WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

7 ФОРУМ В форуме «Исследования города» приняли участие:

Владимир Васильевич Абашев (Пермский государственный университет) Михаил Дмитриевич Алексеевский (Государственный республиканский центр русского фольклора, Москва) Мария Вячеславовна Ахметова (Журнал «Живая старина», Москва) Стивен Биттнер (Stephen Bittner) (Государственный университет Сономы, США) Анатолий Сергеевич Бреславский (Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, Улан-Удэ) Дмитрий Вячеславович Громов (Государственный республикан ский центр русского фольклора / Институт этнологии и антропологии РАН, Москва) Хизер ДеХаан (Heather DeHaan) (Университет Бингемтона, США) Меган Диксон (Megan Dixon) (Колледж Айдахо, США) Катриона Келли (Catriona Kelly) (Оксфордский университет, Великобритания) Наталья Петровна Космарская (Институт востоковедения РАН, Москва) Бенджамин Коуп (Benjamin Cope) (Европейский гуманитарный университет, Вильнюс, Литва / Национальная галерея «Захента», Варшава, Польша) Михаил Лазаревич Лурье (Европейский университет в Санкт-Петербурге) Кирилл Александрович Маслинский (Санкт-Петербургский государственный университет) Михаил Гершонович Матлин (Ульяновский государственный педагогический университет) Роберт Пайра (Robert Pyrah) (Оксфордский университет, Великобритания) Дьордь Петери (Gyrgy Pteri) (Норвежский университет науки и технологии, Трондхейм, Норвегия) Наталья Петрофф (Natalya Petroff) (Городской университет Нью-Йорка, США) №12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Владимир Валерьевич Поддубиков (Кемеровский государственный университет) Ирина Алексеевна Разумова (Центр гуманитарных проблем Баренц-региона Кольского научного центра РАН, Апатиты) Моника Рютерс (Monica Rthers) (Гамбургский университет, Германия) Александр Николаевич Садовой (Кемеровский государственный университет) Михаил Викторович Строганов (Тверской государственный университет) 9 ФОРУМ Исследования города ВОПРОСЫ РЕДКОЛЛЕГИИ В этом «Форуме» мы не стали задавать под робные вопросы, а вместо этого попросили участников прокомментировать состояние изучения го 1 рода с позиции их дисциплин;

указать, какие проблемы исследования го 2 рода, на их взгляд, наиболее актуальны.

Полученные комментарии представлены ниже.

№12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ВЛАДИМИР АБАШЕВ Неосязаемое тело города.

Опыт работы со смыслом Любой исторический город — это аккуму лятор памяти, личной, исторической, лите ратурной, мифологической. Город-память, город-смысл. Я буду говорить именно об этом аспекте города и о культурных практи ках, направленных на работу с памятью го рода, со смысловыми структурами памяти.

На фоне обсуждения актуальных техноло гий работы с городским пространством (public art, флеш-мобы и т.п.) то, о чем пой дет речь, будет выглядеть, возможно, ба нальным, тем более что я начну с размыш лений о городской экскурсии.

Думаю, у большинства слово «экскурсия» автоматически вызывает представление о чем-то школьном, поучительном и скуч ном. «Дети, перед нами типичный город ской особняк первой трети ХIХ столетия, построенный в стиле классицизма архитек Владимир Васильевич Абашев тором И.И. Свиязевым», — что-то в этом Пермский государственный роде. Рискнем все же поразмышлять об этой университет традиционной, почти музейной и тяготею w_abashev@mail.ru 11 ФОРУМ Исследования города щей к ретроспекции культурной практике освоения городско го пространства, и не столько в общем плане, сколько приме нительно к Перми.

К теме меня подтолкнул хоть и небольшой, но лично пережи тый опыт экскурсовода. Так случилось, что в 2008 г. мне не сколько раз пришлось показывать Пермь самым разнообраз ным по составу группам гостей из других городов России, а также из Великобритании, Швейцарии, Голландии и даже Бразилии. И тут я впервые столкнулся на практике с проб лемой, знакомой мне до того только теоретически. Что пока зывать?

Отвечая на этот вопрос, я предлагаю совершить небольшой экс курс в историю и символику нашего города.

Где-то на берегу Камы на территории Мотовилихинских заво дов под землей таится грандиозный артефакт, памятник эпохи индустриализма. Это усеченная чугунная пирамида с основа нием 55 м и высотой 4 м. 630 т литого черного чугуна опира ются на фундамент из каменных блоков. Мощным столбом фундамент уходит вниз на глубину 12 м, опускаясь далеко ниже уровня близкой реки. Подземная чугунная пирамида на камен ном столбе — это шабот, или стул парового молота. Исполин ский молот с ударом в 150 т был создан для проковки стальных болванок для пушечных стволов больших калибров. Когда-то он был самым мощным в мире. Его спроектировал и построил горный инженер Николай Воронцов, первый директор перм ских пушечных заводов. В конце ХIX — начале XX в. каждый приезжающий издалека в Пермь считал своим долгом съездить в Мотовилиху и посмотреть на знаменитый молот. Больше смотреть было нечего.

Вообще-то сооружение молота (а он был пущен в ход в 1875 г.) можно считать поворотным моментом в истории города. Пово ротным и исторически, и символически. Тихий полусонный губернский центр, почти лишенный промышленности и в от личие от Екатеринбурга имевший только административное значение, под удары этого чудо-молота стал превращаться в индустриальный город и мало-помалу приобрел тот самый характер и облик, который имеет сейчас. В каком-то смысле уже тогда Пермь стала превращаться в Молотов, и ее формаль ное переименование в 1940 г. в символическом плане не вы глядит случайным. Случаен, скорее, кстати подвернувшийся В.М. Молотов как повод для именования.

Важно вот еще что. В рыхлой чиновничьей и мещанской среде пермского сообщества этот молот выковал пассионарную со циальную группу — мотовилихинских рабочих. В 1905 г. они № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ строили баррикады, а в 1917 г. начали строить новый мир.

В этот мир они, кстати, захватили свой молот. В 1920 г. на горе Вышка мотовилихинцы поставили памятник борцам револю ции. Памятник воспроизвел очертания знаменитого молота, т.е., по существу, стал его копией. В тело молота строители замуровали артиллерийский снаряд с прахом участника вос стания 1905 г. Степана Звонарева. Вплоть до 1975 г. у подно жия монумента хоронили уходящих один за другим из жизни участников мотовилихинского восстания. Мемориал с муля жом молота в центре стал сакральным местом советской Пер ми. Здесь принимали в пионеры и комсомол, проводили тор жественные митинги по памятным датам. В 1969 г. очертания молота переместились на советский городской герб. Так мото вилихинский молот стал главным и емким символом советской Перми.

Между тем подлинный молот демонтировали еще в начале 1920-х гг., вместо него остался муляж — монумент на Вышке.

Единственная подлинная часть — чугунный шабот на камен ном столбе — осталась под землей (за неподъемностью). Мож но представить, как эта невероятная инженерная конструкция медленно, по сантиметру в год, опускается в земные глубины.

Картина завораживающая.

Пожалуй, подземная чугунная пирамида — одна из главных до стопримечательностей Перми. Памятник индустриальной эпохи с ее тягой к механическому циклопизму и ее вершинами в виде башни Эйфеля и грандиозного моста «Золотые Ворота» (Golden Gate Bridge). Но особенность пермского памятника в том, что его никто никогда не видел. Артефакт существует, но показать его нельзя. Точно так же нельзя показать пермский период и даже пермский звериный стиль. Визуальная сторона многократно беднее его смысла.

Словом, ситуацию с пирамидой можно рассматривать как мо дельную для Перми: стертость плана выражения при богатстве плана содержания, смысла. Когда попадаешь в роль экскурсо вода, сразу же сталкиваешься с вопросом, что показать, и ока зывается, что показывать особенно нечего. В Перми, напри мер, нет ни одного архитектурного сооружения или ансамбля, которые говорили бы сами за себя, визуальность которых была бы самодостаточной и самоочевидно выразительной — смотри и изумляйся. Все архитектурные стили вроде бы представлены, но в стертых, вторичных и почти обезличенных репликах. Есть классицизм, есть эклектика, есть модерн, есть конструкти визм, но все это в очень, как бы сказать, экономных и триви альных вариантах. Самым визуально впечатляющим в городе оказывается скорее не городское, а природное. Вид на Каму 13 ФОРУМ Исследования города с Соборной площади. Или речные долины, дикие овраги Его шихи и Данилихи.

Но если в Перми нечего показывать, то о ней можно много, вкусно и, при умении, захватывающе интересно рассказывать.

Можно было бы сказать, что это не исключительно пермская особенность. Можно сослаться на общую визуальную стер тость многих других провинциальных городов. Отчасти это так.

Но дело в том, в какой степени выражено это противоречие между планами содержания и выражения, видом и смыслом города. Про Екатеринбург, например, нельзя сказать, что там нечего показывать.

Что касается Перми, то она оказывается городом более вер бальным, нежели визуальным. Пермь надо рассказывать, и это ее существенная особенность. Чем-чем, а качеством и коли чеством самоописаний Пермь действительно выделяется из ряда других провинциальных городов. Уже в начале XIX в.

в рамках проекта Императорского вольного экономического общества директор пермской гимназии Н.С. Попов предста вил описание Пермской губернии, о котором говорили, что качеством и полнотой оно превосходит другие губернские опи сания. В 1809 г. в предисловии ко второму изданию труда По пова специально было замечено, что в сравнении с ранее из данными описаниями Астраханской и Кавказской губерний описание Пермской представляется «гораздо обширнейшим» [Хозяйственное описание 1811: 3]. Почти через 200 лет в Пер ми предпринимается издание 12-томной серии книг с харак терным названием «Пермь как текст». И это издание в своем роде по замыслу обещает быть уникальным. Пермская библио тека задумана как «обширнейшее» исследование смысла Пер ми, пермскости.

В предисловии к труду Попова есть замечательная в своем роде характеристика Пермской губернии. «По местонахождению своему» она «не предоставляет тех приятных, плодоносных и всегдашнею весною украшенных мест и предметов, каковы видны [здесь и далее курсив наш. — А.В.]» в губерниях «полу денных», Астраханской и Кавказской. Но зато «по богатству своих произведений и по важности своей промышленности го раздо более занимательна, а по величественным исходам своих едва проницаемых сокровищ, непрерывными цепями гор за щищаемых, и по своим обширным лесам, изобилующим по лезными зверями, несравненно поразительнее как для ума, так и для воображения» [Хозяйственное описание 1811: 3].

Замечательно, что здесь отчетливо зафиксировано то, о чем мы толкуем: противопоставление визуальной полноты (видны) и скрытого (едва проницаемых) в глубине богатства. Уже ста № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ринные авторы говорят о Перми в терминах нарратива: Пермь поразительна для ума и воображения и занимательна для рас сказа. Очень точно.

Поэтому реальная, вне воображения и рассказа, встреча с Пер мью нередко приносит разочарование. Воображаемое о Перми оказывается несравненно богаче той бедной и стертой факту ры, которая открывается перед глазами. Конечно, мотив зна комый и общенациональный: «Не поймет и не заметит чуждый взор иноплеменный, что сквозит и тайно светит в красоте тво ей смиренной». Но дело в степени выраженности и концентри рованности противопоставления видимого и скрытого, поверх ности и глубины. В случае Перми оно становится градообра зующим. И уникальный механизм работы этого противоречия понятен. Он коренится в акте имянаречения города. При рож дении город-новостройка получил древнее имя с богатой исто рией и мифологией, имя обширной земли, и город усвоил себе мифологию и историю имени. Отсюда и развивается то напря женное соотношение видимого и скрытого в городском про странстве, которое так характерно для Перми.

Именно поэтому так актуальна для нашего города экскурсия как уникальная культурная практика, объединяющая вербальный нарратив с физическим действием — передвижением в про странстве города. Пермь надо рассказывать, раскрывать в слове и разыгрывать в движении по городу. Городская экскурсия — одна из самых демократичных и емких по аудитории культурных практик не только освоения, но и смысловой реструктурации городского пространства. Но для того чтобы экскурсия раскры ла свой креативный потенциал, нужна новая идеология и новая технология экскурсии и экскурсионного дела.

Что касается идеологии, то я вижу ряд следующих моментов, требующих разработки.

Во-первых, нуждается в переосмыслении подход к опреде лению целевых аудиторий экскурсии. Сегодня экскурсия по городу рассматривается преимущественно как продукт для гостей, тех, кто приезжает в город из других мест и нуждается в общем знакомстве с ним. Между тем важным и требующим особой заботы адресатом экскурсий должны стать жители го рода. И потенциал аудитории экскурсии, обращенной к горо жанам, огромен, начиная от учащихся средней школы и кончая семейным воскресным отдыхом. В этом сегменте пользовате лей экскурсия может стать существенным фактором консоли дации городского сообщества на основе знания и понимания места своей жизни. И, конечно, понятая как практическое го родоведение экскурсия должна войти в инструментарий обуче ния в системе школьного образования.

15 ФОРУМ Исследования города Во-вторых, в переосмыслении нуждается сам предмет экскур сии. О чем она? И здесь нужен переход от факта к смыслу, от констатации и называния к свободной интерпретации, от тра диционного краеведения к герменевтике города, от бедной по верхности в богатую смыслами глубину. Экскурсия, обращен ная к горожанам, к тем, для кого город — привычная среда по вседневного существования, должна открыть неизвестное и захватывающе интересное в том, что пригляделось и кажется самым обыкновенным. Тактика так понятой экскурсии — от крывать занимательные истории и глубинные смыслы в при вычном, примелькавшемся, превращать знакомое простран ство в загадочное. Так понятая экскурсия — это приключение и поиск в смысловом пространстве города. Это акт коллектив ного чтения захватывающего городского романа.

Одна лишь иллюстрация. Так называемый Дом чекистов (по строен в 1934 г.) на Сибирской улице с архитектурной точки зрения мало что собой представляет. Неплохой образец кон структивизма, но в других местах есть гораздо лучше. Да и раз говор о конструктивизме интересен не слишком обширной аудитории. Но зато какой выход в большую историю для про стого горожанина откроется, если он представит себе историю этого пермского «дома на набережной». Как в октябре 1941 г.

в пятикомнатной квартире на последнем этаже в три часа ночи раздался телефонный звонок. Как вытянувшийся по стойке «смирно» первый секретарь Молотовского обкома партии слу шал знакомый глуховатый голос: «Товарищ Гусаров, в ваших руках — судьба Москвы». Как, не в силах уснуть, первый секре тарь до утра бродил по громадной квартире, повторяя, как мо литву, услышанную фразу. И как заработали после этого ноч ного разговора пермские военные заводы.

