как объекта исторического исследования. “Культурный” поворот <…> помог уничтожить границы между мно жеством разных поджанров истории, и не только городской» (Roey Sweet, ‘Urban History’, ).

В блестящей работе Уендланд [Wendland 2005] речь идет о «культуре повседневности» в противо положность явлениям, связанным с государством, хотя исследование основано на архивных доку ментах, в которых зафиксированы анализируемые факты, а не на интервью.

См.: [Sabic 2007].

Диссертанты Киево-Могилянской академии Оксана Винник и Катерина Рубан.

105 ФОРУМ Исследования города низации, поддерживаемой частным научным фондом, также стало импульсом для исследований, включающих точки зре ния «снизу вверх» в широкий контекст. В частности, это про исходит благодаря семинарам Центра, в работе которых участ вуют молодые ученые, а также благодаря проекту «Интер активный Львов», который подается как сетевая, интерактивная историческая карта города Львова.

Цель карты заключается в том, чтобы представить современ ный, живой город в его историческом измерении, а не воспро изводить статичный образ прошлого1. Проект включает исто рические тексты, касающиеся улиц и зданий, биографий жи телей прошлых лет, архивные материалы, планы и фотографии, а также повествования о фактах, совершенно намеренно не имеющие упоминаний о национальной принадлежности.

Следствием этого является акцентирование неоднородного ха рактера городской истории Львова, что гармонирует с описан ными выше тенденциями и вместе с «прожитыми жизнями» контрастирует или никак не соотносится с большими полити ческими процессами на государственном или субгосударствен ном уровне.

Важным параллельным процессом за последние десять лет стал колоссальный рост числа исторических исследований, посвя щенных «памяти», которую можно истолковать как «культур ная память», т.е. относящаяся к избирательному порождению памяти государством или небольшими политическими обра зованиями (такими как городской совет) для политических целей настоящего. Другим случаем является так называемая «социальная» память. Социальная форма памяти иногда обо значает сумму зафиксированных воспоминаний конкретных людей, включенных в данную систему координат. Она со всей очевидностью является внутренне гораздо менее цельной и не дифференцированной, чем форма памяти, порождаемая «на верху», государством. Может она пониматься и как коллектив ное воздействие воспоминаний безотносительно к «официаль ной версии» (а иногда и в прямом противоречии с ней)2.

Этот интерес к памяти (как «официальной», так и персональ ной, лишенной систематичности), а также к взаимодействиям между этими явлениями обладает очевидной значимостью для исторического изучения Львова и похожих на него городов, особенно с учетом их этнически гетерогенной политической истории. Тема «памяти» непосредственно важна также для ис следования памятников и мемориальной культуры, т.е. сферы, .

Об этом существует большая исследовательская литература, ее обзор см.: [Caldicott, Fuchs 2003].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ внутри которой властные действующие лица (региональные, городские или общегосударственного масштаба), а также груп пы людей, действующие помимо законодательной власти, стремятся придать репрезентативную, «конкретную» форму определенным представлениям об истории.

На сегодняшний день существует значительная исследователь ская литература, посвященная этим явлениям в Восточной Ев ропе. В ней затронут целый ряд проблем (от практических до символических аспектов мемориальной культуры) и в немалой степени селективный и пристрастный характер памятников как свидетельство присутствия современных идеологий и их подхода к истории1. Это еще один аспект современной (куль турной, а также политической) истории, где Львов снова про демонстрировал свой парадигматический характер.

Различные тенденции, касающиеся переименования улиц, были тщательно каталогизированы в качестве репрезентаций националистических ценностей польского и украинского ре жимов, а также советских ценностей эпохи долгого междуцар ствия 1945–1991 гг. [Hrytsak, Susak 2003: 151–156]. Предметом исследования стали многообразные волны строительства мо нументов в городе после 1991 г. [Rossolinski 2008: 111–113]. Од нако именно это обращение к памяти демонстрирует значи тельные расхождения в деталях между конкретными случаями, несмотря на структурное сходство самих по себе «исследова ний памяти», а также используемых ими методологий.

