WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

МЕТАФИЗИКА СОЦИАЛЬНОГО КОНФЛИКТА А. БЕЛЛАНТОНЕ АПОРИИ ПОЛИТИКИ ЗАМЕТКИ О КОНФЛИКТЕ «Те, кто способен на самое большее

— убить другого, могут лишь то, что равно могут и другие», — гласит пассаж из книги Гоб бса «О гражданине»1. Убить — значит действительно быть способ ными к «самому большему», к обращению человека в инерцию про стого тела, в то, чем он никогда не хотел бы являться: в обычную вещь. Впрочем, Гоббс хорошо знал, что именно во взаимной воз можности убить друг друга состоит неисповедимая тайна равенства.

Никто не может обрести tranquillitas, спокойствие,: достаточно отда вать себе отчет в том, «как легко даже самому слабому убить более сильного», для того чтобы испытывать беспокойство2. Именно по этому — читаем мы также в начале трактата «О гражданине» — лю ди живут «во взаимном страхе», причиняемом «природным равенст вом»3. Именно природный корень равенства является тем, что побу ждает Гоббса к созданию политики страха, иными словами, тот факт, что человек есть смертное тело, предоставленное возможности стать абсолютно пассивным. Речь идет, очевидно, об очень специ фическом равенстве, коренящемся не столько в умеренной игре раз деляемой многими легальности, сколько, скорее, в способности со вершать нечто радикально несоразмерное.

Гоббс ставит нас перед парадоксальным равенством, рожден ным грозящей возможностью события, не обращаемого в рациональ ность: убийством другого. Если осмысливать равенство Гоббса в по Hobbes T. De Cive /A cura di T. Magri. Roma, 2005. P. 23. Цит. по рус скому переводу: Гоббс Т. О гражданине // Он же. Сочинения в 2 т. Т. 1 / Пер.

с лат. и англ. Н. Федорова, А. Гутермана. М., 1989. С. 288 (прим. ред.).

Ibid.;

Там же.

Ibid.;

Там же. С. 287–288.

92 Метафизика социального конфликта добных терминах, то оно действительно ужасно. Оно основывается, в противоположность напрашивающемуся естественному представле нию о нем, на непропорциональности. Страх, если подразумевать под ним общее ощущение опасности, является цифрой этого трагическо го равенства, которому подчинены все люди. Политика, хотя она и стремится быть дисциплиной права и формы, в итоге всегда прихо дит к тому, что исповедует свою конечную основу, это бесформенное равенство страха. Впрочем, именно его самовыражение в виде вза имного страха людей проявляет существенное качество состояния равенства: оно никогда не обозначает взаимного уравнивания, но, напротив, всегда оборачивается возможностью разрыва равновесия предпринимаемых нами мер. Равенство образуется несоразмерно стью равных. В этом смысле равенство всегда возможно только по стольку, поскольку оно остается принципиально невозможным.

Форма закона — это испытание, постоянно оборачивающееся прома хом и постоянно предлагаемое вновь: испытание этого равенства возможного и невозможного в одно и то же время. Равенство посто янно разрушается в своем хиазме, снова и снова предлагая конфликт политической формы с самой собой. Равенство апоретично — и этим раскрывается конфликтное пространство его трагедии: именно пото му, что оно никогда не может реализовать то, чем намерено стать.

*** Природность, естественность, о которой говорит Гоббс, — это и есть та дикость, которой кормится, вопреки себе самой, любая поли тика. Страх быть убитым выражает один из ее аспектов — grim visaged war, явленную в первой сцене «Ричарда III» Шекспира, но этот аспект не единственный. Эту особенную естественность не в состоянии устранить никакое непредвзятое исследование политики.

Всяким прикрытием одеждами рациональности (точнее, пограничной рациональности) наготы политического измерения достигается лишь устранение его основы, и тем самым только отдаляется его подлин ное осмысление. Поэтому от философского метода не следует требо вать, чтобы он становился средством для проецирования форм ра циональности его объекта: он, скорее, должен явить особую чувстви тельность в отношении того, что, пусть и бесформенно, все же пред ставляет собой глубину политического измерения. В этом случае, так А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте же как и в других, следует избегать того, чтобы интеллект размещал ся, подобно тому как рекомендовал Гегель в «Феноменологии духа», «над» своим объектом, не давая ему проявить свою имманентную логику4. Пребывая внутри политики, мы ежеминутно наблюдаем, как политика выплескивается за собственные границы, в проявлениях бреда открываясь тому, что ставит под вопрос рациональную форму.

