WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

И. Н ГРЕБЕНКИН ОТ ВОЙНЫ К РЕВОЛЮЦИИ ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАСТРОЕНИЯ РОССИЙСКОГО ОФИЦЕРСТВА В 1914–1917 ГГ.

Социальный феномен офицерства Российской императорской армии в течение последних десятилетий неоднократно привлекал внимание исследователей1. Несмотря на значительные различия в оценках традиций его развития, его идеологии и морали, авторы в принципе сходились во мнении о том, что офицерский корпус доре волюционной России в массе своей был чужд политики. Этот факт совершенно справедливо аргументировался тем обстоятельством, что до 1917 г. одним из ведущих принципов царизма по отношению к армии была ее всемерная изоляция от политической жизни, что закономерно превращало офицерство в прослойку политически от сталую. В основе такого положения дел лежал естественный для са модержавия порядок, при котором политика как область деятельно сти считалась прерогативой лишь узкого круга элиты в лице само держца и его ближайшего окружения. С другой стороны, власти имели все основания для тревоги, так как опыт XIX века являл нема ло примеров вмешательства представителей офицерства в политиче скую борьбу: от декабристов до военных кружков и групп народни ческой и социал-демократической направленности.

Для большинства исследователей исходным пунктом характе ристики политического облика офицерства неизменно являлась взя тая из присяги формула «За Веру, Царя и Отечество». Принимаемая в качестве «символа веры» русского офицера, в разные времена она служила либо для обоснования его патриотизма, неразрывно связан ного с преданностью престолу, либо для того, чтобы представить офицерство монархической группировкой, послушным орудием на См., напр.: Бескровный Л. Г. Русская армия и флот в XIX в. М., 1973.

С. 267;

Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX и XX столетий. М., 1973. С. 233–234;

Волков С. В. Русский офицерский корпус.

М., 1993. С. 287–288;

Плеханов А. А., Плеханов А. М. Отдельный корпус по граничной стражи императорской России (1893–1917): Исторический очерк.

М., 2003. С. 99–101.

78 Война и интеллектуальные практики службе самодержавия уже в силу своего сословного и имуществен ного положения. Ни та, ни другая модель, на наш взгляд, не позво ляют вполне охарактеризовать политический облик офицерства Рос сии в конце XIX – начале XX века, так как его политическая культу ра совершенно не исчерпывалась подданническим типом, а социаль ный состав в пореформенные десятилетия заметно изменился за счет представителей самых разных слоев и сословий. Все это в значи тельной мере трансформировало систему его взглядов, представле ний и ценностей. Монархическим офицерство того периода могло считаться лишь в силу лояльности политическому режиму. В свою очередь, принцип неучастия в политике исключал любую политиче скую активность: как оппозиционную, так и промонархическую.

Первая мировая война явилась причиной крайне динамичных перемен в состоянии российского общества, его отношений к инсти тутам государства, возможностей внутренней мобильности, некото рых структурных характеристик и, как следствие, настроений и взгля дов. Характер и масштабы военного конфликта, подобного которому не знала еще история России, определили первоочередное значение процессов, происходивших в связи с этим внутри российской импера торской армии и ее кадровой основы — офицерского корпуса.

Развертывание массовой армии военного времени и высокие потери, которые офицерство несло на фронтах, потребовали созда ния соответствующих по численности командных кадров, что при вело к соединению прежней кадровой основы с многочисленным пополнением. За годы войны в первый офицерский чин прапорщика было произведено около 220 тыс. человек и, по подсчетам специали стов, к октябрю 1917 г. в рядах армии насчитывалось около 250 тыс.

офицеров2. Даже увеличившись по сравнению с мирным временем более чем в 5 раз, офицерский корпус по отношению к 170 миллионному населению страны составлял ничтожную частичку в 0,15%, но, с учетом его роли в жизни и боевой деятельности армии в ходе войны и предстоящих революционных событий, проблема са моопределения офицерства в назревавшем социально-политическом конфликте представляется особенно важной.