Одним из недавних заслуживающих внимания эпизодов стол кновения официальной, «культурной» памяти и памяти со циальной стало восстановление в 2005 г. польского военного сектора на самом большом и наиболее представительном клад бище города, Лычакове. По-видимому, в данном случае офи циальная версия памяти — о польско-украинском примире нии — опередила чувства многих жителей Львова, большин ство из которых были против восстановления;

однако «восточная политика» Польши и прозападный курс Ющенко совпали в одной точке — имплицитно антисоветской (а по умолчанию, защитной антироссийской) позиции, подтверж денной в речах обоих президентов, подчеркивавших «взаимо зависимость» двух стран как необходимое средство, гаранти рующее их свободу2.

Перед тем как перейти к более общей дискуссии о статусе дис циплины, я хотел бы посвятить следующий раздел нескольким См, напр.: [Lahusen 2006;

Crowley 2003 (особенно гл. 1, ‘Monuments in Ruins’, P. 17–97);

Nadkarni 2003].

Речь президента Квасьневского: .

107 ФОРУМ Исследования города специфически местным случаям, важным для исторического изучения Львова. Первое, быть может очевидное, заключается в том, что, несмотря на преобладание недавних работ, отра жающих происходящие в науке процессы и вполне созвучных (западным) методологиям, историография Львова начиная с 1991 г. отнюдь не была сплошь «политически корректной».

Действительно, в соответствии с другими центрально- и вос точно-европейскими тенденциями, «национальная» (если не, строго говоря, «националистическая») точка зрения на про шлое города — а именно, позиция, отдающая предпочтение рассказу о прошлом города с использованием исключительно моноэтнической оптики — оказывалась, по всей видимости, преобладающей до совсем недавнего времени в наиболее важ ных публикациях, посвященных культуре и истории1. Это же верно и в отношении многих агиографических, биографи ческих или других текстов личного характера, писавшихся и публиковавшихся в Польше до конца коммунистического режима.

Во всех работах (как в западных, так и в местных), авторы кото рых добросовестно стремятся выстроить полиэтническую ис торию Львова, остается некое «слепое пятно» – о советском периоде львовской истории2. Это несколько умаляет претензии на создание целостной истории, независимо от того, насколь ко громогласно эти претензии были высказаны. По моему мне нию, понимание того, как «мультикультурализм» был обстав лен в недавней публичной дискуссии, прошедшей в городе, дает важные указания на то, как интерпретировать эти явле ния. Для того чтобы это показать, я очень кратко остановлюсь на примерах из историографии, на публикациях вроде львов ского журнала «Жи», посвященного культуре, инициативах го родского совета (культурные фестивали, кураторская стратегия исторического музея), а также на том, как рассказывают мест ную историю на многоязычном портале . Из-за ограниченного объема буду краток3.

Вслед за первоначальной волной национализации в публич ном пространстве Львова после 1991 г., что вполне совпадало Как продемонстрировано трехтомной хроникой львовской истории, опубликованной в 1996 г.:

[Iсаєвич, Стеблiй, Литвин 1996].

Эта тема особо затрагивалась Тариком Сирилом в его докладе «L’viv’s Ukrainian Memories after 1991», прочитанном на конференции CEELBAS «Politics, Economics and Culture of Eastern Europe», прошедшей в декабре 2008 г. в колледже Св. Антония, Оксфорд. Амар сообщает о существовании 46 мемориалов, созданных в Львове после 1991 г. и посвященных жертвам советских репрессий.

Херцинг, Милевска и Вас отмечают отсутствие мемориала, посвященного «Великой патриотической войне»: [Herzing, Milewska, Ws 2008: 72].

Более подробный разговор об этом см. в моем рабочем докладе ‘(Back) Towards a Hyphenated Identity? Recent Academic and Cultural Discourses on L’viv’s “Multicultural” Past’ (Oxford 2009).

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ с процессами в Центральной и Восточной Европе (переимено вание учреждений и улиц, создание и уничтожение памят ников, отражавших националистическую версию истории1), в исторической дискуссии, а также в некоторых сферах пуб личной жизни возник подчеркнутый интерес к габсбургскому прошлому города. Явно избегая любых ассоциаций с советским периодом и межвоенным польским режимом, это явление, по лучившее название галицийской ностальгии, не обошло сторо ной и некоторых ученых, главным образом из Польши и Ав стрии2.