В-третьих, необходимо максимально использовать перформа тивный потенциал экскурсии, заложенный в ее структурных особенностях. В своем роде экскурсия действительно уни кальна как культурная практика освоения городского простран ства. В экскурсии органично соединяется тактильное, телесное переживание города с его интеллектуальным исследованием, соединяются рассказ о городе и физическое движение в город ском пространстве. В определенном смысле любая экскур сия — это совместное действие, спектакль, перформанс, а экс курсовод — режиссер непрерывно и порой непредсказуемо развивающегося действия. Деятельностная природа экскурсии определяет особенность экскурсионного нарратива. В нем есть перформативный потенциал. Иначе говоря, экскурсия не толь ко открывает смысловую реальность города, но и творит ее, со здавая новые структуры смысла.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Библиография Хозяйственное описание Пермской губернии по гражданскому и ес тественному ея состоянию в отношении к земледелию, много численным рудным заводам, промышленности и домоводству, сочиненное по начертанию Императорского Вольного Еконо мического общества высочайше одобренному и Тщанием и иждевением оного общества изданное. СПб.: в Император ской типографии, 1811. Ч. 1.

МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВСКИЙ, МАРИЯ АХМЕТОВА, МИХАИЛ ЛУРЬЕ 1 В антропологических дисциплинах иссле дования в области городской культуры1 по 2 нимались и понимаются двояко.

Во-первых — как изучение культурных яв лений, не относящихся к традициям сель ского населения (крестьянства) по про исхождению и преимущественной или ис конной среде функционирования. Иначе говоря, городское в этом контексте следует понимать как ‘не-деревенское’. Такое раз межевание объекта фольклористических и этнографических штудий на две противо поставляемые сферы (из которых, как во дится, маркирован только один член оппо зиции) связано с историей науки: как из вестно, с момента своего появления эти Михаил Дмитриевич Алексеевский Государственный дисциплины были ориентированы на опи республиканский центр русского сание и исследование либо экзотических фольклора, Москва «примитивных» культур, либо националь alekseevsky@yandex.ru Мария Вячеславовна Ахметова ной «простонародной» (т.е. прежде всего Журнал «Живая старина», крестьянской) культуры. Поэтому, когда Москва перед отечественной гуманитарной наукой malinxi@rambler.ru Михаил Лазаревич Лурье на рубеже 80–90-х гг. прошедшего столетия Европейский университет распахнулись врата свободы, перераспре в Санкт-Петербурге деление приоритетов коснулось и этого из mlurie@inbox.ru Более лаконичное и удобное выражение городские исследования в качестве русского эквивалента urban studies и вслед за ним традиционно употребляется применительно к социологическим иссле дованиям.

17 ФОРУМ Исследования города мерения, в результате чего исследования явлений городской культуры (по преимуществу второй половины XX в.) получили особое развитие и приобрели большую популярность. В ре зультате за относительно короткий период собирательская и исследовательская работа в области городского фольклора и этнографии города принесла очень серьезные результаты1.

У этих исследований суть две общие особенности. Одна из них состоит в том, что при таком понимании городского («от про тивного») под эту марку попадает практически все, кроме так называемой традиционной крестьянской культуры, т.е., в част ности, и те явления, которые в принципе лишены какой бы то ни было урбанистической социокультурной специфики просто в силу нерелевантности для данных сообществ отнесенности к тому или иному типу поселения (например, традиции вре менных закрытых сообществ), и те, которые если не изначаль но, то уже давно являются достоянием в равной мере городских и сельских традиций (например, современный устный анек дот). Вторая общая особенность упомянутых исследований со стоит в том, что в большинстве случаев их авторы при типоло гизации и интерпретации новых для научной традиции явле ний городской культуры перенесли на них тот категориальный аппарат и те методологические установки, которые были нара ботаны при изучении крестьянской культуры, что иногда при водило к очевидным интерпретационным натяжкам и методо логическим пробуксовкам.

При этом в целом в данном направлении к нынешнему момен ту сделано действительно очень много. Можно без особых ого ворок сказать, что некоторые культурные явления, еще недав но бывшие белыми пятнами в отечественном антропологиче ском знании (такие, например, как анекдот ХХ в., традиции армейского и тюремного сообществ, фольклор детей и подрост ков, молодежные субкультуры рубежа XX–XXI вв. и некоторые другие2), за это время были описаны весьма основательно.

Во-вторых, под городскими в антропологии понимаются разыс кания, предмет которых связан с городом, так сказать, темати чески — в тех случаях, когда исследователей интересуют куль турные тексты и практики, в которых сами городские реалии Магистральные направления и характер исследований этого периода наиболее репрезентативно отражены в сборнике [Современный городской фольклор 2003], подготовленном в конце 1990-х гг.

в ходе работы коллективного семинара под руководством А.Ф. Белоусова и С.Ю. Неклюдова. По мимо данной коллективной монографии в эти годы было опубликовано несколько десятков работ, представляющих те же тематические и методологические предпочтения в антропологических ис следованиях.

См., например: [Архипова 2003;

Банников 2002;

Ефимова 2004;

Поэзия в казармах 2008;

Молодеж ные субкультуры 2009;

Русский школьный фольклор 1998;

Учебный материал 1989;

Школьный быт 1999;

Щепанская 2004] и мн. др.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ или образы играют определяющую роль. Если для описанной выше категории исследований не имеет принципиального зна чения, о каком именно городе идет речь, то в данном случае приуроченность к определенному городу (или городам) имеет обязательный характер, поскольку предметом анализа всегда становится культурная специфика того или иного города, ре презентируемая в среде его жителей. При этом, разумеется, уникальность каждого случая не возводится в абсолют, по скольку культурные тексты различных городов могут прояв лять стереотипию на многих уровнях.

В России подобного рода исследования изначально развива лись в русле историко-краеведческого направления, и прежде всего внимание ученых привлекали городские легенды (в оте чественном понимании этого термина, т.е. предания, связан ные с историей города), наиболее очевидным образом совме щавшие признаки фольклорности с городской спецификой и идеей уникальности культурного образа конкретного города.

Важной вехой для этой научной традиции стал сборник Е.Н. Баранова «Московские легенды» (1928), первой попыткой теоретизации — работы Н.П. Анциферова 1920-х гг. (в настоя щее время наиболее ярким наследником этой традиции следу ет считать прежде всего петербургского краеведа Н.А. Синда ловского)1.

На рубеже XX–XXI вв., когда интерес к городской культуре сре ди антропологов вновь резко возрос, сфера интересов иссле дователей культурной специфики города заметно расширилась.

В этом отношении наиболее показательна статья И.А Разумовой «Несказочная проза современного города» из упоминавшейся коллективной монографии «Современный городской фольк лор» (2003), где исследовательница, во-первых, разграничивает «I. Общегородской пласт словесности» и «II. Собственно город ской фольклор — совокупность текстов “городского” содержа ния, причем связанного с конкретным городом» [Разумова 2003:

544], а во-вторых, включает во вторую группу, помимо истори ческих преданий и анекдотов, также репутации отдельных го родских локусов, малые текстовые формы, связанные с неофи циальной топонимикой, городские слухи и толки2.

Первоначально такого рода явления (что видно и по приведен ной цитате), анализировались в привычных категориях фольк См.: [Баранов 1928;

Анциферов 1923;

1924;

1925;

Анциферов, Анциферова 1926;

Синдаловский 2000;

2008].

См. также некоторые статьи из раздела «Пространство современного города» того же сборника, где на примере конкретных городских традиций рассматриваются элементы современной город ской мифологии, устойчивые нарративы и ритуальные практики, связанные с памятниками, город ская топонимика.

19 ФОРУМ Исследования города лористики и этнографии — в общем русле основной массы антропологических городских исследований того времени. Од нако со временем, особенно после того как на рубеже 1990– 2000-х гг. начали проводиться специальные «городские экспе диции» (см. ниже), поначалу тоже обозначавшиеся как фольк лорно-этнографические, стало очевидно, что рамки понятий фольклор, народная культура даже в самой расширенной их трактовке в принципе узки для того, чтобы с их помощью мож но было описать одновременно и систему локальных представ лений, и весь комплекс форм их репрезентаций, и прагма тические аспекты их функционирования. Во-первых, в этом случае за рамками рассматриваемого материала неизбежно оказываются аморфные тексты, не соотносимые с понятиями о какой-либо жанровой форме;

во-вторых, устойчивые образы и идеи, связываемые с городом, регулярно и системно репре зентируются вовсе не только в формах спонтанного вариатив ного бытования, но и в институционально продуцируемых тек стах и практиках — образовательных, музейно-экскурсионных, агитационных, ритуально-праздничных, а также в индивиду альном творчестве местных литераторов.

Преодолеть эти методологические ограничения отчасти позво лила разработка понятия городской текст или локальный текст города и соответствующих методик собирания и анализа мате риала. Следует отметить, что термин «локальный текст» (как и его термин-близнец «локальный миф») приблизительно од новременно начал активно использоваться, помимо культур ной антропологии, и в литературоведении, и в культурологии, и в других дисциплинарных традициях, в каждой из них имея свое наполнение. В рамках того подхода в антропологических городских исследованиях, который разрабатывается, в част ности, авторами этих строк, локальный текст понимается как системы ментальных, речевых и визуальных стереотипов, устойчивых сюжетов и поведенческих практик, связанных с каким-либо городом и актуальных для сообщества, иденти фицирующего себя с этим городом. Многообразие реализаций локального текста в городской культуре вынуждает его иссле дователей пользоваться методами различных научных дисцип лин: по методологии антропологическое изучение локального текста находится где-то на пересечении исследования иден тичностей, фольклористического анализа текстов и исследова ния дискурсов.

Очевидно, что локальный текст города при таком понима нии — частный случай локального текста жилого места, с кото рым ассоциирует себя некое сообщество, и можно говорить о локальном тексте деревни, поселка, района. То, что внима ние исследователей к феномену локального текста связывается № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ в первую очередь с городами, не случайно и объясняется впол не конкретными причинами. Во-первых, каждый город, в от личие от деревни (села, поселка), имеет в современной куль туре презумпцию уникальности, неповторимой индивиду альности своего «лица» и «характера». Во-вторых, локальная идентичность, соотнесение с конкретным населенным пунк том для городского сообщества имеет большее значение, чем для сельского, соответственно система локальных представле ний в первом случае более актуальна. В-третьих, города и горо жане в большей степени вовлечены в систему коммуникаций, вследствие чего сообщество городских жителей значительно больше, чем сельских, настроено, с одной стороны, на само презентацию, с другой — на рефлексию относительно локаль ной специфики своего города. В-четвертых, именно в городах развита сеть институтов (музеи, литобъединения, учебно-вос питательные заведения, местные СМИ и т.д.), в задачи и ком петенцию которых входят конструирование и трансляция ло кального текста, воспитание в жителях города местного пат риотизма, а результатом их деятельности становится появление и развитие своего рода индустрии локальной идентичности (издание краеведческой литературы, выпуск продукции с мест ной символикой, выявление и «канонизация» знаменитых земляков, сочинение песен и стихов о городе, топонимическая деятельность, создание сайтов и т.д.). Все это, наряду с истори ко-научными причинами, обусловившими популярность ур банистического направления в антропологических дисципли нах, вызвало больший интерес к исследованиям локальных текстов именно на городском материале.

Специализированные полевые исследования в городах (как правило, малых) и поселках городского типа начали систе матически проводиться со второй половины 1990-х гг.: стоит назвать экспедиции Академической гимназии СПбГУ в Тих вин, Сланцы, Торопец, Старую Руссу, Гдов, Пикалёво;

ЛГУ им. А.С. Пушкина в Приозёрск и Лодейное Поле, СПбГУ в Мышкин, РГГУ в Боровск, ГРЦРФ в Муром и Красную Гор батку, центра «Петербургская иудаика» в Могилев-Подоль ский, Тульчин и Балту (Украина), ПетрГУ в Петрозаводск и Медвежьегорск, полевые исследования И.А. Разумовой и ее учеников в городах Карелии и Мурманской обл., М.Г. Матли на в Ульяновске, К.Э. Шумова в Нытве, межвузовскую экспе дицию в г. Бологое1.

Материалы этих полевых исследований нашли отражение в большом количестве работ. Назовем лишь те, которые непосредственно посвящены локальным текстам: [Алексеевский и др. 2008а;

2008б;

Ахметова 2007;

Ахметова 2009;

Ахметова, Лурье 2005;

Ахметова, Лурье 2006;

Кулешов 2001;

Кулешов 2004;

Леонтьева, Маслинский 2001;

Литягин, Тарабукина 2000;

Литягин, Тарабуки на 2001;

Разумова 2000 и др.].

21 ФОРУМ Исследования города В ходе работы этих экспедиций не только было собрано чрез вычайно много материалов, в совокупности позволяющих уже перейти от анализа отдельных случаев к обобщениям, типоло гическим построениям и интерпретациям, но и формировалась методика антропологической собирательской работы в совре менном городе, вырабатывались и уточнялись представления о природе и структуре локального текста (провинциального) города. Тем не менее, несмотря на то что работающие в них исследователи принадлежат к одному или к близким научным кругам (а может быть — именно поэтому), более чем за 10 лет не появилось собирательских программ по полевым исследо ваниям городских локальных текстов. Их отсутствие, с одной стороны, несколько размывает исследовательские ориентиры, с другой — является свидетельством недостаточности обобщаю щих интерпретаций в сфере локальных текстов.

Значительная часть статей, написанных по материалах упомя нутых выше полевых исследований, касается лишь отдельных концептов или сюжетов (или связанных друг с другом наборов концептов и сюжетов) некоторых локальных текстов либо представляет краткие сведения о локальном тексте какого либо населенного пункта. Однако до сих пор нет ни одного мо нографического описания отдельно взятого городского текста.

Известную проблему представляет и сама форма описания:

поскольку локальный текст — вещь во многом эфемерная, в целостном виде (как разделяемая всеми жителями локуса) не существующая, его конструирование исследователем было бы некоторым насилием над культурной реальностью. В этой си туации возможной формой описания локального текста был сочтен словарь, который включал бы данные о локальных сим волах идентичности, локусах и топонимах, знаковых событиях, личностях и сообществах отдельно взятого городского текста с необходимыми контекстуальными комментариями (см.: [Алек сеевский и др. 2008а;

2008б]).

Нет и работ, в которых прослеживались бы пути формирова ния и функционирования локальных текстов и их составляю щих. Для того чтобы ликвидировать этот пробел, необходимы исследования, которые на материале отдельных фрагментов каких-либо локальных текстов детально прослеживали бы ме ханику и логику их трансмиссии, трансформации и варьиро вания.