См., напр.: Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX века:

Очерки военного потенциала. М., 1986. С. 47;

Кавтарадзе А. Г. Военные спе циалисты на службе Республики Советов: 1917–1920 гг. М., 1988. С. 28.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… Главным итогом качественных изменений в офицерском корпу се за период войны следует считать абсолютную демократизацию его состава, нивелирование прежних сословных особенностей. Офи церство в социальном отношении теперь воспроизводило сословную структуру населения страны и представляло собой срез всех образо ванных или хотя бы грамотных людей3. Наиболее массовым типом офицера стал прапорщик пехоты, подготовленный по 3–4-месячному ускоренному курсу, либо получивший чин за боевое отличие или по представлению начальства вообще без специальной подготовки. Это обстоятельство, однако, неверно было бы абсолютизировать, так как и на втором, и на третьем году войны лицо армии продолжал опре делять прежний кадровый генералитет и штаб-офицерский корпус, командовавший соединениями и частями, работавший в штабах, различных службах и учреждениях, преподававший в военных учеб ных заведениях. На него в главной мере ложилась и ответственность за результаты боевой работы.

В условиях мировой войны не могла сохраняться прежняя от страненность офицерского корпуса от политической жизни страны.

Важнейшим фактором роста его политизации, как и для общества в целом, являлись военные трудности, временно сублимировавшие все прочие проблемы. Постепенное снижение боевых и моральных ка честв вооруженных сил имело в своей основе глубинные социаль ные и политические проблемы императорской России и отражало прогрессировавший общественный кризис. Эти процессы с тревогой воспринимались массой строевого офицерства, непосредственно в политической жизни страны не участвовавшего. Состояние общест ва и государства по-своему влияло на его настроения.

В условиях войны на деле проверялись многие установки и цен ности, которые в мирное время существовали и культивировались в декларативной форме. С другой стороны, массовое пополнение при несло в среду офицерства свой социальный и политический опыт. К 1917 г. в рядах армии находилось немало участников революционного движения, членов политических партий и лиц, им сочувствовавших. С началом войны в армию отправился ряд депутатов Государственной думы, являвшихся офицерами запаса. Двое из них — кадет поручик А. М. Колюбакин, октябрист подполковник А. И. Звегинцев — были См.: Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 12.

80 Война и интеллектуальные практики убиты на фронте. Правый монархист прапорщик В. В. Шульгин после ранения вернулся в Думу. Пополнившие офицерский корпус доста точно многочисленные представители земской интеллигенции явля лись носителями либеральных и умеренно левых взглядов.

Наконец, среди офицеров военного времени были представле ны члены социалистических партий, такие как офицеры-большевики А. Я. Аросев, Р. И. Берзин, А. Э. Дауман, П. В. Дашкевич, Ю. М. Ко цюбинский, Н. В. Крыленко, Д. И. Курский, А. Ф. Мясников, И. П.

Павлуновский и др. Само их присутствие в войсках способствовало пропаганде левых взглядов и распространению там оппозиционных настроений, хотя масштабы этой деятельности до февраля 1917 г. не следует преувеличивать. Во фронтовых условиях она, чаще всего, сводилась к беседам с солдатами, при которых следовало соблюдать известную осторожность. Ветеран социалистического движения, впоследствии крупный советский ученый, академик С. Г. Струми лин, в чине прапорщика командовавший ротой 432-го Ямбургского полка на Северном фронте, вспоминал: «Нетрудно было намекнуть, что и русские помещики сухомлиновы и мясоедовы не лучше не мецких баронов, что немало у нас врагов и в собственной стране… Но гораздо труднее было проверить, в какой мере такие недосказан ные мысли доходят по назначению, усваиваются и перевариваются в собственные выводы»4.

