WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 7 ] --

Кроме этого, очень трудно определить модели образования видовых форм так, чтобы к семантике вида не прибавлялись иные, явно когнитивные элементы. Зачастую приставки, использующиеся в образовании форм совершенного вида, индивидуальны для разных групп глаголов по смыслу. А это уже показатель словопроизводства. Признав вид формообразовательной (морфологической) категорией, придется каким-то образом устанавливать иерархию моделирования глагольной словоформы. Можно было бы предположить, что вид - основная классификационная категория формообразования глагола, т.е., что все модели образования словоформ славянского глагола объединены в две подсистемы моделей - перфективную и имперфективную. Далее каждая из них делится на три группы моделей по признаку наклонения. Однако, возможно и другое решение проблемы - признать видовые корреляты грамматическими внутрикатегориальными симилярами единого процессуального понятия. В этом случае видовые пары - это пары различных слов, номинирующих в различном аспекте одно и то же когнитивное понятие. Второй способ решения проблемы позволил бы четче объяснить формальную нерегулярность образования видовых коррелятов (суффиксация, префиксация, различие приставок). Кроме этого такой способ позволил бы найти место инфинитиву, который наряду с собственно глаголамикоррелятами по виду, процессуальными именами, причастиям и деепричастиям в качестве симиляров являлся бы номинатом единого понятия, оставаясь при этом отдельным словом со своим собственным набором стилистических, синтаксических, синтагматических и словоизменительных сем. В этом смысле стоит прислушаться к рассуждениям венгерского лигвиста Ласло Ясаи (Ясаи,1993) о когнитивносемантическом характере категории вида, что позволяет обнаружить видовую корреляцию в самых различных по своему типологическому статусу языках. В определенном смысле вид представляет собой в области глагола примерно то же, что и категория рода в области существительного. Впрочем, такое сравнение носит чисто поверхност ный характер, поскольку категория рода существительного так же, как и категория вида (в случае признания видовой отнесенности постоянным морфологическим свойством глагола) является немодельной (на уровне моделирования словоформ). Определенным образом эта информация в знаке относит знак к системе как моделей синтагматики (т.е. к моделям построения словосочетаний), так и моделей словоизменения (поскольку в зависимости от рода существительное соотносится с теми или иными моделями склонения). Однако, в отличие от категории вида, явно характеризующей когнитивные свойства глагола, категория рода практически никаким образом не связана с когнитивными свойствами существительного (за исключением, разве что, имен лиц и живых существ, где родовая принадлежность целиком зависит от словопроизводственных моделей и когнитивной информации словопроизводственного характера). Видовая информация в глаголе определенным образом связана с синтагматическими моделями. Нетрудно убедиться, что глаголы несовершенного вида очень легко входят в самые разнообразные синтаксические и синтагматические конструкции, в то время как глаголы совершенного вида весьма синтагматически ограничены ("я делал это вчера, сегодня, в мгновение ока, всегда, целый день, ежедневно": "я сделал это вчера, сегодня, в мгновение ока"). Что касается морфологического статуса категории вида, то и здесь оказывается. что глаголы совершенного вида гораздо ограниченнее в словоизменительных способностях (настоящее время, причастия настоящего времени). Впрочем, значение настоящего времени никогда не было бы выделено, если бы не глаголы несовершенного вида. Поскольку временная парадигма у глаголов совершенного вида отличается от временной парадигмы глаголов несовершенного вида, а кроме того, существуют и явные валентностные различия, напрашивается вывод, что это различные типы глаголов, т.е., что все глаголы делятся на глаголы совершенного и несовершенного вида со своими морфологическими особенностями. А значит, имеет смысл раздельно изучать грамматические свойства глаголов совершенного вида и грамматические свойства глаголов несовершенного вида. Определенная (хотя и несколько отдаленная) аналогия нам видится и в системе категорий прилагательного. Так одни прилагательные обладают словоизменительными потенциями в плане степеней сравнения, а другие нет. При этом основное свойство, различающее эти группы прилагательных мы не относим в область грамматики. Это информация не модельного типа, но когнитивного характера. Из сказанного можно сделать лишь один вывод: регулярность образования не является достаточным критерием размежевания словои формообразования. Причина подобных неувязок в описательных теориях, по нашему мнению, кроется в их феноменологизме, в признании языка самоценным, самодействующим, "в себе и для себя" бытующим явлением действительности. Именно отсюда попытки каким-то образом объективировать язык. А это влечет за собой поиски критериев единства языкового знака в области зримой формы. В случае же, когда форма не дает прямого ответа на вопрос: словоформа или другое слово, в основу квалификации полагаются произвольные, методологически необоснованные семантические критерии (например, вовлечение причастий и деепричастий в парадигму глагола на основе априорного суждения, что глагол есть все, что обладает грамматическим признаком времени, а также все, что называет процесс). Именно феноменологическое выведение языка за пределы человеческого сознания не позволяет в рамках структуралистского или формально-грамматического построения понять сущность языкового знака, в частности слова. Методологическое определение знака как нейропсихологической сущности дает возможность увидеть в нем нечто гораздо большее, чем простую сумму словоформ. Язык и речь с позиции функциональной методологии, как мы уже выше показали, неизоморфны. Они пребывают в отношениях ассиметрии. Далеко не всегда слово выражается гомогенной словоформой. Его выражение может происходить и в виде гетерогенного речевого знака. Ср., на пример, "буду писать”, “умнее всех", "без умолку" (русс.), "chodil jsem", "modlit se" (чеш.), "gdzie indziej", "paczenie si" (поль.), "без зупину", "написав би" (укр.), "ще каже", “щях да ходя” (болг.). Вместе с тем, довольно часты случаи гомогенного произнесения (фонетическое слово) и гомогенного написания как одной речевой единицы словоформы данного знака и неморфологических (несловоизменительных) единиц: "nechodil", "chodil-li", "напиши-ка", "он-то ходил". Естественно, слитность произношения зачастую оказывает существенное влияние на орфографическую транскрипцию. Поэтому никогда нельзя при определении границ слова или словоформы обращать внимание на написание. Русское "не ходил" и чешское "nechodil" аналогичны. И в одном, и во втором случае речь идет о словоформе, репрезентирующей знак-глагол "ходить // chodit" в синтаксической структуре отрицания. Частица НЕ не является знаком, поскольку нет такого понятия как "не". Нельзя мыслить отрицание само по себе. Можно мыслить отрицание чего-либо: действия (не ходить), предмета (не человек), признака предмета (не деревянный), признака или условия действия (не сегодня, не долго). Можно знать о том, что можно отрицать (глагол "отрицать", существительное "отрицание"), но само отрицание в славянских языках является операциональным приемом, а не самостоятельным участком действительности, т.