Это бесформенное могущество является тем, что мы могли бы на звать архиполитикой, или просто природностью политики.

Архиполитика, таким образом, является необходимой отсылкой политической формальности обратно к миру страстей. Гоббс показал нам один из ее аспектов: страх. Но не следует полагать, что страх является единственным политическим переживанием, как полагал все-таки английский философ. То, что здесь действительно важно, это тот факт, что Гоббс являет нам политику как форму, укоренен ную в бесформенном — в оригинальной страстности человека. Ко гда Джамбаттиста Вико в «Основаниях новой науки» пишет, что ис торико-политический мир имеет два принципа — «ум и тело», он фактически раскрывает ту пропорцию — тела больше, чем ума — которая составляет подлинный секрет политики5. Поскольку она ос нована на переживаниях, таких как страх, доверие, подозритель ность, дружелюбие, то политика — это и в самом деле феномен, ка сающийся в первую очередь тела, то есть того измерения, в котором каждый из нас представлен непосредственному отношению с други ми, которое каждый раз делает нас уверенными, солидарными, оза боченными, испуганными и т. д. На этой тонкой и подвижной по верхности, какой является человеческая телесность, на этой коже, зиждется дикая природа политики — и неизбежное взаимодействие ее формальности с миром переживаний6.

*** Если мы обратимся к древнему различению Аристотелем домо хозяйства и политики, мы вновь окажемся перед текстом, в очеред Hegel G. W. F. Fenomenologia dello spirito / A cura di E. De Negri.

Firenze, 1993. P. 33.

Vico G. B. La scienza nuova / A cura di P. Rossi. Milano, 1996. P. 101.

О феноменологии телесности см.: Henry M. Incarnation: une philosophie de la chair. P., 2000.

94 Метафизика социального конфликта ной раз демонстрирующим нам бесформенную природу политики.

Аристотель напоминает, что в то время как «власть господина в се мье — монархия», управление в государстве означает «власть над свободными и равными»7. Книги «Политики» напоминают также, что «в состав государства не только входят отдельные многочислен ные люди, но они еще и различаются между собой по своим качест вам, ведь элементы, образующие государство, не могут быть одина ковы»8. Проведение различия между политическим измерением и измерением семьи (которое распознается в необратимом множестве первого по отношению ко второму) — это то, что больше всего ин тересует нас в Аристотеле, который, впрочем, не медлит определить политическое пространство как простое «множество». В этом смыс ле очевидно первенство множественности над политическим един ством, то есть очевидная необратимость многих в рамках единой конституциональной меры, поскольку последняя гарантирует только единство, заменяющее исконную множественность. В итоге Аристо тель ясен: невозможно исполнять с помощью политики то, что дела ется пением, то есть «обратить хор в единый голос».

Реализовать политическое единогласие означало бы совершен ным образом перенести в единую форму то, что является изначально множественным. Политика, как и всякое формальное упражнение, неизбежно принимает за единое то, что упорно сопротивляется уни фикации, и потому расплачивается за переживание многих, которое представляет собой изначальный факт. Каждый укореняет свое дей ствие в измерении, совершенно отличном от других измерений, где действуют силы, которые не могут быть распознаны в рамках фор мальной геометрии, подобной той, что предлагает всякий раз поли тический законодатель. Находка Аристотеля относится поэтому к множественности как к приоритетному факту, который открывает агональное рассмотрение политического измерения. Этот дух агона, однако, не должен рассматриваться как инфраполитический элемент, но должен быть признан в качестве трансцендентального пережива ния политики, мешающего ее мнимой формальной бесстрастности.

Aristotele. Politica / A cura di R. Laurenti. Roma;

Bari, 2004. P. 14. Цит. по русскому переводу: Аристотель. Политика // Он же. Сочинения: в 4 т. Т. 4 / Пер. с древнегреч.;

общ. ред. А. И. Доватура. М., 1983. С. 386. (прим. ред.).

Ibid. P. 32;

Там же. С. 404.

А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте В этом смысле мы должны применить инновационную категорию, в соответствии с которой трансцендентальные условия политики — это не форма, а, скорее, переживание. Такое переворачивание поня тия трансцендентальности неизбежно — ради того, чтобы понять, почему всякая политика не исчерпывается измерением и проработкой формы, но изначально является конфликтом переживаний.