Образ действий и высказываний офицеров привлекал внимание охранных органов. В секретных донесениях жандармских управле ний в Департамент полиции неоднократно отмечалось, что «боль шую роль в агитации среди солдат играют прапорщики-студенты»5.

А. А. Свечин характеризовал офицерское пополнение из среды ин теллигенции, пришедшее в его полк, как преимущественно социали стически настроенное, но не видел в этом проблемы для себя как ко мандира, ибо в оценке качеств офицера в боевой обстановке на пер вый план выступало честное и профессиональное исполнение своих обязанностей6. Участие в общем деле защиты Отечества до поры Струмилин С. Г. Из пережитого (1897–1917 гг.) // Воспоминания и публицистика. М., 1968. С. 170.

Революционное движение в армии и на флоте в годы Первой мировой войны. 1914 – февраль 1917 г. М., 1966. С. 190–191.

См.: Свечин А. А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914– 1918 гг. М., 2005. С. 86–87.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… объединяло людей самых несхожих взглядов. Предосудительной в этом кругу становилась лишь пораженческая позиция, по крайней мере, высказываемая открыто. Политизации офицерского корпуса куда более способствовали сам ход военных событий и развитие об щественной ситуации в России, нежели работа политических партий.

Взгляды офицерства, как и большинства населения, воспринимавше го политическую жизнь на уровне примитивных, обыденных стерео типов и штампов, изменялись под влиянием сложной и динамичной обстановки. Важнейшим фактором, определившим рост критических настроений в офицерской среде, являлись неудачи армии на фронте, ее очевидная неспособность одолеть противника. Попытки объяснить их неминуемо вели не столько к поиску причин происходящего, сколько к поиску виновных. В связи с этим отметим несколько смы словых конструкций, наиболее характерных для настроений офицер ства, в особенности к рубежу 1916–1917 гг.

Вина за неготовность страны к войне, слабость ее вооруженных сил, отсталость экономики и недостатки культурного развития зако номерно возлагалась на политическое руководство страны и выс шее военное командование. Далекий в принципе от политических интересов и борьбы А. А. Брусилов так обозначил общий фон офи церских взглядов по этому поводу: «Можно сказать, что офицерский корпус и вся та интеллигенция, которая находилась в составе армии, были настроены по отношению к правительству в высшей степени враждебно»7. Различия в подобных мнениях наблюдались по линии оценок всего самодержавного порядка и степени личной ответствен ности за происходящее монарха. Наиболее консервативная часть офи церства, не склонная к критике последнего, сосредоточивала упреки на правительстве и генералитете, вернее, отдельных лицах из их чис ла, не связывая их с фигурой Николая II. Эту точку зрения, несомнен но, представляет гвардейский ротмистр Н. В. Воронович, вспоминав ший: «На второй и особенно на третий год войны, когда мне при шлось соприкоснуться с последствиями преступной небрежности без ответственных людей, стоявших во главе нашей военной админист рации, я все более и более стал разочаровываться в том правопорядке, к которому привык с самых юных лет и который считал единственно правильным и справедливым. Но и тогда во мне пробуждалась лишь Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2001. С 201.

82 Война и интеллектуальные практики глубокая жалость к царю, к которому я никогда не питал неприязни.

Если я позволял себе иногда осуждать его, то только за неудачный подбор советников и за слабохарактерность»8.

Более прагматичная и не столь связанная монархическими ил люзиями часть армейской элиты способна была продвинуться в сво их рассуждениях несколько дальше. Подполковник Генерального штаба А. И. Верховский в начале 1917 г. записал в дневнике: «Всем очевидно, что главная причина, почему мы не победили до сих пор, это самодержавный строй, убивающий всякую самодеятельность в стране и дающий армии так много неудовлетворительных людей среди командного состава. Все это сознают, все об этом говорят и...

на этом все стоит»9.