Кроме того, явственно ощущается отсутствие сравнительно типологических исследований в этом направлении. Повторяе мость и стереотипия элементов локальных текстов заметна на различных уровнях, от воспроизведения одних и тех же фор мул идентичности (N-городок — Москвы (Петербурга) уголок;

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ N — маленький X: например, «Могилёв-Подольский — малень кая Одесса»;

N — брат (сестра и т.д.) Х: например, «Дмитров — младший брат Москвы», «Ангарск — младший брат Петербур га» и т.д.), микротопонимов (например, Шанхай ‘густонасе ленный дом или район;

район частной застройки;

дом или район, жители которого пользуются сомнительной репутаци ей’;

Мудышкина фабрика ‘предприятие, работники которого или производимые ими изделия оцениваются негативно’;

Пен тагон ‘здание, построенное в виде буквы П, и т.д.);

концепту альных моделей (например, обозначение провинциальности через (квази)столичность или вообще «центральность» — ср., например, представление о Перми как о центре мира, о Сама ре — как столице Поволжья и даже пародийную формулу Тю мень — столица деревень);

сценариев и приемов репрезентации (например, участие ряженых символических персонажей и ge niorum loci в локальных торжествах наподобие дня города;

включения локальных символов в элементы презентации са мого разного плана (вербального, визуального, и акциональ ного) — отражение локальной символики на сувенирной про дукции, в названия местных продуктов, предприятий, органи заций и т.д.1) — до единства набора доминантных идей, сюжетов и мотивов, структурных элементов, принципов семантизации объектов. Исследований, обобщающих эти закономерности, остро не хватает, особенно с учетом, казалось бы, в достаточ ной мере накопленного материала.

В заключение обозначим параллельно развивающиеся в оте чественной гуманитарной науке направления в сфере изучения современного города, которые в наибольшей степени пересе каются с антропологическими исследованиями городских ло кальных текстов. Это исследования по культурной семантике и мифологии пространства (в том числе городского), осуществ ляемые в рамках отдельных направлений культурологии и со циологии, философии, политологии и географии, в том числе гуманитарной географии, когнитивной географии, мифогеогра фии, региональной дискурсологии2;

исследования городских диа лектных особенностей, которые часто осознаются как элементы Например, одним из символов г. Мурома являются калачи (они изображены на гербе города). По мимо недавно возродившегося производства в Муроме калачей, в городе существует магазин «Му ромский калач», угощение калачами становится частым атрибутом празднования дня города и ту ристических программ, название «Муромские калачи» носит команда КВН одного из муромских вузов и т.д.

Литература в этой сфере достаточно обширна, в частности издаются специализированные перио дические издания, посвященные этой проблематике, — альманах «Гуманитарная география» (с 2004 г.), электронный альманах «Communitas / Сообщество» (с 2005 г.). Упомянем лишь не сколько работ, так или иначе связанных с темой локальной идентичности и локальных текстов:

[Богомяков 2007;

Замятин 2003;

Замятин 2008;

Захаров 2009;

Митин 2007;

Рупасов 2009;

Савоскул 2009;

Тюгашев 2003].

23 ФОРУМ Исследования города локальной идентичности1;

исследования образа города, пред ставленные, после работ К. Линча и его прямых последовате лей, и в некоторых современных отечественных социологиче ских и антропологических (в частности, фольклористических) работах2.

Библиография Алексеевский М., Жердева А., Лурье М., Сенькина А. Материалы к «Сло варю локального текста Могилева-Подольского» // Антропо логический форум. 2008а. № 8. С. 419–442.

[Алексеевский М., Жердева А, Лурье М., Сенькина А.] Словарь локально го текста как метод описания городской культурной традиции (на примере Могилева-Подольского) / Под ред. М. Лурье // Штетл, XXI век: Полевые исследования / Сост. В.А. Дымшиц, А.Л. Львов, А.В. Соколова. СПб.: Европ. ун-т в Санкт-Петер бурге, 2008б. С. 186–215.

Анциферов Н., Анциферова Т. Город как выразитель сменяющихся культур: Картины и характеристики. Л.: Брокгауз и Ефрон, 1926.

Анциферов Н.П. Быль и миф Петербурга. Пг.: Изд-во Брокгауз и Еф рон, 1924.

Анциферов Н.П. Душа Петербурга. Пг.: Брокгауз и Ефрон, 1923.

Анциферов Н.П. Пути постижения города как социального организма:

Опыт комплексного подхода. Л.: Сеятель, 1925.

Архипова А.С. Анекдот и его прототип: генезис жанра и происхожде ние жанра: Дис. … канд. филол. наук. М., 2003.

Ахметова М.В. Выбор «между Петербургом и Москвой», или дискурс о двух столицах в г. Бологое // Антропологический форум.

2007. № 7. С. 141–155.

Ахметова М.В. «Русскость» как топос «локального текста»: случай Му рома // Вестник РГГУ. Сер. «Филологические науки. Литера туроведение и фольклористика». 2009. № 9. С. 207–215.

Ахметова М.В., Лурье М.Л. Материалы бологовских экспедиций 2004 г. // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 336–357.

Ахметова М.В., Лурье М.Л. «Маленькая столица между двух столиц» // Отечественные записки. 2006. Т. 32. № 5. С. 207–217.

Банников К.Л. Антропология экстремальных групп. Доминантные от ношения среди военнослужащих срочной службы Российской Армии. М.: ИЭА РАН, 2002.

См., например: [Беликов 2010;

Ерофеева, Скитова 1992 (о Перми);

Колесов 2006 (о Петербурге);

Прокуровская 1996 (об Ижевске)] и др.

См., например, недавно вышедшую книгу И.А. Разумовой, посвященную культурным образам горо дов Кольского полуострова [Разумова 2009], исследования фольклорных текстов и этнографиче ских практик (как «традиционных», так и «городских»), бытование которых во многом определяет ся географическими аспектами [Дранникова 2004;

Калуцков, Иванова 2006;

Иванова, Калуцков, Фадеева 2009].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Баранов Е.З. Московские легенды. М., 1928. Вып. 1. (Старая Москва / Секция о-ва изучения Моск. губ.).

Беликов В.И. Лексическая специфика города и региональная идентич ность: к постановке проблемы // Проблемы компьютерной лингвистики. Вып. 4. Воронеж: Воронеж. гос. пед. ун-т, (в печати).

Богомяков В.Г. Региональная идентичность «земли тюменской»: мифы и дискурс. Екатеринбург: Дискурс-Пи, 2007.

Дранникова Н.В. Локально-групповые прозвища в традиционной культуре Русского Севера. Функциональность, жанровая при рода, этнопоэтика. Архангельск: Помор. ун-т, 2004.

Ерофеева Т.И., Скитова Ф.Л. Локализмы в литературной речи горо жан. Пермь: Пермский ун-т, 1992.

Ефимова Е.С. Современная тюрьма: Быт, традиции, фольклор. М.:

О.Г.И., 2004.

Замятин Д.Н. Гуманитарная география: Пространство и язык геогра фических образов. М.: Алетейя, 2003.

Замятин Д.Н. Локальные мифы: модерн и географическое воображе ние // Литература Урала: история и современность. Сб. ст.

Вып. 4. Локальные тексты и типы региональных нарративов.

Екатеринбург: Уральский ун-т, 2008. С. 10–12.

Захаров А.В. Культурные герои медийной провинции // Интернет и фольклор: Сб. ст. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2009.

С. 20–31.

Иванова А.А., Калуцков В.Н., Фадеева Л.В. Святые места в культурном ландшафте Пинежья. М.: О.Г.И., 2009.

Калуцков В.Н., Иванова А.А. Географические песни в традиционном культурном ландшафте России. М.: ПФОП, 2006.

Колесов В.В. Язык города. М.: КомКнига, 2006.

Кулешов Е.В. Собирательская работа в Тихвине: аксиология городско го пространства // Живая старина. 2001. № 1. С. 13–15.

Кулешов Е.В. «А Тихвин тогда маленький был…» // Геопанорама рус ской культуры: Провинция и ее локальные тексты. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 161–178.

Леонтьева С.Г., Маслинский К.А. Город и турист: механизмы самопре зентации «классической» провинции // Провинция как реаль ность и объект осмысления: М-лы науч. конф. Тверь: Твер. гос.

ун-т, 2001. С. 76–86.

Литягин А.А., Тарабукина А.В. К вопросу о центре России (топографи ческие представления жителей Старой Руссы) // Русская про винция: миф — текст — реальность. М.;

СПб.: Тема, 2000.

С. 334–347.

Литягин А.А., Тарабукина А.В. Специфика исследования культуры ма лых городов // Живая старина. 2001. № 1. С. 12.

Митин И.И. Воображая город: ускользающий Касимов // Вестник Ев разии. 2007. № 1 (35). С. 5–27.

25 ФОРУМ Исследования города Молодежные субкультуры Москвы: [Сб. ст.] / Сост. Д.В. Громов, Отв.

ред. М.Ю. Мартынова. М.: ИЭА РАН, 2009.

Поэзия в казармах: Русский солдатский фольклор (из собрания «Боян» Андрея Бройдо, Джаны Кутьиной и Якова Бройдо). М.: О.Г.И., 2008.

Прокуровская Н.Я. Город в зеркале своего языка. Ижевск: Удмуртский ун-т, 1996.

Разумова И.А. «Как близко от Петербурга, но как далеко» (Петроза водск в литературных и устных текстах XIX–ХХ вв.) // Русская провинция: миф — текст — реальность. М.;

СПб.: Тема, 2000.

С. 324–334.

Разумова И.А. Культурные ландшафты Кольского Севера: города у «Большой воды» и Хибин: Социально-антропологические очерки. СПб.: ГАМАС, 2009.

Разумова И.А. Несказочная проза провинциального города // Совре менный городской фольклор. М.: РГГУ, 2003. С. 544–559.

Рупасов Н.Ю. Ментальные карты Ижевска: стартовые позиции и пер спективы города // Иднакар: методы историко-культурной реконструкции: науч.-практ. журнал. 2009. № 2 (6): Менталь ные карты Ижевска: Атлас городской среды / Под общ. ред.

Д.М. Сахарных. С. 29–75.

Русский школьный фольклор. От «вызываний» Пиковой дамы до се мейных рассказов. М.: Ладомир, 1998.

Савоскул С.С. Локальное самосознание современного русского на селения Центральной России (на материале Переславля-За лесского) // Очерки русской народной культуры. М.: Наука, 2009.

Синдаловский Н.А. Мифология Петербурга: Очерки. СПб.: Норинт, 2000.

Синдаловский Н.А. Санкт-Петербург. Энциклопедия: легенды, преда ния, мифы, пословицы, поговорки, афоризмы, анекдоты, час тушки, стихи, песни. СПб.: Норинт, 2008.

Современный городской фольклор. М.: РГГУ, 2003.

Тюгашев Е.А. Концептосфера современной Югры: дискурс Александ ра Филиппенко // Северный регион: наука, образование, куль тура: Науч. и культур.-просвет. журнал. Сургут, 2003. № 1.

С. 87–92.

Учебный материал по теории литературы. Жанры словесного текста.

Анекдот / Сост. А.Ф. Белоусов. Таллин: Таллинский пед. ун-т, 1989.

Школьный быт и фольклор: Учебный материал по русскому фолькло ру. Таллин: Таллинский пед. ун-т, 1992. Ч. 1, 2.

Щепанская Т.Б. Система: тексты и традиции субкультуры. М.: О.Г.И., 2004.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ СТИВЕН БИТТНЕР Куда идет историческая урбанистика?

Немногие исторические области знания пе реживали на протяжении долгих лет такие сомнения в себе и такой пессимизм, как го родская история. Почти с самого своего по явления в 1960-е гг. в качестве ответвления возникавшей социальной истории иссле дователи городской жизни и урбанизации ставили под сомнение легитимность своей области знания, перечисляя ее изъяны, предсказывая ее закат и / или взывая к пе ременам. Социолог Чарльз Тилли, один из наиболее продуктивных и творческих авто ров, размышлявших о пересечении масш табных социальных процессов и деталей городской жизни, однажды озаглавил свою статью «Зачем нужна историческая урба нистика?». Тилли, несомненно, иронизи ровал над экзистенциальными страхами, охватившими данную область, и в конце концов защищал ее от множества сомневав шихся, однако смысл его статьи был беспо щадным: историки-урбанисты «обратили свой невидящий взгляд на вызов» — анализ городов. Результатом этого явилась «без действующая» наука, нуждавшаяся в реани мировании [Tilly 1996: 702–704].

Что же не так с городской историей? Почти через полвека после создания дисциплины мы видим минимальный консенсус относи тельно того, что делает городскую историю специфически городской, а не социальной, культурной, не историей труда, окружаю щей среды, архитектуры — выберите любой ярлычок, посредством которого историки категоризируют свою отрасль знания. У спе циалистов по американским городам исто рическая урбанистика, как правило, обо значает исследования сегрегации среди жи телей и формирования гетто, этнической ассимиляции, миграции афроамериканцев Стивен Биттнер (Stephen Bittner) Государственный университет с сельского Юга, субурбанизации, а также Сономы, США экономических и социальных кризисов, steve.bittner@sonoma.edu 27 ФОРУМ Исследования города охвативших американские города в 1960–1970-е гг. Однако столь же часто ученые, занимающиеся этими темами, исполь зуют другие обозначения для своей работы. Сходным образом, для историков европейских городов в рубрику исторической урбанистики попадают исследования рабочего класса, архи тектуры и городского планирования, а в некоторых хронологи ческих контекстах (Париж в 1871 г. и Петроград в 1917 г.) ино гда, хотя и не всегда — революционный конфликт. Эти темати ческие списки, которые отнюдь не являются исчерпывающими, должны подчеркнуть то, что на практике городская история является историей не столько городов, сколько живущих в го родах людей и событий, которые там происходят. На самом деле как основной предмет анализа города нередко странным образом выпадают из городской истории.

Мое наблюдение не ново. Более тридцати лет назад Дон Карл Роуни, историк экономической и бюрократической политики царской эпохи, отметил, что город слишком часто являлся «движущейся мишенью» в городской истории [Rowney 1977:

321]. Роуни призвал историков найти общие основания по ключевым проблемам, вроде методологии, теории и сферы компетенции. Поскольку существует естественная тенденция к тому, чтобы отстаивать многообразие подходов, на призыв Роуни можно легко не обращать внимания. Однако значение его призыва заключается именно в том, что Роуни подчерки вает нечеткость границы между благотворным многообразием и опасной бессодержательностью. Поскольку город чрезвы чайно важен для понимания Нового времени, почти любая тема по истории последних 150 лет может пониматься как кос венно связанная с городской проблематикой.

Действительно, с моей точки зрения, через тридцать лет после появления текста Роуни отсутствие критического центра в ис торической урбанистике, вкупе с точно датируемым уходом от социальной истории, привело область к маргинализации. Не смотря на громадную территорию городской истории, число историков, рассматривающих города в качестве основного объекта своего анализа, а городскую историографию — своей основной системы координат, невелико и при этом умень шается.

Между тем, быть может, все не так уж мрачно в городской ис тории. В сфере русской и советской истории, области, которой я занимаюсь, ряд недавних исследований демонстрирует воз можность преодолеть нынешнюю нездоровую ситуацию. По большей части эти труды пишут историки, которые, как и я, не занимаются напрямую городской историографией или, если уж на то пошло, не готовы категоризировать свою работу в ка № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ честве относящейся в первую очередь к исторической урбани стике. Тем не менее у них есть общие представления, касаю щиеся города, а также относительно того, как его интерпрети ровать, причем эти представления идут вразрез с более ранними работами. Если исследователи хотят предпринять перестройку городской истории с тем, чтобы снова сделать ее значимой, эти общие моменты могут оказаться хорошей стартовой позицией.