*** Естественно, Аристотель не упускает из вида, что политика, ес ли иметь в виду ее множественную сущность, не может иметь чисто формальную основу: «Государственное устройство — это распоря док в области организации государственных должностей вообще, и в первую очередь верховной власти: верховная власть повсюду связа на с порядком государственного управления, а последний и есть го сударственное устройство»9.

Речь идет, следовательно, о власти и об общности — качествах, которые мы могли бы, несомненно, назвать пре-политическими, со ставляющими тайную логику политики. Если оставить в стороне власть, о чьей политической природе легко прийти к соглашению, то общность также вводится здесь как нечто, предшествующее полити ческому измерению: она должна быть поставлена до политики, по скольку составляет для нее критерий чувствительности. Власть и общность — это природные критерии политики, которые предшест вуют ее логике: они являются подтверждением того, что политика живет исходной множественностью, которую она должна принять буквально, как не-политический фундамент политики. Эти пре политические силы проникают в самый костяк трансцендентальной претензии и провозглашают ей шах, отображая глубину, обезобра живающую и искривляющую ее форму. Достигнуть глубины поли тики — значит столкнуться с этим радикальным искривлением, ко торое составляет ее сущность и драму.

Аристотель, как и Гоббс, настойчиво приглашает нас взглянуть на то, что политическая философия хотела бы скрыть, на то, что вредно по сравнению с утешающим измерением конституционных форм и что составляет его неизбежный пролог. Логические институ Ibid. P. 119–120;

Там же. С. 455.

96 Метафизика социального конфликта ции политики — ее смысловые институции — оказываются, таким образом, основанными на более глубинной логике по сравнению с той, к которой мы обычно обращаемся. Эта глубинная логика — ко торая в ограниченно-рациональном восприятии могла бы показаться простым фактором нерациональности — должна быть определена как архирациональность в политике. Политика — и если она склонна к антипатии, и если склонна к симпатии, к столкновению сил или к их объединению — всегда оказывается феноменом множественно сти: она демонстрирует непрестанное расхождение со всяким изме рением more logico. И в самом деле, если традиционное логическое понимание подразумевает обращение к единству, то политика нуж дается в логике расхождений, она более способна к измерению дис танции, чем к измерению близости. В этом смысле политика всегда основывается на конфликте, она отказывается от синтеза смысла, следуя, напротив, предпочтениям отхода или преломления. Логика политики, поскольку это логика конфликта, представляет собой про цедуру дифференциации, которая положительным образом прини мает изобилие множественности, избегая ее reductio ad unum.

*** Следовательно, кофликтную природу политики нельзя искать в утверждении, согласно которому вся политика есть игра сил. Если бы это было так, политика сводилась бы к простой полемологии или банальному измерению страхов. То была идея Гоббса, который ви дел только аспект ее жестокости и поэтому оправдывал обратимость множественности в простоту суверенной власти. На самом деле ис ходный конфликт, которым живет политика, устанавливается между формальным измерением и архиполитической сферой. В этом смыс ле политика есть конфликт даже тогда, когда она принимает как критерий принцип общности, поскольку легитимируется исходя из того, что не принадлежит формальной или рациональной сфере. Да же тогда, когда политика формально провозглашает равенство лю дей, она приобретает власть из сферы, которая не является формаль ной и которая не может быть до конца декодифицирована рацио нальным ключом. В этом состоит то, что мы могли бы назвать трансцендентальным парадоксом политики, без которого нельзя бы ло бы объяснить ее неразрешенной динамики. Проявляется ли она А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте как симпатия или как антипатия, политика в любом случае живет тенью, которая возвращается к своему свету и которая изначально демонстрирует ее, политики, структурную слабость. Несмотря на все усилия, которые политика полагает на попытки утвердить собствен ные славу, величие, превосходство, справедливость, она все равно живет insecutitas, неуверенностью, от которой не может избавиться.

В этом заключается свойственная политике печаль, которую трудно не заметить во всех ее учреждениях, а именно в акте их самопро славления. И здесь скрывается подлинная неукорененность, без/основательность политики, заставляющая ее колебаться между комедией и трагедией, постоянно признавая фундаментальный пара докс этой неукорененности.