Критика правящих кругов к тому моменту стала обычным яв лением для армии как в тылу, так и на фронте. А. И. Деникин приво дит слова некоего видного деятеля Земгора, который впервые побы вал в армии в 1916 г.: «Я был крайне поражен… с какой свободой всюду, в воинских частях, в офицерских собраниях, в присутствии командиров, в штабах и т. д. говорят о негодности правительства, о придворной грязи»10. Разочарование властью и царившими в России порядками постепенно все более и более пронизывало офицерское сообщество. Военные события послужили формированию критиче ского взгляда даже у людей совершенно лояльных и далеких от по литики в довоенное время. М. К. Лемке, известный историк и пуб лицист, проходивший службу в Ставке Верховного главнокоман дующего, вспоминал о своем сослуживце С. М. Крупине, молодом офицере, призванном из запаса, исполнявшем обязанности адъютан та при М. В. Алексееве: «По его собственным словам, до войны он был настоящим чиновником, националистом, человеком, не особен но глубоко задумывавшимся над условиями русской жизни. Теперь он понял, что общество и правительство — два полюса;

… револю ция совершенно неизбежна, но она будет дика, стихийна, безуспеш на, и мы снова будем жить по-свински». Лемке отмечает: «Да, и та ких Крупиных теперь десятки тысяч. Он говорит, что сам знает мно Воронович Н. В. Вечерний звон // Потонувший мир. М., 2001. С. 122.

Верховский А. И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914 — 1918 г.) // Военно-исторический журнал. 1993. № 4. С. 31.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. М., 1991. Т. 1. С. 106.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… гих, уму и сердцу которых ничего не сказал 1905 год, но все сказали 1914 и 1915 годы...»11 Политическому самоопределению офицерства уже не препятствовали и такие, некогда непререкаемые формальные ограничения, как присяга на верность престолу. М. К. Лемке при надлежит еще одно наблюдение:

«Симптоматический рассказ корнета Андрея Андреевича Чайковского.

Он часто бывает в доме княгини Друцкой-Соколинской, сын которой здесь вице-губернатором. Вся семья, особенно вице-губернатор, вполне черносотенная. Разговоры о политике ведутся очень оживленно всеми гостями, в числе которых бывают и наши офицеры. Недавно распали лись в споре до того, что вице-губернатор аргументировал уже от при нятой ими всеми присяги на верность службе: “Ведь вы же присягали!” “Да, — отвечал ему Чайковский, — но разве это был наш сознательный и свободный акт? Это было сделано нами по неведению;

это скорее бы ло вовлечение в невыгодную сделку с совестью. Да и потом мы прися гали служить честно и нелицемерно, а существо понимания именно этих понятий изменилось у нас”»12.

В конце 1916 г., когда непопулярность правительства достигла пика, взоры офицерства все более обращались к его главному ле гальному критику — Государственной думе. Гнев, обращенный в властям, и ожидания, связанные с Думой и думскими политиками, звучали в офицерских письмах с фронта: «А наше правительство и в ус не дует, оно делает не как лучше для народа, а как выгодно лично для себя… Волосы дыбом становятся от слухов, и все верят, потому что не созывают Думу, говорят, умышленно не созывают. Все удив ляются на терпение в тылу»13. «С какой жадностью мы читали речи настоящих русских патриотов вроде Милюкова…»14.

Естественным для невысокого уровня политической культуры являлось объяснение проблем и военных неудач России наличием внутреннего заговора, германским влиянием в правящих верхах, деятельностью вражеских шпионов. Значительный общественный резонанс весной 1915 г. приобрело дело подполковника С. Н. Мясо едова, обвиненного в шпионаже в пользу Германии и казненного по Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. Минск, 2003. Т. 1. С. 201–202.

Там же. Т. 2. С. 356.

Российский государственный военно-исторический архив (далее:

РГВИА). Ф. 13835. Оп. 1. Д. 79. Л. 70об.

Там же. Л. 91об.