Поменьше Маркса, побольше Зиммеля В 1952 г. только в шести американских колледжах и универси тетах читались курсы по истории американских городов. К се редине 1960-х гг. их число выросло почти до 50, а к началу 1980-х гг. городская история стала «поистине основным про дуктом», производившимся на исторических факультетах по всей стране [Ebner 1981: 70]. Вместе с популярностью в рамках учебных программ пришли большие деньги, специальные жур налы (в 1974 г. начал выходить «Journal of Urban History», пер вый в англоязычном мире), а также волна докторских диссер таций по темам, относящимся к исторической урбанистике.

Растущий интерес в городской истории подогревался главным образом союзом этой области знания с все более модной соци альной историей, опиравшейся на статистику. В весьма влия тельной статье 1971 г. Стивен Фернстром, исследователь Бос тона, указал на формирование «новой городской истории», многим обязанной количественным источникам. Критикуя «ускользающие» границы городской истории, где любая рабо та, в каком-то смысле связанная с городом, считалась обладаю щей правом на включение в рамки данной области, Фернстром призвал историков-урбанистов изучать историю «снизу вверх», используя прежде не использовавшиеся источники (церков ные приходские книги, городские справочники, местные на логовые ведомости, а также необработанные (не сведенные в таблицы) данные, собранные в ходе переписи населения Со единенных Штатов) [Thernstrom 1971: 359–361].

В призыве Фернострома к действию не было ничего особенно го. Отчасти он был вдохновлен сходным интересом в сфере ис торической демографии, которая разрабатывалась в Велико британии и Франции. Как и представители школы «Анналов», Фернстром полагал, что новые количественные источники позволят историкам судить о долгосрочных тенденциях, таких как изменчивость городского населения, классовая и этниче ская сегрегация, социальная мобильность, типы миграции из сельской местности и за границу. Кроме того, они обдумывали возможность (которая была новой в 1971 г.) использования компьютеров для анализа возраставшего количества данных.

29 ФОРУМ Исследования города Фернстром выступал за математическую строгость, поскольку он считал, что не существует никакой «мощной общей соци альной теории, имеющей отношение к проблемам, более всего интересующим историка-урбаниста» [Thernstrom 1971: 362].

При отсутствии теории наступает царство упрямого эмпиризма.

Последнее утверждение Фернстрома может вызвать удивле ние, поскольку это ощущение отнюдь не было господствую щим в области городской истории в целом. Среди социальных историков была широко распространена тенденция рассмат ривать марксизм в качестве общей теории общества. У город ских историков обращение к марксизму было еще заметнее, отчасти потому, что знаменитое описание Манчестера, сделан ное Фридрихом Энгельсом в 1844 г., стало олицетворением це лого ряда положений исторической урбанистики о городах Но вого времени: они являлись пространствами отчуждения, со циального сбоя, разрушения окружающей среды и преступности. Не все городские историки соглашались с диагностированной Энгельсом основной причиной болезней города (историки американских городов, например, были склонны говорить не о капитализме, а о расизме). Но обнища ние американских городов в 1950–1960-х гг., бегство белых в предместья, растущая преступность, деиндустриализация, а также бунты в Лос-Анджелесе, Детройте и Ньюарке заставляли думать, что город — это бедность, отчаяние и разложение.

Действительно, даже Фернстром, который позднее стал вид ным «неоконсервативным» ученым в Манхеттенском Инсти туте, сделал себе имя, изучая городскую бедность.

На русском материале этот сугубо количественный подход к городской истории представлен в насыщенном исследова нии Джозефа Бредли о росте позднецарской Москвы. Пыта ясь объяснить особую взрывоопасность ситуации в Москве по время революционных беспорядков 1905 г., Бредли ис пользует данные переписи и другие демографические матери алы, чтобы создать портрет «кишащих» масс крестьян-миг рантов, вызывавших такую тревогу среди москвичей, а также описать изобретенные с добрыми намерениями, но неудач ные схемы приобщения мигрантов к нормам городской жиз ни. Бредли приходит к немарксистскому выводу о том, что именно устойчивый характер сельских типов поведения и черт отличает урбанизацию Москвы в конце XIX в., при этом его исследование воплощает неотчетливо марксистскую ори ентацию городской истории, поскольку в центре работы ока зываются социальный сбой и беспорядки. Состоящая из «бродяг, нищих, бездельников, паразитов и хулиганов», Моск ва в описании Бредли оказывается пороховой бочкой гнева и зависти [Bradley 1985: 1].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Рискую показаться бесчувственным по отношению к положе нию униженных и обездоленных, однако отмечу, что сущест вуют пределы того, что данный тип истории может рассказать нам о городской жизни. Посмотрим, например, на студента американского колледжа, который знаком с Москвой конца императорской эпохи только по книге Бредли и пьесе Чехова «Три сестры» (1901). Образы городской жизни, представлен ные в этих текстах, не так-то просто примирить друг с другом.

Ольга, Ирина и Маша, героини Чехова, стремятся исключи тельно к тому, чтобы убежать в Москву от своего безмятежного провинциального существования. Однако если верить Бредли, город, по которому они тоскуют, является кипящим котлом гнева низших классов и страха высших классов. Конечно, в книге Бредли не хватает именно того, что Ольга, Ирина и Маша считают существующим в Москве: эмоционального подъема, космополитизма, свободы и культуры. Их взгляд на Москву сквозь розовые очки не следует отбрасывать как эле ментарную классовую пристрастность и юношескую наив ность. (В конце концов, и Семен Канатчиков, крестьянин, ставший рабочим, воспринимал этот большой город сходным образом.) Скорее этот взгляд отражает давнишнее иное пред ставление о городе как о месте индивидуальной свободы и реа лизации собственных возможностей.

Это представление о городе исключительно тесно связано с именем Георга Зиммеля, относительно забытого немецкого социального теоретика конца XIX — начала XX в., чьи работы в значительной степени стали фундаментом социологии города. В работе «Большой город и духовная жизнь» (Die Gross tadt und das Geistesleben) Зиммель пишет, что город Нового времени, поскольку он является местом «наиболее продвину того экономического разделения труда», дает возможность на иболее полной реализации индивидуальной свободы и незави симости. Это представление в значительной степени отражает типичное либеральное мышление XIX столетия.

Однако далее Зиммель делает неожиданный поворот. Он отме чает, что город Нового времени, кроме того, препятствует вы ражению этой свободы и индивидуальности по сравнению с деревнями и маленькими городами из-за своего размера, ко личества жителей, а также краткости контактов между ними.

Согласно Зиммелю, этот парадокс приводит, «в конце концов, к самым странным эксцентричностям, к присущим именно большим городам экстравагантностям самодистанцирования, причуд, утонченности, смысл которых больше не заключается в содержании подобных действий, но в том, что они являются формой “инаковости” — стремления сделать себя заметным».

Поэтому в формулировке Зиммеля город маркирует место, где 31 ФОРУМ Исследования города представления Просвещения об индивидуальной свободе и не зависимости сталкиваются лицом к лицу с антипросвещенче скими (или романтическими) представлениями об уникаль ности и неподражаемости каждого человека. Как пишет Зим мель, задача большого города заключается именно в том, чтобы найти возможность объединения этих явлений [Simmel 1971:

335–336].

Зиммель никогда не удостаивался такого критического внима ния, которое городские историки выказывали по отношению к Марксу и Энгельсу, между тем о нем всегда помнили. Его представление о городе как месте личной свободы и индиви дуальности находит свое отражение, по крайней мере импли цитно, в целом ряде исторических работ, таких как ревизио нистская история проституции в викторианской Англии, на писанная Джудит Валковиц [Walkowitz 1982], и пионерское исследование Джорджа Чонси, посвященное гомосексуализму в Нью-Йорке [Chauncey 1995]. Общим для этих работ является нежелание описывать город исключительно (или даже в пер вую очередь) в терминах, предложенных Марксом и Энгель сом, а именно — как место отчуждения и социального сбоя.

В своей феминистски ориентированной защите городской жизни Нового времени Элизабет Уилсон напрочь отвергает не одобрение Энгельсом смены гендерных ролей, типичной для текстильных центров Англии. Энгельс считал это совершен ным безумием, но его нападки на работающих женщин отра жали нечто большее, чем шовинистический ужас перед «неза висимостью фабричных женщин». Возможно, как насмешливо отмечает Уилсон, «отсутствие порядка в городской жизни», которое часто становилось предметом обвинений Энгельса, Диккенса и пр., «не очень-то беспокоило женщин» [Wilson 1992: 8, 33]. Сходные наблюдения можно было бы сделать и от носительно художников и писателей, некогда искавших убе жище в Гринич Вилледж в Нью-Йорке и на московском Арба те, а также относительно смекалистых молодых технарей прак тически со всего земного шара, которые сегодня заполняют кафе в районе Мишн в Сан-Франциско, надеясь присутство вать при создании нового Гугла.

В русской и советской истории также заметны признаки зна чимости идей Зиммеля относительно города. В своем исследо вании, посвященном послевоенной советской молодежи, Джу лиана Фюрст отмечает, что после 1945 г. приверженность мо лодых людей коллективистскому революционному проекту вытеснялась особой ролью индивидуальности и дружбы [Fьrst 2010]. Поколенческая группа, которая находится в фокусе ис следования Фюрст, не является в строгом смысле слова город № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ской, но источники, используемые исследовательницей, пря мо указывают это направление. Более того, некоторые про цессы в советской молодежной среде, которые более всего интересуют Фюрст, такие как появление стиляг, были абсо лютно городскими. Обращая особое внимание на «стремление сделать себя заметным», Зиммель также предвосхищает то, что Фюрст определяет в качестве одного из важнейших признаков послевоенной советской молодежи — самоопределение через потребление. Растущая литература о советской моде, рекламе, массовой культуре, розничной торговле и архитектуре может предложить столь же многообещающие пути исследования представлений Зиммеля об индивидуальности, а также город ском мире постоянных чувственных стимулов, который он рассматривал как место рождения индивидуальности.

Отчасти полезность работ Зиммеля применительно к советско му контексту заключается в том, что он не смешивал личные политические свободы, которые, несомненно, были чрезвы чайно ограничены в Советском Союзе, с индивидуальностью.

Действительно, Фюрст вводит похожее различие между по литической оппозиционностью советских молодых людей (которая, как она пишет, была весьма редкой) и нонкон формистским поведением (которое становилось все более распространенным). Однако по большей части историки Рос сии и Советского Союза не использовали идеи Зиммеля систе матически. В стране, где в XX в. произошли две городских ре волюции, где индустриализация была навязана сопротивляв шемуся населению репрессивным государством и где города вроде Воркуты и Магнитогорска были построены заключен ными в тундре и в степи, применимость марксистских пред ставлений о городе как котле социального недовольства была слишком значительной, чтобы ее игнорировать. Тем не менее это не значит, что подобные представления с исчерпывающей полнотой отражают сложность городской жизни в России и Советском Союзе, и еще меньше они могут рассказать нам о том, как большая часть городских обитателей ощущала тот город, в котором жила.

Место имеет значение Среди представителей первого поколения историков-урбани стов было принято считать, что в задачу их ремесла входит не что большее, чем писание «биографий городов». Достойно вос хищения их чувство, мотивировавшееся желанием создать об щую исследовательскую программу, которая способствовала бы плодотворным обменам между учеными, работавшими в рамках разных национальных историографий и языковых 33 ФОРУМ Исследования города традиций. В 1970-е и в начале 1980-х гг. (в годы, на которые приходится высшая точка в развитии социально-историческо го подхода) это означало изучение городских социальных групп, сетей и структур.

Между тем уход от «биографий городов» обладал целым рядом неприятных последствий. Наиболее существенным является то, что слишком часто стремление историков к обобщениям затемняло пространственную и географическую специфику конкретных городов. Это означало, что город стал немногим более статического, инертного контекста для важных событий (таких как формирование классов), которые в нем происходи ли. Более того, исследования физических аспектов города (анализ архитектуры, городского планирования и т.д.) были отнесены на периферию городской истории, а иногда и вовсе вынесены за ее пределы. Даже Тилли, признававший ценность этих подходов, утверждал, что городская история в основе сво ей является социально-исторической антрепризой и что исто рики-урбанисты, следовательно, «должны двигаться к самым смелым горизонтам социальной истории» [Tilly 1996: 704].

Историки, занимавшиеся русскими и советскими городами, особенно в последние годы, демонстрируют понимание этих изъянов. Это способствовало тому, что люди, которыми мы за нимаемся (жители советских городов), стали нередко осозна вать специфичность своей городской среды, даже пытаться со хранить эту специфичность (или, как в знаменитом фильме Эльдара Рязанова, посмеяться над ее отсутствием).

Блэр Рабл отмечает во вступительной статье к недавнему сборнику по городской истории и идентичности в Европе, что «местная история, сохранение окружающей среды и исто рических памятников — инициативы, связанные с местом, — были теми немногими поводами для социальной мобилиза ции, которые считались легитимными с точки зрения комму нистических режимов во всей Центральной и Восточной Европе, а также в Советском Союзе» [Ruble 2003: 4]. Отчасти Рабл имеет в виду краеведение, которое широко распростра нилось в 1950–1960-е гг. как часть массового интереса к прош лому, который вырос из хрущевской оттепели. Партийные лидеры считали краеведение достаточно безопасным для официальной идеологии (по сравнению с более чреватыми угрозами научными дисциплинами вроде генетики), поэтому для исследований краеведы получили широкую автономию.

На самом деле партийные лидеры приняли краеведение по многим из тех же самых причин, по которым западные исто рики-урбанисты отвергали частнозначимость «городских биографий»: они считали это пустяком.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Тем не менее краеведение отнюдь не являлось малозначитель ным. В Москве оно способствовало возникновению мощного движения по охране памятников, которое потребовало боль шего участия общества в проектах по городскому планирова нию 1960-х гг., а в дальнейшем, в 1970-х, оказалось связанным с консервативной ветвью русского национализма. И несмотря на то что краеведами оказывались многие — от школьников до любителей истории, на авансцене этой области оказалась куч ка профессиональных историков. Например, главным краеве дом-знатоком Арбата остается С.О. Шмидт, один из наиболее авторитетных историков России раннего Нового времени. На почти поквартирной основе Шмидт составил хронику культур ной истории своего родного Арбата, отраженную в книгах и статьях, которые отчасти являются воспоминаниями, отчас ти научными исследованиями, а в целом — работой, замешан ной на любви.

Это внимание к специфике советских городов породило исто рико-урбанистическую литературу, отличительной чертой ко торой является интерес к тому, как городские ландшафты об растают популярными мифами и коллективной памятью и как они функционируют в этих ландшафтах. После смерти Стали на, быть может, наиболее распространенный из этих народных мифов вырос вокруг Арбата. Воплощенный главным образом в стихах и песнях Б.Ш. Окуджавы и романах А.Н. Рыбакова, арбатский миф помещал интеллектуальный и культурный рай на тот Арбат, который существовал до эпохи Сталина. Здесь велся счет арбатским потерям — человеческим и архитектур ным — прошедших лет. Миф объяснял предполагаемую гибель Арбата через устойчивую ассоциацию этого района с русской и советской интеллигенцией.