В статье, опубликованной восемь лет назад, Андрий Заярнюк писал о свойственной украинским историкам этого типа тен денции использовать габсбургское наследие Западной Украи ны для того, чтобы подчеркнуть политическую зрелость и куль турное превосходство этого региона по сравнению с другими областями страны. Он привел в качестве примера статьи львов ского историка Ярослава Расевича, а также такие публичные мероприятия, как празднование в 2000 г. 170-й годовщины со дня рождения австрийского императора Франца-Иосифа [Zayarnyuk 2001].

Его наблюдение относительно стремления этой точки зрения к нормативности довольно точно, однако, по моему мнению, он отнесся с недостаточным доверием к ее европофильскому характеру, а также к проявлениям галицийской ностальгии в коммерциализированной, фетишизированной форме, кото рая за последние годы становится все более и более заметной в центральных районах Львова. Особенно бросается в глаза на личие тематических кафе, которые Заярнюк ошибочно отмел в качестве слишком дорогих для местных жителей. Между тем благодаря количеству и заметности они производят впечатле ние как на случайных посетителей, так и на местных жителей, независимо от их платежеспособности или желания стать по стоянным клиентом, своей навязчивой (в духе тематических парков) ностальгической стилистикой3.

О спорах, связанных с Бандерой, а также о противоречивом статусе монумента см.: [Rossolinski 2008: 111–113].

См. обсуждение этого явления одним из защитников галицийской «ностальгии»;

здесь заметно напряжение между локальной и национальной идентичностями в дискурсе галицийской идентич ности: [Hrytsak 2005a]. О галицийской «ностальгии» как ложном ощущении гармонии между этни ческими группами, тогда как литература эпохи фиксирует ненависть к монархии и «эзотерическо му» еврейскому образу жизни, см.: [Isaievych 1994: 43–44].

Опять-таки я не соглашусь с Заярнюком (чья статья устарела лет на восемь), что они на самом деле по большей части являются польскими: только одно является откровенно польским, остальные тематически — украино-габсбургско-еврейскими. В качестве примеров можно привести предска зуемые и кажущиеся вездесущими тематически «габсбургские» венские заведения вроде «Ви денска», «Кукерня», «Свит Кавы», «Вероника», «K+K» (т.е. kaiserlich und kniglich, императорский и королевский — официальное обозначение государственных учреждений Австро-Венгерской 109 ФОРУМ Исследования города Здесь было бы полезно вспомнить введенное Светланой Бойм различие между разными типами ностальгии: рефлексивным, т.е. подталкивающим к критическому отношению, и восста навливающим, более регрессивным вариантом [Boym 2001].

Второй тип более отчетливо представлен в коммерческом мире Львова, поскольку критическая позиция оказывается отсут ствующей — помимо простого воссоздания атмосферы Дис нейленда, нацеленной на то, чтобы вызвать в памяти и, види мо, даже ритуально «разыграть» Запад1. Однако в этом случае «ностальгия» не нацелена ни на живой опыт, ни на советские времена, но лишь — совершенно отчетливо — на несоветские или антисоветские линии городской истории.

Из-за ограниченного объема текста я не могу подробно обсуж дать этот предмет, но замечу, что подобные публичные прак тики, даже будучи лишенными систематического характера, усиливают доминирующий тренд — дискурс галицийского воз рождения, присутствующий также в историографии и жур налистике. Замечательным примером, который приводит За ярнюк, является «Жи», журнал о культуре, печатающийся в Львове. Его название восходит к букве украинского алфави та, отсутствующей в русском [Zayarnyuk 2001: 19–20]2.

Журнал выходит от двух до четырех раз в год и посвящен совре менной тематике, причем каждый номер — отдельной теме, но при этом с особым упором на европейскую «идентичность» Га лиции и Львова. Оглавление составлено в программном ключе и отражает контуры «галицийского» возрождения, подчерки вая смешанное «европейское» наследие Львова и региона.

Опубликованы специальные номера, посвященные еврейской Галиции (сентябрь 2007), еврейскому Львову (март 2008), поль скому Львову (ноябрь 2008), отношениям Евросоюза и Украи ны (декабрь 2007). Журнал публикует тексты западных писате лей и ученых, а также переиздает литературные произведения, написанные в эпоху габсбургской Галиции;

редактор журнала Тарас Возняк является видным местным публицистом3.