е. не номинируется языковым знаком “НЕ”. Единственная возможность мыслить отрицание субститутивно, как некую данность - мыслить его в виде воспроизводимого высказывания "нет", которое исторически представляет из себя словоформу глагола "быть" - "есть" в синтаксической конструкции отрицания. Таким образом, мы полагаем, что НЕ - языковым знаком не является. Это элемент либо синтаксической (или синтагматической) либо словопроизводственной модели отрицания. Модельность данного элемента речи доказывается его свободным передвижением в пределах высказывания, при котором происходит функционально одно и то же речевое событие - отрицание, но каждый раз это отрицание иного речевого знака. Например, "Мы с Сергеем вчера ходили в кино" - "Не мы с Сергеем вчера ходили в кино" - "Мы не с Сергеем вчера ходили в кино" - "Мы с Сергеем не вчера ходили в кино" - "Мы с Сергеем вчера не ходили в кино" - "Мы с Сергеем вчера ходили не в кино". Следовательно, НЕ не является языковым знаком, однако это речевая единица, входящая в словосочетание отрицания вместе с тем знаком, который вовлечен в синтактику отрицания. Отсюда напрашивается вывод, что русское "не ходили", польское “nie chodzilimy” и даже чешское “nechodili” представляет собой отдельную синтагму, а не словоформу некоторого одного языкового знака “НЕ ХОДИТЬ”, поскольку семантика отрицания действия, выраженная в ней, не номинирует некоторое противоположное понятию “ходить” когнитивное понятие (ибо само по себе отрицание некоторого действия не влечет за собой номинации некоторого противоположного участка картины мира: “не ходили” не значит “стояли”, “сидели”, “лежали” или “находились в том же месте”) и не является, поэтому, знакообразовательным. Вместе с тем, подобное отрицание не является и морфологическим, поскольку, как показала приведенная выше серия примеров, отрицание не является и исключительно формальным проявлением некоторой имманентной понятию “ходить” семантики. Кроме того, акт отрицания абсолютно идентичен как в случае отрицания действия, так и в случае отрицания понятия предмета, явления, качества, свойства, количества или обстоятельства. Ни в языковом знаке “ХОДИТЬ”, ни в языковом знаке “КИНО”, ни в языковом знаке “СЕРГЕЙ” не содержится в качестве имманентного свойства признак отрицания, как присутствуют в них семантические признаки времени, лица, числа (“ХОДИТЬ”), рода, числа или падежа (“КИНО”, “СЕРГЕЙ”). Это свойство извне приписывается данным знакам (и соответствующим им понятиям) в процессе актуализации соответствующих понятий. Поэтому, употребляя терминологию Канта, синтагму отрицания можно считать не аналитическим, а именно синтетическим понятием (суждением). Тем не менее, ничего не мешает выражать подобное синтетическое суждение одной словоформой “nechodil”, как это на блюдается в чешском языке. Этот пример очень ярко иллюстрирует положение функциональной методологии о том, что слово и словоформа неизоморфны. Словоформа может включать в себя не только собственно знаковую информацию (информацию, почерпнутую из языкового знака, который репрезентирует данная словоформа), но и модельную информацию (информацию о моделях ВФЯ, по которым она была образована). В этом состоит еще один аспект функционального онтического характера словоформы как самостоятельного смыслового феномена. Выражаться эта информация может как синтетически (через синтетическую морфную структуру), так и аналитически (через совокупность морфных структур). Об этом мы уже писали выше. Но здесь следует добавить, что аналитические морфные структуры могут включать в себя как морфы, так и служебные слова. Термин “служебное слово” или “служебная часть речи” теоретически и методологически крайне неудачен. Ни предлоги, ни союзы, ни частицы словами, т.е. языковыми знаками не являются, поскольку не номинируют некоторого понятийного участка поля знания. Тем не менее, они обладают рядом свойств, которые их отделяют от морфем и сближают со знаками. Это дискретность, воспроизводимость и инвариантность (правда, весьма редуцированная). Это позволяет включить их в структуру языка. Но не в систему знаков - ИБЯ, а в систему моделей - ВФЯ. Мы рассматриваем т.н. служебные слова как мета-морфемы или как словесные морфемы и в качестве таковых определяем их как элементы моделей образования словоформ (некоторые частицы и предлоги) или же моделей синтаксического развертывания (предлоги - в системе моделей управления, союзы - в системе моделей образования конструкций однородности, сравнительных конструкций или развертывания сложного высказывания, некоторые частицы - в системе моделей вопросительных или восклицательных высказываний). В речи же такие единицы языка репрезентируются в виде речевых незнаковых единиц и входят в состав речевых знаков - словоформ, словосочетаний, высказыва ний. Сами по себе такие речевые единицы не выполняют какой-либо семиотической или даже конструктивной функции. Их функция чисто вспомогательная. Они призваны оформлять речевые знаки согласно правил данного языка. Конструкции с такими единицами обычно рассматривают как целостную функциональную единицу. М.Гухман пишет: “... сочетание “частичное слово + полнозначное слово” отличается от сочетания двух полнозначных слов тем, что они занимают разную позицию в пределах синтаксического уровня: в терминах традиционной грамматики второе сочетание представляет собой комплекс двух членов предложения, т.е. является синтагмой, тогда как первое всегда оказывается одним членом предложения и не может быть тем самым рассмотрено как синтагма. Если считать, что словосочетания являются элементарной единицей синтаксического уровня, то фактически первый тип словосочетания занимает особое положение, не являясь “полноправной” единицей синтаксического уровня, но и не оставаясь на уровне морфологии, поскольку он не обладает цельнооформленностью” (Гухман,1968:144). Столь пространная цитата нам потребовалась для того, чтобы показать, что традиционная феноменалистическая лингвистика не могла (и не может) дать удовлетворительного ответа на вопрос о речевых единицах, поскольку последовательно не различает языковые и речевые единицы не только как разноструктурированные и разнофункциональные (что в отличие от позитивистов все же видят феноменологи), но именно как различные онтические сущности. Слово не существует в речи в виде словоформ, оно вообще не существует в речи. Словоформа ни сама по себе, ни в совокупности с другими словоформами ни в каком смысле не является словом. Это речевой знак, она отсылает к слову, но не является им. Она образуется по модели языка на основе информации, заложенной в слове, но не совпадает ни с самим языковым знаком, ни с моделью, по которой она была образована. Это принципиально иная единица как со стороны формы, так и со стороны содержания. Именно поэтому словоформа может быть как синтетической, так и аналитической, не превращаясь при этом в словосочетание и не переставая быть словоформой - номинативной речевой единицей, репрезентирующей в речи языковой знак. В смысловом отношении знак языка (слово) не совпадает с суммой значений словоформ, поскольку количество словоформ ограничено (для существительного, например, это количество в славянских языках колеблется от одного до четырнадцати), а возможностей проявить весь объем своего значения у знака гораздо больше. При этом речь идет не о чисто индивидуальных, но, именно о социализированных знаках. Однако именно ментально-субъективный (по онтологическому признаку) характер языковых знаков обеспечивает, с одной стороны, существенные различия между словом и словоформой, а с другой - обеспечивает единство словесного знака как языковой единицы, репрезентированной в речи целым рядом словоформ. Словоформа в таком понимании выступает не в качестве слова в речи, но в качестве речевого представителя слова в его отношении к актуальному понятию. Словоформа строится на основе использования: актуального понятия, языковой знаковой информации и информации в модели образования словоформы. Актуальное понятие не может быть вербально эксплицировано, минуя языковой знак. Любое употребленное целенаправленно (осмысленно) сочетание звуков так или иначе квалифицируется реципиентом (и, естественно, говорящим) как речевая единица, а значит, идентифицируется с другими знаками как в когнитивном (лексикосемантическом), так и во внутриформенном отношении. Что касается обязательности использования при речепроизводстве той или иной модели ВФЯ или того или иного семантического элемента знака, то здесь возможны различные варианты. Параллельное выделение нами внутриформенной информации в знаке ИБЯ и в модели ВФЯ обусловлено тем, что, с одной стороны знак может содержать особенные, немодельные условия образования словоформ (так называемые “исключения”, вызванные в том числе и историческими причинами), ко торых нет в моделях ВФЯ, а с другой, - если бы не было моделей ВФЯ, а вся морфологическая информация хранилась бы только в уже существующих знаках, то как было бы возможно образование словоформ совершенно новых знаков или как могли бы появляться неверные, но потенциально возможные формы. Именно модели образования словоформ во внутренней форме языка и являются функциональной основой морфологической потенциальности. Поэтому, мы полагаем, что возможны как случаи построения словоформ минуя модель словоформы (если эта словоформа уникальна) так и, наоборот, только по модели без учета грамматической информации в слове (в этом случае возможно расхождение между грамматически правильной словоформой и социализированной нормой речевой репрезентации данного знака). Еще один аспект этой же проблемы - явление так называемой "игры" слов, т.е. намеренного использования в речевом отрезке словоформы как знака одновременно двух слов или других лексических единиц (например, слов и фразеологизма или клишированной синтагмы). Это очень частый прем создания образности и юмористического эффекта в художественных и публицистических текстах. Вот несколько примеров такого использования словоформы: "В каждом возрасте свои прелести, но в молодости - еще и чужие" (свои прелести - свои);