Таким образом, арбатский миф не являлся отчетливо ложным представлением (в самом деле, он содержал больше, чем про сто зерно истины). Скорее он принадлежал к представлени ям, которые принимаются некритически, поскольку помога ют объяснить прошлое, являющееся морально двусмыслен ным и потенциально опасным. Поскольку миф представлял Арбат как синекдоху интеллигенции, он позволял Окуджаве и Рыбакову говорить об этом районе такие вещи — вроде оплакивания его предполагаемой смерти — которые было невозможно сказать об интеллигенции. Более того, в эпоху, когда вопросы вины и соучастия волновали всех, арбатский миф отдавал предпочтение воспоминаниям интеллигенции, противостоявшей Сталину и в результате пострадавшей, а также приглушал воспоминания той интеллигенции, кото рая оказалась среди больше всего выигравших от сталинизма [Bittner 2008: 29–39].

35 ФОРУМ Исследования города Сходный интерес к конструированию и функции городских мифов можно обнаружить в исследовании Карла Куаллса о послевоенном восстановлении Севастополя, где празднова ние годовщины двух героических оборон Севастополя стало причиной столкновения жителей и чиновников. То же можно обнаружить и в работе Патриши Херлихай и Олега Губара об одесском мифе, согласно которому Одесса не является ни украинским, ни русским городом, а космополитическим, на целенным на контакты с другими странами анклавом, разно видностью черноморского Гонконга [Qualls 2009;

Gubar, Her lihy 2009].

Историки Советского Союза также продемонстрировали спо собность рассматривать город как нечто большее, чем инерт ный фон для его жителей. Карл Шорске однажды описал архи тектуру венской Рингштрассе (Ringstrasse) как «иконографи ческий индекс для сознания господствовавшего австрийского либерализма» [Schorske 1981: 26–27]. Шорске, вероятно, счел бы сталинскую архитектуру еще более прозрачным историче ским источником. Изысканно украшенные неоклассические и готические фасады, которые стоят по радиальным улицам Москвы, являются отчетливым выражением ценностей стали низма: иерархии, элитизма, благоговейного трепета [Папер ный 1996: 100–143].

Тем не менее на протяжении двух эпох советской истории — в 1920-е и в начале 1960-х гг. — архитектура намного превосхо дила сталинское зодчество. В эти периоды советские архитек торы стремились создавать здания, которые пропагандировали набор ценностей, резко отличавшихся от ценностей сталиниз ма: эгалитаризм, гендерное равенство, демократию. (Конечно, в другие эпохи, в 1950-е и в 1970-е гг., когда господствовала этика утилитаризма, всему знающего цену, советская архитек тура намного уступала архитектуре сталинского периода!) Первый из этих периодов, 1920-е гг., совпал с расцветом совет ского конструктивизма и был подробно описан историками культуры и архитектуры. Этот период закончился в 1931 г., когда Лазарь Каганович, которому надоели казавшиеся беско нечными дебаты среди архитекторов, заявил, что советская архитектура является социалистической по местоположению, а не по сути. О возрождении конструктивистского этоса в на чале 1960-х гг. известно гораздо меньше. Толчком к началу это го процесса стало принятие на XXI съезде новой партийной программы, а затем запуск кампании «новой жизни», так что судьба конструктивизма 1960-х была неотрывна от судьбы Хру щева. Результатом возрождения конструктивизма стало очень незначительное число зданий, наиболее знаменитым из кото № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ рых стал Дом Нового быта Натана Остермана в Новых Чере мушках, не снискавший популярности. Быть может, самым важным было то, что не удалось сделать, несмотря на смелые попытки горстки архитекторов и историков архитектуры в Москве, — официальная реабилитация «формалистических» конструктивистских экспериментов 1920-х гг.

Конечно, это неполный обзор богатств советской архитектур ной истории. Мне хотелось лишь подчеркнуть ту мысль, что относительно динамическое понимание городского ландшаф та является глубоко укорененным среди историков Советского Союза: люди создают города, города формируют людей.

Последняя часть этого уравнения — как города формируют людей — оказалась одним из наиболее перспективных путей исследования в исторической урбанистике последних лет.

Один из подходов к решению данной проблемы заключается в анализе типов политического поведения, реализуемых в оп ределенном районе, городе или, как показывает Блэр Рабл, типе городов. В сравнительном исследовании Москвы Сереб ряного века, Осаки эпохи Мэйдзи и Чикаго Позолоченного века Рабл пишет, что «вторые метрополии» (термин, обознача ющий чувство неполноценности и уязвленную гордость) часто придерживаются более изобретательной, плюралистической и прагматической политики, чем главные городские центры — Санкт-Петербург, Токио и Нью-Йорк [Ruble 2001].

Сходным образом Г.В. Голосов попытался найти объяснение существованию в Петербурге сравнительно либерального пост советского электората, сфокусировав внимание на особенно стях места. Однако в отличие от Рабла Голосов связывает изби рательные стратегии Петербурга не с его переводом в статус «второй метрополии» в 1918 г., а с уникальным набором кол лективных воспоминаний о прошлом города, в которых пред почтение отдается демократии и хорошим манерам [Golosov 2003].

Другой тип исследований того, как города формируют людей, фокусируется на идентичности. Нетрудно заметить, что миф о космополитической Одессе, например, основывается на ре альном ощущении отличия, истоком которого являются цве тистый язык одесситов, их юмор, мягкий климат, а также исто рия полиэтнического, поликонфессионального porto franco и еврейского Вавилона, домашнего мира Остапа Бендера и Бе ни Крика.

На самом деле одесская идентичность сопротивляется простой категоризации. Основным языком Одессы остается русский (хотя по закону в школах преподают украинский), а одесситы, 37 ФОРУМ Исследования города несмотря на протесты украинских казаков, используют симво лику Российской империи, вроде поставленного в 2007 г. мо нумента Екатерине II на вершине Потемкинской лестницы.

Тем не менее одесситы рассматривают это не как этнические маркеры или свидетельство стойкой лояльности по отноше нию к восточному соседу, но как ценные остатки «уникального космополитического прошлого» города. Поэтому и украин ские, и русские националисты испытывают разочарование в отношении Одессы, остающейся «enfant terrible среди горо дов» [Herlihy 2008: 23].

Столь же полезным полем для изучения того, как формируются уникальные городские идентичности, может оказаться исто рия спорта. Для своих фанатов московский «Спартак» вопло щал пролетарскую брутальность, которая отличала его от дав него соперника — московского «Динамо» (к великому несча стью для своего пиара, эта команда аффилирована с МВД).

Болеть за «Спартак» — мягкая форма нонконформизма — утверждения рабочей солидарности, жесткости, а также анти элитарности, укорененных в пролетарском прошлом москов ской Пресни [Edelman 2009].

За достойным внимания исключением Блэра Рабла, давно уже говорящего о ценности отчетливо урбанистического подхода к русской и советской истории, исследователи, чьи работы я упоминал в качестве свидетельства возрождения историче ской урбанистики, обычно не склонны к тому, чтобы иденти фицировать себя с данной областью. Их скорее интересуют другие научные проблемы: природа сталинизма и реформы, последовавшие за смертью Сталина, формирование нацио нализма и национальных идентичностей, отношения центра и периферии, а также причины коллапса СССР. Поэтому в из вестном смысле историческая урбанистика России и Совет ского Союза прошла половину круга — от той ситуации, в ко торой область в широком смысле находилась тридцать лет на зад, когда Дон Карл Роуни с тревогой говорил о том, что города слишком часто выпадают из так называемой исторической урбанистики.

В отличие от более ранних работ нынешние исследования, посвященные России и СССР, рассматривают города в качест ве тем, заслуживающих специального анализа: или как про странства, где люди стремятся к индивидуализму и полноте жизни, как культурные артефакты, обрастающие мифами и воспоминаниями, или как структуры, формирующие миро воззрение конкретных людей, их идентичность и представле ния. Тем не менее парадокс заключается в том, что авторы всех этих исследований не подозревают об их цельности и значимо № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ сти перед лицом урбанистической историографии. Быть мо жет, этот материал и станет началом разговора.

Библиография Паперный В. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 1996.

Bittner S. The Many Lives of Khrushchev’s Thaw: Experience and Memory in Moscow’s Arbat, 1953–1968. Ithaca: Cornell University Press, 2008.

Bradley J. Muzhik and Muscovite: Urbanization in Late Imperial Russia.

Berkeley, 1985.

Chauncey G. Gay New York: Gender, Urban Culture, and the Making of the Gay Male World, 1890–1940. N.Y.: Basic Books, 1995.

Ebner M. Urban History: Retrospect and Prospect // Journal of American History. 1981. Vol. 68. P. 69–84.

Edelman R. Spartak Moscow: A History of the People’s Team in the Workers’ State. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

Fьrst J. Stalin’s Last Generation: Post-War Soviet Youth and the Emergence of Mature Socialism. Oxford: Oxford University Press,, 2010.

Golosov G. Identity Contests: Local History and Electoral Politics in St. Petersburg // B. Ruble, J. Czaplicka (eds.). Composing Urban History and the Constitution of Civic Identities. Washington D.C.:

Woodrow Wilson Center Press, 2003. P. 117–139.

Gubar G., Herlihy P. The Persuasive Power of the Odessa Myth // J. Czaplic ka, N. Gelazis, B. Ruble (eds.). Cities after the Fall of Communism:

Reshaping Cultural Landscapes and European Identity. Baltimore:

Johns Hopkins University Press, 2009. Ch. 5. P. 137–166.

Herlihy P. How Ukrainian Is Odesa? From Odessa to Odesa // S. Ramer, B. Ruble (eds.). Place, Identity, and Urban Culture: Odesa and New Orleans. Washington D.C.: Woodrow Wilson International Center for Scholars, 2008. P. 19–26.

Qualls K. From Ruins to Reconstruction: Urban Identity in Sevastopol after World War II. Ithaca: Cornell University Press, 1999.

Rowney D. What Is Urban History? // Journal of Interdisciplinary History.

1977. Vol. 8. P. 319–327.

Ruble B. Living Apart Together: The City, Contested Identity, and Demo cratic Transition // B. Ruble, J. Czaplicka (eds.). Composing Urban History and the Constitution of Civic Identities. Washington D.C.:

Woodrow Wilson Center Press, 2003. P. 1–21.

Ruble B. Second Metropolis: Pragmatic Pluralism in Gilded Age Chicago, Silver Age Moscow, and Meiji Osaka. Cambridge. 2001.

Schorske C. Fin-de-Siиcle Vienna: Politics and Culture. N.Y.: Vintage Books, 1981.

Simmel G. On Individuality and Social Forms. Chicago: Chicago University Press, 1971.

Thernstrom S. Reflections on the New Urban History // Daedalus. 1971.

Vol. 100. P. 359–375.

39 ФОРУМ Исследования города Tilly C. What Good Is Urban History? // Journal of Urban History. 1996.

Vol. 22. P. 702–719.

Walkowitz J. Prostitution and Victorian Society: Women, Class, and the State. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Wilson E. The Sphinx in the City: Urban Life, the Control of Disorder, and Women. Berkeley: University of California Press, 1992.

Перевод с англ. Аркадия Блюмбаума АНАТОЛИЙ БРЕСЛАВСКИЙ В качестве самоидентификации хотел бы 1 сразу указать на свои исследовательские 2 интересы. Они связаны непосредственно с отечественной городской историей и в част ности с тем, как город конструируется в ре гиональных дискурсивных практиках исто рической науки. В ответах на поставленные вопросы я буду опираться преимуществен но на опыт исследования постсоветского Улан-Удэ1. Сегодня в нашем городе, как и во многих других региональных столицах России, как никогда ранее происходит ак туализация локальной истории, ее (ре)кон струирование и расширенное воспроиз водство;

причем интерес привлекают даже не отдельные периоды городской истории, а вся она в совокупности. Общеакадемиче ское и общественное увлечение локальны ми идентичностями и культурными практи ками, в целом российской провинцией в по следнее время привело к тому, что накоп Анатолий Сергеевич Бреславский ленный в предыдущие годы разного рода Институт монголоведения, исторический нарратив о городе оказался буддологии и тибетологии СО РАН, Улан-Удэ широко востребован. Со страниц моно anabres05@mail.ru графий и учебников эта история «двигалась» Улан-Удэ — столица Республики Бурятия, Россия. Осн. в 1666 г. В своих рассуждениях я буду опираться на опыт исследовательской работы в двух междисциплинарных проектах, касающихся постсоветского Улан-Удэ: «“Городские деревни”: антропология скваттерских поселений Улан-Удэ» (РГНФ, № 08-01-0476а) и «Социокультурное пространство города: границы внешние и внутренние (на примере Улан-Удэ)» (РГНФ, № 07-03-00578а).

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ в городские проекты культурного возрождения, историко-ар хитектурной реконструкции, разного рода политические и со циальные программы и т.д.

В случае с постсоветским Улан-Удэ можно говорить к тому же об относительно сложившейся многослойной семантике го родского пространства: в городе достаточно органично пере плелись дискурсивно организованные элементы дореволюци онной, советской и постсоветской реальности. Более того, символическое пространство современного Улан-Удэ, как по казывают исследования, во многом воспроизводит и развивает те социальные тенденции, смыслы и представления, которые возникли еще в советский и досоветский этапы развития горо да [Амоголонова, Скрынникова 2009: 291;

Бреславский 2009:

74–88]. Это проявляется не только в стилизации современного Улан-Удэ под «дореволюционный город», «советский город», «национальную столицу», но и в «более реальных» эффектах той структурной инерции, которую переживает современный город (городское сообщество).

Между тем достаточно очевидно и то, что «навеянный ветром перемен» интерес к городской истории вряд ли удастся надолго сохранить, если те, кто ее профессионально производит, не по пытаются реализовать и представить свой продукт в качестве значимого ресурса в развитии общегуманитарного дискурса о городе и реализации современных и будущих социальных / тех нологических проектов городского развития. Перед отечест венными историками в этом смысле возникает множество ин тересных и значимых задач. Одна из них, к примеру, — прояс нить, как происходило формирование и развитие (того или иного) города в качестве продукта царской колонизации, эпо хи империостроительства, советского социалистического про екта или современного российского федерализма. Вслед за этим, привлекая к анализу те или иные локальные случаи, можно задуматься над тем, какие результаты повлекли за собой эти исторически значимые для страны и городских сообществ политические проекты. Речь может идти о специфических и относительно универсальных социальных тенденциях, конс труктах культурной памяти (коллективной, семейной, индиви дуальной), метаморфозах городской идентичности, позициях тех или иных социальных групп внутри городского сообщества и т.д. Всем этим могут заняться историки, как опираясь на дисциплинарные возможности самой науки, так и используя ресурсы междисциплинарного подхода (добиваясь при этом «реальной» междисциплинарности). Однако сегодня подобно го рода исследовательские приоритеты в изучении городской истории по-прежнему не столь актуальны, как, к примеру, традиция краеведческого историописания, ориентированного 41 ФОРУМ Исследования города преимущественно на расширение источниковой базы — фак тографической эмпирики.

