WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 8 ] --

Образование по конкретному образцу (См. Михайлов,1976) в определенной мере отличается от обычного. В первую очередь, автоматизируется этап типовой мотивации и выбора способа материализации (а следовательно, форманта). В данном случае процесс подготовки к номинации носит частично-поисковый характер. Подыскивается лишь лексический мотиватор. Этот процесс может еще более упрощаться, если мотиватор уже появлялся в коммуникативном отрезке, в котором происходит номинация. Во всех остальных случаях (когда знак номината возникает не случайно и нет реального единичного эталона номинации) о ситуативной мотивировке следует говорить только как о такой детерминации знакообразования, при которой побуждением к акту номинации являются не столько экспрессивные, сколько коммуникативные побуждения. Собственно же номинативный процесс всегда внутреннеречевой по характеру (и при личностной, и при ситуативной мотивировке). Чаще потребность в номинации возникает уже в процессе коммуникации. Хотя номинация может произойти и в подготовительный период глубинной предикации, когда субъект предчувствует близость коммуникативного акта, либо желает его. Это значит, что подготовительный этап словопроизводства можно весьма условно дифференцировать на ситуативную (речевую) и личностную (доречевую) мотивировки. Условно потому, что даже при речевом характере установки на номинацию подготовка к знакообразованию осуществляется на глубинном, внутреннеречевом уровне. Если номинативная интенция возникла у субъекта речи в силу его предикативной интенции, т.е. как логическое следствие его коммуникативного замысла, возникшего до начала коммуникации, то во внутренней речи всегда будет иметь место корректировка номинативного акта. Коммуникативная интенция и ее глубинная предикация, пусть даже в очень аккумулированной форме, опережает внешнюю речь, если субъект речи не стыкается с какими-либо коммуникативными помехами, как то: прерывание его речи реципиентом или третьим лицом, получение дополнительной информации, которая в недообработанном виде включается в коммуникативный процесс, взволнованность или рассеянность говорящего и под. Во всех случаях, когда говорящий имеет возможность обдумать ход своей речи, начинает оформлять ответ до окончания речи партнером, - следует говорить о личностной мотивировке словопроизводства. В случае же вышеозначенных и подобных им коммуникативных сбоев можно говорить о ситуативной мотивировке. При ситуативной мотивировке номинативная интенция возникает, как правило, в момент передачи информации либо, что происходит чаще всего, передается субъекту номинации извне (от партнера по коммуникации или из третьего источника). Чаще всего ситуативно мотивированный процесс идет по пути повторной или вторичной номинации, когда уже есть наименование для данного понятия, но оно, либо ситуативно не устраивает субъекта, либо забыто в момент речи. Тогда, как показывают экспериментальные данные (См. Лещак,Ткачев,1989), субъект номинации образует трансформативную (чаще всего паронимическую в рамках данного языка, межъязыковую при диглоссии или неполном билингвизме) замену уже существующему наименованию либо прибегает к усеченному или аббревиационному переоформлению старого наименования. В отличие от И.Торопцева и его последователей, мы не задаемся целью анализировать все возможные случаи словопроизводства вплоть до окказиональных, хотя вполне отдаем себе отчет, что именно окказиональные образования максимально приближают исследователя к самому процессу словопроизводства. Об этом же пишет и И.Мельчук (См.Мельчук,1972). И.Торопцев убедительно доказал, что окказиональное словопроизводство никоим образом не выпадает из дефиниции словопроизводственного процесса. Мы подвергли анализу самые обычные, наиболее регулярные модели образования имен со значением действия, так как для данного исследования важен сам факт постепенного, поэтапного формирования значения слова (каж дого из его компонентов) и материального знака, репрезентирующего данное слово в речи. Всякая номинация (вербализация всякого понятия) начинается в сфере фактуальных смыслов в ходе коммуникативного процесса (См.Торопцев,1980:85), причем вне зависимости от того, на уровне внешней или внутренней речи происходит этот процесс. Это принципиальная позиция функционального понимания знакообразования, поскольку заключает в себе опытные (апостериорные) основания этого процесса. Абсолютно справедливым следует признать разграничение И.Торопцевым коммуникативного и ономасиологического контекстов (наверное, следовало бы говорить не столько о "контекстах", сколько об "актах" или "моментах"). "С позиций ономасиологического направления мы утверждаем, что лексические единицы возникают не в обычном, коммуникативном контексте, а в особом, специальном ономасиологическом контексте, до коммуникативного контекста, для него. Если новое слово возникает, создается после того, как процесс речеобразования (коммуникативный контекст) уже начался ( а это происходит всегда - О.Л.), то и в этом случае ономасиологический и коммуникативный контексты не объединяются, не образуют целого. Коммуникативный контекст прерывается и заканчивается только после завершения ономасиологического контекста... Результат последнего включается в прерванный коммуникативный контекст" (Торопцев,1980:29). Первичная номинативная дискретизация - синтаксическая номинация - существенно отличается от лексической номинации. Разница состоит, конечно, не в количестве единиц номинирования. Лексические номинаты могут быть как гомогенными (слова), так и гетерогенными (фразеологизмы или клишированные словосочетания). Собственно синтаксическая номинация, как ее понимал И.Торопцев, в чистом виде номинацией не является, поскольку возникает она как составная предикации высказывания или СФЕ - полупредикация. Ре зультаты номинации синтаксической отличаются от гетерогенных лексических номинатов: а) широкой вариативностью компонентов (неимманентностью признаков, легших в основу номинации) и б) производимостью. В свою очередь лексические номинаты воспроизводимы и обладают очень низкой степенью вариативности компонентов (их нельзя заменять парадигматически близкими по значению). Так, клишированное словосочетание "Демократическая Россия" - гетерогенный лексический номинат, а словосочетание “представитель (член, депутат от) "Демократической России" - синтаксический. Ср.: болг.- "скъпоценни камъни" // “големи камъни”, "Социалдемократическата партия" // “нова партия”, "произведение на изкуството" // ”купя си произведение на изкуството”, "физическото упражнение" // ”сложното физическо упражнение”;

чеш. - "vntn trh" // “velk trh”, "zvyen vyroby" // “zaali zvyen vyroby”, "vypoetn technika" // “prodvat vypoetn techiku”;

польск. - "pika rczna" // “zgubi pik”, "starsze pokolenie" // ”szanowa starsze pokolenie”, "strajk okupacyjny" // “zacz strajk okupacyjny”;

бел.- "марское узбярэжжа" // “паехаць на узбярэжжа”, "поўночны ўсход" // “жыць на паўночным ўсходзе”, "нацыянальная мова" // “развiцце нацыянальнай мовы”. Вне зависимости от того, существовало ли понятие изначально в виде синтаксического номината или клише, можно сказать с уверенностью, что подавляющее большинство понятий, номинированных гомогенным знаком (словом), прошло стадию именно таких номинатов. Второй стороной мотивировочных процессов является определение характера потребности в номинате. Мотивировка предопределяет гносеологическую сущность номинативного процесса: будет ли называться объект впервые, будет ли он называться вновь, или же он будет называться несколько иначе. Таким образом можно выделить три типа ономасиологической деятельности по мотивировочному признаку: первичную, повторную и вторичную номинацию.

Первичная лексическая номинация - это номинация лексическими средствами (словом, лексикализированным сочетанием) когнитивного понятия, которое еще не было номинированным. Первичная лексическая номинация всегда прямая, т.е. избранный признак (признаки) первичной номинации считается характеризующим, приписывается ли он объекту чисто трансцендентально или подтверждается созерцательно. Этот признак становится самым важным в наборе атрибутов данного объекта. Повторная лексическая номинация - это переименование когнитивного понятия по тому же признаку, который лежал в основе первичной, в силу неприемлемости первичного номината в данном контексте или при данном типе коммуникации. Повторные номинаты являются взаимозаменяющими (иногда разнокатегориальными, иногда однокатегориальными) номинатами одного и того же понятия (симилярами). Но значения их не идентичны. Их значения могут являться стилистическими, синтаксическими или социолектными (территориально или социально диалектными) вариантами инвариантного понятия. Например: вести - ведение, хороший - хорошо, красивый - красота (русс.);

симетричен - симетрично, подобрявам - подобряване (болг.);

нечаканы - нечаканасць, паслабiць - паслабленне (бел.);

ukaza si - ukazanie si, pi - pity (польск.);

splniti - splnn, irok iroko (чешск.);

zbliavati - zbliavanje, orati - oranje (хорв.). Часто повторная номинация является чисто речевым средством, обладающим исключительно коммуникативной функцией - функцией представления этого же понятия в ином коммуникативном аспекте, в отличие от первичной номинации, чья функция, прежде всего, экспрессивная выразить понятие. Вторичная лексическая номинация - это инонаименование когнитивного понятия уже бывшего лексически номинированным, на основе дополнительного признака в силу необходимости коннотативно развить первичную номинацию (прямая) или на основе другого признака с целью представить понятие в совершенно ином аспекте (кос венная). В отличие от повторных номинатов, вторичные соотносятся друг с другом как взаимодополняющие. Вторичные номинаты представляют собой всегда однокатегориальные семантические лексические варианты одного инвариантного понятия. Характер номинации оказывает влияние на выбор словопроизводственной модели, отличающейся тем или иным способом материализации. Так, при повторной номинации чаще всего используются аббревиационные, усеченно-суффиксальные, конъюнктивные (неморфологические) модели. При вторичной же номинации чаще избираются конверсивные, суффиксальные, конъюнктивные (морфологические), транспозитивные, префиксальные, трансформативные, усеченные модели. Например: русс.- "маленький", "домище", "мостик", "вертеп" (в значении "притон"), "раздуть" (штаты);

укр.- "хмаронька", "дзвiночок", "щебетати" (в значении "говорить”), "чарiвна" (в значении "красивая");

бел.- "невялiчкая", "дзяўчынка", "тоўсценькi", “шапацела" (лiсце);

руcин.- "кошулька", "писньочка", "шнїг фурка";

болг.- "хубавелка", "голеничък";

чеш.- "lehouk", "babizna", (cyklista) “vystelil”, "sluniko";

польск."piknisia", "malutki", "glina" ("milicjant"), "mamusia";

хорв.- "konzerva" ("automobil"), "prozor" ("oko"), "slinavac" ("djeak");

слц.- "klobek", "chvika","ahko","erviaik","Oravienka";

мак. - "братче", "Стоjанка". Что до первичной номинации, то при ней используются все существующие в славянских языках типы моделей, за исключением конверсивных, конъюнктивных (неморфологических), усеченных и аббревиационных (См. Лещак,1989). Подавляющее большинство первичных номинатов проходит предварительную стадию речевой синтаксической номинации (См. Торопцев,1969:212;

Marchand,1972:277-279), когда номинируемое понятие первоначально номинируется гетерогенным синтаксическим номинатом. По отношению к такому номинату В.Мурдаров употребляет термин "синапсий" (Мурдаров,1983:48-72). Чтобы не смешивать впредь синтаксические (словосочетания) и лексические (клише) гете рогенные номинаты, мы будем называть речевые (синтаксические) номинаты полупредикатами, т.к. синтагма представляет собой не столько указание на точку в категориальной структуре мышления и далее в системе представлений о действительности (реальной или ирреальной), сколько подает ее (эту точку) в определенном аспекте: выделяет в ней отдельные стороны или признаки, приписывает ей какие-то, может быть даже несвойственные ей признаки и т.д. Например: чеш. - "nov dm" - полупредикат, т.к. не столько номинирует "dm", сколько релятивно характеризует его;

в то же время "evropsk dm" - гетерогенный номинат, поскольку "evropsk" не является переменной (оппозитивной) характеристикой "domu". Первичный речевой номинат (полупредикат) уже обладает сигнификативной частью (переданной ему понятием), что позволяет выделять его в ряду других номинатов. Указание на сигнификат при этом содержится во всей синтагме, а не в какой-либо ее части. Так, "человек, ловящий рыбу" - это не просто "человек" и не просто "производящий какие-то действия с рыбой", и не просто "который ловит". Это "человек, который ловит рыбу". Естественно, эта синтагма не исчерпывает ни понятия целиком (его исчерпать на вербальном уровне практически невозможно), ни даже его сигнификата, поскольку "человек, ловящий рыбу " - это и "человек, у которого есть удочка", и "человек, едущий на лодке с удочкой", и "человек, забрасывающий (выбирающий) сети" и т.п. Синтагма лишь указывает на денотат и отправляет реципиента к понятию. Естественно, речевые единицы, в отличие от единиц языковых, - не воспроизводимы, а производимы (См. Торопцев,1985;

Рубинштейн,1957). Поэтому конкретная речевая ситуация допускает широкую вариативность речевых номинатов, как частичную "человек, ловящий рыбу" // "мужчина, ловящий рыбу" // "старик, ловящий рыбу" // "старик, ловящий окуней" и под., так и полную "человек, ловящий рыбу" // "старик, выбирающий сети". Вовсе необязательно, чтобы первичная полупредикация становилась исходной для первичной лексической номинации. Таким исходным пунктом возникновения номинативной интенции может стать любой вариант полупредикации. В принципе, все варианты полупредикации равноправны между собой. Первичным один из этих вариантов может стать по отношению к остальным только в пределах текста. При первичной мотивировке категориальная часть целиком переносится из значения ядерной единицы полупредиката в новообразуемое значение. Референтивная валентностная часть складывается в ходе речевого функционирования синтагмы из внешней валентности. Эмпирическая семантика нового значения формируется на базе данных номинируемого понятия, а также на базе эмпирических элементов значения лексических единиц, входящих в номинируемый полупредикат. Так, при формировании значения номината, выражаемого первично вышеописанными синтагмами, его референтивно-эмпирическая часть складывается из референций слов "мужчина", "удочка", "старик", "река", "вода", "рыба", "окунь","крючок", "ловить", "закидывать", "сети", "наживлять" и т.д. в зависимости от частоты функционирования в речи тех или иных вариантов синтагм, функционирования данного понятия в речи на уровне синтагмы и эмпирических знаний о денотате самого субъекта номинации. Таким образом, на первом этапе первичного словопроизводственного процесса происходит формирование ядра значения будущего слова, которое принципиально не отличается от значения слова в целом. У него есть категориальная часть (ядерное слово синтагмы всегда указывает на категориальную принадлежность значения будущего слова), сигнификат (к моменту номинации субъект четко осознает что именно он будет номинировать) и референтивная часть (данные о внешней валентности синтагмы, часть эмпирической информации). Следует отметить, что при первичной номинации отсутствует ярко выраженная эмоциональность и экспрессивность в референтивной части значений номинатов. Отсутствует на этом этапе также генетическая референтивная и типовая словообразовательная информация. Несколько иначе обстоит подготовка идеального содержания для повторного или вторичного номинирования. Повторный номинат предназначен заменить собой уже существующий с определенной прагматической целью. Такими прагматическими установками могут быть:

- необходимость номинировать понятие короче с целью экономии языковых средств и для удобства употребления в речи (так возникают аббревиационные, суффиксально-компрессивные и др. номинаты), например: русс.- "зам", "завмаг", "помреж", "колхоз", "управделами", "АСУ", "вуз", "замминистра", "помкомвзвода", "МХАТ", "зарплата";

болг.- "САЩ", "Винпром", "СДУ", "Профиздат";

укр.- "полiтв'язень", "УРП", "госпрозрахунок";

чеш.- "SAV", "ROH", "VB", "SNP". - необходимость номинировать понятие с учетом законов данной социолектной языковой подсистемы;