84 Война и интеллектуальные практики приговору военного суда. Факт его причастности к шпионажу в раз ное время весьма аргументированно оспаривали как эмигрантские, так и отечественные историки (С. П. Мельгунов, К. Ф. Шацилло, Н. Н. Яковлев, О. Р. Айрапетов), считая, что «дело» явилось резуль татом интриг соперничавших во властных сферах группировок с це лью компрометации и устранения военного министра В. А. Сухо млинова15. Тем не менее, современники не подвергали сомнению шпионство Мясоедова, пользовавшегося покровительством минист ра. Командир Корпуса жандармов генерал В. Ф. Джунковский на стаивал, что Мясоедов проник в штаб 10-й армии в нарушение уста новленных служебных процедур и именно его деятельностью объяс нял поражения войск армии в феврале 1915 г.16 Данная версия была принята высшими военными кругами, так как давала удовлетво ряющее их объяснение фронтовым неудачам. А. И. Деникин и спус тя годы заявлял на страницах мемуаров: «У меня лично сомнений в виновности Мясоедова нет»17. Он же, передавая мнение М. В. Алек сеева, косвенно подтверждал и обвинения в измене императрицы Александры Федоровны18, которые упорно муссировались в 1916 г.

Будоражившие общество слухи о проникшем всюду германском шпионаже имели скорее негативный эффект. Армейская масса, и в том числе офицерство, стала настороженно относиться к государст венной верхушке.

Недоверие и раздражение в отношении властей распространя лось на всю политическую жизнь, сущность которой была малопо нятна строевому офицерству и воспринималась как сфера всевоз можных спекуляций и злоупотреблений, происходящих в правитель ственных и думских кругах и, конечно, чуждых интересам фронта.

Начальник штаба 64-й пехотной дивизии генерал А. Е. Снесарев, по бывавший в конце 1916 г. в отпуске в столице, увидел, что Петроград «нервен, полон пересудов и сплетен, лишен нормальной, уравнове См., напр.: Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту.

М., 2003. С. 30–31;

Шацилло К. Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116;

Яковлев Н. Н. 1 августа 1914. М., 2003.

С. 190–201;

Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и революцию. 1907–1917. М., 2003. С. 69–72.

Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2 С. 531–532.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М., 1991. С. 216.

Он же. Очерки русской смуты. Т. 1. С. 87.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… шенной перспективы»: «Что касается политического настроения, то оно однообразно левое: все повторяют упорную мысль, что прави тельство не хочет работать с обществом, что оно не считается с об щественным мнением, что мы стоим на краю пропасти и т. п.»19.

Генерал не спешит разделять подобные настроения, но негодует по поводу думцев, превративших свою общественную миссию в при быльное дело20. Отношение фронтовиков к деятельности политиков с предельной эмоциональностью выразил Верховский: «В то время как мы выбиваемся здесь из сил, за нашей спиной в тылу идет какая-то вакханалия внутренней политики»21. Даже в массе своей не слишком политически развитые офицеры с тревогой воспринимали возраста ние политической активности в тылу. Свои впечатления по этому поводу в конце 1916 г. высказывает в письме к жене казачий офицер, подъесаул А. А. Упорников: «Теперь, когда делать нечего, читаю га зеты от строчки до строчки. Ну и кавардак же идет! Воображаю, ка кая жара теперь наверху и сколько происходит там неизвестных для нас событий. Впечатление такое, что каждый хочет урвать кусок пов куснее. А война — такая отличная декорация для всего этого»22.

Спустя три недели он же пишет домой: «Политика меня перестала трогать. Газеты, когда они есть, читаю с отвращением»23.

Наконец, всеобщей чертой настроений действующей армии и в частности офицерства являлось недовольство происходящим в ты лу. Многочисленные пороки военного и политического руководства, постоянные проблемы со снабжением войск, сведения о тыловой по вседневности рождали представление о том, что не только власть, но и общество отвернулись от фронта, и армия осталась единственной силой, борющейся за интересы России. В последний день 1915 г.