Возвращаясь к ответу на первый вопрос, я хотел бы предложить к обсуждению два, как представляется, взаимосвязанных тези са. Во-первых, важно отметить, что в современных отечествен ных исторических программах по изучению города ощущается крайняя недостаточность историцистской критики, являю щейся составной частью социальных наук [Бурдье 1996: 9–15].

Это оборачивается тем, что современный (постсоветский) российский исторический дискурс о городе по-прежнему не критичен и во многом внесоциален. Иными словами, он в большинстве случаев воспроизводит сам себя, не пытаясь кри тически пересмотреть методологические и социально-полити ческие основания своего возникновения и существования.

Отечественная городская история в том виде, в котором она су ществует сегодня, зачастую оказывается востребованной лишь на уровне самих городов и местных академических школ;

эта история вызывает интерес преимущественно у муниципальной власти, действующей от имени городского сообщества. Обык новенно она пишется и издается с ориентацией либо на муни ципальный заказ, либо исходя из неких подвижнических моти вов ее автора, часто не подкрепленных каким-либо академи ческим и маркетинговым спросом (что называется, наивная история). Производимый исторический продукт представляет собой в этом случае преимущественно лирическое историко краеведческое знание. Оно транслируется через «уполномочен ные» институты — библиотеки, музеи, университеты, шко лы — для поддержания общегородской идентичности, чувства гордости и привязанности к родному городу.

Нельзя не отметить при этом, что историки города (в основном с «солидной академической пропиской») часто не реже, чем те же социологи, привлекаются к обсуждению «проблем и пер спектив» городского развития. К примеру, программы город ского планирования, широко внедряемые сейчас в России, и соответствующий административный дискурс, если взгля нуть на них с позиции дискурс-аналитика, зачастую в большой степени интертекстуальны — содержат в себе значительные компоненты социологических и исторических нарративов. Ре гиональные историки выступают экспертами на городских телеканалах, в проводимых мэриями конференциях, на пуб личных и закрытых семинарах-совещаниях, формулируя для политиков, администраторов, общественности экспертное (научное) историческое знание. Применительно к городскому сообществу это проявляется в том, что историки формулируют в его отношении такие понятия, как «исторический опыт го № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ родского сообщества», «исторический контекст развития горо да», «исторически обусловленные проблемы города», «истори чески сформированный путь развития города», «исторические задачи города», «исторические традиции города» и т.п.

Из этих понятий, имеющих в том или ином случаи свои арти кулированные локальные особенности, могут быть выстроены и часто выстраиваются приоритеты городской политики и их легитимация. Это может касаться программ распределения ресурсов, проектов культурного возрождения, приоритетов в развитии внутригородских территорий и многого другого.

В последние годы увеличилась коммерциализация историче ского знания о городе: историки привлекаются к разработке туристических брендов места, концепций городского имиджа, буклетов, путеводителей и т.п. К сожалению, далеко не всегда академические историки, решающие такого рода задачи (фор мирование позитивной общегородской идентичности, экспер тные оценки современных проектов городского развития, участие в конструировании туристически привлекательных го родских образов), ориентированы на включение своих эмпи рических данных и аналитических выводов в российские и уж тем более международные проблемно-тематические традиции (допустим, изучения средневекового города, города Нового и Новейшего времени) и методологическую дискуссию (иссле дования восточного города, западного города, советского горо да, ориенталистские, постколониальные и пр.).

Второе мое замечание происходит из первого: нельзя не отме тить, что в российской исторической науке до сих пор так и не состоялась сколь-нибудь значительная методологическая дис куссия о проблемах изучения города, как это, к примеру, про изошло в социологии (см., например: [Российское городское пространство 2000]). На прилавках книжных магазинов прак тически не найти отечественных исторических работ о (том или ином) городе, которые бы опирались на эвристическую историческую методологию или «альтернативное» — «неклас сическое» видение проблемного поля. В отличие от социо логов, социальных (культурных) антропологов, философов, отечественные историки города по большому счету еще не сконструировали в своем исследовательском поле ситуацию методологического и предметного кризиса, довольствуясь в основном возможностями фактографического историописа ния и историографии. Нет уверенности, что это произойдет и в ближайшем будущем.

Оставляя в стороне традиционные «городские» исследователь ские проблемы и способы их осмысления, и без того известные всем историкам, кто работает в этом предметно-дисциплинар 43 ФОРУМ Исследования города ном поле, сейчас я постараюсь сфокусироваться лишь на одном вопросе, который, как представляется, способен стать ресурсом для частичного обновления отечественной исторической проблематики и методологии в области городских (и прочих) исследований. Речь о критическом дискурс-анализе (КДА) (см., к примеру: [van Dijk 2001: 352–371;

Fairclough 1995]), в частно сти, о процессах натурализации понятий (представлений).

Известно, что «многие наши представления о мире натурали зованы (полностью адаптированы), мы принимаем их как само собой разумеющиеся. Мы рассматриваем их не как понимание мира, а как мир» [Йоргенсен, Филлипс 2008: 290–291]. В этой ситуации особенно важными становятся поисковые исследо вания (исследовательские позиции), выявляющие эти само со бой разумеющиеся «здравые» взгляды и представления, многие из которых «укоренены» в историческом дискурсе. Это оказы вается возможным за счет прояснения условий их возникнове ния и утверждения. В последнее время за подобного рода рабо ту берутся в основном социологи, что само по себе, конечно, неплохо. Мне лишь кажется, что это задача не столько для них, сколько для самих историков, ведь сам процесс натурализации историчен, тот или иной дискурс, способствующий натурали зации, также историчен [Fairclough, Wodak 1997: 271–280].

Дискурсивную натурализацию идей, понятий, представлений невозможно рассматривать вне исторического контекста и ис торического материала.

Если мы говорим о натурализованных понятиях и представле ниях, связанных с городским развитием, не стоит забывать и то, что подавляющая их часть содержится именно в истори ческих текстах, а не, допустим, в социологических. Реальность российских городов Средневековья, Нового и Новейшего вре мени вплоть до последних лет интересовала в основном исто риков. И кому как не историкам проводить сегодня самореф лексию — анализировать исторический дискурс о городе, са мих себя и своих коллег-предшественников? Это, повторюсь, позволяет понять, на чем основывается современное знание о том или ином городе, как оно исторически (вос)производило сь, (ре)конструировалось, как использовалось раньше и ис пользуется сегодня разного рода акторами — от политиков и бизнесменов до ученых и «простых» членов городского сооб щества. Вместе с изучением исторической реальности в этом случае изучается и исторический дискурс, то, как конструиру ются сами тексты и фиксируются их значения в условиях той или иной городской (шире — региональной) культуры.

В случае если мы принимаем тезис о том, что анализ исто рического дискурса о городе — дело самих историков, то на № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ настоящий момент актуальным представляется решение сле дующих четырех исследовательских вопросов (задач), связан ных с денатурализацией части современных понятий и пред ставлений и развитием историцистской критики в структуре производимого исторического знания.

1. Стоит начать, пожалуй, с актуализации казалось бы хрестома тийного, но как-то не утверждающегося у нас (в общем-то, по нятно почему) понимания истории (города) как «идеологиче ской, точнее воображаемой конструкции» [Барт 2003: 427–441], а исторического факта как явления относительного (идеологи чески сформулированного), связанного со стратегией интер претации. Наиболее общий пример для демонстрации этого те зиса — проблема фиксации хронологического периода образо вания города как историко-культурного явления. Здесь могут столкнуться как минимум два исторических дискурса: офици альный дискурс, желающий, допустим, удревнить историю по селения (связав ее с каким-либо формальным постановлением), и дискурс жителей этого поселения (взятый, к примеру, в не скольких поколениях и документально зафиксированный), ука зывающий на то, что городская идентичность никогда не была особенно актуальной для сообщества, а свое поселение местные жители никогда всерьез не называли «городом». Город, вообра жаемый официально, здесь сталкивается с городом, воображае мым на уровне повседневности, политическая история горо да — с историей повседневности, социальной историей.

2. Отталкиваясь от первого тезиса, можно задуматься над тем, с какого рода произведенной историей того или иного города мы имеем дело, были ли какие-то альтернативы в ее произ водстве, а если они имели место, то почему не возобладали.

Здесь важно определить, на каких идеологических основаниях выстраивается доминирующий исторический дискурс, какими категориями он оперирует, какой опыт преимущественно фик сирует и в каких срезах (глобальном или локальном, публич ном или повседневном и т.п.). Прекрасной иллюстрацией мно гослойности исторического знания о городе может служить сопоставление данных, зафиксированных, к примеру, в офи циальном историческом дискурсе и все в том же дискурсе жи телей города, сформированном, допустим, из устных историй.

Задача историка в этом случае не ограничена одним лишь со поставлением и, возможно, разоблачением одного из дискур сов, она расширяется уже постольку, поскольку всякий новый дискурс отсылает исследователя в иную плоскость — к новым эмпирическим данным и смыслам.

3. Решив вторую исследовательскую проблему, можно разби раться в том, какие из социальных представлений, понятий, 45 ФОРУМ Исследования города связанных с городом и имеющих место в современной нам ре альности, были произведены и натурализованы в доминирую щем историческом дискурсе о городе. Разумеется, нет особого смысла подвергать анализу максимально возможный спектр представлений из сферы городского воображаемого. В логике критического дискурс-анализа, допустим, в фокус внимания следует включить натурализованные представления (городские мифы, идеологии и т.п.), порождающие или поддерживающие внутри городского сообщества отношения социального нера венства, дискриминации и господства одних социальных групп (альтернатива — территорий) над другими. В этом случае от ис следователя, конечно, требуется глубокое знание историческо го материала по тому или иному городскому кейсу и тонкое социальное чутье, способное спрогнозировать динамику по тенциально неблагоприятных процессов, основанных на дис курсивной натурализации.

4. Наконец, в заключение можно охарактеризовать, к каким последствиям способны привести (привели) эти исторически натурализованные представления о городе. Это позволяет пре образовывать их в потенциальные объекты для обсуждения и критики и таким образом открывает их для возможных из менений. Идеальной представляется ситуация, когда ученый (академическое сообщество) способен мобильно разобраться в ситуации еще до проявления ее негативных последствий и провести ее публичное обсуждение с коллегами при под держке прочих заинтересованных социальных акторов.

Анализ исторического дискурса позволяет в текстуальном из мерении прояснить логику развития социокультурного и по литического пространства современного города, выявить так называемый «историко-культурный контекст» современных социальных, культурных и политических процессов. Город ская культура, городское сообщество, городской ландшафт — все это дискурсивно организованные элементы социальной реальности. Их конструирование и конституирование проис ходит при более или менее значительном участии историче ского дискурса. Эффект «присутствия истории» в современных процессах дискурсивно проявляется во всем спектре текстов (конечно, в разной степени), которые производят те или иные социальные акторы. Задача историка заключается здесь, на мой взгляд, в том, чтобы определить, какие исторические нар ративы и заключенные в них понятия, представления, причин но-следственные связи используются в том или ином тексте (программе развития города, рекламном щите, газетной или научно-исследовательской статье и т.д.). Вслед за этим — разо браться, не соотносится ли использование исторического знания в том или ином конкретном случае со стремлением его № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ натурализовать, т.е. утвердить как само собой разумеющееся, и какие последствия, символические и утилитарные, может иметь подобного рода натурализация.

Понятно, что в одних случаях натурализация истории может быть бессознательной (тогда, когда историческое знание не рефлексируется), но очевидно, что бывают ситуации, когда включение «исторического опыта» в тот или иной социальный, культурный или политический проект осознано. Одни из этих проектов могут быть вполне безобидными, другие — произво дить и развивать дистанции между различными группами внут ри городского сообщества (как альтернатива — между город ским сообществом и деревней), производить отношения нера венства, доминирования, дискриминации и т.п. При этом в силу натурализации неких «исторических оснований» дан ных отношений они сами также могут казаться естественными.

Задача историка в этом смысле — включиться в процесс произ водства экспертного знания, предотвратив негативные соци альные и политические последствия использования городской истории. В случае с современной российской действительно стью — высокой ангажированностью исторического знания, в том числе и городской истории, а также слабой развитостью института публичных обсуждений — решение поставленной задачи представляется действием сложным и крайне необходи мым одновременно.

Библиография Амоголонова Д., Скрынникова Т. Текст и контекст Улан-Удэ: сложный образ городского пространства // Россия: воображение про странства / пространство воображения (Гуманитарная геогра фия: Научный и культурно-просветительский альманах. Спе циальный выпуск) / Отв. ред. И.И. Митин. М.: Аграф, 2009.

С. 268–294.

Барт Р. Дискурс истории // Система моды. Статьи по семиотике куль туры. М.: изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 427–441.

Бреславский А. Конструирование «городских окраин» в постсоветском Улан-Удэ // Палітычная сфера. Минск: Лайт-Принт, 2009.

№ 12. С. 74–88.

Бурдье П. За рационалистический историзм // Социо-Логос пост модернизма. Альманах Российско-французского центра со циологических исследований Института социологии РАН. М.:

Институт экспериментальной социологии, 1996. С. 9–29.

Йоргенсен М., Филлипс Л. Дискурс-анализ. Теория и метод: Пер. с англ.

2-е изд., испр. Харьков: Гуманитарный центр, 2008.

Российское городское пространство: попытка осмысления / Отв. ред.

В.В. Вагин;

Сер. «Научные доклады». Вып. 116. М.: МОНФ, 2000.

47 ФОРУМ Исследования города Fairclough N. Critical discourse analysis. L.: Longman, 1995.

Fairclough N., Wodak R. Critical Discourse Analysis // van Dijk T.A. (ed.).

Discourse as Social Interaction: Discourse Studies. A Multidiscip linary Introduction. Vol. 2. L.: Sage, 1997. P. 258–284.

van Dijk T. Critical Discourse Analysis // D. Tannen, D. Schiffrin, H. Ha milton (eds.). Handbook of Discourse Analysis. Oxford: Blackwell, 2001. P. 352–371.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ Как и многие направления социальных 1 наук, исследования молодежных сообществ на Западе начали развиваться значительно раньше, чем в Советском Союзе. Как нам кажется, первым отечественным исследова нием, открывшим современную традицию социально-антропологического изучения молодежи, является книга В.Ф. Пирожкова «Законы преступного мира молодежи (кри минальная субкультура)», написанная в конце 1970-х и изданная только в 1994 г.

Еще одно издание, «основополагающее» для темы, — книга Т.Б. Щепанской «Сим волика молодежной субкультуры: Опыт этнографического исследования системы 1986–1989 гг.» (1993 г.). В отличие от Пи рожкова, этот автор уже уверенно стоял на позициях социальной антропологии. Дан ная книга (с учетом ее расширенного пере издания в 2004 г.) является наиболее цити руемой работой в российских исследовани ях молодежных сообществ.