в таких случаях возникают явно коннотированные номинаты. Что же касается подготовки содержания для повторной номинации, то на уровне мотивировки происходит автоматическое перенесение ядра значения из значения старого номината. Например: русс.- "читалка", "маг" ("магнитофон"), "училка", "шпора", "абитура", "столовка" ("столовая"), "псих", "препод", "телик", "велик";

болг.- "джипка", "паралелка", "старшия", "махла", "нощеска", "пелинаш";

чеш.- "kamo", "narok", "Vclavk", "mezimsto", "fotka", "Vek";

хорв.- "diska" ("disko-klub"), "faks" ("fakultet"), "kouljijanovi". При вторичной номинации формирование содержания несколько иное. Отличие состоит в том, что при вторичной номинации уже номинированного когнитивного понятия происходит функциональное или семантическое переосмысление понятия. Так, например, понятие о воре семантически переосмысляется в плане референтивной характеристики "количество сворованного/воруемого". Вор, своровавший (ворующий) мало (“воришка”), не перестает быть вором и, вместе с тем, не становится чем-то иным, "не-вором" или "разновидностью вора" (ср. первичные номинаты “карманник”, “медвежатник”, “взломщик”, “грабитель” и под.). Например: русс.- "хитрюга", "дура чок", "котик", "тачка" ("автомобиль"), "хвост" ("задолженность"), "спатеньки";

болг.- "изчуквам" ("печеля"), "разтрупам" ("намеря", "открия");

бел.- "пакацiў" ("паехаў"), "немчык";

хорв.- "noga" ("bicikl"), "skvadra"("drutvo"), "flora" ("kosa"). Элементарное сравнение наиболее развитых языков показывает, что везде существуют отглагольные существительные со значением действия и отадъективные существительные со значением свойства или качества. Есть они во всех славянских языках, см.: русс.- "свежесть", "хождение", "красота", "нытье”;

бел.- "даследаванне", "утварэнне", "магчимасць", "важнасць";

болг.-"изпъване", "махане", "радушност", "кротост";

поль.- "przeciwstawienie", "rozwodnienie", "bkit", "chd";

чеш -"pekrven", "pjem", "rafinovanost", "vnivost";

серб.- "припреманjе", "капитулациjа", "препреденост", "нечасност". Регулярность, с какой образуются имена действия на базе глаголов в славянских языках, а также их понятийная идентичность позволяют считать появление современных имен действия результатом повторной номинации понятия действия, которое первично уже номинировалось глаголом. Осознание действия как отвлеченного от времени, лица, наклонения, дало возможность использовать исконные имена-глаголы в несвойственной глаголу функции подлежащего или дополнения. В последующем регулярность использования несобственно глагольных функций привела к распаду глагольной парадигмы, из которой различными путями выделились имена действия (возможно в некоторых случаях через ступень признака по действию). Действие, воспринимаемое как наименование действия, онтологически не перестает быть действием. Имена действия, ввиду вышесказанного, во всех славянских языках представляют собой своеобразные парадоксы. С одной стороны, они отражают достаточно высокий уровень абстрагизации (отвлечение действия от его основных референтивных параметров: времени, места, образа действия и представление его постоянной темой для предикативных актов требует от носителя языка развитого абстракт ного мышления), а с другой - структура их свидетельствует об очень глубокой архаичности. Причем это последнее отмечается не только в славянских языках, где имена действия восходят этимологически к фактитивным глаголам и кратким страдательным причастиям прошедшего времени, но и в германских языках, например, в немецком, где имена действия восходят к причастиям и претериту или инфинитиву (См. Степанова,1953:96-104). То, что имена действия и глаголы означают одно и то же понятие, еще не свидетельствует об их соотнесенности, как форм одного слова. Не следует упускать из вида того, что система языковых информативных единиц и система когнитивных единиц сознания не идентичны. Языковое значение - это прежде всего система (совокупность) функций единицы в коммуникативно-семиотическом процессе. Именно поэтому мы считаем разными словами: а) слова, совпадающие в фонетико-фонематическом отношении, но принадлежащие к разным частям речи. Например, "блестящий на солнце предмет - блестящие знания", "он был одет в хаки - на нем была рубашка цвета хаки" (русс) ;

"мина на машина - каменовъглена мина", "кръгла сума - сума народ" (болг.). б) слова, совпадающие во внутриформенном отношении, обладающие различной типовой валентностью, а значит различающиеся в лексико-семантическом отношении. Например, "план перабудовы вёскi - прапаганда iдэй перабудовы" (бел.);

"divadeln soubor - soubor poznatk", "pouh voda - pouh pravda" (чеш.) ;

"gos brzmi - dawa gos", "pytka rzeka - pytka gowa" (польск.). в) слова, сходные или даже идентичные в лексико-семантическом отношении, но неидентичные в фонетико-фонематическом (а значит, и во внутриформенном) плане. Например, "схвациц - похопиц", "домочинство - ґаздовство", "крофна - бухта", "модры - белави" (русин.) ;

"привиђенjе - утвара", "алат - прибор", "посао - рад", "руководилац шеф" (серб.).

В некоторых работах по структурно-семантическому или формально-грамматическому словообразованию встречается противопоставление деривации (как "нормального" словообразования) семантическому (трансформации) и синтаксическому (транспозиции и конверсии) словообразованию (См. Пассек,1957:144;

Ярцева,1952: 194;

Grzegorczykowa,1981:19,35;

Никитевич,1971:108;

Szymaski, 1968:72 и др.). Предложенная Торопцевым универсальная словопроизводственная модель покрывает все типы деривации, трансформации, транспозиции и других способов материализации, которые, как правило, не выделяют или выделяют редко и бессистемно (заимствование, контаминация, преобразование лексем и др.). Механизм номинации и все последующие ономасиологические шаги задаются именно процессом мотивировки. Продемонстрируем это на примере повторной номинации процессуальных понятий. В ходе мотивировки когнитивных понятий типа "действие" и подготовки их к повторной номинации именами происходит: а) заданное обстоятельствами коммуникативного акта смещение предикативного акцента с атрибутивных свойств этих понятий (“быть атрибутом субстанции”) на собственно субъектные свойства понятия "действие", на его субстанциальные свойства и б) одновременное ослабление категориальных связей данного понятия с другими сходными понятиями. Этот процесс можно определить как существенное отвлечение от реального субъекта, объекта, места, времени и др. денотативных признаков реального действия как активного процессуального свойства предмета или явления. Налицо явное повышение уровня абстрагизации при сохранении денотата. Денотат "представление о действии" никаким образом не предвидит при этом большего охвата референтов или изменения границ обозначаемого пространства в системе представлений о мире. Аналогичные процессы имеют место при переосмыслении качеств в субстантивированные качества и количеств в субствнтивированные количества. Поэтому нельзя согласить ся с Р.Гжегорчиковой, которая, говоря об именах качества, отмечает сохранение у них "того же уровня конкретности качества" (Grzegorczykowa,1981:35). Таким образом, причиной возникновения имен действия является новое субстанциальное категориальное осмысление (рема) процессуального сигнификата (тема). Например, русс.- "полететь - полет", "прослушивать - прослушивание", "раскрыть - раскрытие";

бел.- "ужываць - ужыванне", "вызвалiць - вызваленне";

чеш.- "retuovati - retuovn", "saturovati - saturovn", "t it";

польск.- "krci - krcenie", "pobiera - pobieranie", "my - mycie";

хорв.- "zapisivati - zapisivanje", "razbijati - razbijanje". Вследствие подобной абстрагизации принципиально новое когнитивное понятие не возникает. Новое осознание понятия "действие" не отрывается от старого. Оно просто призвано обслужить иной уровень мышления - научно-абстрактный. Изучение текстов, где функционируют имена действия, показало, что часто наряду с ними в этих же текстах используются глаголы со значением соответствующего действия. Но использование глаголов в этих текстах носит второстепенный характер и служит конкретизации, разъяснению имен действия, которые чаще всего выполняют терминологическую функцию. Вторым этапом знакообразования является процесс выбора категориального и лексического мотива, руководствуясь которым, в дальнейшем будут избраны конкретные средства вербализации номинируемого понятия. Процесс этот вслед за И.Торопцевым мы называем мотивацией. Соответственно двум основным целям этого процесса включить номинируемое понятие соответственно в систему связей с моделями внутренней формы языка и системой знаков информационной базы (для последующего включения номината в категориальную структуру ИБЯ и использования его в речепроизводстве) и со смежными в смысловом отношении единицами ИБЯ (для выбора корневой морфемы в качестве базового элемента внутриформенного значения, обеспечивающего образование системы словоформ данного языкового знака в речи) соответствует два этапа (или две состав ные) процесса мотивации: типовая (парадигматическая) и индивидуально-лексическая (синтагматичес-кая) мотивация знакообразования Милош Докулил выделил три основных типа номинации по характеру мотивационных отношений между сигнификатами номинируемого понятия и понятия, вербализованного мотивирующим номинатом (языковым или речевым): мутацию, модификацию и транспозицию (См. Dokulil,1962). Суть этих процессов состоит в том, что, во-первых, устанавливается место номинируемого понятия в системе языковых знаков в качестве лексического значения, а во вторых, определяется его принципиальное отношение к знаку того понятия, через которое данное понятие вводится в процессы вербализации. Правда, у Докулила понятия мутации, модификации и транспозиции, по нашему мнению, не додуманы до конца, поскольку он говорит об отношении между значениями уже существующих номинатов, а не о процессе становления номината. Мы же рассматриваем их именно как процессуальный этап знакообразования, осуществляющийся по специфическим знакообразовательным моделям внутренней формы языка - моделям мотивации. Мотивационные модели напрямую связаны с рассмотренными выше моделями мотивировки, поскольку при разных мотивировочных условиях номинации избираются иные мотивационные принципы знакообразования. Так, первичная и косвенная вторичная номинации обычно сопровождается мутационными мотивационными процессами, при которых основной сигнификативный признак мотивирующего понятия подвергает мутации сигнификат номинируемого понятия и включается в референтивную часть значения образуемого номината в качестве вспомогательного элемента. Так, сигнификативный признак слова “красный”, будучи ядерным компонентом соответствующего понятия, в ходе мутационной мотивации преобразуется во вспомогательный референтивный признак в номинатах ”краснуха”, “красноперка” или “красный” (“коммунист, человек со взглядами левой политической ориентации”). Предикативное соположение, предшествовавшее словопроизводству в каждом из этих случаев представляет из себя рема-тематическое соположение, при котором мотивирующий признак мутационно характеризует сигнификат номинируемого понятия: “краснуха” - “болезнь, при которой кожа покрывается красными пятнами”, “красноперка” - “рыба, плавники которой окрашены частично в красный цвет”, “красный” - “представитель левых политических сил, символом которых является красный цвет” Аналогичны отношения в следующих парах: русс.- “первый класс” - первоклассник, “дипломат” (человек) - “дипломат” (сумка);

чеш.- “pachat” - ”pachatel”, “kohoutek” (петушок) - “kohoutek” (кран);

слц.- “roditi” - “rodisko”, “pan” - “panstvo”;

бел.- “праўда” - “праўдзівы”, “нумар” (номер) - “нумар” (комната в гостинице);

болг.“градина” ”градинар”, “кълва” “кълвач”;

хорв.- “selo” - “seljak”, “proizvoditi” - “proizvodnja”;

поль.“apwka” - “apwkarz”, “sd” - “sdowy”. Типовая мотивация, при которой мотивирующий признак (сигнификат мотивирующего знака) в предикативном мотивационном соположении лишь несущественно видоизменяет исходное понятие, количественно (гиперонимически) сужая его в денотативном (онтическом) или коннотативном (гносеологическом) плане, называется модификационной. Соответственно, модификация может быть либо гиперонимической, либо маркирующей. При первой мотивационный признак классификационно сужает исходное понятие (так образуются глаголы, модифицирующие понятие некоторого действия в пространственном, интенсификационном, квантитативном и др. отношении, именные деминутивы, адъективные интенсификаты и под.): поль.- “biay“ - “biaawy”, “chodzi” - “przechodzi”;

чеш.- “nst” - ”odnst”, ”stl” - ”stolek”;

укр.- “їхати” - “виїхати”, “сірий” - “сіруватий” и под. При второй, основной акцент падает на экспрессивно-оценочную характеризацию существующего понятия: русс.- “малый” - “малехонький”, “мама” - “мамочка”, “человек” “человечишко” и под. Третий тип мотивации - транспозиция - представляет из себя такой мотивационный процесс, при котором исходное понятие категориально переосмысливается, сигнификат же его остается неизмен ным: серб.- “лињати се” - ”лињање”, “потврдан” - ”потврдно”, “седам” ”седми”, “сличан” - ”сличност”;

бел.- “шчыры” - ”шчырасць”, “безмоўмы” - “безмоўна”, “развіць” - ”развіццё”;

болг.- “двадесет” - ”двадесети”, ”дотеглив” - ”дотегливост”, ”надстроявам” - ”надстрояване”, русин.- “активни” - ”активносц”, ”високи” - ”високо”, ”обезпечиц” ”обезпеченє”, “преширйовац” - ”преширйованє”. Транспозиция может быть как прямой, так и обратной, когда уже категориально аспектуализированный сигнификат реаспектуализируется, т.е. образуется номинат, который обычно в системе данного языка вербализует данное понятие. Такого типа мотивационные процессы могут иметь место в тех случаях, когда исходный повторный номинат, мотивирующий данный знакообразовательный процесс, появляется в языке раньше, чем первичный номинат, который в категориальном отношении прямо номинирует некоторое понятие, например, имя действия - раньше глагола, имя качества - раньше прилагательного и под. Это становится возможным в случае иноязычного происхождения указанных повторных номинатов, т.е. при заимствовании. Примерами обратной транспозиции, названной И.Улухановым “непрямой” (Улуханов,1979:105), могут служить: русс.- “атака” - ”атаковать”, ”дискриминация” - ”дискриминировать”, ”монтаж” - ”монтировать”;

бел.-“класiфiкацыя” ”класiфiкаваць”, ”унiфiкацыя” ”унiфiкаваць”;

болг.- “експорт” - ”експортирам”, ”инструктаж” - ”инструктирам”;

серб.- “авиза” - ”авизирати”, ”дресура” - ”дресирати”;

поль.- “kontrowerzja” - ”kontrowertowa”, ”balota” - ”balotowa”;

чеш.“rekvizice” - ”rekvirovat”, ”amnestie” - ”amnestovat”. Одной из слабых сторон классификации М.Докулила, которую мы здесь приняли за основу, является ее несколько формальный характер. В частности, Докулил приписывает функцию мутации, модификации и транспозиции не семантическим признакам в составе мотивационного рема-тематического соположения, а непосредственно формантам. По нашему же мнению, мотивационные отношения предшествуют и прямо детерминируют выбор базы и форманта словопроиз водственного процесса. Формант в ходе последнего этапа словопроизводства - материализации - может выполнять по отношению к базе как функцию ремы, так и функцию темы. Это зависит, прежде всего, от того, каков тип мотивации данного знакообразовательного процесса и каково соотношение между типовой и индивидуальнолексической мотивацией. А это последнее означает, что при одном типе мотивации мотивационный признак может вербализоваться базой номината (производящей основой), а при другом - формантом.