А. И. Верховский записал в дневнике: «Еще одно болезненно, оскор бительно тяжело чувствуем мы сейчас в армии. После первого впе чатления войны, когда вся жизнь как бы сосредоточилась в одном Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева // Военно-историчес кий журнал. 2004. № 8. С. 35.

См.: Там же. 2004. № 10. С. 52.

Верховский А. И. Указ. соч. С. 66.

Фронтовые письма есаула А. А. Упорникова периода Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2007. № 3. С. 52.

Там же. С. 53.

86 Война и интеллектуальные практики усилии, теперь нас забыли. Люди, приезжающие из России, оправив шись от ран, говорят, что в России идет сплошной праздник, рестора ны и театры полны. Никогда не было столько элегантных туалетов.

Армию забыли...»24 Убежденность в наличии пропасти, разделившей фронт и тыл, далее только усиливалась. Своеобразным свидетельст вом можно считать строки из стихотворного письма фронтовика, пра порщика А. Н. Жиглинского (конец 1916 г.): «Здесь газы и огонь — там золото, брильянты, / Тут деревянные, безвестные кресты — / Там гордо властвуют купцы и спекулянты, / А рядом — голод и хвосты»25.

Озабоченность и тревогу фронтовиков вызывали очевидные признаки хозяйственного расстройства в тылу. Известия об этом, на ряду с приходившими из дома письмами, в избытке доставляли воз вращавшиеся в части отпускники. Первое тяжелое впечатление у офицеров, отправлявшихся в отпуск, оставлял хаос, охвативший же лезнодорожный транспорт, и те трудности, с которыми была сопря жена дорога домой26. Падение уровня жизни в тылу особенно волну ет офицеров рабочего и крестьянского происхождения. Вернувшийся в сентябре 1916 г. из отпуска поручик Д. Оськин рассказывает со служивцам27: «Жизнь в тылу становится чрезвычайно дорога… Деся ток яиц в деревне стоит семьдесят копеек, белой муки нет, масла то же, сахар добывается с трудом. Поговаривают, что в городе скоро перейдут на отпуск хлеба по карточкам. В городе Козельске, где мне пришлось часто бывать, магазины пусты, товаров нет. В поездах множество спекулянтов, разъезжающих из города в город, в одном месте подешевле купить, в другом дороже продать. Население устало от войны, ждет с нетерпением мира».

К концу 1916 г. тревога за положение семей в тылу, недоволь ство дороговизной и ненависть к наживающейся на военных трудно стях буржуазии — центральные темы не только солдатских, но и офицерских писем: «Бедные, бедные жители Москвы. Вы во власти Верховский А. И. Указ. соч. С. 66.

«Я горд тем, что могу быть полезен России»: Письма русского офице ра с войны // Источник. 1996. № 3. С. 29.

См., напр.: Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева // Военно исторический журнал. 2004. № 8. С. 35;

Герасимов М. Н. Пробуждение.

М., 1965. С. 231.

Оськин Д. Записки прапорщика // Откровенные рассказы. М., 1998.

С. 256.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… этих настоящих внутренних врагов — торговцев. Вот где сказался патриотизм русского купечества. Судьба в конце концов расправит ся с ним»28. «Москва ведь не только центр всей России, но и центр всего нашего безобразия, спекуляции, нахальства, обдирательства.

Там ведь более опасные враги, чем немцы…»29.