То, что проявляется из анализа естественности политики — это ее несводимость к простому. Политика — феномен множествен ности, в которую всякий и всегда вовлекается в рамках особой ди намики несоразмерности с другим. Несмотря на то, что политика, как измерение пропорциональности и узнаваемости, всегда стремит ся четко измерить то, что сопротивляется любому измерению, ее по пытки все-таки обречены на вечный провал: в самой своей глубине она обнаруживает нечто экстраординарное и чрезмерное. Конфликт ная динамика политики — если понимать эту динамику в указанном выше широком смысле, принципиально непредставима до конца в границах театра смысла. Основания политики, если размышлять именно о симпатии или антипатии, — это феномены переживания, сопереживаемости, которую сложно скрыть за занавесом ограничен ной рациональности учреждений. Политическому правилу всегда мешает тот фоновый шум, который фактически его составляет и ко торый требует каждый раз его восстановления ab imis fundamentis.

Можно даже сказать, что кажущееся помехой политике и есть то, что составляет ее истинную глубину.

Добираясь до корней политического феномена — то есть следуя за самой политикой — мы обнаруживаем, что это феномен пережи ваемости. Как хорошо показал Гоббс, по крайней мере в отношении ее негативного аспекта, политика основывается на некой ранимости.

Исходя из предстояния перед другим, которое может дойти до край него случая убийства, я переживаю свою неизбывную готовность к тому, что другие могут со мной сотворить. С другой стороны, даже 98 Метафизика социального конфликта когда я обнаруживаю в себе естественную симпатию к другим, я от крываю для себя, что мое социальное положение — это вопрос пере живания. В обоих случаях политика есть попытка вынести на свет этот мир переживаний — и сделать так, чтобы он мог бы проявиться в свете определенной формы. Самым интересным, однако, представ ляются не столько усилия политики превратить себя в тотальность, реализуя вполне формальную утопию, сколько исследование, прово димое современностью, со всеми последствиями, принесенными его промахами, если смотреть на это с прагматической точки зрения. То, что действительно важно, по крайней мере в данном контексте, так это встать на сторону переживаемости и открыть таким образом то измерение, которое производит социальная динамика в качестве от ражения обычной политики. Полагая себя находящимися в этой осо бенной точке наблюдения, мы будем способны увидеть подлинную конфликтность, которая одушевляет политику, и обнаружить причи ны ее необходимого концептуального расширения.

*** Согласно Дж. Вико, политическая сцена — это лес. Конституи рующий акт политического чувства в начале «Оснований новой нау ки» — это разделение между лесом и городом10. Превосходный ин терпретатор древних, Вико прекрасно знал, что жестом установле ния границ поместья основатели цивилизации совершили подлинное установление политики. Крайне интересно, однако, не только то, что подобное разделение никогда не происходит — то есть изначальный жест должен предлагаться все снова и снова — но также и то, что поместье не остается непроницаемым для внешнего воздействия.

Понять «дикую природу» политики — это значит понять, что без прямой связи с тем, что не является политикой (связь, которая, да будет это ясно, и есть конфликт), нет и никаких учреждений. Поли тические учреждения — это не пространства, в которых конфликт будет аннулирован, но это измерения, в которых столкновение суб лимируется и находит свою репрезентацию. Одна из задач полити ческих учреждений — это именно задача быть театром, местом, где жестокость пре-политики, как бы она ни понималась, становится чем-то чисто идеальным. В этом смысле политика — закономерно Vico G. B. La scienza nuova. P. 96.

А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте нереальный мир, далекий от общества, замкнутый и изолированный во Дворце. Внутри политических учреждений действует принцип сублимации, согласно которому они проницаемы по отношению к пре-политике, но они должны с необходимостью перевести этот принцип в символическое измерение.

Без этого символического процесса, который является истин ной, постоянной и напряженной работой политики, не было бы ни какой конституции: учреждения являлись бы лишь аренами, на ко торых льется кровь, или машинами угнетения. Поэтому в политике есть эмпирическая конфликтность (та, которая происходит внутри ее пространства, и которая всегда является репрезентативной) и кон фликтность более глубинная, исходная. Вторая устанавливает саму возможность первой, которая является всего лишь идеализирующим упражнением второй. Исходная конфликтность политики — это си ла, присущая преформальному источнику политики, которая делает невозможным приобретение политикой окончательного профиля.