Так, при мутации мотивационный признак всегда реализуется в базе номината, а формант осуществляет вербализацию ядра мотивационного рема-тематического соположения: при образовании номината “сова” (человек, любящий бодрствовать допоздна) тема мотивационной предикации - сигнификат “человек...” (см. выше) реализуется в категориальном лексическом и морфологическом значении слова, а мотивационный признак - “как сова” - в морфемной структуре слова целиком (т.к. это трансформационный способ словопроизводства). При модификации же, наоборот, база реализует исходный, модифицируемый сигнификат, а формант - мотивационный, модифицирующий признак: в чеш. гиперонимическом модификате “vynosit” сигнификат “носить”, модифицируемый мотивационным признаком “изнутри наружу” реализуется в базе “-nosit”, а модифицирующий признак в форманте-префиксе “vy-”. При маркирующей модификации происходит то же самое: укр. “біленький” - тема модификации сигнификат “белый” реализован в базе “біл-”, а модифицирующий мотивационный признак - рема “ласкательная экспрессия и эмоциональность” - в форманте “-енький”. При транспозиции происходит то же самое, что и при модификации, но в модификации мотивационный признак либо входит в сигнификат (как в гиперонимической модификации), либо относится к референтивной части значения (в маркированной модификации), а мотивационный транспозитивный признак всегда относится к категориальной части понятия (значения): поль. “wykorzystanie” - тематический транспонируемый в ходе мотивации сигнификат “использовать” был реализован в базе “wykorzysta-”, а транспонирующий мотивационный признак “в качестве субстанциального объекта” - в форманте “-nie”. Центральными моментами материализации являются два процесса - выбор способа материализации и выбор конкретной материализационной модели. Мы полагаем, что все материализационные модели организованы во внутренней форме языка в зависимости от типа мотивации (1), категориального словообразовательного значения (2) и способа материализации (3). Зависимость выбора той или иной модели (точнее, того или иного способа материализации) от типа мотивации мы охарактеризовали выше. Это синтагматическая характеристика, регулирующая включение моделей материализации в процесс знакообразования. Два других критерия - собственно парадигматические и касаются внутренней организации моделей в единую систему. Наличие двух парадигматических критериев, объясняется гносеологической спецификой знакообразования, его нацеленностью одновременно на удовлетворение потребностей в языковых знаках (ориентация на структуры ИБЯ) и на обеспечение коммуникативноречевой их реализации (ориентация на структуры речепроизводства и фонации). Поэтому, естественно, структура системы моделей материализации, с одной стороны коррелирует с ономасиологической и тематической структурами информационной базы, т.е. организована в зависимости от категориального словообразовательного значения, а с другой, - коррелирует с моделями внутренней формы языка, что означает ориентацию на морфемную структуру знака. Комплексную информацию о категориальном, типизирующем словообразовательном значении и способе образования морфемной структуры и внутриформенного значения иногда называют словообразовательным типом. Нас этот термин не устраивает из-за того, что в лингвистической литературе понятие словообразовательного типа сильно феноменологизировано. Под словообразовательным типом обычно понимают не модель или алгоритм образования гомогенного языкового знака, а совокупность языковых знаков, образованных по одной и той же модели. Такое понимание свойственно феноменологической методологии, в которой акцент смещается с процесса номинации на его результаты, хотя опыт словообразовательного анализа свидетельствует о том, что далеко не все слова, образованные по одной и той же модели сохраняют между собой функциональные связи сходства в системе языка (и, соответственно образуют некую подсистему в категориальной структуре ИБЯ), и, вместе с тем, далеко не все слова, которые могут быть сведены лингвистом в единый словообразовательный тип или даже парадигматически ассоциируются носителем языка как однотипные в словообразовательном отношении, действительно образованы по одной и той же модели. Так, огромное большинство имен действия, которые в современных славянских языках трактуются как отглагольные образования с формантом -ние (-ение, -тие), было образовано на основе страдательных причастий прошедшего времени с формантом *-ьje(-jьe). Приписывать же современным словам новое словообразовательное значение можно только в том случае, если это значение каким-либо образом релевантно для функционирования данного слова. А это можно сказать далеко не о всех вышеуказанных именах действия, а лишь о тех, которые соответствуют реально функционирующей словопроизводственной модели внутренней формы языка, например модели с материализационными схемами “V(-a-) + -nie” или “V (-ova-) + -nie”, где V это отглагольная база, (-а-) или (-ova-) - деривационный тип глагольной производящей основы, а -nie - суффиксальный формант. Таким образом, с точки зрения функциональной методологии релевантными для теории словопроизводства являются только те словообразовательные значения, которые информируют о “живых”, актуальных моделях ВФЯ. Как видно по приведенной выше в качестве примера модели образования имени действия, всякая модель содержит в себе информацию о том, каким образом (способом) формируется морфемная структура (в данном случае суффиксацией) и, в связи с этим, какого грамматического типа должна быть производящая основа (связь с моделью образования словоформы - в данном случае с моделью образования основы инфинитива глаголов на -а- или -ова-/-ыва-/ -ува-), а также каким должен быть формант (связь с моделью образования словоформы на базе данного знака - в данном случае с моделью склонения существительных среднего рода на -е). Понятие форманта у нас значительно шире, чем традиционное. Обычно формант понимают лишь как суффикс с формальными морфологическими показателями (флективной парадигмой). Мы же полагаем, что формантом может быть и префикс, и циркумфикс (конфикс), и сама парадигма флексий (или формообразующих аффиксов), например, при конверсии или транспозиции. Внутриформенное значение новообразуемого знака окончательно формируется именно при материализации, когда знак обретает морфологическое (словоизменительное) и фонематическое значение. При этом, в различных по способу материализации моделях по-разному осуществляется образование внутриформенного значения и окончательное семиотическое структурирование знака. Так, в моделях суффиксации и конфиксации морфологические характеристики приписываются знаку через формант. Это значит, что в процессе выбора форманта осуществляется функциональная привязка данного знака к определенным морфологическим моделям речепроизводства (например, моделям склонения существительного или прилагательного, моделям спряжения глагола, моделям образования степеней сравнения качественного прилагательного или наречия и под). В моделях транспозиции, конверсии (т.н. “нулевой” суффиксации или “обратной” деривации), усечения или аббревиации, как мы уже отмечали, эту функцию выполняют модели словоизменения в роли словопроизводственного форманта. Через формант осуществляется связь системы моделей знакообразования с моделями речепроизводства. В этом смысле формант оказывается еще более сложной единицей внутриформенного значения знака (и модели знакообразо вания), чем морфема, поскольку включает в себя морфему (или ряд морфем), осложненную словообразовательным значением. Иначе говоря, если мы рассматривали выше морфему как функциональное единство грамматического и фонематического (фоно-графического) значения, то формант может объединять уже три вида внутриформенной семантики - морфологическую, фоно-графическую и словообразовательную. Однако не всегда морфологическая информация приписывается языковому знаку через формант. В моделях префиксации, трансформации, конъюнкции (слияния, сращения, шаблонизации), композиции (сложение) часть морфологической информации может проникать в знак через формант (например, значение совершенного вида через префикс глагола - “писать” - “приписать”, ”записать”, ”выписать”), а другая часть (или все морфологическое значение целиком) приписывается знаку через базу (производящую основу), заимствуемую из мотивирующего знака (например, часть информации о типе и характере спряжения, о специфике образования форм наклонения, о переходности/непереходности и под.). Так, несмотря на префикс, глагол может сохранять несовершенный вид мотивирующего: “ходить” - “приходить”, “выходить”, “уходить” именно за счет того, что эта информация приписывается новообразованному глаголу через основу, а не через формант. Поэтому префиксальные модели образования одновидовых (с сохранением вида) и разновидовых (с изменением вида) глаголов следует квалифицировать как различные модели. Наличие в составе моделей знакообразования таких функционально-структурных элементов как форманты (особенно аффиксальные) свидетельствует о том, что модели знакообразования имеют прямую функциональную связь с моделями фонации и графического оформления. Прежде всего это касается тех моделей, образование по которым не предполагает прямого использования морфологической информации. Таковы, например, модели усечения и аббревиации. Чаще всего усечение производящих основ осуществляется не по морфологическим или другим семантическим мотивам, а лишь руководствуясь фонетическим (например, слогообразовательным, эвфоническим, акцентуальным и под.) или чисто графическим (что случается крайне редко) принципом. Функциональный подход позволяет унифицировать анализ всех видов знакообразования, как словопроизводства, так и идиоматизации. Если внимательно проанализировать номинативный процесс, завершающийся образованием формально гомогенного языкового знака (слова), и номинативный процесс, завершающийся образованием формально гетерогенного языкового знака (например, фразеологизма или клишированного словосочетания), легко обнаружится принципиальная адекватность этих процессов. Кроме этого, неизбирательность (фактуальность) функциональной методики, позволяет включить в анализ не только традиционно изучаемые результаты т.н. “морфологических” способов словообразования, но и результаты слияний и сращений, которые иногда определяются как “синтаксические” способы. Эти последние демонстрируют принципиальное сходство с идиоматизацией (шаблонизацией), как способом образования фразеологизмов и клише. Может сложиться впечатление, что наиболее существенное различие - сохранение при шаблонизации грамматической (прежде всего, морфологической) информации всех мотиваторов, в то время как при слиянии или сращении (а тем более при композиции или сложносуффиксальном способе) либо формируется совершенно новая внутриформенная информация, в основном отличная от внутриформенной информации мотиваторов, либо утрачивается значительная часть внутриформенной информации одного или всех мотиваторов - например, способность склоняться. Это же можно наблюдать и у значительной части компонентов клишированных словосочетаний и фразеологизмов (например, прилагательные в составе клише утрачивают изменяемость по роду, а существительные в качестве управляемого члена клишированного словосочетания или фразеологизма обычно сохраняют значение только одного падежа). Вме сте с тем, целый ряд композитов (например, образованных так называемым сложением слов) сохраняет морфологические характеристики обоих мотиваторов: русс.”кресло-качалка” может утрачивать (“креслу-качалке”, синтагматическое ”креслом-качалкой”), правда, значение одного из мотиваторов (“мое кресло-качалка”, а не “моя кресло-качалка”). Так же и в случае со слиянием числительных (русс.“двести”, “двухсот”, ”двумстам”, или чеш. “dv st”, ”dvou set”, ”dvma stm”). Столь же неубедительно размежевание сложных слов и клише по чисто фонационному принципу: слитность произношения одних и паузация при произношении вторых. Как сложные слова, так и клише могут быть оформлены в звучащей речи в виде фонетического слова или в виде синтагмы. И те, и другие могут иметь два ударения (основное и побочное, могут быть использованы в речи как сугубо контактно со строгой последовательностью членов, так и дистантно. Поэтому мы считаем, что словесные композиты и сращения могут рассматриваться как промежуточный этап между собственно словопроизводством и идиоматизацией, а фразеологизмы и клише - как продукты знакообразования в одном ряду со словами.

2.5. О б о б щ е н и е : с т р у к т у р а в н у т р е н н е й ф о р м ы я з ы к а Так же, как и в случае с образованием семантической и фонетико-графической структуры речи (речепроизводством), определяющее значение для знакообразования имеют модели речевой деятельности, и в частности, модели выбора стратегии знакообразования: модель выбора характера мотивировки, типа мотивации, способа и модели материализации. В этом, как и в предыдущих случаях, модели выбора выполняют одновременно роль обеспечения активного участия в речевой деятельности (причем, как в процессах передачи. так и получения информации) и роль контроля и коррекции осуществляемой речевой деятельности. Ведущая роль моделей речевой деятельности внутренней формы языка заключается еще и в том, что они согласуют между собой систему языковых знаков (информационную базу языка) и систему языковых моделей (внутреннюю форму языка), частью которой они сами являются, а наряду с этим, и языковую систему в целом с невербальной психомыслительной деятельностью. Следовательно, все изменения в интенциальном содержании, вызванные изменениями коммуникативной ситуации, прежде всего, отражаются на моделях выбора, а уже через них влияют на модели (или, собственно, на выбор моделей) речепроизводства, фонографического оформления и знакообразования. В случае функциональных нарушений в системе моделей речевой деятельности речь субъекта оказывается неадекватной требованиям ситуации (избирается не тот режим речевой деятельности, не те модели и не те языковые знаки, которые требуются ситуацией). Нарушение моделей выбора может сказаться и на способности активно (произвольно) использовать систему языка. Это можно наблюдать всякий раз, когда человек обладает достаточным лексическим запасом и необходимым набором моделей ВФЯ, но не может их использовать в речевой деятельности.