империи);

гостиница «Вена», ресторан «Амадеус», а также кафе «Захер-Мазох», недавно открытое в честь немецкоязычного писателя (1836–1895), родившегося и работавшего в Львове.

Данное явление в некотором смысле аналогично «остальгии» в Германии, которая вращается вокруг фетишизации продукции массового потребления из бывшего ГДР. Об «остальгии» и ее сложной динамике, включая разрыв между Востоком и Западом и фетишизацию массовой продук ции с использованием примеров из кинокультуры, см.: [Enns 2007].

«Жи» появился за два года до падения СССР, а позднее начал процветать благодаря финансовой поддержке Фонда Генриха Белля;

на сегодняшний день его присутствие заметно в газетно-жур нальных киосках в центре Львова (я не смог выяснить, каков тираж издания).

Как кажется, позиция, которую занимает «Жи», находится между рефлексивной и восстановитель ной формами ностальгии, поскольку журнал находится в русле «галицийской» дискурсивной си стемы координат. Этот феномен в целом отчетливо пересекается с возрождением дискуссии о «Центральной Европе», начавшейся в конце 1980-х гг.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Одним из результатов этого «галицийского» возрождения, вкупе с растущими потоками туристов (особенно из Польши и бывшего Советского Союза), стало то, что теперь публика го раздо лучше представляет себе поликультурное наследие горо да. Это явно выходит за рамки исключительно восстанавлива ющей ностальгии. На праздничных мероприятиях, организо ванных городским советом в 2006 г. и посвященных 750-й годовщине города, поликультурное наследие Львова было по дано в формах коммерциализированной ностальгии, причем этот мультикультурализм был отнесен исключительно в об ласть прошлого и представлен в качестве «европейского» на следия не без пристрастности и избирательности.

С одной стороны, были организованы специальные экскурсии по польскому и еврейскому Львову;

был придуман новый го родской логотип для иностранных туристов. На нем изображе ны пять стилизованных башен, репрезентирующих городскую ратушу, армянский собор, польский собор, бернардинский монастырь, а также собор Успения Богородицы. На сайте го родского совета объясняется, что этот логотип «символизирует богатое архитектурное наследие города, многообразие культур, народов, связей, существовавших в городе с самого его основа ния»1. Вместе с девизом («Открытый миру») логотип и события 2006 г. свидетельствуют о новом официальном признании поликультурного прошлого города.

С другой стороны, помимо экскурсий, мы не найдем упомина ний о значимом еврейском наследии Львова. До известной сте пени это довольно точное отражение тупиковой ситуации с еврейской культурной памятью в Львове, что символизирует отсутствие центральной синагоги Золотой Розы. Таблички со общают, что она была разрушена нацистами в 1942 г., на этом месте все еще остается зияющая дыра, дебаты о возможном восстановлении синагоги продолжаются2.

Советский период львовской истории по-прежнему замалчи вается. Кажущийся мультикультурализм обращен к прошлому специфически. Внимательный взгляд на исторический раздел сайта городского совета показывает, что «празднования», свя занные с другими этническими группами, идя в русле целена .

В своем недавнем исследовании бывшей еврейской Галиции Омер Бартов приходит к резким вы водам относительно причин подобного невнимания и указывает на попытку в советском стиле при украсить то, что касается именно жизни евреев при нацистах и большевиках (см.: [Bartov 2007:

15]). О мемориале в бывшем концлагере Яновска, где также не упоминается о еврейской трагедии (речь идет просто о «невинных людях»), он пишет: «Этот текст дает возможность местному населе нию “присвоить” этот концлагерь себе, а не той категории людей, чья история в значительной степени оказалась стертой из публичной и коллективной памяти» [Ibid: 30–31].

111 ФОРУМ Исследования города правленной европейской политики Львова и представлений города о самом себе, ограничиваются признанием роли других народов данного региона в качестве гостей или случайных участников в большом украинском сюжете [Herzing, Milewska, Ws 2008: 76]. Это подчеркивает как бесконечное варьирование лозунга «Наш Львiв — наше мiсто» (Наш Львов — наш город), так и первые параграфы текста о львовской истории на сайте.