Так сложилось, что, имея в виду молодежь, мы говорим исключительно о городском со обществе. Сельские молодые люди остают ся на периферии внимания;

русскоязычных Дмитрий Вячеславович Громов исследований сельской молодежи (особен Государственный республиканский но выполненных в социально-антрополо центр русского фольклора / Институт этнологии гическом ключе) очень мало. Тому есть две и антропологии РАН, Москва причины.

gromovdv@mail.ru № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Во-первых, российское село на протяжении последних двух десятилетий — глубоко депрессивное пространство. Молодежи здесь все меньше, наиболее активная ее часть стремится пере браться в город (по данным переписи 2002 г., городское насе ление составило 73 %, причем удельный вес молодежи в нем значительно больше, чем в сельском). Именно город становит ся основным местом пребывания молодежи, деревенское же воспринимается как маргинальное (причем это свойственно не только для России с ее спецификой, но и для развитых стран Запада).

Во-вторых, именно город позволяет молодежи реализоваться и выразиться, создавая широчайший спектр сообществ на лю бой вкус и для любых потребностей. В городской среде снижает ся социальный контроль над поведением детей и молодежи и одновременно значительно шире становятся возможности для выбора профессии, форм развлечений, освоения сексуального опыта и т.д. В отличие от деревни, утратившей свое культурное своеобразие, город остается (и будет оставаться, что называется, по условию) местом непрерывного развития, появления нова ций и формирования традиций. Неисчерпаемый потенциал со циокультурного перевоплощения и делает молодежь города бла годатным объектом для научного исследования.

Несомненно, в настоящий момент исследование молодежных сообществ в России является активно развивающимся и пер спективным научным направлением. Со второй половины 1980-х гг. (когда исследователи «открыли» для себя наличие молодежных сообществ и вообще бытование молодежи вне специально организованных обществом форм) по настоящее время наблюдается общее повышение качества исследований.

Это обусловлено во многом накоплением исследовательского опыта и более серьезной постановкой задач. На смену конста тации того, что «молодежь есть», пришло рассмотрение более конкретных аспектов деятельности молодежных сообществ:

распределения статусов и властных ресурсов, выстраивания гендерной композиции, выработки способов самопрезента ции, связи элементов типично молодежной деятельности с процессом социализации.

Успехи исследования молодежных сообществ в российской науке заметны еще более по сравнению с развитием этого на правления в странах ближнего зарубежья. К сожалению, ни на Украине (при всей ее ориентации на европейские образцы), ни в Белоруссии нам не удалось обнаружить тенденцию к иссле дованиям современной молодежи.

На настоящий момент увидело свет большое количество пуб ликаций о российской молодежи и молодежных сообществах.

49 ФОРУМ Исследования города Например, можно указать два сборника о молодежных суб культурах Санкт-Петербурга, подготовленных В.В. Костюше вым (1997 и 1999 гг.), издания, подготовленные Е.Л. Омель ченко и т.д. Показательно, что только учебников под названи ем «Социология молодежи» нам известно не менее пяти.

Многие работы посвящены конкретным молодежным сооб ществам: скинхедам (С.В. Беликов, И.В. Костерина и др.), футбольным фанатам (А. Илле), готам (В.А. Гущин), граф ферам (М.Л. Лурье), панкам (О.А. Аксютина), ролевикам (А.Л. Баркова, Д.Б. Писаревская), спортсменам-«экстрема лам» (В.Р. Халикова), пранкерам (М.Д. Алексеевский). К раз ряду исследований молодежных сообществ необходимо от нести публикации о солдатах срочной службы и курсантах (Д.Л. Агранат, К.Л. Банников, В.В. Головин, Е.В. Кулешов, М.Л. Лурье и др.). Многими исследователями уделяется вни мание студенческой молодежи. Оказалось продуктивным та кое направление, как исследование молодежного сленга (Ф.И. Рожанский, П. Лихолитов и др.).

Часто рассматриваются темы, связанные с делинквентным поведением молодежи, в частности с наркоманией;

в этом на правлении необходимо выделить публикации НИЦ «Регион», осуществленные под руководством Е.Л. Омельченко.

Одним из перспективных направлений является изучение мо лодежных уличных группировок — «пацанской» среды, широ ко распространенной в советских городах и существующей (хотя и в изменившемся виде) до сих пор. Русскоязычная биб лиография по этой теме составляет более 50 пунктов, назрела необходимость обобщающих работ.

Меньше, чем можно было бы ожидать, разработана тематика, связанная с молодежью советских времен, хотя материал для исследования здесь, пожалуй, даже более доступен, чем мате риал для исследования современности: молодежь тех лет вы росла, сейчас эти люди способны к рефлексии. В этой связи вызывает интерес проект «Молодежные движения России.

Молодежь СССР (1940–1980 годы)», начатый НИЦ «Регион».

Перспективными представляются исследования молодежи по региональному принципу. Особенно интересны исследования провинции, поскольку молодежь мегаполисов традиционно находится в зоне внимания исследователей, а провинция этим вниманием в значительной степени обделена. В качестве од ного из отрадных исключений можно назвать Улан-Удэ, в ко тором сложилась традиция изучения местной молодежи (Н.А. Халудорова, А.А. Бадмаев, К.Б. Митупов, Н.И. Карбаи нов, А.Ю. Буянова). На повестке дня стоит вопрос о выявле № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ нии «системных» различий молодежи, проживающей на раз личных территориях и в разных типах населенных пунктов (мегаполисах, крупных, средних и малых городах).

В большинстве случаев исследования осуществляются относи тельно каких-либо конкретных групп молодежи — идеоцент рических субкультур, территориальных сообществ и др. Однако возможно структурирование материала и по другим принци пам. Так, вызывает интерес книга В.И. Ильина «Быт и бытие молодежи российского мегаполиса: социальная структурная повседневность общества потребления» (2007), в которой, как следует из названия, молодежная жизнь представлена в разрезе стратегий потребления.

«Рубежным» изданием для отечественных исследований мо лодежи является выпущенный в 2008 г. энциклопедический словарь «Социология молодежи» (отв. ред. Ю.А. Зубок, В.И. Чупров). Данная книга содержит квинтэссенцию знаний по теме и является хорошим теоретическим подспорьем для изучения частных явлений молодежной среды. Значимость издания велика, несмотря на некоторые недоработки (напри мер, «провисает» блок статей о неформальных объединениях молодежи).

Мы не сделаем открытия, если скажем, что назрела необходи 2 мость формирования интегративной науки о молодежи. Эту идею высказывал, например, философ В.В. Павловский. Од нако мы не согласимся с мнением данного автора в том, что эта наука должна базироваться на философии. Несомненно, на иболее «удобной» для выработки междисциплинарного дис курса является социальная антропология — интегративная наука, включающая в себя элементы социологии, психологии, филологии, истории и других наук о человеке и обществе. На ходясь на позициях социальной антропологии, наиболее удоб но привлекать инструментарий других дисциплин для решения конкретных исследовательских задач.

И наоборот, позиционирование исследования в рамках одной из «более узких» наук приводит к тому, что различные аспекты темы упускаются из зоны внимания. Так, филологи концент рируются на текстах и не всегда уделяют должное внимание рассмотрению социально-психологического контекста. Соци ологи склонны проявлять невнимание ко многим частным проявлениям социальной реальности — одежде, фольклору, стереотипам поведения, ритуалам и т.д. Психологи неохотно выходят за рамки рассмотрения личностных характеристик (и напротив, личность обычно оказывается за пределами вни мания не-психологов).

51 ФОРУМ Исследования города В качестве основного метода исследований молодежи целесо образно использовать этнографические методы.

В целом в работах о молодежи (вернее, в не лучшей их части) можно выявить определенные типические недочеты.

1. Невнимание к эмпирическому материалу, отсутствие у ис следователей собственного полевого опыта. Довольно часто можно встретить тексты, при прочтении которых становится ясно, что автор, мягко говоря, не компетентен в вопросе, а тек сты написаны на основе штампов и сомнительных источников (каковым, например, является «бульварная» пресса). В част ности, это свойственно наукам, нацеленным на выявление на иболее общих закономерностей существования общества (фи лософии, культурологии) и на практические задачи воспита ния (педагогике).

Один из путей снижения количества фактических ошибок и вообще повышения качества исследования — работа с экс пертами. Иначе говоря, представляется правомерным и полез ным просмотр уже готовых текстов представителями сооб ществ, которые описаны в этих текстах, или же исследователя ми, компетентными в теме. Условия современного города предоставляют возможность новых, отличных от традицион ных для этнографии отношений между исследователями и ин формантами. В отличие, скажем, от туземцев Новой Гвинеи и русских крестьян XIX в., многие жители современного горо да относятся к тому же культурному кругу, что и исследователь, они могут на равных участвовать в обсуждении темы. Опыт работы с экспертами показывает, что им удается отследить до статочно большое количество ошибок. Привлечение экспер тов — гарант объективности исследования.

2. Не учитывается динамика развития сообществ. Многие из них в процессе своего бытования претерпевают серьезные из менения, их необходимо рассматривать именно в контексте этих изменений. Однако часто авторы этого не учитывают — субкультурные реалии предстают как нечто незыблемое и не изменное. Такие авторы охотно воспроизводят данные из пуб ликаций прошлых лет, никак не адаптируя их к современности.

Например, можно указать случай, когда книга о девиантном поведении молодежи, написанная на материалах конца 1980-х гг., была переиздана в начале 2000-х без какого-либо до полнительного комментария, как будто между написанием и переизданием не прошли 1990-е гг., коренным образом изме нившие молодежную криминальность в России.

Динамика субкультуры не учитывается, например, в некото рых современных публикациях о скинхедах. Достигнув своего № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ пика в 2002 г., данное движение к настоящему времени значи тельно уменьшилось;

специфика ультраправого молодежного дискурса заметно изменилась. Однако в публикациях об этом не говорится, и у читателя создается впечатление, что «злобные скинхеды» и по сей день массово бродят по улицам. Аналогич ное отставание в информации наблюдается и касаемо панков;

панки 1980-х, 1990-х и 2000-х гг. значительно различаются, что зачастую совершенно не учитывается в литературе.

3. Многие публикации о молодежных сообществах направлены не столько на исследование и анализ, сколько на поиск у этих самых сообществ негативных, девиантных составляющих.

Особенно «грешат» этим педагогические издания: их авторы придерживаются традиционного подхода, согласно которому неформальные объединения молодежи — это зона риска, не обходимо отвращать молодежь и подростков от участия в этих объединениях. При таком подходе исчезает из поля зрения огромное количество материала, описания получаются, мяг ко говоря, однобокими. Стоит отметить, что воспитательный эффект таких работ сводится к нулю: участники молодеж ных сообществ, видя предвзятость и некомпетентность, не только не «перевоспитываются», но и утверждаются в своей правоте.

Еще одна сфера предвзятого описания молодежи — юридиче ские работы. Можно указать случаи, когда описание молодеж ных субкультур (что заявлялось в названиях работ и вступле ниях) фактически сводилось к отражению криминальной дея тельности их участников.

Еще одна сфера — рассмотрение молодежных сообществ в рам ках политического дискурса. Политическая борьба не предпо лагает объективности описания молодежных сообществ, тем более если на них уже навешены ярлыки «экстремистских ор ганизаций», «штурмовых отрядов» или «проплаченного быд ла».

Известны случаи, когда исследования по молодежным сооб ществам предвзято трансформировались на уровне редактор ской подготовки. Из текста удалялись фрагменты, позитивно характеризующие представителей субкультур, и усиливались негативные оценки. Несомненно, издатели при этом руковод ствовались благими намерениями, но научная объективность таких изданий оказывается под сомнением. Не говорим уже о том, что тенденциозная подача информации о некоторых молодежных сообществах может вести к возникновению т.н.

«моральных паник», пропаганде «экстремальных» субкультур и выведению их на деструктивные пути развития.

53 ФОРУМ Исследования города Нам представляется, что правомерным было бы следование принятой на Западе практике разделения антропологии как науки и социальной работы с объектами наблюдения. В целом наиболее продуктивным нам представляется «отстраненный», неидеологизированный, но при этом уважительный подход к любым молодежным сообществам как объекту научного изу чения.

4. Одной из проблем российских исследований молодежи (впрочем, как и других научных направлений) является их не достаточная включенность в мировой научный контекст.

Слишком мал процент ученых, свободно владеющих иност ранными языками и ориентирующихся в иноязычной литера туре по собственной тематике. Поэтому иногда приходится «изобретать велосипед», или, наоборот, не удается увидеть и оценить специфику отечественного материала в сравнении с зарубежным.

Подводя итоги обзора, отметим, что исследования городской молодежи и молодежных сообществ — это перспективное и интересное направление, в котором не наблюдается «исчер панности материала»;

перед исследователем лежит огромный пласт неосвоенной информации, возникают все новые задачи и темы для исследования.

ХИЗЕР ДЕХААН Возвращение социального: российские и советские города как вызов для западной историографии За последние два десятилетия урбанистика заняла видное место в исторических иссле дованиях, посвященных России и бывшему Советскому Союзу. Не занимаясь больше модернизацией, урбанизацией, а также со циально-экономическими эффектами раз вития (проблемы 1970-х и 1980-х гг.), урба нистика на сегодняшний день стала иссле дованием дискурсивных и концептуальных структур, которые формируют власть, го родской опыт и субъективность человека Хизер ДеХаан (Heather DeHaan) Нового времени. Все меньше и меньше Университет Бингемтона, США исследователей серьезно изучают социаль hdehaan@binghamton.edu № 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ ный, институциональный или экономический базис взаимоот ношений людей в городе;

если же такие работы появляются, призмой, через которую их авторы рассматривают и интерпре тируют человеческие взаимоотношения, нередко служит текст.

Социальное стало текстовым, и исследователям городской жизни нужно точнее отличать одно от другого.

Для англоязычных исследователей России и бывшего Совет ского Союза на возрождение урбанистики оказало мощное воздействие совпадение обстоятельств — открытие бывших со ветских архивов и растущее влияние постмодернистской тео рии. Устремившись в региональные и провинциальные архи вы, историки занялись не только новыми материалами, но и новыми подходами к изучению прошлого, выказывая бес прецедентный интерес к городскому ландшафту. Будучи не когда областью изучения историков искусства и архитектуры, городская среда привлекла внимание представителей обще ственных наук, которые начали рассматривать, как власть и субъективность опосредуются речью, текстом и визуальны ми символами. Искусство, реклама, пресса, памятники, празд нества и ландшафты захватили их внимание, поскольку все эти явления обладают способностью репрезентировать субъектив ность, государство и общество через пространство.

Этот интерес к пространственному очевидно отражает влияние Фуко и Дерриды, чьи теории достаточно широко используют архитектурные метафоры. Подобно другим философам и пред ставителям общественных наук, они сравнивают идеи с архи тектурными объектами;

однако в отличие от философов-мо дернистов они подают эти метафорические здания как ловуш ки. В то время как философы Нового времени заявляют, что их идеи покоятся на основаниях, внешних по отношению к исто рии или человеческому обществу, вроде «абсолютов» морали и естественного права, Деррида настаивает на том, что идеи Нового времени определяют свои собственные основания. Для него и концептуальные здания, и их фундамент являются про стыми сооружениями, хрупкими и открытыми для деконструк ции1. Идя дальше, Фуко представляет концептуальные здания как угрозы, сравнивая массив знания, составленный из науч ных дискурсов о субъективности (медицины, психологии и криминологии) с паноптикумом Иеремии Бентама, инстру ментом надзора и социальной дисциплины [Foucault 1977].