Модели речевой деятельности лежат в центре всех речевых процессов: как продуктивных, так и репродуктивных. И речепорождение, и речевосприятие начинаются с определения режима речевой деятельности, в ходе которого происходит: а) определение режима функционирования моделей речепроизводства, б) определение способа внешнеречевой сигнализации (устной или письменной) и в) определение аспектной подсистемы информационной базы языка (как, впрочем, и самой этноязыковой основы коммуникации). Относительно последнего следует отметить, что при многоязычии или полиглоссии часто наблюдается четкая дистрибуция между различными аспектными сферами и режимами функционирования моделей ВФЯ различных этноязыковых структурных основ данного идиолекта. Проще эту мысль можно выразить так: человек, владеющий несколькими языками в условиях коллективного или индивидуального двуязычия привыкает использовать один из этноязыков в бытовом общении, другой - на работе или в официальной сфере. Очень часто можно встретить артистов или ученых, политиков и бизнесменов, привыкших профессионально использовать один язык, но не могущих применить его в бытовом (обыденном) общении. Поэтому мы склонны полагать, что в функциональном отношении выбор режима коммуникации у полиглотов и двуязычных индивидов иногда опережает выбор этноязыка. Следующий этап организации коммуникативного процесса включает в себя выбор типа текста (с надлежащим его сигнальным оформлением) и выбор тематической категории, в пределах которой (или на основе которой) будет производиться коммуникация, т.е. определяется тема и жанр общения. В дальнейшем осуществляется выбор моделей синтаксирования и сигнального оформления единиц низшего уровня (СФЕ, высказываний, словосочетаний и словоформ), для чего необходимо актуализировать ряд фреймов (тематических полей ИБЯ) и конкретных языковых знаков, что, в свою очередь, требует обращения к ономасиологической структуре информационной базы. Все процессы выбора согласованы между собой и взаимно влияют друг на друга таким образом, что выбор той или иной модели синтаксирования или сигнализации может оказывать влияние на выбор языковых знаков, а выбор знаков, соответственно, может откорректировать выбор модели. Окончательное оформление речи производится, судя по всему, параллельно с процессом выбора моделей и знаков. Поэтому и субъект речепорождения, и субъект речевосприятия имеют возможность прогнозировать ход коммуникации и надлежащим образом его корректировать. (Таким образом, работу моделей речевой деятельности (РД) можно представить в виде схемы, представленной на рис.6 Приложения 8.) ВЫВОДЫ Подводя итог нашим размышленям об основополагающих положениях функциональной методологии лингвистического исследования, прежде всего, отметим, что функциональная методология понимается нами как одно из четырех глобальных направлений в современной лингвистике наряду с феноменологией (эссенциализмом), позитивизмом (физикализмом) и рационализмом (сайентологией). Функционализм сближается с указанными течениями в одних принципиальных методологических моментах и расходится в других. Так, в вопросах локализации объекта лингвистического исследования, каковым мы считаем индивидуальную языковую деятельность, в вопросах квалификации генезиса познавательных и вербализационных актов, которые нами определяются как смыслопорождение, а также в вопросах сущностного характера методики лингвоанализа, квалифицируемой нами как дедуктивная, функциональная методология значительно сближается с рационализмом и столь же существенно расходится с позитивизмом и феноменологией. Зато в вопросах темпорально-атрибутивного плана функциональная методология наиболее близка именно позитивизму, поскольку предполагает наличие у своего объекта такого имманентного свойства как детерминированность опытом (действительным и возможным), признает апостериорный характер познавательной деятельности и фактуализм методических исследовательских приемов. По этим же позициям функционализм резко противостоит как априорному логицизму рационализма, так и априорному интуитивизму феноменологии. Вместе с тем, признавая инвариантно-фактуальную структурную сущность объекта, чувственнорациональный дуализм познавательных актов и трансцендентальносозерцательную двойственность методических приемов, функционализм, тем самым, существенно перекликается с феноменологией и решительно отмежевывается от узкого эмпирического фактуализма позитивистов и узкого логического фактуализма и солипсизма рацио налистов. Несложно заметить, что классификацию методологических направлений, а равно квалификацию на их фоне функциональной методологии мы совершаем на базе трех основных критериев: онтологического статуса объекта лингвистического исследования (включая его структурные свойства), функционально-гносеологического статуса исследования языковой деятельности (в том числе и генезиса вербального смысла) и, наконец, принципиальных положений методики лингвистического исследования. Таким образом, в работе мы предлагаем тетрихотомическую трактовку современной лингвистической методологии, которая не отбрасывает предшествовавшую ей трихотомическую, но включает ее в себя в качестве частности. При этом, мы пытаемся, насколько это возможно, не смешивать логическую триаду становления смысла, предложенную Гегелем: тезис - антитезис - синтез методологическим оппозициям, включащим кроме собственно методического и гносеологического факторов, еще и основной метафизический аспект всякой теории - онтологию объекта. Игнорирование онтологии (наблюдавшееся долгие годы в разработках рационалистов) неминуемо ведет к упрощенному пониманию объекта исследования и одновременно сильно сужает и чисто эпистемологическую проблематику, поскольку из перечня гносеологических вопросов уходят вопросы о сущности (онтологии) самих познавательных процессов, подменяясь вопросами методики. Понятие же метода в трактовке Декарта и других ранних менталистов было именно онтологическим и эпистемологическим, а не просто логикометодическим или операциональным. Поэтому, говоря о методологии, мы говорим о сложном иерархическом комплексе онтологических, гносеологических и собственно методических оснований всякой научной или философской теории. Именно из этих трех слагающих и создается то, что обычно называют подходом или направлением. В этом смысле ни аналитическая философия, ни философия языка, ни логическая семантика, ни прагматический анализ, ни структурализм сами по себе не являются методологическими направлениями. Другое дело, что большинство представителей той или иной школы, того или иного модного течения в лингвистике или философии языка могут стоять на позициях какойто одной методологии, что впоследствии становится причиной метонимического переноса этих методологических принципов на тот или иной прием (каковым является аналитический или структурный метод), а то и на целую отрасль (каковыми являются философия или прагматика языка или логическая семантика). Следует просто помнить о том, когда, где, почему и при каких условиях возникло в лингвистике то или иное новое веяние, а затем задаться вопросом, который мы считаем основным в любом научно-философском исследовании - “что это?” Ответ на него предохранит от множества ошибок. Отвечая на этот вопрос, мы обнаружим, что основная идея структурного анализа лишь поверхностно оказалась связанной с феноменологией, а идеи исследования логической семантики или прагматики языковой коммуникации лишь в силу определенных обстоятельств оказались изначально вовлечены в область рациональной методологии. История языкознания постепенно опровергает эти мифы. Так современной лингвистике известны все четыре методологически отличные ответвления структурализма - бихевиористский структурализм дескриптивистов (позитивизм), классический структурализм чистых сущностей, форм и отношений (феноменология), логико-аналитический структурализм генеративистов (рационализм) и социально-психологический структурализм функционального толка, представленный в Пражской школе. Точно так же и с функционализмом. Иногда функционализмом называют исследования коммуникативного аспекта языковой деятельности (т.е., опять-таки, один из разделов языкознания). Иногда под функционализмом понимают только методику квалификации языковых единиц через их функционирование в речи. Мы же видим в функционализме специфическую методологию, в которой весь комплекс лингвистических вопросов последовательно выводится из понятия функции. В онтологическом отношении языковая деятельность и все ее составные - язык, речь и речевая деятельность - определяются как деятельностные психо-социальные функции человеческой психики. В гносеологическом аспекте языковая деятельность также выводится из понятия функции - как коммуникативно-семиотическая функция вербализации продуктов сознания. В методическом же отношении функционализм также сопряжен с понятием функции: единицы языковой деятельности рассматриваются в их функциональном отношении к интенциальным смыслам, речевым сигналам и друг к другу. Отличительной чертой функционального понимания структурной сущности смысла как объекта исследования во всех гуманитарных дисциплинах является онтологический дуализм. Объект функциональной лингвистики в онтическом отношении двойственен: с одной стороны это инвариантный смысл в модусе покоя (языковая система), а с другой - фактуальный смысл в модусе движения (речевой континуум). Вместе с тем, смысл является также только одним из аспектов лингвистического объекта в функциональной методологии субстанциальным его аспектом. Так, языковая система и речевой континуум объединяются по линии субстанциальности. В этом отношении язык и речь как субстанциальные сущности противостоят речевой деятельности как процессуальной сущности. Отсюда, обоснование трехчастной структуры языковой деятельности: язык + речевая деятельность + речь. Исходя из двуаспектного характера вербального смысла и из функциональной направленности языковой деятельности одновременно на закрепление информации в знаковой форме (экспрессивная функция) и обеспечение информационного обмена (коммуникативная функция), в функциональной семиотике предполагается выделение двух типов вербальных знаков: языковых (инвариантных) и речевых (фактуальных). Язык в функциональной методологии рассматривается как системная, принципиально отличная от речи сущность, состоящая из подсистемы языковых знаков - информационной базы и подсистемы алгоритмических моделей - внутренней формы. Информационная база включает в себя весь комплекс информационных воспроизводимых единиц как гомогенных по форме (слов), так и гетерогенных (фразеологизмов, клишированных словосочетаний, клишированных высказываний и текстов). В данной работе мы предприняли попытку обосновать двуструктурированный характер устройства системы информационной базы языка, детерминированный двойственной структурой языкового знака. Структура языкового знака находится согласно этой теории в прямой связи со структурой всей системы ИБЯ. Категориальная часть языкового знака (парадигматическая), основанная на функциональных связях сходства с другими знаками в системе, отражает в знаке иерархические свойства всей системы. В то же время, референтивная часть (синтагматическая), основанная на функциональных связях смежности с другими знаками, отражает тематическое (полевое) устройство системы ИБЯ. Собственно, структурные элементы знака - семы (как когнитивно-лексические, так и внутриформенные) - рассматриваются нами как следы наиболее устойчивых функциональных связей с другими знаками (рациональные семы) и другими психологическими единицами (сенсорноэмпирические, эмотивно-экспрессивные, волюнтативные семы). Наличие в знаке (и в понятии, которое это знак вербализует) нерациональной информации позволяет объяснить семиотическое единство познавательного акта, его функциональную онтическую сущность как эмпирически ориентированного процесса. “Действия рассудка без схем чувственности неопределенны”, - писал И.Кант, которого мы считаем основоположником функциональной методологии в философии (Кант,1964:567). Референтивный компонент когнитивного понятия (а через него - и языкового знака) может включать в себя как отдельные наиболее сильные ментальные ощущения и восприятия, так и комплексные единицы эмпирического созерцания - ментальные представления, выступающие в познавательном процессе в качестве референта, и комплексные единицы чистого созерцания - обобщенные представления (наглядные образы), которые в процессе познания выступают в роли денотата. И все же, не созерцательная, а именно рациональная информация (“категории и понятия чистого рассудка” в терминах Канта) составляет сущность понятия (и вербального знака), поскольку процесс познания нами определяется в сущностном отношении как функциональный акт, представляющий из себя трансцендентальный акт рефлексии (в понятийной форме) на основе созерцания (в форме обобщенных представлений). И.Кант писал: “Так как о возможности динамической связи мы не можем составить a priori никакого понятия и категории чистого рассудка служат не для того, чтобы выдумывать ее, а только для того, чтобы понимать ее т а м, г д е о н а в с т р е ч а е т с я в о п ы т е, то мы не можем придумать сначала ни одного предмета с новыми и эмпирически недоступными наблюдению свойствами сообразно этим категориям и позволить себе полагать его в основу гипотезы, так как это значило бы подсовывать разуму пустые фикции вместо понятий вещей” (Кант,1964:638) [выделение наше - О.Л.]. Точно так же, как когнитивное понятие формируется на основе обобщенного представления, так и научное (философское) понятие является рефлексией над когнитивным понятием. “Рассудок служит предметом для разума точно так же, как чувственность служит предметом для рассудка. Задача разума - сделать систематическим единство всех возможных эмпирических действий рассудка;

подобно тому как рассудок связывает посредством понятий многообразное [содержание] явлений и подводит его под эмпирические законы” (Там же,566-567).Таким образом, кроме информации созерцательного характера в объеме понятия следует видеть и более существенный пласт трансцендентальной (рассудочно-разумной, рациональной) информации парадигматического (категориального) или синтагматического (валентностного) характера. Эта информация, особенно обобщающая категориальная информация о денотате как классе и члене класса, хотя и выполняет регулятивную (а не консти тутивную) функцию, т.е. служит “только для того, чтобы получить наибольшее систематическое единство в эмпирическом применении нашего разума” (Кант,1964: 571), но, тем не менее, является определяющей для понятия как такового, поскольку “разум может мыслить это систематическое единство не иначе, как давая своей идее предмет, который, однако, н е м о ж е т б ы т ь д а н н и в к а к о м о п ы т е, ведь опыт никогда не дает примера совершенного систематического е д и н с т в а ” (Там же,577). Разновидностью рациональных валентностных сем могут быть т.н. эпидигматические (т.е. знакообразовательные или словообразовательные) семы, а разновидностью последних - образные (символические) семы. Разница лишь в том, что первые обнаруживаются прежде всего в производных знаках, в то время как вторые - в знаках-мотиваторах. Наиболее активные и определяющие в квалификационном отношении семы образуют сигнификат (ядро) языкового знака, состоящий из десигната (ядерных категориальных сем, интенсионала) и денотата (ядерных референтивных сем, экстенсионала), соотнесенных друг с другом в обратно пропорциональном отношении. Семы являются элементами знака и хранят только информацию, вовлеченную в семиотический процесс. Однако далеко не вся информация, заключенная в когнитивном понятии подвергается вербализации (языковой или речевой). Языковой знак в структурном отношении относится к когнитивному понятию так же, как сигнификат - ко всему языковому знаку, т.е. по части когнитивной информации языковой знак является сигнификатом понятия. Такая трактовка соотношения понятия и знака как его сигнификата позволяет объяснить понятийную согласованность между индивидами-носителями того же языка, а наличие более широких семантических структур - категориальной и референтивной части понятия, не входящих в знак, объясняет понятийные различия между носителями того же языка. Данное структурное расслоение знака представляет его семантическую структуру. Семантическая структура языкового знака является определяющей в устройстве ин формационной базы языка и во вхождении в нее знака. Вместе с тем, языковой знак обладает еще одной структурой - семиотической. В этом отношении языковой знак распадается на план содержания (когнитивный элемент) - лексическое значение и план выражения (вербализующий элемент) - внутриформенное значение. Первое, собственно, и составляет сигнификат понятия, тогда как второе содержит информацию о семиотических функциях, определяющих связь данного знака с моделями внутренней формы языка: стилистическими, синтаксическими, синтагматическими, морфологическими, знакообразовательными и фоно-графическими. Соответственно, во внутриформенной семантике выделяются различные типы значений. Структура внутриформенного значения, с одной стороны, функционально обусловливает состав внутренней формы языка, а с другой, функционально определяется внутренней формой. Связь информационной базы языка с его внутренней формой осуществляется именно через план выражения знаков. Поэтому есть два пути к т.н. “грамматическим” элементам языка - от грамматических значений (каждое функционально релевантное внутриформенное значение свидетельствует о наличии в языке - в его внутренней форме - соответствующей модели) и от внутриформенных моделей (всякая “живая”, реально функционирующая в языке модель должна так или иначе проявляться в виде элемента внутриформенного значения знака). Во внутренней форме языка мы выделили четыре типа разнофункциональных моделей: модели речепроизводства (модели семантического синтаксирования, образования речевых знаков), модели фоно-графического оформления речевых единиц (модели сигнализации), модели знакообразования (модели словопроизводства и идиоматизации, модели образования языковых знаков) и модели речевой деятельности (модели выбора режима речевой деятельности, необходимых языковых знаков и моделей ВФЯ, а также контроля за ходом речевой деятельности). Модели речепроизводства включают в себя модели образования текстов, модели построения сверхфразовых единств и различного типа текстовых блоков, модели образования высказываний и их синтаксического развертывания словосочетаниями, моделей образования словоформ. Модели фонации и графического оформления охватывают все без исключения речевые единицы и включают как модели фоно-графического оформления текстов, высказываний, словосочетаний и словоформ в виде фонотекста (графического текста), фоноабзаца (абзаца), фразы (графического предложения), синтагмы (графического словосочетания) и фонетического слова (графической цепочки), так и модели слогообразования (графического разбиения на слоги) и сегментной фонации (сегментного графического оформления). Модели знакообразования, к которым мы относим модели образования всех типов языковых знаков: от слов и фразеологизмов до клишированных сочетаний, высказываний и текстов, включают в себя модели мотивировки знакообразования (как по цели, так и по ситуативной направленности), модели мотивации (т.е. выбора семантического мотива номинации) и модели материализации (организованные в классы в зависимости от типового словообразовательного значения, способа и средств образования морфемной формы знака). Последние из выделенных моделей - модели речевой деятельности - регулируют выбор режима речемышления, каковых мы выделили три: обыденно-мифологический (практическиутилитарный), научно-теоретический (в т.ч. официальный и деловой) и художественно-эстетический (в т.ч. публицистический и политический), а также контролируют выбор из системы информационной базы необходимых языковых знаков, а из системы моделей ВФЯ необходимых (и свойственных данному режиму речевой деятельности) моделей. Все модели внутренней формы в одинаковой степени участвуют как в процессах речепорождения, так и в процессах речевосприятия, которые в функциональной методологии следует рассматривать как со-порождение речи реципиентом на основе механизмов вероятностного прогнозирования.