Впечатление о противостоянии тыла фронту имело и причины психологического свойства. В некотором смысле они предвосхища ли послевоенные проблемы бывших фронтовиков, которым пред стояло адаптироваться к мирной жизни, а пока, оказываясь в тылу, они остро ощущали свое отчуждение среди общества, живущего иными проблемами и, более того, видевшего виновницей военных неудач армию. Именно эти чувства нашли отражение в одном из пи сем А. А. Упорникова: «Сейчас, в то время как мы иногда теряем последние силы, теряем здоровье и очень часто саму жизнь, в то время, когда у нас бывают недели, в которых нет времени даже умыться, на нас подчас смотрят чуть-чуть лучше, чем на обыкновен ных разбойников. С такими взглядами мне пришлось встретиться в последнюю поездку и просто диву даешься, как много людей так думают. И это во время войны! Что же будет, когда замолкнет по следний выстрел. Неужели же мы для многих, для большинства за служили только презрение… Когда я думаю об этом, когда невольно вспоминаются вагонные и другие разговоры во время отпуска, то на душе накипает страшное чувство обиды»30.

Неизменное негодование фронтовиков вызывало виденное ими в тылу обилие молодых мужчин, как военных, так и штатских, избе гавших фронта — офицеров запасных частей и различных воинских учреждений, гражданских чиновников, служащих военизированных организаций Земского и Городского союзов, получивших презри тельное прозвище «земгусары и гидроуланы».

Особого внимания заслуживают взгляды российского офицер ства на цели и задачи войны тесно связанные с политическими зна ниями и ориентирами. Исследователи приходят к выводу, что в на чале XX века среди военной элиты русской армии преобладали представления о враждебном окружении России и угрозе ее безо РГВИА. Ф. 13835. Оп. 1. Д. 79. Л. 6 об.

Там же. Л. 52 об.

Фронтовые письма есаула А. А. Упорникова. С. 51.

88 Война и интеллектуальные практики пасности со стороны иностранных держав и на Западе, и на Восто ке31. Обращаясь к истокам вмешательства России в мировой кон фликт, русские военачальники объясняли его неизбежность геополи тическим, экономическим, культурным и даже нравственным проти востоянием Германии и России32.

В целом же, по признанию А. И. Деникина, «офицерский кор пус, как и большинство средней интеллигенции, не слишком интере совался сакраментальным вопросом о “целях войны”»33. Идея со вместной коалиционной борьбы и солидарности с союзниками по Антанте никогда не занимала заметного места в его представлениях, а, будучи частью официальной риторики, постепенно вызывала все большее раздражение. В 1915 г. непопулярность союзников в вой сках была уже такова, что командование не решалось ссылаться при постановке боевых задач на необходимость координированных дей ствий с союзниками34. Опыт войны убеждал в том, что Россия, если и не сражается с сильным врагом один на один, то выносит на себе основную тяжесть войны из-за недобросовестности союзников.

Складывалось представление, что Россию окружают не враги и со юзники, а лишь противники разной степени враждебности.

А. Е. Снесарев упоминает, как в июле 1916 г. позиции его дивизии посетила группа японских офицеров. Русских не усыпляет времен ное ситуативное союзничество, и настороженность в отношении не давних противников на Дальнем Востоке сохраняется. Снесарев дает высокую оценку японцам и тут же делает весьма показательное за мечание: «Воевать с ними, конечно, будем, но в первую голову или после англичан? — вот в чем вопрос»35. По мысли генерала, России еще долго предстояло утверждаться в мире силой оружия. С началом войны более или менее единодушный отклик всего общества могла встретить только идея защиты Отечества от агрессии со стороны Сергеев Е. Ю. Представленческие модели российской военной элиты начала XX века // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002.

Предмет, задачи, перспективы развития. М., 2002. С. 248–249.

См.: Брусилов А. А. Указ. соч. С. 71–77;

Деникин А. И. Путь русского офицера. С. 227–229.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1. С. 89.

См.: Свечин А. А. Указ. соч. С. 381–382.

Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева // Военно-историчес кий журнал. 2003. № 9. С. 34.

И. Н. Гребенкин. От войны к революции… Германии и Австро-Венгрии. Именно она и оставалась ведущим мо тивирующим началом для всех категорий офицерства. Однако сами представления о Родине, ее благе и собственной за него ответствен ности изначально различались у представителей разных слоев обще ства, испытывая влияние описанного выше комплекса факторов.