"Мужчины, берегите женщин - это окружающая вас среда" (окружающая среда - окружать);

"Меняю 1/6 часть суши на другую" (одна шестая - один);

"перевожу с немецкого и армянского на Ваганьковское" (переводить - перевозить);

"Как бы вы не пытались провести время, его не проведешь" (провести "прожить" - провести "обмануть");

"В семье В.С.Ермакова появилась традиция: день рождения мужской половины отмечать в ресторане, а женской - красным карандашом в календаре" (отмечать "праздновать" - отмечать "обозначать");

"Россия это одна шестая часть света и пять шестых тьмы" (свет "мир" - свет "освещение");

"Мы так долго стояли на краю пропасти, что стали считать этот край родным" (край "конец" - край "страна");

"Стоит только один раз подать повод - и вас обязательно попросят подать кнут" (подать повод - подать "передавать" и повод "ремень, узда"). Таким образом, мы еще более удостоверяемся в том, что словоформа и слово неизоморфны и представляют из себя принципиально различные единицы. Второй важный момент проблемы единства знака, в который, как нам кажется, вносит ясность функциональная методология, - это дискретизация симилярных знаков в пределах когнитивного понятия. По нашему мнению, все сложности в разграничении слов сводятся к неразграничению вербальной и невербальной информации. Если бы структуралисты признавали реальность когнитивных понятий и отличали значение слова от понятия, которое слово выражает, они бы без особого труда смогли различать глаголы, имена действия, причастия и деепричастия как слова-симиляры, объединенные своим семиозисом, т.е. своим отношением к одному и тому же понятию. Для этого достаточно осознавать, что язык не идентичен когнитивной системе, а слово выражает понятие не прямо, но в преломлении через специфику внутренней формы данного языка. Когнитивная информация, находящаяся в понятии, и когнитивная информация, находящаяся в слове, могут быть неидентичны. Поэтому критерием семантического единства словесного знака должна выступать не его знаковая отнесенность к тому или иному предмету или явлению, и даже не его знаковая отнесенность к тому или иному понятию, но именно характер знаковой отнесенности, воплощенный, прежде всего, в его лексическом значении и его грамматической категориальности, т.е. частеречной принадлежности. Частеречная же принадлежность целиком подчинена именно характеру вербальной спецификации понятия данным знаком, и сама воплощается в способе образования словоформ, способе включения в синтагму и высказывание, а также в особенностях включения данного знака в текст того или иного типа. Принципиальное отличие функционального понимания проблемы единства знака состоит в том, что в функциональной лингвистике этот вопрос реша ется на собственно лингвистической (в отличие от феноменологии) и на собственно языковой (а не речевой, как в позитивистских и рационалистских теориях) основе. Бесспорно, что такое понимание сущности словоформы сильно усложняет научную модель языковой деятельности, однако, как нам кажется, даже такое "усложнение" далеко не полностью отражает всю сложность структуры языка и механизмов порождения речи. Простота в данном случае ведет к извращению объекта и переводу научного исследования из познавательнотеоретической области в обыденно-мифологическую. Кстати, именно стремление к простоте отличает мифологическое сознание от научного или художественного. Особой методологической и онтологической проблемой является вопрос о структуре модели формообразования и, в частности, о морфеме как составной этой модели. Лингвистический энциклопедический словарь определяет морфему следующим образом: "Морфема одна из основных единиц языка, часто определяемая как минимальный знак, т.е. такая единица, в которой за определенной фонетической формой (означающим) закреплено определенное содержание (означаемое) и которая не членится на более простые единицы того же рода" (ЛЭС,1990:312). Ниже встречаем примечание, что "будучи, наряду со словом, основной единицей морфологии, морфема замысляется, подобно фонеме, как а б с т р а к т н ы й и н в а р и а н т, реализирующийся в виде конкретных вариантов - морфов (алломорфов)..." (Там же) [выделение наше - О.Л.]. Это типично позитивистское (или шире - референцирующее) решение проблемы. В отличие от него, функционализм функцию. Не ставя перед собой задачу решить окончательно проблему морфемы, мы, тем не менее, попытаемся поставить эту проблему в свете структурно-функциональной методологии. Прежде всего, приведенное определение морфемы сразу же с позиций структурнофункциональной лингвистики кажется противоречивым. Не может рассматривает морфему как реальную языковую один и тот же феномен быть материально выраженным (обладать фонетической формой) и быть абстрактным инвариантом. Конечно, проблема усугубляется разночтением терминов. Предположим, что под "фонетической формой" понимается физическая сигнальная форма, так как, если бы речь шла о нейропсихофизиологической языковой форме, следовало бы употреблять "фонематическая форма". Однако, ниже в ЛЭС есть упоминание, что очень многие лингвисты видят структурной единицей морфемы именно фонему. Следовательно, необходимо рассмотреть оба варианта употребления термина "фонетическая форма" - и как собственно "звуковая" и как "абстрактно-фонематическая". В первом случае мы приходим к уже описанному парадоксу. Придется отказаться от морфемы как языковой единицы и рассматривать каждое новое формальное проявление в однотипных словоформах, как новую морфему. В таком случае утрачивает смысл выделение морфемы, например, как словообразовательной единицы вообще, поскольку даже в пределах одного слова морфема, которую традиционно полагали словообразовательной, будет варьировать "дружок - дружка". Это очевидно. А значит, выделение морфемы не нужно. Но это типично позитивистское понимание проблемы. Если же понимать под планом выражения морфемы некоторый фонематический набор, то проблема не упрощается, но еще более усложняется. Ведь мы встанем перед вопросом дефиниции единства такого набора. Ведь в один, единый, по сказанному, фонематический ряд войдут и морфонологические варианты типа русс. [drug - druћ - druz'] или укр. [k - оk - c'] (от щiчка - щiчок - щiчцi), или чеш. [ves - vod - vd] (от provesti - provoditi - provdti), или болг. [зв - зов - зив] (от зва - отзова - отзивам) или, что еще более проблематично, - супплетивные варианты: хорошо - лучше, плохо - хуже, я - меня, мы - нас и под. Если в первом случае еще можно попытаться построить гипотезу некоторых гипер- или суперфонем, объединяющих в себе морфонематические варианты: [g]/[h]: [ћ]: [z']/[z], то во втором случае это будет и практически, и теоретически невозможно. Следовательно, нет ника ких шансов представить себе языковой словесный знак в виде некоторого содержания, соединенного с некоторым линейным фонематическим универсальным звукорядом. В этом случае, кроме приведенной выше проблемы, нам придется столкнуться еще и с проблемой структуры содержания самого знака. Ведь если признать традиционный постулат о том, что слово состоит из морфем, нам придется признать и то, что семантика слова также линейна, как цепочка морфем, т.е. некоторое содержания корня + некоторое содержание суффикса + некоторое содержание всех возможных окончаний и даст содержание слова. Картина просто-таки фантасмагорическая. Даже самые ярые поклонники идеи "морфема - мельчайший знак" не настаивают на том, чтобы выводить значение слова из суммы значений морфем. Достаточно привести пример трансформативного образования знака, чтобы убедиться в том, что "значение" морфем вообще нерелевантно для значения слова. Иначе нам пришлось бы признать, что в слове "дежурный" -н- обладает значением качества и свойства, а в однозвучном существительном этот же -н- обладает значением лица по роду деятельности, и суффикс -ник- одновременно обладает значением лица по роду деятельности (такелажник, работник), конкретного физического предмета (воротник), орудия действия (плавник, чайник), места (цветник, кедровник), книги (учебник, справочник, дневник), лица по состоянию (узник), растения (репейник, щетинник), птицы (рябинник, веретенник), лица по интересу (малинник, кошатник) и т.д. Еще больший спектр окажется у суффиксов -ик-, -к-. Не меньший разброс "значений" окажется у префиксов. Однако в данный момент нас более интересуют не словообразовательные, а формообразовательные морфемы. Рассмотрим морфему -l-, как известно, во всех славянских языках идентифицируемую как один из показателей прошедшего времени. Действительно ли морфема -l- обладает значением прошедшего времени? Достаточно попытаться образовать от ряда глаголов форму прошедшего времени с суффиксом -l-, как тут же окажется, что все не так просто: делаj- л, копаj-л, тян-л. Оказывается, что суть формы прошедшего времени заключается не в суффиксе, а в сочетании суффикса с основой инфинитива: дела-л, копа-л, тяну-л. В чешском и словацком языках обязательным атрибутом формы прошедшего времени оказывается еще и вспомогательный глагол "bt" в настоящем времени: chodil jsem, nesl jsem или chodil som, nesol som. Отсутствие же вспомогательного глагола несет дополнительную информацию о 3м лице. Следовательно, проблематично не только определение свойств плана выражения морфемы, но и ее плана содержания. Еще более сложным окажется на поверку содержание флективных морфем. Флексии вообще дискредитируют любую теорию морфемы как знака, поскольку не обладают никакой заместительной семиотической функцией. Флексия -а в жена, отца, окна (Р.п., ед.ч.), окна (И.п., мн.ч.), окна (В.п., мн.ч.), судья явно не одна и та же флексия. Следовательно, подходить к проблеме флексии с фонетической стороны абсурдно. Придется исходить из ее функции, т.е. принимать во внимание роль, которую она выполняет в словоформе. Значит придется говорить о флективной морфеме либо: а) как о морфеме, выражающей конкретную речевую (словоизменительную) семантику (например, о морфеме Р.п., мн.ч. имен существительных 2-го склонения мужского рода), либо б) как о морфеме, выражающей весь потенциал словоизменения данного словесного знака (например, о флективной морфеме имен существительных мужского рода 2-го склонения). В первом случае мы столкнемся с целым рядом обстоятельств, нивелирующих само понятие морфемы. Если мы признаем, что флексия выражает семантику словоформы (или, скорее, какой-то элемент этой семантики), мы тем самым сведем флексию до уровня речевой единицы, до категории морфа, а не морфемы. Поскольку "огней", "сапог" и "столов" являются формами Р.п., мн.ч. слов с начальной формой "огонь", "сапог" и "стол", флексии "ей", "ов" и нулевая принципиально не попадают под квалификацию инварианта, каковым является морфема. Некоторые лингвисты остроумно сводят эти три флексии в единую морфему, чем окончательно разрушают представление о морфеме как некоторой фонетической (или фонематической) цепочке, выражающей некоторое значение. Кроме всего прочего, ни -ей ни -ов, ни нулевая флексия не выражают никакого знания о действительности, которое было бы фиксированным, обязательным и независимым от всей остальной части фонетической формы слова. Классический пример Л.Щербы о "глокой куздре" только подтверждает эту точку зрения, поскольку окончания -ая и -а в "глокая куздра" идентифицируются носителями русского языка как таковые только за счет того, что у носителей языка есть стереотип вычленения окончаний из словоформ, а не стереотип составления словоформ из морфем. Именно потому, что “куздра глокая”, а не “куздро”, “куздр”, “куздры” или каклибо еще, что “куздра глокая”, а не “глоко”, “глокт” или “глокин” и под., мы воспринимаем "куздра" как имя существительное женского рода ед.ч., И.п., а "глокая" как согласованное с ним имя прилагательное. Однако, если бы глок- и куздр- отсутствовали, сами по себе -а и -ая ничего бы не могли значить. Только за счет того, что -а и -ая воспринимаются как окончания словоформ, они и возбуждают в нас некоторую информационную реакцию. Немаловажное значение имеет и ударение. К тому же, не следует упускать из виду, что только за счет синтактики и синтагматики, т.е. за счет того, что мы идентифицировали всю фразу как высказывание, а ее составные как синтагмы, а составные синтагм как словоформы, мы идентифицировали -ая, -а, -о, ну-л-а, -а ("глокая куздра штеко будланула бокра...") как морфы. Следовательно, морфы или морфемы не самостоятельны. Они не дискретны в синтаксическом отношении. Они не номинируют какой-либо свой участок когнитивного сознания. И, наконец, они не могут существовать вне конкретной фонетической цепочки. То есть, вряд ли можно признать одной морфемой всю парадигму флексий того или иного существительного, всю парадигму флексий, префиксов и суффиксов того или иного глагола. Следовательно, приходится признать, что с точки зрения структурно-функциональной методологии морфема не является знаком, более того, морфема не является значимой единицей системы языка, она не более чем функциональный элемент модели. В случае со словообразовательными морфемами, это элементы словопроизводственных моделей, в случае с формообразовательными - элементы моделей образования словоформ. При таком подходе морфема как элемент модели является некоторой информацией о фонетическом устройстве словоформы (или основы знака). При этом морф - это собственно речевая единица, построенная и включенная в рема-тематическую цепочку речи согласно информации, заложенной в морфеме. Морфема и морф в таком случае не изоморфны, как не изоморфны слово и словоформа. Морфема - единица языковая, а морф - речевая. Морф - это линейная функция, морфема - системная. Что касается значения, то оно принципиально отсутствует как в морфеме, так и в морфе. Значение - атрибут знака. Здесь уместно рассмотреть пример грамматической семантики рода у русских имен существительных 1-го склонения. Так, обычно, не вызывает сомнения, что именно флексия -а несет информацию о роде имен "стена", "земля", "весна", а значит и слов "жена", "супруга", "княгиня". В этом случае следует признать, что эта же флексия несет информацию о мужском роде имен "дядя", "судья" или "мужчина". Отнюдь. Здесь эта роль оказывается у основы. Вывод напрашивается сам собой. Ни в первом, ни во втором случае флексия не является носителем значения рода. Значение грамматического рода как элемент общей семантики существительного вообще не является словоизменительным, т.