Текст перепрыгивает через четыре века польского правления и межвоенный период с тем, чтобы подчеркнуть особо выгод ное местоположение города на путях торговли между Востоком и Западом. О габсбургской эпохе говорят как об эре технологи ческого прогресса, а советский режим упоминается в качестве тоталитарной интерлюдии.

Особый упор сделан на следующем утверждении: «С первых дней украинской независимости Львов приобрел статус куль турной и духовной столицы украинского государства»1. С этой точки зрения, нынешний нарратив «мультикультурализма» не противоречит старому нарративу украинского патернализма2.

Те же приоритеты в Львовском историческом музее, экспози ция которого посвящена борьбе за украинскую независимость3.

Та же тематика и в новом школьном курсе (его изучают по же ланию) львовознавства, который посвящен истории и культуре Львова. Курс возник после введения в 1993 г. в общегосудар ственном масштабе украинознавства.

Неукраинские ученые Херцинг, Милевска и Вас изучили основное учебное пособие по данному предмету и сделали сле дующие выводы: текст является шагом в направлении призна ния поликультурного наследия, однако сделано это с патерна листской точки зрения. Название учебника опять-таки являет ся эмблематическим — «Наше мiсто — Львiв». Этот лозунг снова поднимает вопрос о том, «чей Львов», и предполагает исключительно его нынешних жителей [Herzing, Milewska, Ws 2008: 76]. Безусловно, есть и другие примеры, однако я выбрал наиболее представительные.

Возвращаясь к большой теме городской истории, можно было бы подумать еще раз о номинально репрезентативном статусе .

Можно сравнить этот нарратив с ситуацией в Польше, где осознанный филосемитизм (также при отсутствии еврейской общины) используется в коммерческих целях польскими предпринимателя ми. Например, прославленный ресторан «Pod Samsonem» на улице Фрета, на краю совершенно музейного (восстановленного) «Старого города» Варшавы. О динамике памяти в городском про странстве Варшавы см.: [Crowley 2003].

Я посещал его в сентябре 2005 г. и в июле 2008 г.;

за прошедший период экспозиция не претерпе ла никаких перемен, несмотря на финансировавшиеся городским советом празднества по случаю 750-летия основания города, прошедшие в 2006 г. под «мультикультуралистскими» лозунгами.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Львова. Как свидетельствуют недавние исследования, с обзора которых я начал статью, работы о Львове характеризируются методологическим новаторством и эволюцией в сторону междисплинарности, свойственные истории города вообще.

Однако с точки зрения содержания, тематики, я думаю, суще ствует опасность воспроизвести — может быть, бессознатель но — тот тип внутригородского разговора об истории, который был описан в последнем разделе статьи. Будучи номинально «поликультурным» и прогрессивным по своей тональности, этот тип разговора не свободен от важных лакун, особенно ко гда речь заходит о советском прошлом. Насколько такой под ход верен в том, что касается других городов данного регио на, — судить специалистам, однако я подозреваю, что Львов может, что не лишено иронии, оказаться «парадигматическим» и в этом отношении.

Библиография Iсаєвич Я., Стеблiй Ф., Литвин М. (ред.) Львiв. Iсторичнi нариси.

Львiв: Iнститут українознавства, 1996.

Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. 2nd edn. L.;

N.Y.: Verso, 1991.

Bartov O. Erased. Vanishing Traces of Jewish Galicia in Present-Day Ukraine. Princeton: Princeton University Press, 2007.

Boym S. The Future of Nostalgia. N.Y.: Basic Books, 2001.

Briedis L. Vilnius. City of Strangers. Budapest;

N.Y.: CEU Press, 2009.

Caldicott E., Fuchs A. Introduction // E. Caldicott, A. Fuchs (eds.). Cultural Memory. Oxford: Peter Lang, 2003. P. 11–32.

Crowley D. Warsaw. L.: Reaktion, 2003.

Czaplicka J. (ed.). Lviv: A City in the Crosscurrents of Culture. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005a.

Czaplicka J. L’viv, Lemberg, Leopolis, Lwуw, Lvov: A City in the Crosscur rents of European Culture // J. Czaplicka (ed.). Lviv: A City in the Crosscurrents of Culture. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005b. P. 13–45.

Davies N., Moorhouse R. Microcosm: A Portrait of a Central European City.

L.: Jonathan Cape, 2002.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.