Благодаря ее действию мы можем действительно понять насыщен ность политического конфликта и его насильственность по отноше нию ко всякому закону — но также и тот факт, что всякий закон не может обойтись без этой насильственности. В противном случае це ной будет отсутствие смысла. Пре-политический конфликт полити ки — это политическое переживание, заложенное в человеке как в телесном и чувствующем создании — создании, способном именно к переживанию. Сфера пре-политики — это не просто нерациональ ная сфера, некое пространство закалки эгоизма и жестокости. Это и сфера переживания, в которой люди объединяют сопереживаемость согласно чувственным критериям силы и единения: с той, однако, сложностью, что политика — это именно спекулятивная репрезента ция. Зеркала политики никогда не предлагают настоящее присутст вие, поскольку им не хватает (и должно не хватать) голой плоти че ловеческой реальности. Это причина, по которой политика всегда является призрачной и бесчеловечной: она диким образом настроена на то, чтобы реализовать цель, которая лишь подражает человечно сти, производя подлинное страдание человеческой плоти.

Политика всегда действует в некоем театре, и этот театр — сеть выражений действительности, но он никогда не является про странством примирения. Политика всегда агональна — иначе бы и быть не могло. Агональность или конфликтность политики не учре 100 Метафизика социального конфликта ждаются только между внутренними элементами политического пространства, но исходно присвоены самому фундаменту политики.

В этом смысле основа политики, в действительности, — хиазм, лож ное движение, нарушающее сам принцип. Эта конфликтность есть подлинное напряжение, создаваемое глубиной или насыщенностью политики, ее драматическая сила. Несмотря на то, что инфраполити ческие учреждения стараются исправить эту насыщенность, эти пе реживания политики, их попытка неосуществима. Диалог, коммуни кация между политическими субъектами происходит на фоне, кото рый не принадлежит диалогу и который снова и снова фрагментиру ется. Фрагментация политики — то, что не позволяет обратить это измерение к миру: политика знает только конфликты — сублимиро ванные, репрезентированные, поставленные на сцене. Это причина, по которой политическая призма никогда не являет собой упорядо ченной гармонии, но всегда представляется репрезентацией некоего волнения;

и «золотые века» — это мифологема, за которой прячутся определенные политические переживания, всегда обреченные на создание новых разделений и новой фрагментации.

*** Постоянно возвращающееся варварство Вико не возвращается:

не только в том смысле, что оно всегда уже здесь и никогда не могло бы уйти или раствориться в рациональном диалоге. Исчезновение варварства — разрешение его проблемы превращением злого смеха в маевтическую улыбку — действительно невозможное дело. Варвар ство, о котором здесь идет речь, это не только жестокость, но также корень духа общества. Это и есть глубокая причина, по которой нега тивность политики никогда не может быть устранена: в самом деле, устранить ее — означало бы устранить саму политику. Следователь но, с этой точки зрения становится явственным некое более глубокое варварство по сравнению с тем, с которым политика должна была бы сражаться. Речь идет о некоем основательном переживании, всегда множественном и неизбежно гетерогенном, которое представляет собой саму душу учреждений. Этот варварский фон является тем, что всегда ставит политику в состояние конфликта и никогда не позволя ет ей сводиться к форме. Перед нами раскрывается неразрешимый парадокс, который делает политику измерением неразрешенного, и который является конфликтом всех конфликтов, или трансцендент А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте ным источником агональности, исходной по отношению к инфрапо литической. В каждом жесте политика подражает некоему варвар ству, которое остается ее подлинным лицом. Речь идет об игре двой ных зеркал, согласно которой политическая репрезентация подражает тому, чем она в действительности является, хотя обретает свою под линную реальность только в этом акте мимесиса. Здесь кроется при чина, по которой политика живет сущностным конфликтом, в кото ром маска и игра dramatis personae являются действительностью, только если отдавать себе полный отчет в том, что они не являются действительностью. В этом смысле, конечно, не очень легком для понимания, и можно говорить о конфликтной логике политики.