е. морфологическим значением. Это синтагматическое значение существительного и должно рассматриваться на уровне моделей образования синтагм. Таким же синтагматическим является для глагола значение переходности. Ошибочно приписывать морфеме какое-либо самостоятельное значение, будь то значение лексическое, или грамматическое. Так, информация о Р.п., ед.ч. для целого ряда имен мужского рода в русском и украинском языках может выражаться морфами -а или -у, информация о Д.п., ед.ч. в укра инском, польском, чешском и словацком может для имен мужского рода выражаться морфами -у (-u) или -овi (-owi, -ovi) и т.д. Аналогичная ситуация и в системе моделей словоформ в других славянских языках. Так, в системе словоизменения некоторых глаголов можно встретить совпадение форм числа в одном и том же лице в настоящем времени: u se (3 л., ед.ч. и 3 л.,мн.ч.), а в системе ряда чешских имен существительных встречаем одинаковые окончания в единственном и множественном числе именительного падежа: pole, re. В парадигме же существительного "staven" вообще совпадают все числовые и падежные формы кроме местного и творительного падежа. Как при этом трактовать совпадающие флективные модели? Как различные омонимичные морфемы или как одну полифункциональную? Как, например, трактовать парадигму склонения чешских прилагательных мягкой группы в женском роде, если там присутствует только одна словоформа с "". Еще одну сложность в проблеме квалификации и дефиниции морфемы создают так называемые нулевые морфемы. Если внимательно рассмотреть все случаи, в которых лингвисты обнаруживают значимое отсутствие морфемы, все эти случаи могут быть при первом поверхностном взгляде раскласифицированы в две группы - скрытые морфы и собственно нулевые морфемы. К первым можно отнести значимое отсутствие суффиксального морфа в формах "нес", "грыз" (рус.) или "лiз", "вiз" (укр.), который легко восстанавливается во всех остальных формах кроме мужского рода единственного числа. К тому же глаголы этого же типа с конечными корневыми [d] и [t] этот суффиксальный морф сохраняют: "мел", "вел" (рус.) или "плiв", "брiв" (укр.). Следовательно его отсутствие носит чисто морфонологический характер, и это естественный элемент модели образования соответствующих словоформ. Более сложный случай - выделение нулевой флексии в именительном падеже единственного числа имен существительных мужского или женского рода в славянских языках. При объяснении здесь срабатывает все тот же историко-генетический морфологический принцип. Правда, в этом случае нет списка согласных, на которые должна оканчиваться основа, чтобы это удовлетворяло требованию нулевой флексии. Причина чисто историческая - падение редуцированных в абсолютном конце словоформы. Но в cилу присутствия флективного морфа в других словоформах того же слова, считается возможным выделять в именительном падеже нулевую флексию. Возникает вопрос: какой смысл практический или теоретический в определении некоторого отсутствия морфемой или морфом. Ведь начинают все исследователи морфем с того, что определяют их как двусторонние единицы, выражающие в звуках (или условных знаках) некоторое содержание. В одном и втором случае это явное невыражение некоторого содержания ни явными, ни условными звуками. Звуков нет никаких. Но есть, как утверждают, некоторый смысл. В первом случае это грамматическое значение прошедшего времени, во втором грамматическое значение именительного падежа единственного числа имени существительного мужского или женского рода. Как мы уже показали выше, сам по себе суффикс -l- не является показателем прошедшего времени. Это значение присутствует не в отдельном фрагменте звукоряда, а в словоформе, которая представляет собой нечто большее, чем просто звукоряд (пусть даже психофизиологический). Словоформа, как минимум, обладает планом выражения - протяженным представлением о звучании (звукорядом, состоящим из фонов) и планом содержания - рема-тематической информационной цепочкой, пропозициональной функцией. Следовательно, информация о том, что данный знак используется с актуализированным грамматическим значением прошедшего времени, возникла не в ходе формирования звукоряда, но до него. Звукоряд был сформирован уже после того, как носитель языка определился с использованием знака в форме прошедшего времени. То же касается и второго случая. Информация о роде, числе и падеже заложена не в звукоряде, а в плане содержания данного речевого знака. Если какая-то часть носителей языка перестанет произносить окончания имен существительных в родительном или каком-нибудь другом падеже, и это станет нормой в их среде, это будет значить не то, что словоформа в этом падеже обладает нулевой флексией, но лишь то, что в данной словоформе нет специального явного показателя данного падежа. Эту роль выполняют порядок слов, синтаксическая позиция, синтаксическая функция, предлог или что-нибудь еще. Именно так выглядит общение на русском языке в среде слабо знающих язык в некоторых среднеазиатских странах, а также некоторых республиках России. Другие славянские языки, в силу социолингвистических причин, таких феноменов не знают. Вторая группа так называемых нулевых морфем представляет собой словообразовательные единицы и должна специально рассматриваться в связи с изучением процессов словопроизводства. Здесь же достаточно отметить, что, если в случаях с грамматическими нулевыми морфами есть хотя бы какие-то формальные основания их импликации - парадигматика форм и исторические причины, то в случаях с нулевыми суффиксами словообразовательного характера нет ни того, ни другого. Если в случае с суффиксом -l- мы можем говорить о его импликации в форме "рос", то в словах "вход", "выброс" (рус.), "напис", "розбiр" (укр.), "wywiad", "przewod" (пол.), "chod", "let" (чеш.) и под. такого суффикса нет. Некоторые лингвисты (например, Д.Уорт;

См.Уорт,1972) утверждают, что здесь и есть собственно значимое отсутствие. Но, в таком случае, достаточно обнаружить некоторую значимость, чтобы тут же, не найдя ее звукового проявления, провозгласить наличие нулевого суффикса. Так, найдя нечто общее в словах "слепой", "простой", "глухой", "тугой", "хромой", "пустой" (например их историческое отглагольное происхождение (См. aur,1981) или в словах "лихой", "косой", "голубой" (их историческое отыменное происхождение), можно было бы заявить о наличии у них нулевого суффикса, который выражает семантику адъективации. Могут возникнуть критические замечания относительно уместности этимологиче ских примеров, однако можно опротестовать нулевую суффиксацию в именах и не выходя за пределы языковой синхронии. Так, выделяя нулевой суффикс (как условность) в отглагольных существительных со значением действия, обычно определяют значение этого суффикса именно как "субстантивированное действие";