Процесс речевой деятельности в функциональной методологии не смешивается с языковой деятельностью как более общим явлением, которое помимо только коммуникативных актов включает в себя также систему языка и речевые произведения (речь, речевой континуум). В основе речевой деятельности лежат два обратно отнесенных нейропсихологических процесса: субституция (симультанные связи совмещения) и предикация (сукцессивные связи модального соположения). Как не бывает чистой предикации (всякое соположение требует выбора из системы уже наработанной ранее информации), так не бывает и чистой субституции (всякое вычленение из континуума предполагает наличие такого континуума). Поэтому в ряду процессов речевой деятельности мы выделяем два вида процессов: субституцию с элементами предикации (лежащую в основе выбора уже готовых знаков и моделей из языковой системы и образование новых языковых знаков) и предикацию с элементами субституции (лежащую в основе порождения и со-порождения речевых произведений на основе языковой информации). Первый процесс обычно называют номинацией, второй - собственно предикацией. Как видно из сказанного, номинация может быть в большей или меньшей мере предикативной, т.е. ориентированной на речевую коммуникацию (в этом случае мы говорим о речевой номинации или полупредикации), но может быть и максимально ориентированной на субституцию, т.е. собственно наименованием объекта мысли как такового (в таких случаях следует говорить о языковой номинации или знакообразовании). Точно так же и речевые знаки могут быть максимально ориентированы на реализацию коммуникативной функции языка (такая речь всегда шаблонизирована и наполнена речевыми номинатами в их буквальной функции обозначения), но могут быть и ориентированы на экспрессивную (т.е. выразительную) функцию, призванную максимально эксплицировать мысли говорящего (это максимально предикативная речь, речь творческая, наполненная новообразованиями и переосмыслениями старого). Таким образом, предикативизация суб ститутивных актов и субституизация предикативных сопровождают реализацию коммуникативной функции языка, а максимально чистая субституция и предикации сопровождают всегда процессы, связанные с реализацией экспрессивной языковой функции. С точки зрения структурной организации процесс речепроизводства (семантического синтаксирования) представляет собой довольно сложную совокупность повторяющихся, взаимно переплетающихся и взаимно детерминированных нейропсихологических актов сопоставления и соположения невербальных элементов психики-сознания и элементов языковой системы имеющих целью выразить некоторую коммуникативную интенцию. Понятие коммуникативной интенции совмещает в себе обе функции языка - коммуникативную и экспрессивную, так как невозможно никакое желание самовыражения без хотя бы слабого желания быть понятым, как невозможно желание быть понятым без хотя бы элементарного желания выразить некоторую мысль. Вместе с тем, нельзя и смешивать эти интенции. А иногда они могут расходиться довольно-таки значительно. В любом случае все названные процессы рассматриваются с точки зрения функциональной методологии как внутреннее речепроизводство, которое следует отличать как от процессов невербального предицирования мыслей (полевого ассоциативного мыслительного состояния), так и от линейного процесса поверхностного синтаксирования (внешней речи). В отличие от внешнего речепроизводства, обладающего собственными нормативно закрепленными в моделях внутренней формы языка и в языковых знаках закономерностями, отражающимися в структуре речевого континуума (речи), внутреннее речепроизводство лишь сложный многоаспектный процесс выбора знаков и моделей, их компоновки, замены, коррекции образованных структур и под. Поэтому мы категорически отрицаем возможность существования какихто особенных, способных быть дискретно вычлененными структур или единиц т.н. “внутренней речи”. В то же время, и внешнее речепроизводство ни в коем случае нельзя смешивать с процессами физической сигнализации - говорения (экспираторного издания звуков) м слушания (физиологического восприятия звуковых волн). Его следует понимать также как смысловой, социально-психологический процесс, в онтологически наиболее чистом виде проявляющийся в процессах т.н. внутреннего проговаривания. Поэтому даже наименее семантически загруженные речевые единицы - фоны - нами рассматриваются не как физические звуки, а как ментальные и обобщенные представления о звуковом сигнале, использующиеся для идентификации морфов и словоформ (а через них - морфем и слов). Фоны в синтагматических комплексах выполняют функцию плана выражения морфа. Речевой знак в функциональной методологии следует рассматривать как онтически самостоятельную сущность, отличную как от инвариантного понятия (и языкового знака как его части) или фактуального понятия (как невербального мыслительного состояния, смысла), так и от речевых сигналов - физических сущностей, не представляющих из себя информации в онтическом отношении. Такое видение речевых знаков восходит к их пониманию как продуктов функционального соотношения фактуального понятия и языкового знака, с одной стороны, и комплекса моделей внутренней формы языка, с другой. Это позволяет объяснить множество речевых сбоев и ошибок, нарушений в т.н. нормативном использовании и языковых знаков, и моделей внутренней формы языка. Все речевые знаки и незнаковые речевые единицы (вспомогательные грамматические показатели) образуют линейный континуум, более крупные единицы которого состоят из единиц меньшего уровня сложности и функциональной нагруженности. Самой крупной единицей речи (и, соответственно, самым крупным речевым знаком) является текст, состоящий из текстовых блоков разной степени сложности (СФЕ), текстовые блоки состоят из высказываний, высказывания - из словосочетаний и словоформ, пребывающих в предикативном отношении друг к другу. Словоформы являются мельчайшими речевыми знаками, репрезентирующими в речи гомогенный языковой знак - слово. В структурном отношении словоформы состоят из морфов и морфных блоков (ос нов, формантов), речевыми знаками не являющихся. Морфы, хотя и представляют собой двустороннюю сущность, тем не менее, сами по себе (вне словоформы) не осуществляют собственно знаковых функций, поскольку ни в качестве частного представителя морфемы, ни в совокупности с другими морфами-репрезентантами данной морфемы прямо не эксплицируют никакого понятия - ни инвариантного, ни актуального. Одним из наиболее сложных вопросов речевой деятельности и речевых произведений является вопрос семантики речевых единиц. Двойственное - вербально-невербальное - происхождение речевого знака (из области невербальной интенции актуального понятия и из области вербальных смыслов - языковых знаков и моделей ВФЯ) диктует признание двойственного характера речевой семантики. Здесь следует различать собственно имманентную речевую семантику - речевое содержание знаков и ассоциированную речевую семантику речевой смысл знаков. Первые являются составной частью речевого знака. вторые же сравнительно независимы от знака и лишь ассоциируются с ним в ходе речевой коммуникации (интенциально задают процесс речепорождения или приписываются речевым знакам в процессе речевосприятия). Принципиальное различие между отношениями в парах “когнитивное понятие - номинативный языковой знак” и “актуальное понятие (мысль) - речевой знак” состоит, по нашему мнению, в том, что в долговременной памяти, в области которой функционируют члены первой пары, не может существовать некоторой стабильной и дискретной (и воспроизводимой) информационной единицы, которая бы постоянно выполняла функцию замещения другой информационной единицы в семиотическом процессе и при этом не была бы онтически идентичной с этой второй единицей. Поэтому мы считаем, что когнитивное понятие и языковой номинативный знак (слово, фразеологизм или клишированное словосочетание) представляют собой одну и ту же онтическую сущность, распадающуюся на две функционально различные сущности: познавательно когнитивную - понятие и семиотическую - языковой знак. Сказанное совершенно не значит, что языковой знак в пределах вербализуемого им понятия не представляет дискретной и строго идентифицируемой единицы. Когнитивное понятие может включать в свой состав более одного языкового знака, которые его вербализуют. По отношению друг к другу такие языковые знаки выступают в качестве симиляров. Совокупность симиляров в пределах одного когнитивного понятия представляет одно лексическое понятие. Симиляры могут быть как однокатегориальными (одной части речи), так и разнокатегориальными (например, глагол, причастие, деепричастие, имя действия, инфинитив в пределах процессуального понятия). Совсем иначе нам представляются отношения в паре “актуальное понятие (мысль) - речевой знак”. Ввиду двойственного происхождения речевого знака мы полагаем, что нет и быть не может некоторой дискретной информационной единицы, которая совмещала бы в себе свойства инвариантного языкового знака и фактуального мыслительного смысла, т.е. была бы одновременно воспроизводимой и производимой - замещала бы в коммуникативном акте конкретный фактуальный (единичный, ситуативный) смысл и стабильно отсылала бы к одному и тому же языковому знаку, и при этом была бы онтически идентичной одной из двух вышеуказанных принципиально отличных в онтическом отношении смысловых единиц. Значит, такая единица - речевой знак - должна обязательно представлять сущность, совершенно онтически отличную как от актуального понятия (мысли), так и от языкового знака. Речевое содержание как в процессе речепорождения, так и в процессе речевосприятия может быть выведено из функционального отношения языковых знаков, задействованных в образовании данного речевого знака, к модели внутренней формы языка, по которой он был образован. Смысл же речевого произведения может быть выведен лишь из способа представления речевого содержания через соотношение данного знака к другим знакам в данном речевом континууме. В случае восприятия речевого смысла инвариантным эталоном может служить только социализированная когнитивная система индивидуальной психики-сознания реципиента, а в случае восприятия речевого содержания - система его индивидуального языка. Оговаривание социального характера любой идиолектной системы просто излишне, поскольку по своему функциональному предназначению язык может и должен быть определен как семиотическая система, т.е. система коммуникативновыразительных средств (знаков и моделей коммуникации), а обе его функции - выражения и коммуникации - неминуемо предполагает наличие прямого или опосредованного собеседника. А учитывая функциональную трактовку речевой деятельности как семантического процесса, легко понять, что таким опосредующим “собеседником” может быть сам субъект речепорождения, который в рассмотренном методологическом направлении понимается как субъект-микросоциум. Индивидуальная языковая деятельность, таким образом, оказывается онтологически реальным проявлением всех остальных возможных социальных образований: от семьи до человечества в целом. Иначе говоря, человеческая личность в ее апперцепции (самосознании) - это единственная конкретная форма социума, если понимать социум функционально как семантическую систему, а не как механическую совокупность физических тел (позитивизм) или некий мистический Дух феноменологов или не менее мистическое общественное сознание марксистов. Все остальные формы существования социума, кроме социализированной личности, онтически вторичны, т.е. это не более чем идеи, понятия нашего сознания. Следовательно, и индивидуальный язык (или, лучше сказать, индивидуальная языковая деятельность) - это единственная онтологически первичная сущность, включающая в себя в виде форм и аспектов функционирования все остальные лингвистические феномены - социальные и территориальные диалекты, литературные языки, национальные языки и т.д. Подытоживая сказанное, следует отметить, что предложенная схема исследования языковой деятельности не должна расценивать ся ни как методическое предписание (алгоритм) по лингвистическому анализу, ни как единственно верное теоретическое построение, поскольку это противоречит самому духу функционализма, в основе которого лежит признание плюрализма методологических подходов и установка на принципиальную непознаваемость языка и речи как вещей-в-себе. Все рассмотренные в данной работе лингвистические сущности и факты рассматриваются как прагматически и праксеологически ориентированные психо-социальные функции, а не как самоценные феномены (или ноумены) и не как физические (“позитивные”) факты. Поэтому их познание ограничивается возможным опытом социализированной личности в той степени, в какой данная личность как представитель человеческого рода определенной этно- и социокультурной ориентации, определенного пола, возраста, темперамента, с определенными физико- и нейрофизиологическими, психологическими и логическими способностями и т.д. в состоянии познать самое себя через свою предметно-коммуникативную психическую деятельность в мире и обществе. Функциональная методология, предложенная нами, представляет собой одну из возможных версий лингвистического исследования. Мы не ставили перед собой цели решить назревшие к концу ХХ века в лингвистике проблемы и противоречия, но лишь предложили квалифицировать принципиальное направление, которое появилось в виде философской концепции Иммануила Канта и различным образом было модифицировано в прагматизме Вильяма Джемса и в критическом дуализме Карла Поппера, но, тем не менее, не было в достаточной мере развито ни в философии, ни в гуманитарных науках. По нашему глубокому убеждению, это направление, названное нами функциональной методологией, содержит в себе огромный потенциал и огромные возможности. Мы не исключаем возможность пересмотра некоторых предложенных в данной работе методологических посылок. Но утверждаем, что, осознавая принципиальное отличие данного подхода от других, уже получивших свое развитие в лингвистике - феноменологии, позитивизма и рацио нализма - и последовательно реализуя функциональные методологические установки в теории и практике исследования языковой деятельности, можно выйти на качественно новый уровень не только языкознания, но и других, смежных дисциплин, которые в той или иной степени нацелены на исследование языковой коммуникации и вербального сознания.

ЛИТЕРАТУРА Адмони В Типология предложения // Исследования по общей теории грамматики. - М.: Наука,1968. - С. 232-291. Анохин П.К. Философские аспекты теории функциональной системы: Избранные труды. - М.: Наука,1978. - 400 с. Антонов А.В. Знак, значення, смисл. Психологічне дослідження. К.: Наукова думка,1984. - 38 с. Антонов А.В. Проблема розумiння (Фiлософський та психологiчний аспекти). - К.: Знання,1975. - 40 с. Аппель К. Несколько слов о новейшем психологическом направлении языкознания // Русский филологический вестник. - Варшава,1881. - Т.VI. - С.93-142, 292-302. Апресян Ю.Д. Современные методы изучения значений и некоторые проблемы структурной лингвистики // Проблемы структурной лингвистики. - М.: Наука,1963. - С.102-150. Арсеньев А.С., Библер В.С., Кедров В.М. Анализ развивающегося понятия. - М.:Наука,1967. - 439 с. Арутюнова Н.Д. О значимых единицах языка // Исследования по общей теории грамматики. - М.: Наука,1968. - С. 58-116. Аткинсон Р.Ч. Человеческая память и процесс обучения. М.:Прогресс,1980. - 528 с. Ахутина Т.В. Порождение речи. Нейролингвистический анализ синтаксиса. - М.: Изд-во МГУ,1989. - 215 с. Баевский В.С. Комментарий // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С. 248-257. Бархударов Л.С. Истоки, принципы и методология порождающей грамматики // Проблемы порождающей грамматики и семантики. М.: Изд-во АН СССР,1976. - С.5-32. Бацевич Ф.С. Функционально-отражательное изучение лексики: теоретические и практические аспекты (на материале русского глагола). - Львов: Изд-во ЛГУ,1993. - 170 с.

Беличова Е. О теории функциональной грамматики // Вопросы языкознания. - 1990. - № 2. - С.64-74. Беляевская Е.Г. Семантика слова. - М.: Высшая школа,1987. - 128с. Библер В.С. Мышление как творчество (введение в логику мысленного диалога). - М.: Политиздат,1975. - 399 с. Блумфилд Л. Язык. - М.: Прогресс,1966. - 507 с. Богданов В.В. Деятельностный аспект семантики // Прагматика и семантика синтаксических единиц. - Калинин: КГУ,1984. - С.12-23. Бодуэн де Куртенэ.И. А Избранные труды по общему языкознанию. - М.,1963. - Т.I-II. Бондарко А.А. Грамматическое значение и смысл. - Л.,1978. Боно де Э. Рождение новой идеи. - М.,1976. Брунер Дж. Психология познания. - М.:Прогресс, 1977. - 412 с. Булатов М.А. Логические категории и понятия. - К.: Наукова думка,1981. - 235 c. Вiтгенштайн Л. Tractatus Logico-Philosophicus. Фiлософськi дослiдження. - К.: Основи,1995. - 311 c. Вартофский М. Эвристическая роль метафизики в науке // Структура и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С.43-110. Васильев Л.М. Современная лингвистическая семантика. - М.: Высшая школа,1990. - 176 с. Вахек Й. Лингвистический словарь Пражской школы. - М.: Прогресс, 1964. - 350 с. Ведин Ю.П. Роль ощущений и восприятий в процессе познания. Рига: Изд-во ЛитГУ,1964. - 160 с. Вейнрейх У. О семантической структуре языка // Новое в лингвистике. - М.:Прогресс,1970. - Вып.V. - С.163-249. Вейнрейх У. Опыт семантической теории // Новое в лингвистике. М.: Прогресс,1981. - Вып.Х. - С.50-175. Верещагин Е.М. К психолингвистической теории слова. - М.: Изд-во УДН им. П.Лумумбы,1979. - 71 с.