Наибольшим единством отличались взгляды кадровых офице ров, для которых понятия о профессиональном и государственном долге были почти тождественны, но военные неудачи, очевидный регресс армии и государства вносили раскол в это сочетание. Обви нения в адрес высшего командования, властей, политиков — сил, олицетворяющих государство, приводили к естественному заключе нию, что именно государственная власть в существующем виде пре пятствует исполнению офицерством своего профессионального дол га, а армии — достижению победы над врагом.

Куда более широким спектром оппозиционности в отношении государственных и общественных устоев были отмечены взгляды представителей иных социальных групп, пополнивших офицерский корпус в годы войны. Абстрактно-патриотические настроения самой лояльной среди них — интеллигенции — достаточно точно отража ют рассуждения А. Н. Жиглинского в письме с фронта родным:

«Я — русский, и всякий русский должен думать подобно… Это не квасной патриотизм, — ведь я пошел не за правительство (курсив мой. — И. Г.) ставить на кон смерти жизнь свою, а за маму, за тебя, за “малую” Родину, за всех родных и друзей, и я горд тем, что могу быть полезен вам и России»36. Проникала в офицерскую среду и крайняя революционная точка зрения, отрицавшая абстрактное по нимание отечества. Именно она прочитывается в письме бывшего московского студента, прапорщика Е. А. Петрова: «…Там на фронте миллионы солдат, призванные спасать “отечество”, сиречь россий ский капитал, российскую крестьянскую нужду, безработицу, холод, голод;

сидят в слякоти, грязи... и как-то встает перед умственным взором сознание ответственности нас перед этим народом, который идет умирать бескорыстно за чужое добро... Сознавая эту вину, я начал работать в элементе, очень восприимчивом к вопросам совре менности, им я ясно очерчиваю, кто друг, кто враг, что время решать «Я горд тем, что могу быть полезен России»… С. 24. Данное письмо от 14 июня 1916 г. Жиглинский адресует своей тете С. Е. Гибшман.

90 Война и интеллектуальные практики судьбу России пришло... если умру, то умру за дело, которое для ме ня почти что религия... умереть же за правительство, за “отече ство” (курсив мой. — И. Г.) — нет, дудки, это не то что безнравст венно, это дико, подло»37. В конце 1916 г. Е. А. Петров привлекался к дознанию как обвиняемый в революционной пропаганде среди солдат 184-го пехотного запасного полка, при этом его принадлеж ности к социал-демократическим организациям выявлено не было.

В условиях общественного, политического, хозяйственного кризиса, охватившего Россию на рубеже 1916–1917 гг., во взглядах офицерства, так или иначе, находили отражение настроения самых широких слоев общества. Их общим фоном являлись теперь уста лость и разочарование в ходе военных событий, раздражение дея тельностью властей и командования, отношением общества к ар мии, признаки отсутствия внутреннего единства. Этот фон ярко предстает в одном из офицерских писем: «Вы думаете, что только я один потерял терпение, нет, его уже все офицеры и солдаты давно потеряли и ждем мы — или “мира”, или война кончится тем, что серые шинели сами ее кончат, без всякого начальства. А об этом уже давно поговаривает вся армия»38. Так подавляющее большин ство офицерства, ощущая безуспешность и бесперспективность своей службы и ратного труда, постепенно накапливало потенциал конфронтационных настроений. Слабость власти и утрата ею ос татков авторитета в известном смысле представляла угрозу про фессиональным интересам офицерского корпуса. Осознание этой угрозы постепенно превращало офицерство в оппозиционную об щественную силу.

Революционное движение в армии и на флоте в годы Первой мировой войны. С. 428.

РГВИА. Ф. 13835. Оп. 1. Д. 79. Л. 70 об.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.