однако есть целый ряд слов, которые образованы по аналогичным моделям, но тем не менее не обладают таким значением: "погреб" (место), "ушиб" (последствие), "надолб" (сооружение), "состав" (продукт), "устав" (документ), "клев" (состояние) и под. Придется во всех случаях выделять омонимичные нулевые суффиксы. Сама по себе идея нулевого суффикса весьма продуктивна. Она отходит от позитивистской ориентации на конкретные звуки физической речи. Вместе с тем, она несколько отходит и от феноменологической привязанности к морфеме как языковому знаку. Однако этот отход от феноменологии не окончателен, поскольку, правильно определив часть семантики словоформы или слова, сторонники нулевых морфем проводят квалификацию этих частей через феноменологическое представление о том, что слово состоит из морфем, словоформа из морфов. Структурно-функциональная лингвистика в этом смысле пытается найти несколько неординарное решение через определение морфемы как части модели или как элемента внутриформенной семантики языкового знака, т.е. через онтологию функции. В этом смысле совершенно прав Ян Горецки, отмечающий, что нулевым может быть морф, но никак не морфема (См. Horeck,1964:185).Это снимает проблему нулевых суффиксов, окончаний или корней (например, "вынуть"), поскольку относит это явление в сферу речи, в область продуктов речи, подверженных значительным влияниям, часто сугубо физиологических факторов: например, приспособление звуков друг к другу, влекущее за собой исчезновение заложенных в ходе речевого продуцирования (и находящихся в силу номинативных причин в знаковой информации) элементов плана выражения в конкретных словоформах. В случае же, если такие изменения происходят во всех словоформах данного языка, следует го ворить об исчезновении морфемы как информации из языкового знака. Таких случаев очень много. Это и следствие гаплологий, наложений, усечений, диффузий, опрощений и под. Иногда морфемы могут подвергаться изменениям и чисто семантическим, т.е. качественным, например, в случае декорреляции, когда слово начинает соотноситься с иной моделью словоизменения или словопроизводства, нежели та, по которой они реально были образованы или по которой реально изменялись в речепроизводстве. Это еще раз подчеркивает функциональный (а не феноменалистический) характер морфемы, т.е. ее онтическое свойство быть функцией, информацией. Термин "морфема" мы используем одновременно в значении элемента модели словоизменения и в значении информационного элемента в составе означающего (плана выражения) языкового знака. Впрочем, одно не исключает другого, ведь граммемы (морфологические семы), синтаксемы (синтаксические семы) и стилемы (семы ситуативно-аспектуального использования знака) - это не что иное, как следы функциональных отношений знака с соответствующими моделями внутренней формы языка. Все они - составные означающего в знаке. В их ряду вполне могут оказаться и морфемы (как функциональные единицы, связующие определенные грамматические или эпидигматические семы с фонетической семантикой знака). Таким образом, мы допускаем существование в языковом знаке наряду с отдельными внутриформенными элементами семантики и сложных семантических конструкций, совмещающих в себе два типа внутриформенной информации - морфологической и фонематической или словопроизводственной и фонематической. Сказанное приводит нас к очень важному методологическому выводу: слово и словоформа, морфема и морф, а также фонема и фон (о которых речь пойдет ниже) неизоморфны. Слово, морфема и фонема - языковая информация. Словоформа, морф и фон - речевые продукты, созданные согласно этой информации и информации, заключенной в моделях внутренней формы языка, в ходе речепроиз водства. К тому же, в отличие от феноменологического понимания примата инварианта, функционализм рассматривает слово, морфему и фонему как единицы обобщения соответственно словоформ, морфов и фонов. Кроме этого, слово, с одной стороны, морфема и фонема, с другой, также не представляют изоморфной и гомоморфной информации. Слово как знак двусторонне. Морфема и фонема - элементы одной из сторон слова как языкового знака. Они односторонни в смысловом и семиотическом отношении и не представляют из себя знаков. Морфема, хотя и двусторонняя единица, но обе ее стороны обращены к форме языкового знака. Даже корневые морфемы не содержат в себе собственно лексического значения, но эксплицируют эпидигматическую информацию о знаке. Поэтому, как мы уже отмечали выше, морфема языковым знаком не является В отличие от морфемы, двусторонней функциональной единицы плана выражения, фонема одностороння и в этом отношении. То же касается и понятий "словоформа" - "морф" - "фон". Словоформа - речевой знак, она билатеральна в семиотическом отношении. Морф и фон - односторонни в семиотическом, а фон - и в структурнофункциональном отношении. Фоны - составные плана выражения словоформы - акустического образа, звукоряда. Будучи семантически связанными в рамках словоформы, морф и, тем более, фон не создают некоторой самостоятельной речевой информации, поскольку не функционируют отдельно от словоформы и не обладают отдельной от целостной словоформы функцией. Отсюда еще один важный методологический вывод - словоформа - мельчайший речевой знак. Следовательно, морфема - это алгоритмическая, функциональная информация о корреляции того или иного элемента внутриформенного (морфологического или эпидигматического) значения языкового знака с внешнефонетическими возможностями построения словоформы как представителя данного знака в речи. Эта информация всецело зависит от той модели, частью которой она является (либо с которой она связана как элемент внутриформенного значения языкового знака). Если это модель склонения существительных мужского рода по типу на твердый согласный, морфема -а будет использована как элемент подмодели производства словоформы Р.п. ед.ч. Не следует упускать из виду, что в обычном речепроизводстве и речевосприятии мы никогда не замечаем отдельных составных слова. Только при каком-то сбое, при внимательном вслушивании или при намеренном использовании сходства морфов (этимологическая фигура или гомеоптотон - см.Якобсон,1987:29) мы можем обнаружить, что словоформа состоит из созвучных частей, поскольку фонетическая идентичность морфов вовсе не обязательна (это могут быть просто близкие по значению или родственные в историческом отношении морфы, но не относящиеся к одной словопроизводственной цепочке моделирования или одной модели словоформы). Однако, даже такое понимание морфемы не делает модель образования словоформ исключительно состоящей из морфемной информации, поскольку словоформа может быть и гетерогенной (аналитические формы) и супплетивной (т.е. несводимой к варьированию от инвариантной морфемы). О гетерогенности словоформ мы уже говорили. Что касается супплетивности, то здесь вполне можно согласиться с Н.Арутюновой, которая, рассмотрев понятие морфемного строения слова применительно к супплетивным морфам в составе его словоформы, приходит к выводу: "Оказывается, таким образом, что одно и то же слово состоит из разных морфем, т.е. разные слагаемые дают одну сумму" (Арутюнова,1968:84). А это станет возможным лишь в случае, если будет пересмотрен сам онтический статус морфемы как некоторого реального феномена, как некоторой самостоятельной самодействующей единицы языка, обладающей собственной формой и собственным содержанием. Иначе нам не удастся свести воедино случаи с супплетивизмом, нулевыми морфемами, фонетически различными морфами, омонимией или полисемией морфем, вариативностью морфов и под.

Все указанное разнообразие отношений между планом выражения и планом содержания отдельных составных словоформы славянского слова вряд ли можно адекватно объяснить через понятие морфемы как знаковой языковой единицы, обладающей самостоятельной значимостью. Поэтому мы предлагаем употреблять этот термин в значении функциональной информации об определенной части формы слова модельного словоизменительного или словопроизводственного характера. В этом смысле морфема не будет смешана ни с фонемой, ни со слогом, так как они не являются словоизменительно или словопроизводственно значимыми. Такой подход нам кажется весьма логичным продолжением идеи Н.Карцевского об ассиметрии знака, т.е. (в нашей интерпретации) о несводимости сущности знака к простой сумме плана содержания и плана выражения (целиком или на уровне составляющих). Попытки ограничить сущность морфемы до функционального показателя словоформы или же функциональной информации о плане выражения знака предпринимались и ранее. Так, например, очень верно И.Полдауф писал о морфемах как единицах, которые обладают функцией структурного сигнализатора, относя их в область плана выражения (Poldauf,1958:146-148). Кроме того, у него же встречаем попытку определить сущность морфемы через модель словообразования, когда он призывал исследовать функции морфем лишь в случае использования их в типичных образованиях целых разрядов слов (См. там же,151). Все эти случаи, вызывающие столько разночтений и споров именно из-за позитивистской привязанности к звуковой стороне слова или феноменологической привязанности к объективно-сущностному пониманию морфемы, вполне укладываются в функциональное методологическое решение этой проблемы. Достаточно определить слово как основную и минимальную информационную единицу языка, как минимальный языковой знак, вербализующий некоторое внеязыковое когнитивное знание, состоящий из информации об этом знании и ин формации о языковых средствах его экспликации через речь, как тут же снимается вопрос о каких-либо других, более мелких единицах, изоморфных слову. В терминологии Пражской школы для этого используется термин “наименование” (В.Матезиус, В.Скаличка). Парадигматическая система всех моделей образования словоформ может быть определена как морфологическая система языка. Наличие парадигмы моделей формообразования конечно же предполагает существование модели выбора нужной словоизменительной модели (или ее варианта). Организация системы моделей словоформ находится в прямой корреляции с информационной базой языка, в частности, с морфологическими значениями языковых знаков. Поэтому мы предполагаем, что модели образования словоформ соответствующей группе моделей ВФЯ организованы в зависимости от частеречного признака, т.е. модели словоизменения глагола образуют свою подгруппу моделей, а модели именных словоформ - свою. Отсюда, естественно, напрашивается вывод, что иерархия моделей словоформ должна коррелировать с иерархией морфологического значения в языковом знаке, относящемся к той или иной части речи. Иерархическое структурирование грамматических (или лексических) значений языковых знаков или морфологических моделей в славянских языках является предметом совсем иной работы. Задача этой части нашей работы - лишь определить основные методологические принципы функционального исследования славянской морфологии, каковыми являются: 1) признание морфологической системы реальной функциональной подсистемой внутренней формы языка, охватывающей все функционально релевантные для данного языка модели образования словоформ;

2) признание структурной согласованности такой системы моделей с иерархией морфологической семантики языковых знаков;

3) признание модели словоформы функциональным алгоритмическим предписанием по образованию словоформы;

4) признание формообразующей морфемы одновременно элементом такой модели и элементом формы языкового знака, представляющим собой в смысловом плане обобщение всех функционально идентичных морфов, а в структурно-функциональном отношении - отношение некоторого морфологического семантического комплекса и некоторой фонематической информации;

5) признание словоформы мельчайшим речевым знаком, репрезентирующим в речевом потоке языковой знак и вербализующим некоторое актуальное понятие;

6) признание морфа мельчайшим структурно-функциональным элементом словоформы, репрезентирующим в речевом потоке соответствующую морфему.

2.3. Фонация и графическое оформление речи и их отображение во внутренней форме языка Образованием словоформы завершается процесс речевого синтаксирования, т.е. речепроизводство в строгом смысле слова. как процесс образования семантически и семиотически самостоятельных речевых единиц. Однако, завершение процесса синтаксирования вовсе не означает завершение речевой деятельности. Модели речепроизводства (и модели их выбора) не исчерпывают собой не только всей системы внутренней формы языка, но и системы моделей, прямо относящихся к процессу речевой коммуникации. Специфика функционального понимания речи состоит в том, что речь (как семантический поток фактуальной вербализованной информации) не идентична ни внешней физической сигнализации (как потоку физических звуков), ни даже фонации (как психофизиологическому потоку звуковых представлений). Напомним, что функциональная методология предполагает рассматривать даже фонетические (и фонематические) элементы только как информационные (т.е. смысловые) единицы, обладающие функциональным значением (См. Mathesius,1982:33). Следовательно, мы предлагаем отличать речевой континуум от звукового потока, а в речевом континууме различать собственно семантическую сторону речи от ее фонетической стороны. Данная пара терминов не совсем удачно избрана, поскольку семантическое речепостроение принципиально неотделимо от фонетических функций. Под семантической стороной речи мы понимаем линейную структуру речевых единиц, реализующих ту содержательную информацию, которую субъект речи конструирует на основе языковой знаковой информации и информации, содержащейся в моделях речепроизводства. А для этого субъект должен: а) оценить ситуацию общения и определиться с моделью собственного речевого поведения;