Ветров А.А. Семиотика и ее основные проблемы. - М.: Политиздат, 1968. - 283 с. Войшвилло Е.К. Понятие. - М.: Изд-во МГУ,1967. - 286 с. Выготский Л.С. Психология искусства. - М.: Искусство,1986. - 573 с. Выготский Л.С. Собрание сочинений в шести томах. - М.: Педагогика,1982-1984. Гадамер Г.-Х. Истина и метод. Основы философской герменевтики.- М.: Прогресс,1988. - 700 с. Гайдаржи Г.А., Мотузенко Е.М. Еще раз о правомерности противопоставления лексического и грамматического значений // Языковая семантика и речевая деятельность. - Кишинев: Штиинца, 1985.С.60-67. Гак В.Г. К проблеме соотношения языка и действительности // Вопросы языкознания. - N5. - 1972. - С.12-22. Гак В.Г. К типологии лексических номинаций // Языковая номинация. Общие вопросы. - М.: Наука, 1977. - С.230-293. Гамкрелидзе Т.В. Р.О.Якобсон и проблема изоморфизма между генетическим кодом и семиотическими системами // Вопросы языкознания. - 1988. - №3. - С.5-8. Гегель Г.В.Ф. Система наук. Ч.I. Феноменология духа. С.Петербург: Наука,1992. - 443 с. Гейзiнга Й. Homo Ludens. - К.: Основи,1994. - 250 с. Голдстейн М., Голдстейн И.Ф. Как мы познаем. - М.: Знание,1984. 256 с. Горалек К. О теории литературного языка // Новое в зарубежной лингвистике. - М.: Прогресс,1988. - Вып.XX. - С. 21-37. Горелов И.Н. Вопросы теории речевой реальности. - Таллин: Валгус,1987. - 196 с. Горелов И.Н. Невербальные компоненты коммуникации. - М.: Наука,1980. - 104 с. Горелов И.Н. Разговор с компьютером. Психолингвистический аспект проблемы. - М.: Наука,1987. - 255 с.

Горелов И., Енгалычев В. Безмолвный мысли знак. - М.: Молодая гвардия,1991. - 240 с. Горский Д.П. Вопросы абстракции и образование понятий. - М.: Учпедгиз,1961. - 351 с. Готт В.С., Землянский Ф.М. Диалектика развития понятийной формы мышления. - М.: Высшая школа,1981. - 319 с. Грегори Р.Л. Глаз и мозг. - М.,1970. Гудавичюс А.И. Сопоставительная семасиология литовского и русского языков. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1985. - 175 с. фон Гумбольдт В. Язык и философия культуры. М.: Прогресс,1985. - 451 с. Гухман М.М. Грамматическая категория и структура парадигм // Исследования по общей теории грамматики.-М.:Наука,1968.- С.117- 174. Даммит М. Что такое теория значения // Философия. Логика. Язык. М.: Прогресс,1987. - С. 127-212. Даниленко В.П. Лингвистическая характеристика в концепции В.Матезиуса // Вопросы языкознания. - 1986. - № 4. - С.120-128. Даниленко В.П. Методологическая структура грамматики // Филологические науки. - 1993. - № 3. - С.57-66. Даниленко В.П. Ономасиологическая сущность концепции функциональной грамматики Вилема Матезиуса // Филологические науки. 1986. - № 1. - С.62-66. Дегутис А. Язык, мышление и действительность. - Вильнюс: Минтис,1984. - 184 с. ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация.- М.: Прогресс,1989.312 с. Джемс В. Прагматизм. Новое название для некоторых старых методов мышления // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна,1995.- С.3-154. Диброва К.Ю., Ступин Л.П. О теоретических взглядах Л.Блумфилда // Вопросы языкознания. - 1990. - №1. - С.138-148.

Дресслер В.У. Против неоднозначности термина “функция” в “функциональных” граммаитиках // Вопросы языкознания. - 1990. - № 2. С.57-64. Дубровский Д.И. Информация. Сознание. Мозг. - М.: Высшая школа,1980. - 286 с. Дубровский Д.И. Проблема идеального. - М.: Мысль,1983. - 228 с. Дубровский Д.И. Психические явления и мозг. - М.: Мысль,1971. Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 144-159. Дэже Л. Функциональная грамматика и типологическая характеристика русского языка // Вопросы языкознания. - 1990. - №2. - С.42-57. Жаналина Л.К. Язык и речь: оппозиции // Филологические науки. 1996. - № 5. - С.55-64. Жинкин Н.И. Механизмы речи. - М.,1958. - 370 с. Заика В.И. К проблеме типологии идиостилей // Методологiя наукового пiзнання. - Тернопiль,1993а. - С.80-84. Заика В.И. Поэтика рассказа. - Новгород: Изд-во НГПИ,1993б. Залевская А.А. Вопросы организации лексикона человека в лингвистических и психологических исследованиях. - Калинин: Изд-во КГУ,1978. - 88 с. Залевская А.А. Проблемы организации внутреннего лексикона человека. - Калинин: Изд-во КГУ,1977. - 82 с. Залевская А.А. Психолингвистические проблемы семантики слова.Калинин: Изд-во КГУ,1982. - 80 с. Залевская А.А. Слово в лексиконе человека. Психолингвистическое исследование. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1990. - 206 с. Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. - М.,1973. - 247 с. Зимняя И.А. Психология обучения иностранным языкам в школе. М.: Просвещение,1991. - 221 с. Зубкова Л.Г. Соотношение звуковых единиц со значащими в типологическом аспекте (Ономасиологический и семасиологический подходы в фонологии) // Вопросы языкознания. - 1988. - №3. - С.69-83.

Иванов Вяч.Вс. Из следующего века // Ю.М.Лотман и Тартускомосковская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С.486-490. Иельмслев Л. Метод структурного анализа в лингвистике // Acta Linguistica. - Copenhagen,1950-51. - Vol.VI. - Fas.2-3., pp. 57-67. Ильенков Э.В. Искусство и коммунистический идеал. - М.: Искусство,1984. - 349 с. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей возникнуть в смысле науки. - М.: Прогресс,1993. - 237 с. Кант И. Сочинения в шести томах.- М.: Мысль,1964. - Т.3. - 799 с. Караулов Ю.Н. “4 кита” современной лингвистики, или о предпосылках включения “языковой личности” в объект науки о языке // Соотношение частнонаучных методов и методологии в филологических науках. - М.,1986. - С.33-52. Катц Дж. Семантическая теория // Новое в лингвистике. - М.: Прогресс,1981. - Вып.Х. - С.33-49. Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. - Л.: Изд-во ЛГУ,1973. - 141 с. Кертж Н. Интертеоретическая критика и развитие науки // Структура и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С. 302-321. Кибрик А.Е. Типология: таксономическая или объяснительная, статическая или динамическая // Вопросы языкознания.- 1989.- №1. С.5-15. Клацки Р. Л. Память человека. Структуры и процессы. - М.: Прогресс,1978. - 319 с. Колеватов В.А. Социальная память и познание. - М.: Мысль,1984. 190 с. Комлев Н.Г. Компоненты содержательной структуры слова. - М.: Наука,1969. - 192 с. Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. - М.: Прогресс,1977. 261 с.

Кривоносов А.Т. К интеграции языкознания и логики (на материале причинно-следственных конструкций русского языка) // Вопросы языкознания. - 1990. - №2. - С.26-41. Крушевский Н. Очеркъ науки о языке. - Казань,1883. Крушевский Н. Предмет, деление и метод науки о языке // Русский филологический вестник. - Варшава,1894. - № 1-2. - С.84-90. Кубрякова Е.С. Актуальные проблемы современной семантики. М.: Наука,1984. - 130 с. Кубрякова Е.С. Части речи в ономасиологическом освещении. - М.: Наука,1978. - 114 с. Кун Т. Замечания на статью И.Лакатоса // Структура и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С. 270-272. Кун Т. Структура научных революций. - М.:Прогресс, 1977. - 300с. Лакатос И. История науки и ее реконструкция // Структура и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С. 203-269. Левицкий В.А., Стернин И.А. Экспериментальные методы в семасиологии. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1989. - 193 с. Лейбниц Г.В. Сочинения в четырех томах. - М.: Мысль,1989. Ленин В.И. Философские тетради. - М.: Политиздат,1978. - 752 с. Леонтьев А.А. Внутренняя речь и процессы грамматического порождения высказывания // Вопросы порождения речи и обучению языку. М.,1967. - С.3-20. Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. - М.: Просвещение,1969. - 214 с. Лещак О.В. Влияние мотивационного значения на выбор форманта и способа материализации словопроизводства в славянских языках // Словообразование и номинативная деривация в славянских языках. - Гродно,1989. - Ч.1. - С.122-124. Лещак О.В. Мотивировка словопроизводственного процесса имен действия в чешском языке // Проблеми взаємодiї української та росiйської фiлологiї. - Тернопiль, 1990. - С.78-88.

Лещак О.В. Опыт структурно-функционального исследования имен действия в славянских языках;

Дисс....канд.филол. наук. Львов,1991. - 289 с. Лещак О.В. Прагматизм и функционализм: соотношение положений, преемственность и расхождения // Studia Methodologica. - Тернопiль, 1996а. - Вип.2. - С.28-35. Лещак О. Языковая деятельность. Основы функциональной методологии лингвистики.- Тернополь: “Пiдручники i посiбники”,1996б. - 445с. Лещак О.В., Ткачев С.В. Психолингвистический аспект словопроизводства при близкородственном двуязычии // Методика преподавания русского языка и литературы. - К.,1989. - Вып.19.-С.71-78. Лингвистический энциклопедический словарь. - М.: Советская энциклопедия,1990. - 685 с. Линдсей П.Х., Норман Д.А. Переработка информации у человека (Введение в психологию). - М.: Мир,1974. - 550 с. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. - М.: Правда,1990а. - С.391-599. Лосев А.Ф. Философия имени // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. - М.: Правда, 1990б. - С.10-192. Лотман Ю.М. Лекции по структуральной поэтике // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - С. 17-263. Лурия А.Р. Основные проблемы нейролингвистики. - М.: Изд-во МГУ,1975. - 253 с. Лурия А.Р. Ощущения и восприятия. - М.: Изд-во МГУ,1975. - 112 с. Лурия А.Р. Язык и сознание. - М.: Изд-во МГУ,1979. - 319 с. Лучинский Ю. Эйдос "прошлого" в поэтической картине мира (Чарльз Олсон: в поисках языка сущности) // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С.111-118. Лыскова Н.А. Главные члены обско-угорского предложения // Вопросы финно-угорской филологии. - Л.,1990. - Вып.5. - С. 44-59. Малкольм Н. Мур и обыденный язык // Аналитическая философия. Избранные тексты.- М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 84-99.

Мартинович Г.А. К проблеме онтологии языка // Вестник Ленинградского университета. Сер.2. История, языкознание, литературоведение. - 1989. - Вып.3. - С.54-60. Мегентесов С. В пространстве субъектно-предметных форм // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994. Вып.2. - С.85-110. Мегентесов С.А. Семантический перенос в когнитивнофункциональной парадигме. - Краснодар: Изд-во КубГУ,1993.- 90с. Мельчук И.А. Опыт теории лингвистических моделей “Смысл <=> Текст”. - М.: Наука,1974. - 314 с. Мельчук И.А. Словообразование и конверсия // Предварительные публикации ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. - М.,1972. - Вып. 30. - С.38-45. Мещеряков А.И. Слепоглухонемые дети. Развитие психики в процессе формирования поведения. - М.: Педагогика,1974. - 327 с. Миллер Дж., Галантер Е., Прибрам К. Планы и структура поведения, М.: Прогресс,1965. - 238 с. Миллер Е.Н. К определению языка // Вопросы языкознания. - 1987. - №2. - С.33-45. Михайлов М. Вопросы морфонологического анализа (проявление выделимости морфем в деривационных процессах). - WarszawaWrocaw, 1976, 118 s. Мур Дж.Э. Доказательство внешнего мира // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 66-84. Мурдаров В. Съвремени словообразователни процеси. Очерк върху българското словообразуване. - София,1983. - 173 с. Наливайко Н.В. Гносеологические и методологические основы научной деятельности. - Новосибирск: Наука,1990. - 118 с. Нарумов Б.Н. Социальная концепция языка Ф.де Соссюра (на материале перевода “Записок по общей лингвистике”) // Известия Российской Академии Наук. Серия литературы и языка. - 1992. Т.51. - № 2. - С.90-100. Негневицкая Е.И., Шахнарович А.М. Язык и дети. - М.: Наука,1981. - 111 с.

Никитевич В.Н. Переход, конверсия и транспозиция // Русское языкознание. - Алма-Ата,1971. - Вып.1. - С.102- 108. Никитин Н.В. Основы лингвистической теории значения. - М.: Высшая школа, 1988. - 168 с. Нишанов В.К. О смысле смысла // Экспериментальный анализ смысла. - Фрунзе,1988. Новиков Л.А. Современный русский язык. Теоретический курс. Лексикология. - М.: Русский язык,1987. - 160 с. Ньюмейер Ф.Дж. Спор о формализме и функционализме в лингвистике и его разрешение // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. С.43-54. Одоевский В.Ф. Русские ночи, М.,1913. Ойзерман Т. Главный труд Канта // Кант И. Сочинения в шести томах.- М,1964. - Т.3. - С. 5-67. Ортега-i-Гасет Х. Вибранi твори. - Київ: Основи,1994. - 420 с. Основы,1992: Методологические основы новых направлений в мировом языкознании. - К.: Наукова думка,1992. - 380 с. Остин Дж. Значение слова // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С. 105-121. Павиленис Р.И. Проблема смысла. Современный лоикофилософский анализ языка. - М.: Мысль,1983. - 286 с. Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. - М.: Знание,1983. - 246 с. Панфилов В.З. Взаимоотношение языка и мышления. - М.: Наука,1971. - 230 с. Паршин П.Б. Теоретические перевороты и методологический мятеж в лингвистике ХХ века // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.19-42. Пассек В.В. Некоторые вопросы конверсии // Вопросы языкознания. - 1957. - N1. - С.144-148. Пернишка Е. Към въпроса за лексикалното и словообразователното значение на сложната дума // Slavia,1980, ro.XLIX, se. 1-2. - S. 1518. Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. - М.: Изд-во МГУ,1988. - 208 с.

Петров В.В. Структура значения. Логический анализ. - Новосибирск: Наука,1979. - 142 с. Петров В.В. Язык и логическая теория: в поисках новой парадигмы // Вопросы языкознания. - 1988. - № 2. - С.39-48. Полевые структуры в системе языка. - Воронеж: Изд-во ВГУ,1989.-198 с. Поливанов Е.Д. Труды по восточному и общему языкознанию. - М.: Наука,1991. - 623 с. Поппер К. Вiдкрите суспiльство та його вороги. Т.I. У полонi Платонових чарiв. Т.II. Спалах пророцтва: Гегель, Маркс та послiдовники. - К.:Основи,1994. Пражский лингвистический кружок. - М.: Прогресс,1967. - 559 с. Прибрам К. Языки мозга. - М.: Прогресс,1975. - 463 с. Прокопенко В. Метафизика и метакритика // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С. 19-36. Прокопенко В., Руденко Д. Логос путi, ейдос простору // Збiрник Харкiвського iсторико-фiлологiчного товариства. Нова серiя. Т.2. Харкiв: Око,1994. - С.33-40. Пятигорский А.М. Заметки из 90-х о семиотике 60-х // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа.- М.:Гнозис,1994.- С.324-329. Рассел Б. Мое философское развитие // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993 - С. 11-27. Рассел Б. Человеческое познание. - М.: Изд-во иностранной литературы,1957.- 555 с. Ревзин И.И. Структура языка как моделирующей системы. - М.: Наука,1978. - 287 с. Резников Л.О. Понятие и слово. - Л.: Изд-во ЛГУ,1958. - 124 с. Рузавин Г.И. Вероятность и детерминизм // Философия в современном мире. Философия и логика. - М.:”Наука”,1974. - С.188-219. Сабощук А.П. Гносеологический анализ психофизиологических механизмов генезиса мышления. - Кишинев: Штиинца,1990. - 188с. Салмина М.Г. Знак и символ в обучении.-М.:Изд-во МГУ,1988.-287с.