Взгляд формы — это взгляд Горгоны. Она не улавливает ту чу довищность, которая является переживанием политики. Пережива ние дружбы и переживание вражды — это не просто иррациональ ные сущности: они выходят за рамки формы. Пре-политическая кон фликтная игра этих переживаний (составляющих самость полити ки) — это то, что придает политической формальности насыщен ность и представляет собой ее глубину. И, однако, действие полити ки и ее неразрешенность состоят в том факте, что она не может отка заться от этой плоти и должна всегда оказываться неосуществляемой попыткой измерения неизмеряемого. Политика в данной перспекти ве — это перечисление диспропорций. Диспропорция или безобраз ность, о которой мы говорим, — это то, что производится плотью политики, это политическое тело. Политическое тело, переживание политики — это то, что составляет плоть и кровь учреждений. Тело, телесность являют воплощение политики: дружба, вражда, симпа тия, антипатия, страх, доверие, — все это телесные глубины полити ки. В них или благодаря им политика живет. Политическая жизнь (которая отличается от простой формы политики) составляется пре жде всего расходящейся и постоянно меняющей направление дина микой переживаний политического тела. В этом мире переживаний политика имеет свое измерение — свое сплетение. Вот почему поли тика не может являться сферой голого рационального расчета или простой равновесной коммуникации: она всегда живет сущностным неравновесием и логикой неперечисляемого.

*** 102 Метафизика социального конфликта Политика — это подголосок. Не собственно надстройка, как го ворил Маркс, но измерение репрезентаций и репрезентационности.

В таком смысле подголоском она может быть по отношению к идео логии, к семье, к человеку, к сословию, к религии — и однако она никогда не может управлять во имя самой себя. Легитимность поли тики никогда не является политической. Политика — которая нико гда никому не принадлежит — становится каждый раз чьей-то, со гласно логике стяжательства, которая нужна только для того, чтобы раскрыть ужасную данность: политика an sich никогда никому не принадлежит и изначально ищет хозяина. Приобретение власти и овладение властью — это естественные «грамматические склоне ния» политики, без которых она не может существовать. Таким об разом политика показывает свою внутреннюю конфликтность, по скольку она никогда не является легитимной сама по себе. Именно из-за этого политические пространства — всегда пространства за воевания и сражения ради легитимности. В сражении за легитим ность, бесконечном агоне, состоит Beruf политики. В этом, наверное, заключается задача политики как профессии — и также ее тревога.

Тревожность политики, ее суета происходит из ее сущностного ус ловия. Не поняв эту тревожность, мы не поймем саму политику — она, действительно, является тревогой по поводу узнавания неузна ваемого. Вот почему политика нуждается в терпении и времени: ис тория, постольку, поскольку она является терпеливым трудом, — это политическое изобретение (в этом смысле история — всегда ис тория политическая). Даже сами терпение, умеренность являются пре-политическими: они не исполняют ничего иного, кроме как за медляют автоматическую процедуру политической формальности, с тем чтобы попытаться сделать ее адекватной парадоксу, чтобы из бежать ее исчезновения, обращения в мертвую форму.

Дошедшему до этого пункта рассуждений не составит труда по нять, почему политика представляет собой пространство конфликта.

Очевидно, не только потому, что люди приходят в столкновения друг с другом, но, в более общем смысле, потому что политика — это па радоксальное измерение, которое приписывает самому себе невоз можную задачу и, несмотря на это, продолжает следовать ей. Эта не возможная задача заключается в том, чтобы не быть измерением во площения, покинуть свое переживание. В этом смысле политика жи А. Беллантоне. Апории политики: заметки о конфликте вет трансцендентальной конфликтностью, которая неизбежно знаме нует ее судьбу. Открыть то, что — в начале наших размышлений — было названо естественностью, природностью политики — значит раскрыть конфликтность, которой политика питается, и которая да рует ей субстанцию. Этот конфликт — который проявляется даже тогда, когда общность составляет плод политики, а не только в слу чае столкновения противоположных сил — не менее радикален, чем тот, который разражается между политическими субъектами: он яв ляет собой неизбежную предпосылку самой политики, досаду, кото рая никогда не сможет быть устранена без устранения самой полити ки. Но необходимо все-таки заметить, что эта пре-политика, которая представляет собой драматизацию политики, не является просто ир рациональной данностью: мы говорили о переживаниях, которые, во всем своем множестве и со всей своей мощью, требуют иной логики по отношению к логике форм и репрезентаций. Искать эту логику — означает двигаться в направлении элемента, который, хотя и социа лен, все-таки не является политическим. Речь идет о поиске, который уже выходит за рамки этих рассуждений и к которому необходимо будет обратиться в последующем.

Перевод с итальянского С. М. Капилупи под редакцией И. О. Ермаченко.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.