б) избрать режим речевой деятельности и определиться с аспектуальной областью информационной базы языка;

в) избрать модель построения текста и соответственных текстовых блоков (СФЕ) и определиться с тематической (фреймовой) областью информационной базы языка;

г) избрать необходимые модели построения высказываний, синтаксического развертывания и образования словоформ, актуализировать необходимые знаки информационной базы языка и осуществить синтаксирование. Следовательно, в ходе синтаксирования ему так или иначе придется актуализировать и фонематическую информацию, содержащуюся в языковом знаке (например, фонематическую информацию основы словоформы) и фонематическую информацию, содержащуюся в морфемах словоизменительной модели, по которым образуется та или иная словоформа. А это значит, что фонематическая информация проходит первую стадию актуализации (т.е. превращается в фонетическую) уже на этом, смысловом этапе речепроизводства. Это касается не только выбора необходимых моделей сегментной фонации (актуализации фонем), но и выбора моделей фонации словоформ (акцентуации, например), фонации словосочетаний и высказываний (интонационных моделей, например) и фонации текстов (например, архитектонических моделей), т.е. это касается и выбора моделей суперсегментной фонации. Сбои в фонационных процессах происходят гораздо чаще, чем сбои в собственно речепроизводстве. Они касаются и интонирования целых периодов или реплик в диалоге, и акцентуирования в речевых фразах, тактах (синтагмах) и фонетических словах, и сорасположения слогов в фонетических словах и фонов в слоге, и, наконец, произнесения самих фонов. Такие сбои наблюдаются практически постоянно (и не только в обыденной устной речи). Возможность различного произнесения одного и того же речевого произведения. Лингвисты, настроенные позитивистски или рационалистски могут возразить, что не может быть одного и того же речево го произведения, поскольку дважды произнесенная словоформа или фраза - это две словоформы или две фразы. Но так может быть только в том случае, если они произнесены различными субъектами (тогда они отличны онтически) или произносящий их индивид вкладывает в них различное функциональное содержание (тогда они отличны гносеологически). Если же индивид повторяет одну и ту же речевую единицу именно как одну и ту же, т.е. идентифицируя ситуации их произнесения (это может происходить в тех случаях, если первая фонация данного речевого знака по какой-либо причине была признана субъектом речи неудовлетворительной и повторные фонации преследуют единственную цель - повторить попытку фонации знака). В этом случае речевой знак, как репрезентант языкового знака и экспликатор определенного актуального смысла, образованный по определенной модели речепроизводства, оказывается именно одним и тем же речевым знаком, состоящим из тех же составных. Одинаковы даже фонетические единицы, входящие в план выражения его морфов. Различен только способ их фонации. Речь как совокупность информационных единиц не может быть прямо эксплицирована, но она может быть переведена в плоскость звуковых (графических или кинестетических) сигналов. Для этого должен быть осуществлен акт фонации, под которым мы понимаем перевод речевого информационного потока в поток психофизиологических представлений - в фонетическую речь и только после этого становится возможным акт физико-физиологической сигнализации. А значит, необходим и промежуточный психофизиологический этап между речевым семантическим потоком и потоком сигналов, каковым и является фонационно-графический поток. У Роберты Клацки читаем: "Информация, хранящаяся в кратковременной памяти, возможно, закодирована в слуховой форме, а информация, хранящаяся в долговременной памяти - в "смысловой", семантической форме" (Клацки,1978:31). Разделение единого по своей сущности речевого процесса на уровни не является чисто конструктивным аналитическим процессом, необходимым для лучшего его описания, но подсказывается множеством речевых данных. в первую очередь, многочисленными примерами речевых сбоев и функциональных нарушений, указывающих на раздельность синтактико-речевого и фонетического оформления речи. Не исключено, что именно такое расслоение речепроизводства, связанное, прежде всего, с невозможностью прямой физической экспликации речевого информационного потока, было принято многими исследователями за различие между внутренней и внешней речью и позволило им говорить о глубинных и поверхностных структурах (в генеративистике) или о семантическом и грамматическом синтаксировании (в психолингвистике). Мы считаем, что указанные процессы в равной степени относятся к поверхностному уровню речепроизводства, так как обнаруживают себя в виде речевых знаков. Процессы фонации и графического оформления (или кинестетического означивания) следует принципиально отличать от собственно речепроизводного синтаксирования. А значит, и в речи как в результативном вербальном образовании следует выделять два уровня информационно-содержательный (смысловой) и фонетический, единицы которых также различны. Единицами первого являются собственно речевые знаки - тексты, текстовые блоки, высказывания (предложения), словосочетания и словоформы, структурными составными которых являются морфы, что, в свою очередь, предполагает наличие ряда фонетических единиц в качестве единиц плана выражения указанных знаков. Таковыми могут быть фоны, слоги, фонетические слова, синтагмы, фразы и другие суперсегментные фонетические элементы. На уровне фонации эти единицы становятся основными и единственными речевыми единицами. Одним из наиболее ярких доказательств раздельного оформления синтаксического (семантического) и фонетического уровней речи является наличие в некоторых славянских языках чисто фонетических правил организации синтаксических макроединиц, в частности, правил т.н. порядка слов (на пример правила употребления чешских энклитиков, требующие фонетического отрыва возвратных частиц от форм глагола и помещения их в качестве энклитика в первое фонетическое слово высказывания, содержащее самостоятельный речевой знак). Последнее обстоятельство (то, что чешское se должно следовать не просто за первой речевой единицей высказывания, а именно за первым речевым знаком) несомненно свидетельствует в пользу нашего предположения, что речевое синтаксирование (или определение стратегии синтаксирования) предшествует актам фонации. Ведь только после того, как избраны языковые знаки и образованы на их основе соответствующие словоформы, а также после того, как осуществлен выбор модели высказывания, можно определиться с порядком слов и правильно осуществить фонетические требования языковой системы относительно использования энклитиков или проклитиков. Фонетическое членение речи может соответствовать ее синтактико-семантическому членению, особенно на макроуровне. Так, высказывания (предложения) и текстовые блоки очень четко оформляются просодическими средствами. Фонетическое вычленение текстовых блоков в тексте и высказываний в текстовом блоке практически всегда совпадает с их смысловым вычленением. Нарушения (рассогласование) пропорции между фонетическим и смысловым членением речи начинается на уровне ниже высказывания, т.е. границы словосочетания могут совпадать с границами синтагмы, но могут и не совпадать (хотя такие случаи встречаются и нечасто), границы же фонетического слова очень часто не совпадают с границами словоформы: в одних случаях они шире границ словоформы (когда включают в себя план выражения более одной словоформы), либо уже этих границ (когда элементы аналитической словоформы разнесены по разным фонетическим словам). Точно так же несинхронизированы между собой слоги (как структурные компоненты фонетического слова) и морфы (как структурные компоненты словоформ), поскольку в славянских языках план выражения морфа может состоять как из од ного, двух, трех и более слогов (корневые морфы), но может и входить в состав одного слога вместе с другими морфами (например, морфы, план выражения которых включает только неслогообразующие согласные). В этом смысле фоны (звуки речи) представляют собой уникальные речевые единицы, поскольку, в отличие от всех остальных (суперсегментных фонетических единиц), они, с одной стороны, никаким образом не коррелируют со смысловыми единицами (знаками) речи, поэтому являются производимыми по моделям реализации фонем, а с другой, как сегментные единицы, - обладают определенной степенью воспроизводимости, в силу стабильности набора инвариантных (фонематических) признаков, которыми обладает соответствующий языковой знак на уровне своего фонематического значения. Именно поэтому наряду с фонетическими моделями - моделями фонации речепроизводства (как единицами ВФЯ) следует выделять фонетические единицы (как речевые продукты) и фонематические единицы (как информационные элементы языковых знаков). В этом плане крайне важным нам представляется четкое определение методологических основ функционального понимания всех трех типов единиц. Особого рассмотрения и пристального внимания требуют к себе модели фонации. Традиционно считается, что фонетический или фонематический уровень языка является самым "низшим" в уровневой иерархии. Однако такой взгляд весьма примитивен. Ведь в системе моделей фонации наличествуют не только модели артикуляции и акустической идентификации звуков, но и многочисленные модели, связанные с самыми высокими уровнями речепроизводства - моделями текстов, моделями высказываний, моделями словосочетаний и моделями словоформ. Это, в первую очередь, модели фонетического оформления текста и текстового блока. Ведь разные типы текстов имеют свои правила фонации. Одни эти правила у модели диалога, другие - у модели письма, третьи - у модели стихотворения. Модели такого типа содержат информацию относительно возможной фонети ческой архитектоники текста или текстового блока: информацию о ритмическом рисунке текста (текстового блока), о его звуковой спецификации (например, модель рифмы того или иного типа поэтического текста). О необходимости более широкого взгляда на фонематику, в частности, в области просодии Н.Арутюнова писала еще в 1968 году: “Ведь даже сами фонологические признаки достаточно явственно распределены по уровням. Так, ударение не служит различению морфем, а интонация не выражает оппозиций ни между морфемами, ни между словами. Суперсегментные явления (мы называем эти явления супрасегментными в отличие от суперсегментных единиц - О.Л.) в принципе обслуживают значения синтаксические, а инвентарь фонем связан скорее с понятием единиц” (Арутюнова,1968:112) Следующий уровень - модели фонации высказывания, модели фонации словосочетания и модели фонации словоформы. При этом, по отношению к словоформе как речевому репрезентанту языкового знака процесс фонации представляет собой считывание и спецификацию информации о фонематических потенциях знака (о фонематическом значении знака). При этом для реализации фонематики слова оказывается явно недостаточным наличие одной лишь модели фонации словоформы как целостного номинативного речевого знака. Поэтому мы считаем возможным выделять в системе фонационных моделей еще одну группу моделей, а именно, собственно моделей звукопроизводства (модели реализации фонематических единиц), к которым, как правило, и сводятся традиционные фонетические теории. При всей развитости фонетики и фонологии (в сравнении с другими разделами языкознания) на сегодняшний день остается еще много пробелов в знаниях о механизмах фонации речевых единиц. Несомненным для нас остается только то, что фонемы, так же, как и морфемы, не являются знаковыми единицами. Это элементы моделей ВФЯ: моделей сегментной фонации, а также части знаковой информации. Хотя фонемы обычно и не относят к знаковым единицам, тем не менее, их рассматривают как структурные единицы, состав ные знака (слова) или морфемы. Мы не относим морфему к разряду знаков, а планом выражения языкового знака считаем весь комплекс внутриформенного значения, а не только его фонемный состав, поэтому для нас не столь релевантны споры вокруг этой проблемы. Можно отметить здесь позицию Н.Арутюновой, которая полагает, что морфема не состоит из фонем, потому что "морфема, как единица двусторонняя, не может члениться на элементы лишенные знаковой функции..." (Арутюнова,1968:87). Наши резоны несколько отличны. Фонема не является напрямую составной единицей морфемы не потому, что морфема двусторонняя, а фонема - нет, а потому, что она в принципе не является собственно единицей, имеющей прямое отношение к знаку. Слово не состоит ни из морфем, ни из фонем. Из фонов состоит план выражения словоформы как речевого продукта. В языковом знаке содержится лишь информация о том, по каким моделям данный знак включается в речь, в том числе, по каким фонетическим моделям. Поэтому мы склонны видеть в фонеме некоторую собирательную информацию предписательного (алгоритмического) характера о всех возможных случаях произнесения некоторых элементов плана выражения словоформы, которые можно идентифицировать в рамках той же морфемы. Таким образом, и фонема, и морфема оказываются составными моделей внутренней формы языка, синхронизированными между собой, а также составными формы языкового знака, связывающими знак с той или иной моделью ВФЯ. Такой подход исключает феноменологическое понимание фонемы как некоторого объективного явления и переводит это понятие в онтологическую плоскость функциональной информации. У Н.Жинкина это называется "сигнальным значением слова" (См.Жинкин, 1958:21). Одним из наиболее серьезных и нерешенных до сих пор в лингвистике вопросов является вопрос онтического статуса как основных фонематических единиц языка (фонем), так и основных фонетических единиц речи - звуков речи (фонов). Решение этого вопроса, как и всех остальных вопросов языкознания, возможно только на основе какой-то определенной методологии, поскольку, с нашей точки зрения, которую мы именуем функциональной, ни фонемы (что признано уже практически всеми фонетистами и фонологами), ни даже фоны (что может вызвать резкие возражения) не даны нам в непосредственном чувственном восприятии. Чувственно воспринимаем мы в актах говорения или слушания лишь звуковые физические сигналы, лингвистическими фактами не являющиеся. Сомнения вызывает такое постулируемое И.Зимней свойство говорения как разновидности внешнеречевого продуцирования, как его выраженность (См.Зимняя,1991:77). Учитывая, что говорению противопоставляется слушание, следует полагать, что речь идет о физической выраженности. Несостоятельность такого утверждения доказывается уже тем, что, говоря о звуках речи и рассматривая их как внешнефизические феномены, все лингвисты (за исключением разве что позитивистски ориентированных фонетистов) почти ничего не говорят об их собственно физических свойствах: высоте, частоте, тембре и темпе произнесения, громкости и под. В то же время, речь идет о месте и способе образования, глухости или звонкости, твердости или мягкости, вокализме или консонантизме, ударности или безударности, т.е. о психофизиологических и лингвистических характеристиках. Определение звуков "собственными" именами [а], [о], [v] или [p], уже свидетельствует о субъективно-психологических и семантических характеристиках феномена, именуемого "звуком". Вывод напрашивается сам собой: говоря о "звуках", лингвисты имеют в виду психофизиологические функции, а не реальные физические явления. Речь идет о фонах - образуемых по моделям ВФЯ звуках человеческой речи - а не о физических звуках как таковых. В отличие от фонов как психофизиологических единиц, акустических образов, представлений о звуке фонемы (звуки языка) являются нейропсихологическими функциями, т.е. составными моделей фонации внутренней формы языка и составными знаковой фонематической информации.