Сватко Ю. “Текст - мир человека - культура”: в пространстве современного эйдетизма // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994.- Вып.2.- С. 37-60. Селларс У. Научный реализм или “миролюбивый” инструментализм? // Структура и развитие науки. - М.:Прогресс,1978. - С. 353-395. Сепир Э.Избранные тркды по языкознанию и культурологии. - М.: Прогресс,1993. - 655 с. Серио П. В поисках четвертой парадигмы // Философия языка в границах и вне границ. - Харьков: Око,1993. - Вып.1. - С.37-52. Сеченов И.А. Избранные философские и психологические произведения. - М.,1947. Сеченов И.М. Избранные произведения. - М.,1953. Слобин Д.М. Когнитивные предпосылки развития грамматики // Психолингвистика. - М.: Прогресс,1984. - С.143-207. Слобин Д. Психолингвистика // Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. - М.: Прогресс,1976. - С.17-215. Слюсарева Н.А. Теория Ф. де Соссюра в свете современной лингвистики. - М.: Наука,1975. - 112 с. Слюсарева Н.А. О заметках Ф. де Соссюра по общему языкознанию // де Соссюр Ф. Записки по общей лингвистике. - М.: Прогресс,1990. - С. 7-28. Смирницкий А.И. Значение слова // Вопросы языкознания,1955. №4. - С.79-89. Соколов А.Н. Внутренняя речь и мышление. - М.: Просвещение,1968. - 248 с. Соколовская Ж.П. Проблемы системного описания лексической семантики. - К.: Наукова думка,1990. - 183 с. Соколовская Ж.П. Система в лексической семантике. - К.: Наукова думка,1979. - 189 с. де Соссюр Ф. Записки по общей лингвистике. - М.: Прогресс,1990.- 275 с. де Соссюр Ф. Труды по языкознанию. - М.: Прогресс,1977. - 695 с. Спивак Д.И. Лингвистика измененных состояний сознания. - Л.: Наука,1986.

Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка.- М.: Наука,1985.- 328с. Степанов Ю.С. Имена. Предикаты. Предложения. - М.: Наука,1981.- 360 с. Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. - М.: Просвещение, 1975. - 275 с. Степанов Ю. Пространства и миры - "новый", "воображаемый", "ментальный" и прочие // Философия языка: в границах и вне границ. - Харьков: Око,1994. - Вып.2. - С.3-18. Степанов Ю.С., Проскурин С.Г. Смена “культурных парадигм” и ее внутренние механизмы // Философия языка в границах и вне границ. - Харьков: Око,1993. - Вып.1. - С.13-36. Степанова М.Д. Словообразование современного немецкого языка. - М.: Иностраниздат,1953. - 375 с. Стернин И.А. Лексическое значение слова в речи. - - Воронеж: Издво ВГУ,1985. - 171 с. Страуд Б. Аналитическая философия и метафизика // Аналитическая философия. Избранные тексты.- М.:Изд-во МГУ,1993.-С.159174. Супрун А.Е. Лекции по языковедению. - Минск: Изд-во БГУ,1978. 143 с. Тихомиров О.К. Структура мыслительной деятельности человека (опыт теоретического и экспериментального исследования). - М.: Изд-во МГУ,1969. - 304 с. Торопцев И.С. Очерк русской ономасиологии: Дис.... доктора филол.наук. - Л.,1969. - 701 с. Торопцев И.С. Словопроизводственная модель. - Воронеж: Изд-во ВГУ, 1980. - 148 с. Торопцев И.С. Язык и речь. - Воронеж: Изд-во ВГУ, 1985. - 199 с. Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. М.: Прогресс,1987. - 560 с. Трубецкой Н.С. Основы фонологии. - М.,1960. Тулмин С. Концептуальные революции в науке // Структура и развитие науки. - М.: Прогресс,1978. - С.170-189.

Улуханов И.С. Словообразовательные отношения между частями речи // Вопросы языкознания. - 1979. - №4. - С.101-110. Уорт Д. Морфонология нулевой аффиксации в русском словообразовании // Вопросы языкознания. - 1972. - № 6. - С. 76-84. Уорф Б.Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. - М.: Прогресс,1960. - Вып.1. - С.169-182. Успенский Б.А. К проблеме генезиса Тартуско-московской школы // Ю.М.Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. - М.: Гнозис,1994. - C.265-278. Успенский П.Д. Tertium organum. Ключ к загадкам мира. - С.Петербург: Андреев и сыновья,1992. - 241 с. Уфимцева А.А. Лексическая номинация. Виды наименований. - М.: Наука,1986. - 240 с. Уфимцева А.А. Опыт изучения лексики как системы (на материале английского языка). - М.: Изд-во АН СССР,1962. - 287 с. Уфимцева А.А. Типы словесных знаков. - М.: Наука,1974. - 205 с. Философский энциклопедический словарь. - М: Советская энциклопедия,1983. - 839 с. Флоренский П.А. У водоразделов мысли. - М.: Правда,1990.- 447с. Фосслер К. Грамматические и психологические формы в языке // Проблемы литературной формы. - Л.: Academia,1928. - С.148-190. Франкл В. Человек в поисках смысла. - М.: Прогресс,1990. - 367 с. Фрумкина Р.М. “Теории среднего уровня” в современной лингвистике // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.55-67. Хайдеггер М. Время и бытие. - М.: Республика,1993. - 447 с. Харитонова Т.А. Джерела фiлософської термiнологiї. - Київ: Наукова думка,1992. - 111 с. Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. - М.: Педагогика,1986. Т.1. - 406 с. Хилл Т.И. Современные теории познания.-М.:Прогресс,1965.-533с. Холодович А.А. Опыт теории подклассов слов // Вопросы языкознания. - 1960. - № 1. - С.32-43.

Хомский Н. Язык и мышление. - М.: Изд-во МГУ,1972. - 121 с. Хофман И. Активная память. Экспериментальные исследования и теории человеческой памяти. - М.: Прогресс,1986. - 308 с. Хюбшер А. Мыслители нашего времени (62 портрета). - М.: Изд-во ЦТР МГП ВОС,1994. - 312 с. Цветкова Л.С., Глозман Ж.М. Аграмматизм при афазии. - М.: Педагогика,1978. Чейф У.Л. Значение и структура языка. - М.: Прогресс,1975. - 432 с. Ченки А. Современные когнитивные подходы к семантике: сходства и различия в теориях и целях // Вопросы языкознания. - 1996. - № 2. - С.68-78. Шаумян С.К., Соболева П.А. Основания порождающей грамматики русского языка. Введение в генотипические структуры. - М.: Наука,1968. - 372 с. Шахматов А.А. Синтаксис русского языка. - Л.: Учпедгиз,1941.620с. Шахнарович А., Юрьева Н. Психолингвистический анализ семантики и грамматики. - М.: Наука,1990. - 167 с. Шкловский В. О Маяковском // Шкловский В. Собрание сочинений в 3-х томах.- М.: Художественная литература,1974.- Т.3. - С.7-145. Шкловский В. Художественная проза. Размышления и разборы. М.: Советский писатель,1959. - 628 с. Шлик М. О фундаменте познания // Аналитическая философия. Избранные тексты. - М.: Изд-во МГУ,1993. - С.33-50. Эбер М. Прагматизм, исследование его различных форм // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна,1995. - С.155-240. Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. Методологические проблемы современной науки. - М.,1978. - 391 с. Юм Д. Сочинения в двух томах. - М.: Мысль,1965.- Т.1. - 847 с. Юшкевич П. О прагматизме // Джемс В. Прагматизм. - К.: Україна, 1995. - С.241-282. Якобсон Р. Избранные работы. - М.: Прогресс,1985. - 455 с.

Якобсон Р. Работы по поэтике. - М.: Прогресс,1987. - 461 с. Якубинский Л.П. Избранные работы. Язык и его функционирование. - М.: Наука,1986. - 207 с. Ярошевский М.Г. Послесловие // Выготский Л.С. Собрание сочинений. Т.VI. Научное наследство. - М.: Педагогика,1984. - С.329-347. Ярцева В.Н. Взаимоотношение грамматики и лексики в системе языка // Исследования по общей теории грамматики.- М.: Наука,1968.- С.5-57. Ярцева В.Н. О внутренних законах развития языка в свете трудов И.В.Сталина по языкознанию // Известия АН СССР, ОЛЯ. - М.,1952. - Т.XI. - Вып.3. - С.193-205. Ясаи Л. Существует ли вид и в неславянских языках? (заметки по типологии вида) // Studia Slavica Savariensia. -1993. - N2. - 98-105. Яцкевич Л.Г. Вопросы русского формообразования: функционально-типологический подход в морфологии ( на примере имен существительных). - Минск,1987. - 128 с. Ajdukiewicz K. O znaczeniu wyrae // Ajdukiewicz K. Jzyk i poznanie. - Warszawa: PWN,1985. - T.1, s.102-136. Albertazzi L. Some elements of transcendentalism in Ajdukiewicz // Ruch filozoficzny,1993. - Tom L, s.20-22. Anderson J.R. Language, Memory and Thought. - Hillsdale, New Jersey,1976. - 546 p. Anderson J.R., Bower G.H. Human Associative Memory. - Washington,1973. - 524 p. Arochov O. Vzahy medzi jazykovmi a kognitvnymi truktrami v ontogeneze // Jazykovedn asopis. - 1984, s.178-186. Baley S. Psychologia wychowawcza w zarysie. Warszawa: PWN,1958, 415 s. Blanr V. Lexiklny vznam a principy jeho poznavania // Jazykovedn tdia. - 1980. - XVI, s.169-170. Blanr V. Od mylenkovho odrazu k lexiklnemu vznamu // Jazykovedn asopis,1976. -.2, s.99-116.

Blanr V. Organizacia slovnej zsoby // Jazykovedn asopis,1985..1, s.23-31. Bobrow D.G. Natural Language Input for a Computer Problem-Solving System // Semantic Information Processing. - Cambridge, Massachusets, London, 1968, pp.135-213. Bojar B. Prawda i falsz w jzyku naturalnym // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.257-266. Bonfantini M.A. Czym jest semiotyka i do czego suy // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.43-51. Bruner J. Child’s talk: Learning To Use Language. - New YorkLondon,1983, 144 p. Brykczyski P. Ens et falsum // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF, 1996, s.119-125. Buczyska-Garewicz H. Derrida a Peirce // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.211-215. Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax, Cambridge, Massachussets,1965. Chomsky N. Knowledge of Language: Its Nature, Origin and Use, New York,1986. Clark H.H., Clark E.V. Psychology And Language : An Intvoduction To Psycholinguistics, New York, 1977. D’Agostino F. Mentalizm i racjonalizm w ujciu Chomskiego // Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa:PTS,1991, s.27-57. Dane F. A three-level approach to syntax // Travaux linguistiques de Prague,1964, vol.1. Dane Fr. Pokus o strukturn analzu slovesnch vznam // Slovo a slovesnost. - 1972. -.3, s.193-207. Dembiska-Siury D. Retora Gorgiasza pochwaa i obalenie retoryki // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.217-221. Diankow B. W sprawie adekwatnej interprenacji logiczno-semantycznej jzykw naturalnych // W wiecie znakw.-Warszawa,PTF,1996,s.5357.

Dokulil M. K otzce predikability lexiklnho vznamu slovotvorn motivovanho slova // Slovo a slovesnost, 1978. -.3-4, s.244-251. Dokulil M. Tvoen slov v etin. Teorie odvozovn slov. D.1. Praha,1962, 263 s. Fife J. Funkcjonalizm jako szkoa jzykoznawcza // Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa: PTS,1991, s.183-188. Fodor J.A., Beuer T.G., Garret M.F. The Psychology of Language. An Introduction to Psycholinguistics and Generative Grammar, NY,1974.537 p. Fodor J.D. Semantics. Theories of Meaning in Generative Grammar, Cambridge,Massachussets,1980, 225 p. Gizbert-Studnicki T. Przekad tekstw prawnych jako problem semiotyczny // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.127-134. Gonet W. Status poznawczy klasycznej fonologii generatywnej// Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa: PTS,1991,s.157-168. Grzegorczykowa R. Zarys sowotwrstwa polskiego. - Warszawa: PWN,1981, 96 s. Gumaski L. Gar uwag o definicjach // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.135-144. Halliday M.A.K. System and Function In Language.- London,1976,250 p. Heinz A. Dzieje jzykoznawstwa w zarysie.-Warszawa:PWN,1978,517 s. Helman A. Z dziejw pojcia znaczenia w filmie // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.223-230. Hlavsa Zd. Denotace objektu a jej prostedky v souasn etin. Praha,1975, 111 s. Horeck J. Morfematick truktra sloveniny.- Bratislava,1964,194 s. Horeck J. Vvin a teoria jazyka. - Bratislava,1983, 112 s.

Jadacki J.J. Horyzont filozoficzny pra-polakw w wietle studiw etymologicznych Aleksandra Brcknеra // Методологiя культурного процесу. - Тернопiль,1991. - С. 129-134. Jadacki J.J. O pojciu istnienia // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.59-69. Jakobson R., Halle M. Fundamentals Of Language. - The Hague Paris,1971. Kleparski G. Leksykalna zmiana znaczeniowa w wietle gramatyki N.Chomskiego i gramatyki kognitywnej // Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy. - Warszawa: PTS,1991, s.169-181. Kmita J. O kulturze symbolicznej. - Warszawa: Centralny orodek metodyki upowszechniania kultury,1982, 162 s. Kmita J Spoleczny dyskurs naukowy // W wiecie znakw. - Warszawa, PTF,1996, s.145-154. Kotarbiski T. Haso dobrej roboty. - Warszawa: Wiedza powszechna, 1968, 368 s. Kotarbiski T. Sprawno i bld. - Warszawa: Pastwowe zakady wydawnictw szkolnych,1970, 307s. Koj L. Metodologiczne wasnoci pozanaukowych tworw poznawczych // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.155-162. Kucha J. Zkladn rysy struktur pojmenovn // Slovo a slovesnost,1963. -.2, s.105-114. Macha J. K lexikologick problematice slovnch spojen // Slovo a slovesnost,1967. -.2, s.137-149. Magala S. Modne kierunki filozoficzne. - Warszawa: Warszawska krajowa agencja wydawnicza,1984, 147 s. Marchand H. Studies In Syntax And Word-Formation. - Mnchen,1972, 439 p. Mathesius V. e a sloh. - Praha:SPN,1966,103 s. Mathesius V. Jazyk, kultura a slovesnost.- Praha: Odeon,1982,701 s.