Идеи Фуко и Дерриды неплохо дополняют целый ряд иссле дований, в которых показано, как человеческая жизнь Ново го времени опосредуется текстами. Как отмечает МакЛюэн, См. блестящую интерпретацию архитектурных метафор у Дерриды: [Wigley 1993].

55 ФОРУМ Исследования города письменный язык делает возможным абстрактное мышление и опыт, поскольку он замещает как устную речь, так и видимые предметы абстрактной репрезентацией в форме букв и про странств. Поэтому чтение закладывает фундамент для абстракт ного чувства пространства и места, не говоря уже о субъектив ности [McLuhan 1964;

Anderson 1991;

Fritzsche 1996].

В этом ключе другие мыслители и ученые-гуманитарии про слеживают то, как современные науки (картография, этногра фия и история), а также журналистика и литература способ ствуют возникновению национальных и географических иден тичностей, которые являются абстрактными, понимаемыми только через репрезентации на географических картах, в лите ратуре и через визуальных посредников [Aasen 1998;

Hirsch 2005;

Bennett 2005;

Schwartz 1999]. В случае МакЛюэна техно логия печати и компьютера рассматривается как расширение воспринимающих способностей человека и, следовательно, как нечто, по сути своей, делающее возможным, потенциально создающее глобальную деревню. Другие поглядывают искоса на технологические возможности, идентифицируя абстракт ные концепты места и идентичности с властью и во многих случаях с атаками на повседневную жизнь и субъективность1.

Подобный интерес к дискурсивному опосредованию оказал влияние на «Magnetic Mountain: Stalinism as Civilization» Стиве на Коткина, эпохальную работу в области советской истории.

В своей книге Коткин исследует строительство Магнитогор ска, заводского города, основанного на Урале во время первой пятилетки. Охватывая все 1930-е гг., книга освещает широкий круг тем, от урбанизации и городского планирования до жизни рабочего класса, официальных и подпольных рынков, а также «Великих чисток». До появлении этой книги Магнитогорск не становился предметом исследования западных ученых. Между тем ни один из материалов Коткина не был столь уж новым.

Скорее, известность книги проистекает из ее концептуального подхода, в особенности из-за теоретического осмысления мо дерности на русский лад.

Вдохновляясь представлением Фуко о дискурсивных «техно логиях субъектности», Коткин подчеркивает государственную монополию на публичный дискурс, в особенности способность государства определять то, что может означать «стать совет ским человеком». Чтобы интегрироваться в советское обще ство, жить и выжить, рабочие должны были овладевать специ фическими языками и практиками образцового советского рабочего, образ которого был выработан государством. Чтобы Замечательный пример этого см.: [Scott 1998].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ быть большевиком, нужно было выучить соответствующий го сударственно насаждаемый жаргон, который Коткин окрестил «говорением по-большевистски» [Kotkin 1995: 201].

Коткин исходит из того, что Советский Союз являлся четко очерченным дискурсивным пространством, местом обитания, сконструированным на основе не только советской изоляции от мира, но и советской идеологии, в особенности советского самоопределения как социалистической страны в капитали стическом мире. Из-за неравных властных возможностей го сударства и его граждан государство определяло правила взаи модействия в этом пространстве, очерчивая пределы (и воз можности) человеческих действий. Механизмы надзора, идеологические кампании, пресса и политический театр слу жили навязыванию государственных представлений о социа лизме и социалистическом поведении. «Маленькие тактики среды» или нарушение населением правил, навязывавшихся государством, выражались в незаконной торговле, работе спу стя рукава или обитании в недозволенных пространствах. Но ни одно из этих проявлений сопротивления не выводило обыч ного рабочего за пределы дискурсивного пространства совет ской системы. В то же время некоторые элементы советской жизни (исправительные трудовые колонии, спецпоселения для раскулаченных и черный рынок) концептуально были исклю чены из сферы социализма.

Работа Коткина вдохновила ряд ученых и оказалась окружен ной книгами, в которых исследовалась идентичность, сформи рованная символами и дискурсами государства. Авторы всех этих книг интересовались пространственно-символическим кодированием идеологии, субъектности, идентичности и влас ти1. Демонстрируя особый интерес к опосредованной природе идентичности, Евгений Добренко в «Политэкономии соцреа лизма» соединил пространство реального социалистического опыта с пространством соцреализма как литературного текста и архитектурного символа. В действительности подлинно со циалистическая жизнь и опыт являлись текстуализированны ми, сведенными к опосредованию искусством и литературой.

Все, что находилось вне этого текстового аппарата, было ис ключено из «реального социализма» [Dobrenko 2007].

До некоторой степени работа Коткина убеждает только пото му, что Магнитогорск лишен текстовой слоистости. Про странство, особенно литературное или дискурсивное, стремит ся к нестабильности. На самом деле, любое физическое, лите [Dobrenko 2005;

Qualls 2009;

Cracraft J., Rowland 2003;

Maddox 2003;

Sahadeo 2007]. О конструиро вании нации на основе пространственных концептов см.: [Ely 2002;

Schonle 2001].

57 ФОРУМ Исследования города ратурное, архитектурное или ментальное пространство вообще можно сравнить с палимпсестом, отмеченным наличием не скольких текстовых слоев, каждый из которых репрезентирует разные эпохи, типы опыта, идеи или концепты субъектности.

Автор любого конкретного текста редко может предписать его однозначный смысл, исключив альтернативные прочтения, продиктованные другими типами опыта и другими текстами [Brown 2004;

Buckler 2004].

Магнитогорск существовал в качестве островного жизненно го пространства отчасти потому, что у него не было истории:

он был заложен в первую пятилетку. Поэтому у него не было ничего, что могло бы соперничать с советскими дискурсами идентичности, включая рабочих, привыкших к досоветской политике в цеху, церкви и священников, служивших в тече ние многих лет, лавок и домов торговцев, а также историче ской архитектуры. Кроме того, оставаясь в рамках своего ис торического периода, Коткин не затрагивает «детерриториа лизованные» дискурсы, о которых пишет Юрчак. В подобных дискурсах структура сталинистского языка остается нетрону той, но при этом лишенной изначальных смыслов [Yurchak 2005].

Несмотря на эти ограничения, работа Коткина вписывается в традицию вдохновленной Марксом культурной теории, сформированной Георгом Зиммелем, Вальтером Беньямином и Ги Дебором [Benjamin 1999;

Simmel 2002;

DeBord 1977]. Эти три мыслителя рассматривают городской опыт как событие, отмеченное отчуждением. Все они показывают, что (город ские) взаимоотношения людей в Новое время опосредованы через текст, зрелище и денежный обмен. Признавая потенциал автономии и автономного восстановления сил в рамках этого отчуждения, они также рассматривают потакание толпе и кон троль над толпой, которые стали возможными благодаря фетишу потребления, по крайней мере в капиталистических обществах. Все они трактуют город как сборный пункт для чу жаков, однако, в отличие от социолога Ричарда Сеннета, они не видят шансов для установления осмысленных человеческих связей в этих пространствах. Скорее они выступают против от чуждения и угрозы присвоения [Sennett 1976: 39, 47]. Считая социальную ткань разодранной модернизацией и урбанизаци ей, все они признают власть дискурса, денег, институций и га зет в качестве инстанций, опосредующих городской опыт.

Применительно к Советскому Союзу, где государство монопо лизировало печать, радио и образование, можно без труда пре вратить их писания в объяснения того, как советский контроль над языком может автоматически превращаться в контроль над человеческой субъективностью.

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ Как подчеркивает Анри Лефевр (еще один мыслитель-марк сист), ни один из этих философов не обладает отчетливым по ниманием социальной сферы как сложного, динамичного про странства, которое не может быть сведено ни к экономическим отношениям, ни к дискурсивным структурам [Lefebvre 1991].

Лишь немногие теоретики (даже среди марксистов) предлага ют сложное понимание социального пространства. Марксисты слишком легко идентифицируют его как отношения произ водства. Например, видный марксистский теоретик Дэвид Харви блестяще описал пространство власти, однако недалеко ушел от ортодоксальной марксистской теории. Мануэл Кас теллс действительно исследует пространство сопротивления, обращая особое внимание на голоса, обладающие в обществе маргинальным статусом [Harvey 1990;

Harvey 2003;

Castells 1984].

Оба придерживаются требования Лефевра, чтобы ученые ста вили под сомнение кантианскую тенденцию смешивать соци альное и интеллектуальное пространства. Однако Анри Лефевр отстаивает совершенно новое представление о социальном пространстве, рассматривая его в качестве чего-то большего, чем порождение дискурса или любой монолитной сущности, или даже производства. Он мыслит его скорее как произведе ние искусства, несущее отпечаток природы, истории и челове ческой деятельности.

Сходным образом Мишель де Серто указывает, что социологи должны обращать большее внимание на акт речи. Произнесен ное слово мешает поиску визуальной ясности, которая отмече на властью определять, абстрагировать, придавать очертания.

Фетишизация учеными визуального (включая текстовое) иг норирует слышимое, тактильное, а также стихийное или непо нятное и «непредвиденное». Как и Лефевр, де Серто бросает вызов доминированию текстовой / ментальной абстракции как в повседневной жизни, так и в наших научных оценках того, как конструируются опыт и субъектность [Certeau 2002].

Для историков попытка избежать текстовой призмы оказыва ется немалым вызовом, поскольку большинство их них зави сит до известной степени от письменных источников. В иссле дованиях, посвященных Советскому Союзу, сами рапорты правоохранительных органов, благодаря которым историки обнаруживают свидетельства нонконформистского поведения рабочих, категоризируют действия последних как сопротивле ние независимо от того, рассматривали сами рабочие свои действия таким образом или нет. Документы говорят только о восприятии авторов текста, а не о том, что думали рабочие о самих себе.

59 ФОРУМ Исследования города Сходным образом добросовестность рабочего и его самооцен ка, выраженные на рабочем месте, присваивались государ ством, которое идентифицировало их в качестве знаков патри отизма и социалистической гордости. Историки не могут вый ти за пределы этих интерпретаций, чтобы добраться до мотивов рабочих. Учитывая доминирующее положение текстовых ма териалов, историки просто предпочитают уравнивать жизнь и опыт с текстом и дискурсом, поскольку они являются теми посредниками, благодаря которым они работают.

Конечно, существуют исследования социальных групп и соци ального сопротивления, сопротивляющиеся текстовому. Дэвид Хоффманн опубликовал работу о московской урбанизации, где четко продемонстрировал жизнеспособность сельских идентичностей и жизненных практик, не говоря уже о кре стьянской способности блокировать попытки государства ор ганизовать рабочее место или упорядоченный прием на рабо ту1. Используя подход мемуариста и антрополога, Светлана Бойм исследует в своей книге «Common Places» мир комму нальной квартиры. Она описывает ее как домашнее простран ство, заваленное советскими артефактами и ханжеским кит чем. В этих пространствах субъектность выстраивалась в про странстве, проявляясь через размещение вещей, которые были, тем не менее, одновременно придавлены и порождены тесной близостью, привнесенной насаждаемым коллективизмом [Dunham 1976;

Hessler 2000]. Как отмечает Герасимова, устрой ство домашних пространств могло выражать отчетливую субъ ективность, т.е. личность, несмотря на отсутствие формально го одобрения со стороны советских властей [Gerasimova 2002].

Советская меблировка образовывала подтекст, который в не которых отношениях являлся вербальным и стихийным.

Кроме того, можно отделить социальное от текстового, иссле дуя то, как люди играли с дискурсивными категориями, навя занными государством. Например, Шейла Фитцпатрик отвер гает представление о том, что историки могут выявить субъек тивности;

вместо этого в своей работе она исследует то, как граждане манипулируют идентичностями, стратегически наде вая и сбрасывая социальные маски [Fitzpatrick 1993;

Fitzpatrick 2005]. Ее работу можно связать с исследованиями Бахтина, чья книга о Рабле посвящена феномену карнавала, опрокидываю щего табу и переворачивающего все социально-политические и теологические иерархии. Карнавальное не может неизменно расстраивать дискурсы или реальность власти, но оно осмеива ет их и подвергает десакрализации [Бахтин 1990]. Подобная [Hoffmann 1994]. См. также другие работы, в которых приведены свидетельства нонконформист ского поведения, если не идентичности: [Viola 2002;

Gorsuch 2000;

Husband 2000;

Rossman 2005].

№ 12 А Н Т Р О П О Л О Г И Ч Е С К И Й ФОРУМ манипуляция господствующими дискурсами не только свиде тельствует о человеческом сопротивлении или субъективно стях, находящихся одновременно внутри и вне этих дискурсов, но и позволяет историкам отделять социальную и личную жизнь от дискурсивной сферы.

Все это не говорит об отсутствии важности исследований визу ального и текстового в городском опыте и советской жизни.

Равным образом не говорит это и об отсутствии значимости пространственного. Это свидетельствует скорее о следующем:

ученым необходимо расширять свой пространственный анализ для того, чтобы охватить социальную деятельность и социаль ную жизнь, которые не могут быть сведены к тексту или дис курсу. Звук, голос, действо, а также личные контакты — все это заслуживает нашего внимания, независимо от того факта, что тексты выполняют опосредующую функцию в наших исследо ваниях и нашей собственной жизни.

Библиография Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средне вековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990.

Aasen C.T. Architecture of Siam: A Cultural History Interpretation. N.Y.:

Oxford University Press, 1998.

Anderson B.R. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L.: Verso, 1991.

Benjamin W. The Arcades Project / R. Tiedemann (trans.). Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999.

Bennett T. The Birth of the Museum: History, Theory, Politics. L.: Rout ledge, 2005.

Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

Buckler J.A. Mapping St. Petersburg: Imperial Text and Cityshape. Prince ton: Princeton University Press, 2004.

Castells M. The City and the Grassroots: A Cross-Cultural Theory of Urban Social Movements. Berkeley: University of California Press, 1984.

Certeau M. The Practice of Everyday Life / Trans. Rendall S.F. Berkeley:

University of California Press, 2002.

Cracraft J., Rowland D. (eds.). Architectures of Russian Identity: 1500 to the Present. Ithaca;

L.: Cornell University Press, 2003.

DeBord G. Society of the Spectacle. Detroit: Black & Red, 1977.

Dobrenko E.A. Political Economy of Socialist Realism. New Haven: Yale University Press, 2007.

Dobrenko E. A., Naiman E. (eds.). The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space. Seattle: University of Washington Press, 2005.

61 ФОРУМ Исследования города Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Cam bridge: Cambridge University Press, 1976.

Ely C. This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002.

Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. N.Y.: Vintage, 1977.

Fritzsche P. Reading Berlin 1900. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.