То же касается и букв или любых других графем. Сами по себе, в отвлечении от пишущей или читающей личности, они ничего из себя не представляют. Их сущность в их функции информатора о зрительноматериальном заместителе звука, морфемы или слова. Аналогично фонеме и фону можно было бы выделять графемы (как модели графического оформления во внутренней форме языка и элементы графемной информации в знаке) и графы (как представления о начертаниях, зрительные образы начертаний, представители графем в реальном психофизиологическом акте, сопровождающем физическое написание или прочтение). Если бы под графемой понимался материальный (физический) сигнал, лингвистическое исследование графем сводилось бы к изучению шрифтов или почерков (об этом же см. Saloni,1996). Об этом же, но применительно к звукам художественной речи, говорил Л.Выготский в "Психологии искусства", когда писал о трактовке звукового плана стихотворения русскими формалистами. Феноменологически приписывая звукам самостоятельную значимость чувственно-эмоционального характера, формалисты пытались представить поэтические произведения как самоценные в своем плане выражения. Л.Выготский, опираясь на структурно-функциональную методологию, приходит к совершенно верному выводу, что "звуки становятся выразительными, если этому способствует смысл слова. Звуки могут сделаться выразительными, если этому содействует стих... ценность звуков в стихе оказывается вовсе не самоцелью воспринимающего процесса,... а есть сложный психологический эффект х у д о ж е с т в е н н о г о п о с т р о е н и я " (Выготский,1986:88-89) [выделение наше - О.Л.]. Следовательно, говоря о звуках языка или речи, мы должны иметь в виду не собственно сенсорное или эмотивносенсорное чувствование, но семиотически и вербально обработанное чувствование, т.е. некоторую модель семиозиса. В принципе, проблема статуса фонемы и "звуковой стороны слова" является методологической и зависит от подхода и системы тео ретико-методологических посылок того или иного направления лингвистики. Как известно, Я.Бодуэн де Куртенэ и Ф. де Соссюр независимо друг от друга практически одинаково определили собственно языковой звук как психофизиологическое явление или отношение (функцию), "акустический образ", "представление о звучании". Мы уже отмечали, что, стоя у истоков функциональной методологии, де Соссюр и Бодуэн де Куртенэ все же еще не различали понятий слова и словоформы как языкового и речевого знаков и, соответственно, не анализировали проблем "звука" языка и "звука" речи, понимаемой не как физический поток звуковой волны, но как психофизиологическое проговаривание цепочки акустических образов (практически об этом же писал и В.Матезиус в статье “Задачи сравнительной фонологии”: Пражский кружок,1967:70-71). Прогрессивное для конца ХIХ века и периода засилья младограмматического позитивизма разведение звуков физических и звуков вербальных, сейчас уже не может удовлетворить. В то время и Бодуэн де Куртенэ, и де Соссюр считали, что им удалось развести именно звуки речи и звуки языка. Под первыми они имели в виду физические звуковые сигналы, а во вторую категорию смешивали и собственно языковые фонемные функции, и чисто речевые фактуальные акустические образы. В этом смысле, заявленная де Соссюром структура знака частично соответствует в нашем понимании структурно-функциональной методологии лингвистики структуре словоформы, поскольку именно словоформа, а не собственно слово в качестве плана выражения обладает реальной цепочкой представлений о звучании (фонов) - акустическим образом. Для слова же такой план выражения принципиально существовать не может. Это невозможно из-за множественности речевых замещений языкового знака в силу морфологических причин (обилие флексий, грамматических форм), что делает акустические образы словоформ несводимыми к единому фонематическому знаменателю. Так, например, очень трудно себе представить акустический образ глагола, учитывая многообразие его словоформ: инфинитив, формы лиц, чисел и родов в трех временах (да еще с учетом наличия разновидностей прошедших времен в сербо-хорватском и болгарском), причастия во всех своих разновидностях и формах склонения, деепричастия в разновидностях. Если сузить понятие акустического образа слова до так называемой основы слова, что делает вопрос единства знака несколько проблематичным, то это могло бы дать какие-то надежды на дефиницию фонематического ряда как плана выражения языкового знака. Однако и здесь появляются препятствия. Во-первых, они связаны с проблемой аналитизма некоторых словоформ, во-вторых, - с проблемой супплетивизма. Мы уже рассматривали эти случаи выше. Все это делает с позиций структурнофункциональной методологии абсурдной саму идею некоторой фонематической формы языкового знака. Планом выражения (эксплицирующим) знака языка является не цепочка звуков (физических), и не цепочка их психофизиологических отражений (фонов), и тем более не цепочка нейропсихических обобщений этих последних (цепочка фонем), а, собственно, информация о фонетических речепроизводных потенциях данного знака. Следовательно, частью такой информации и является информация о возможных акустико-артикуляционных проявлениях данного слова в ходе построения словоформы. Эта фонематическая информация - не что иное как функция, отношение знака к некоторой (или некоторым) модели фонации, обслуживающей модели построения словоформ на основе данного знака. Одним из наиболее сложных и противоречивых вопросов фонологии является вопрос об онтическом статусе фонемы. Вместе с тем, это методологически ключевой вопрос фонологии, поскольку однозначный ответ на него четко демонстрирует методологическую позицию ученого. Фонология как нельзя лучше подтверждает наше предположении о тетрихотомии лингвистической методологии, поскольку здесь обнаруживаются именно четыре принципиально отличные методологические позиции относительно понимания сущности фонемы.