Mathesius V. Obsahov rozbor souasn anglitiny na zklad obecn lingvistickm. - Praha: SPN,1961,279 s.. Morawski S. O niektrych dzisiejszych potyczkach z filozofi // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.173-181. Muszyski Z. Noam Chomsky: gramatyka, gramatyczno i twrczo, czyli midzy gramatyk i polityk //Noam Chomsky: Inspiracje i perspektywy.- Warszawa: PTS,1991, s.11-5. Nowak L. O supozycjach i sdach // W wiecie znakw. - Warszawa, PTF,1996, s.81-88. Ogden C.K., Richards L.A. The meaning of meaning. A study of influence of language upon thought and of the science of symbolism. London,1936. - 363 p. Omya M. W poszukiwaniu formalnych zasad interpretacji znakw // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.89-94. Oravcov A. Obsah a forma v polovetnch kontrukcich // Jazykovedn asopis,1980. -.1, s.35-39. Piaget J. Strukturalizm. - Warszawa: Wiedza powszechna,1971, 176s. Poldauf I. Tvoen slov // O vdeckm poznn soudobch jazyk. Praha,1958, s. 143-153. Przelcki M. Nieokrelono jako problem semantyczny // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.95-108. Psycholinguistics. A Survey jf Theory and Research Problems / Charles E. Osgood, Thomas A. Sebeok. - Baltimore,1954, 203 p. Quillian M.R. Semantic Memory // Semantic Information Processing. Cambridge, Massachussets, London,1968. - pp.216-270. Rudniaski J. Efektywno mylenia. - Warszawa: Pastwowe zakady wydawnictw szkolnych,1969,224 s. Russell B. Descriptions // Semantics and the Philosophy of Language, Urbana, Illinois,1952., pp.95-108. Rzepa T. Lwowskie propozycje psychosemiotyczne // W znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.247-255 wiecie Saloni Z. Unilateralne s bilateralne podejcie do znakw jzyka // W wiecie znakw. - Warszawa,PTF,1996, s.287-294. Saporta S. Psycholinguistic Theories and Generative Grammars, Eugene, Oregon,1967, 32 p. Schaff A. Teoria poznania. - Warszawa: PWN,1965,145 s. Schaff A. Jzyk a poznanie. - Warszawa: PWN,1964,277 s. Semantics and Philosophy, New York,1974,291 p. Semantics and the Philosophy of Language, Urbana, Illinois,1952,289p. Semantics of natural language, Dordrecht, Holland,1972, 769 p. Simons P. Ajdukiewicz’s early theory of meaning and its predecessors // Ruch filozoficzny,1993. - Tom L. - №1, s.6-8. Skalika V. Hyposyntax // Slovo a slovesnost,1970. -.1, s.1-6. Szymaski T. Sowotwrstwo rzeczownika w bugarskich tekstach XVIIXVIII wieku. - Wrocaw: Wydawnictwo PAN,1968, 199 s. aur Vl. O deverbativnm pvodu nkterch adjektiv (gluchъ, slpъ, prostъ i jinch) // Slavia,1981, ro. XLX, se. 1.,s.52-60. tpan J. K zkladnm smantickm pojmm // Jazykovedn asopis,1986. -.2, s.133-148. Tischner J. Mylenie wedug wartoci. - Krakw: Znak,1993, 523 s. Tokarski R. Struktura pola znaczeniowego (studium jzykoznawcze). Warszawa - Wrocaw, 1984,159 s. Tokarz M. Komunikacja poza gramatyk // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.109-115. Topoliska Z. O implikacji semantycznej: przymiotnik rzeczownik // Македонски jазик. - Скопjе,1983. - Год XXXIV. - С.51-87. Topolski J. O strukturze narracji historycznej // W wiecie znakw. Warszawa,PTF,1996, s.191-197. Wjcicki R. Logika paraimplikacyjna // W wiecie znakw.- Warszawa, PTF,1996, s.199-208.

ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ) ПРИЛОЖЕНИЯ ТЕРНОПОЛЬ – ОГЛАВЛЕНИЕ Приложение 1. История возникновения феноменализма и ментализма как онтологических позиций..................................... 3 Приложение 2. Тетрихотомия в истории методологических классификаций......................................................................... 32 Приложение 3. Проблема инварианта в различных философских концепциях............................................................................... 36 Приложение 4. Развитие функциональных методологических идей Канта в философии ХХ века. Функционализм и марксизм.......... 68 Приложение 5. Проблема генезиса смысла и философские истоки функциональной гносеологии....................................................75 Приложение 6. Предикация и номинация в свете рационалистической методологии........................................... 111 Приложение 7. Таблицы............................................................. 115 Приложение 8. Рисунки.............................................................. Приложение 1 История возникновения феноменализма и ментализма как онтологических позиций В основе феноменалистской методологии, как позитивистской, так и феноменологической, лежит предложенное еще стоиками понятие логоса как единства вещи, смысла и наименования, а также теория естественной связи между вещью и смыслом вещи. Уже в античную эпоху возникли первые разногласия относительно характера человеческого смысла. Практически все соглашались с тем, что человеческие знания носят вторичный, отражательный естественный характер по отношению к миру. Однако, одни вслед за Гераклитом полагали, что мир состоит из отдельных фактов и событий (отсюда, истинный смысл - наличный), другие же вслед за Платоном считали, что истинный мир - это мир абсолютных идей (следовательно, истинный смысл - сущностный). Естественным продолжением взглядов стоиков была средневековая схоластика. При этом напрашивается связь идей феноменалистской методологии с реализмом, а менталистской - с номинализмом. Однако такая дистрибуция была бы весьма натянутой. Дело в том, что номиналисты, как и их античные предшественники, отстаивавшие теорию происхождения имен по установлению, хотя и стали предшественниками ментализма, сами были еще далеки от радикального рационализма и субъективизма, впервые четко обоснованных Рене Декартом. Это очень убедительно доказал М.Хайдеггер в статье "Европейский нигилизм" (См.Хайдеггер,1993). Принципиальным и функционально важным во взглядах номиналистов (в отличие от их противников) было признание связи смысла с конкретными предметами, т.е. опытный, эмпирический характер познания, первичность и реальность конкретного феномена и вторичность общей идеи. Именно эта мысль стала впоследствии стержне вой в позитивистских дескрипциях речи. Связь номиналистского мышления с позитивизмом увидел и Х.-Г.Гадамер: "...вместе с номиналистским преодолением классической логики сущностей вступает в новую стадию также и проблема языка. То, что сходства и различия между вещами могут быть выражены по-разному (хотя и не как угодно), получает вдруг позитивное значение. Если отношения рода и вида могут быть легитимированы не только "природой вещей" - по образцу "подлинных" видов в само-построении живой природы, - но также и иным способом, соотносящим их с человеком и его высокой способностью давать имена, то тогда исторически сложившиеся языки, историю их значений, а также их грамматику и синтаксис можно рассматривать как варианты некоей логики е с т е с т в е н н о г о, то есть исторического опыта (который включает в себя также и опыт сверхъестественного)" (Гадамер,1988:504) [выделения наши - О.Л.]. Именно эти два мотива - историзм и естественнонаучная направленность затем максимально реализуются в позитивистски ориентированных теориях языка. Значительным толчком к развитию феноменалистских методологий (и позитивистской, и феноменологичекой) стали идеи Реформации и, в частности, необходимость правильного толкования Библии, что породило интерес к древним языкам и заставило лингвистов отбросить априорные суждения и приступить к тщательному описанию и толкованию конкретных текстов. Так родилась протестантская герменевтика, подготовившая в значительной степени появление исторического описательного языкознания. Феноменализм XIX века, максимально выразившийся в лингвистике в сравнительно-историческом методе, как это ни странно, был подготовлен двумя казалось бы взаимоисключающими течениями теоретической мысли XVII-XVIII веков - механицизмом, обосновавшим принципы индукции и дескрипций, и противостоящим ему историческим гуманизмом (И.Гердер, Ф.Шлейермахер, В. фон Гумбольдт), обосновавшим исторический подход в языкознании. Конечно было бы сильной натяжкой относить Гумбольдта однозначно к представителям какой-либо одной ветви феноменализма - позитивистской или феноменологической, поскольку его работы весьма пестры в методологическом отношении. Однако, как нам кажется, весьма далеки от истины те, кто полагает, что В.фон Гумбольдт стоял на субъективистских или менталистских позициях. Личность в построениях Гумбольдта подчинена "духу народа", выраженному в его языке. Более того, язык у Гумбольдта становится самостоятельной сущностью, третьим миром. Скорее всего его методологическая позиция может быть охарактеризована как общефеноменалистская с большим тяготением в сторону феноменологии духа, продолжающей традиции монадологии Лейбница и восходящей к методологическому эссенциализму Платона и неоплатоников. "Его интерес к индивидуальному, как и вообще интерес к индивидуальному в эпоху Гумбольдта, не следует понимать как отход от всеобщности понятия. Скорее для него существует неразрывная связь между индивидуальностью и всеобщей природой" (Гадамер,1988:508). Успехи описательных естественных наук и появление новой исторической герменевтики в начале XIX века инспирировали появление и утверждение первого полноценного лингвистического метода сравнительно-исторического описания. Огромное влияние на А.Шлейхера и других приверженцев теории языка как естественного организма, в частности, оказала теория Ч.Дарвина. Не удивительно, что в это время, находясь под воздействием естественнонаучных открытий, лингвисты начинают рассматривать язык как реальный живой организм, развивающийся во времени и пространстве, как самодеятельный и действующий (гумбольдтовское понимание языка как деятельности) субъект. Человек же по отношению к этому субъекту занимал несколько отстраненное положение. Его задача была в том, чтобы познать язык, описать, отразить его объективный смысл. В определенной степени натяжкой было бы также и однозначное отнесе ние методологии А.Шлейхера к какому-либо одному направлению методологической мысли. Взгляды Шлейхера, как и Гумбольдта, скорее колебались между феноменологией (здесь уместно вспомнить то огромное влияние, которое оказали на Шлейхера идеи Гегеля) и позитивизмом. Именно за феноменологическую объективизацию языка и критиковал в свое время Шлейхера Ян Бодуэн де Куртенэ: "Кто считает язык организмом, тот олицетворяет его, рассматривая его в совершенном отвлечении от его носителя, от человека, и должен признать вероятным рассказ одного француза, что в 1912 году слова не долетали до уха слушателя и мерзли на половине пути. Ведь если язык есть организм, то, должно быть, это организм очень нежный, и словам, как частям этого организма, не выдержать сильного русского мороза" (Бодуэн де Куртенэ,1963,I:75-76). Как феноменалистов (объективистов) характеризовал филологов-историков ХIХ века - Гримма, Гумбольдта, Штейнталя, Вундта - и Вилем Матезиус. Они отвлекали речь от говорящего индивида и рассматривали язык “как нечто объективное, константное в определенном времени и месте” (Mathesius,1982:25). Серьезное научно-теоретическое и методологическое расхождение внутри феноменализма - между феноменологией и позитивизмом - наметилось к средине XIX в. Определение нами некоторой методологической позиции как позитивистской является в определенной степени условностью, вызванной потребностями данного исследования, поскольку позитивизм как философское течение является более узким во временном и теоретическом отношении, в то время как позитивистская методология, а иначе говоря, методология физикалистского феноменализма (натурализма) существовала задолго до появления первых младограмматических описательных работ и существует до сих пор. Кроме того сам термин “позитивизм” подчас используют редуцированно - вместо термина “логический позитивизм”, что уже само по себе вносит определенную терминологическую путаницу. Как уже упоминалось выше, в основе собственно позитивистских методологических воззрений лежат некоторые взгляды Гераклита, средневековых номиналистов и эмпириков ХVII-XVIII веков. Непосредственными предшественниками современного физикалистского позитивизма были Ф.Бэкон, Б.Спиноза, Дж.Локк и Д.Юм. Новым толчком к естественнонаучному восприятию языка и смысла стали работы в области психологии еще (в до частности биологический психоанализа психологизм в работах З.Фрейда), хотя психологическое обоснование позитивистская лингвистика получила появления Х.Штейнталя. Именно в это время в позитивистской методологии окончательно побеждают тенденции к описанию конкретных речевых проявлений, конкретных осязаемых речевых фактов, наблюдение за которыми только и может дать истинное "позитивное" знание о смысле. Так возникло младограмматическое течение в позитивистской методологии. В связи с определением методологических позиций младограмматиков необходимо сделать одно существенное замечание. Оно касается популярного в лингвистической литературе противопоставления "объективизма" компаративистов старой школы и "субъективизма" младограмматиков. Происходит такое противопоставление от смешения методического и методологического критериев квалификации теории. Субъект понадобился младограмматикам в чисто методических целях, поскольку этого требовали критерии позитивных, осязаемых и проверяемых эмпирическим путем знаний. Отсюда положение в основу наблюдения материала индивидуальных речевых актов. Методологическая же позиция младограмматиков осталась такой же, как и у компаративистов старой школы - феноменалистской по своей сути. В отличие от подчеркнутого субъективизма в выборе материала исследования, объектом их изучения оставались этноязы ки в их истории, а не идиолекты в их ментальной бытийности, как в субъективистских методологических построениях. Таким образом, субъективизм младограмматиков был не методологическим, а чисто методическим. Собственно, это был не субъективизм, но лишь номинализм и атомизм применительно к языку. Хотя было бы несправедливым не отметить, что между феноменологически ориентированными историками языка первой половины - середины ХIХ века и позитивистски настроенными младограмматиками все же была существенная методологическая разница. Состояла она, собственно, в преимущественно фактуалистском понимании младограмматиками языковых смыслов и тяготении их к абсолютизации выразительных средств манифестации смысла в конкретных текстах или отдельных речевых произведениях в ущерб менее доступной позитивному описанию семантике. Своего высшего развития и максимального воплощения позитивистская методология достигла в описательной лингвистике XX века, в первую очередь в работах американских дескриптивистов, которые практически свели все лингвистические исследования к наблюдению за внешнеречевыми формами в их синтагматическом распределении (дистрибуции). Уход американских дескриптивистов от "психологизма" младограмматиков выразился, в первую очередь, в отвержении историзма (а через него и от социальной детерминированности языка). Однако это не повлекло за собой отказа от принципа детерминированности вообще. Справедливости ради надлежит отметить, что далеко не все младограмматические теории были именно социально детерминированными, т.е. характеризовались социальным апостериоризмом. Чаще всего их апостериоризм был естественнофизическим, т.е. биологическим или физиологическим. Как отмечал У.Селларс, яркими показательными чертами позитивизма (в его терминологии - классического эмпиризма) являются идеи о том, что “вопервых, эмпирическое познание опирается на абсолютный фунда мент, состоящий из чувственно данного, и что, во-вторых, содержание подлинных дескриптивных понятий выволится из чувственно данного” (Селларс,1978:373). Впрочем, далеко не все компаративисты перешли в стан описательно-дистрибутивной лингвистики. Сравнительно-исторические исследования речи продолжаются по сей день как в собственно позитивистском методологическом плане, так и на основе других методологий (например, феноменологической или функциональной). В частности, сравнительно-исторический позитивизм долгое время оставался главенствующим течением в советском языкознании, особенно в рамках всевозможных социологических школ. Некоторые американские дескриптивисты также впоследствии перешли на социологические позиции, отличавшиеся большой умеренностью и определенным тяготением к феноменологии. Успешная деятельность дескриптивистов подготовила базу для последующего перехода значительной части представителей этой школы на менталистские методологические позиции, впрочем, с сохранением сущностного подхода к объекту - индивидуальному коммуникативному проявлению, т.е. речевому акту, чему, собственно, предшествовало появление новой методологии - рационализма (логического позитивизма). В лингвистике это выразилось в зарождении в недрах дескриптивной лингвистики трансформационной грамматики и генеративистики. На феноменалистских позициях в онтологии стоял, например, Бертран Рассел - один из основоположников рационалистской методологии. Его позитивистские наклонности сохранялись в его теории и тогда, когда он уже перешел на новые методологические позиции. Показательно его следующее высказывание, которое можно было бы назвать манифестом одновременно рационалистской и позитивистской онтологии - онтологии объективности единичного фактуального смысла: “Я по-прежнему считаю, что отдельно взятая истина вполне может быть истинной;

что анализ не есть фальсифи кация;

что любое, не являющееся тавтологией суждение, если оно истинно, и с т и н н о в с и л у с в о е г о о т н о ш е н и я к ф а к т у ;

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.