Наиболее старой и традиционной точкой зрения является позитивистская (психофизиологическая) точка зрения, согласно которой фонема является не более, чем акустическим образом реально произносимого или слышимого звука. Такое понимание фонемы можно с онтологической стороны охарактеризовать как феноменалистское (поскольку фонема признается реальным биологическим феноменом) и детерминированное (поскольку ее существование поставлено в прямую зависимость от физиологических и физических условий актов говорения и слушания). При такой трактовке определение фонемы целиком зависит от акустико-артикуляционных особенностей ее реализации в речи, т.е. от фонов. Поэтому фонема зависит от позиции в фонетическом слове или слоге. Отсюда идея дополнительной и контрастной дистрибуции фонем. Отсюда и идея наличия сильных и слабых фонем. Фонема не может отрешиться от акустикоартикуляционных характеристик, характерных для данного позиционного типа фонемы. Единственные акустико-артикуляционные отклонения, которые допускаются при такой трактовке, это отклонения комбинаторного (смежностного плана) Инвариантность фонемы в позитивистской фонологии трактуется либо как психологическое внутреннее в противовес физическому внешнему (Р.Якобсон и М.Халле назвали такой подход менталистским, хотя мы и не разделяем этого терминологического определения;

См. Jakobson,Halle, 1971:23) или как сумма сходных звуков в противовес частности отдельного звука (генетический подход - по Якобсону-Халле). Яркими представителями этого направления являются дескриптивная школа фонологии и ленинградская фонологическая школа, опирающиеся на некоторые аспекты ранних фонологических взглядов Соссюра и Бодуэна де Куртенэ. Однако, у них обоих уже были заложены основы категоризационного понимания фонемы. Эта сторона их фонологических взглядов получила развитие в ряде школ, определяемых нами как феноменологическая фонология.

Яркими отличительными чертами феноменологической методологии в фонологии являются социологизм и свобода инварианта. Одной из наиболее представительных школ, разрабатывающих феноменологию фонемы является московская фонологическая школа, рассматривающая фонему как инвариантный языковой феномен, социальный код, служащий для дифференциации морфем. Феноменологический характер понимания фонемы в московской школе подчеркивается ее философской трактовкой как “сущности” определяющей “явления” отдельных звуков (См.ЛЭС,1990:553). Фонема в трактовке московской школы (равно как и в глоссематике Л.Ельмслева или в поздней структуралистской трактовке Р.Якобсона) свободна от акустико-артикуляционных частностей реального опыта произношения. Поэтому не фонема зависит от позиции в речевом фонетическом отрезке, а данное звуковое явление некоторой фонемы в некоторой позиции (перцептивно или сигнификативно слабой) может радикально отличаться от другого явления той же фонемы в другой позиции (перцептивно или сигнификативно сильной). Таким образом, центральное противоречие между позитивистской и феноменологической позицией - это признание феноменологами первичности сущностных свойств фонемы относительно ее реализации в различных позициях, а отсюда - признание возможности невыполнения фонемой своей основной (с точки зрения позитивистов) функции - сигнификативной (в сигнификативно слабых позициях). Феноменологическая точка не может обойти стороной тот факт, что в ряде случаев нет никакой возможности проверить сущностные характеристики данной фонемы, если некоторая морфема не предоставляет возможности обнаружения наличествующей в ней фонемы в перцептивно сильной позиции. Однако феноменология требует нахождения такой инвариантной единицы. Выход из такого положения можно найти только в том случае, если подобный инвариант может быть совершенно сущностно абстрагирован от свойств своих реализаций. Именно так и трактуется фонема в феноменологии. Поэтому в феноменологической теории фонологии и появляется понятие “гиперфонемы”. Радикально решают вопрос о фонеме в рационалистских теориях, где реальность фонемы как инварианта принципиально фальсифицируется. Такова, например, позиция Уильяма Тводелла, названная в работе Якобсона-Халле фикционалистской позицией (См.Jakobson,Halle,1971:24-25). Инвариант звуковой единицы (как это и принято относительно всякого инварианта в рационализме и логическом позитивизме, в частности) объявляется чисто логическим конструктом, продуктом познавательной деятельности лингвиста. Принципиально идентична в методологическом плане и позиция Морриса Халле, изложенная им в указанной выше работе. Генеративистская трактовка фонологии сводится к отрицанию феномена фонемы и выведению оппозитивных фонематических отношений, изначально применявшихся Р.Якобсоном в отношении фонемы, на уровень отдельных дистинктивных, конфигуративных и дополнительных фонологических признаков, трактуемых в чисто логическом или алгебраическом плане. Четвертой методологической позицией является функциональная позиция, так же как и предыдущие уходящая истоками к работам Соссюра и Бодуэна де Куртенэ. Нам кажется, что эта позиция, как никакая другая, наиболее последовательно и адекватно развила идеи этих ученых. Такой вывод нам позволяет сделать то, что в этой фонологической теории совмещены обе центральные позиции как фонологии Соссюра, так и фонологии Бодуэна де Куртенэ, а именно идея о детерминированности фонемы речью и идея о системной инвариантности и принципиальной онтической самостоятельности фонемы как совокупности отличительных коррелятивных и дизъюнктивных признаков, релевантных для фонематической системы данного языка. Именно так понимали фонему основатель фонологии Н.Трубецкой и глава Пражской школы В.Матезиус. Детерминизм функциональной позиции заключается в том, что фонема не может быть признана совершенно абстрагированной от фонов единицей. Она является функцией обобщения наиболее устойчивых и релевантных (в перцептивном или сигнификативном отношении) признаков, свойственных фонам, как элементам плана выражения конкретного морфа. Инвариантность фонемы вторична по отношению к вариативности фонов, а не наоборот (как в феноменологии). Кроме всего прочего, в функционализме нет никакой потребности искать какую-то иную форму реальности фонемы, кроме ее естественной формы - нейропсихофизиологической (одно из самых распространенных предубеждений в лингвистике, наверное, это унаследованная от структурализма боязнь признать язык психической, точнее социально-психической функцией коммуникативной деятельности конкретного индивида). Поэтому вполне естественно, что именно функциональная фонология может позволить себе не держаться за заранее предустановленные логические схемы и не подгонять под них фонетические единицы речи или фонематические единицы языка, а выделять те единицы, которые подсказывает конкретная речевая деятельность. Поэтому здесь нет специальной необходимости “плодить” огромное количество сильных и слабых фонем, всякий раз делая поправку на пестроту конкретного речевого фонетического многообразия (как это происходит в позитивизме), а равно нет необходимости вводить в теорию искусственные конструкты (как в рационализме) или искать какие-то абстрактные сущности, вроде гиперфонем. Избежать всего этого можно путем дифференциации фонематических единиц разной степени функциональной сложности (функциональной нагруженности). Так, совокупность фонологически релевантных признаков, извлекаемых из функционирования одного и того же (позиционно идентичного) элемента плана выражения морфов одной и той же морфемы, может трактоваться как фонема. В случае позиционной утраты релевантности того или иного фонологического признака в речи может использоваться фон, в равной степени могущий быть отнесенным к одной из двух оппозитивно соотнесенных фонем, хотя по акустико-артикуляционным свойствам он и сигнализирует о фонеме, у которой данный фонологический признак отсутствует. Такой процесс получил в функциональной фонологии название “нейтрализации фонологического признака”. Нейтрализация как системное явление свидетельствует в пользу того, что данный признак был у данного языкового фонематического элемента ранее (и вследствие определенных системных причин был им утрачен), или же то, что он может фиксироваться у этого же языкового элемента при его реализации в других речевых позициях. А значит, нельзя данное речевое образование отнести на счет немаркированного элемента оппозитивной пары. С другой стороны, акустико-артикуляционные свойства данного фона не позволяют его однозначно отнести и на счет маркированного элемента оппозиции. Если некоторое слово может системно варьировать элементами плана выражения морфов в ходе образования словоформ (например, может происходить оглушение звонких в позиции перед глухими или редукция гласного в безударной позиции), это может свидетельствовать только об одном - нейтрализуемый фонологический признак не является релевантным для данной фонемы. Исходя из определения фонемы как совокупности релевантных фонологических признаков, следует признать, что в таком случае мы имеем дело ни с одним из членов оппозитивной фонологической пары, а с совершенно иным типом фонемной информации - с архифонемой. Понятие архифонемы (введенное Н.Трубецким) вполне логично выводится из функциональной методологии фонологии. В онтологическом отношении архифонему можно определить, как нейропсихологическое обобщение информации, заложенной в оппозитивной фонологической паре, т.е. как инвариант фонологической оппозиции. Однако это не последняя единица фонематического плана в языковой системе. В процессе исторического развития многие морфы претерпели фонетические изменения и их современная идентификация в качестве морфов одной и той же морфемы должна преодолеть акустико-артикуляционный контраст, который в современной фонемати ческой системе данного языка не может быть подведен ни под один тип фонологической оппозиции. Эти случаи относят на счет исторических чередований (при этом не всегда речь идет о чередовании фонем, иногда чередование представляет из себя т.н. “беглость”). Практически никто (даже феноменологи) не решается определить чередующиеся в морфах одной и той же морфемы [k:[]:[c’];

[s]:[s’]:[];

[а]:[о]:[e], а также [о] или [e] и их отсутствие при “беглости” одной и той же фонемой. Тем не менее их функциональная (в первую очередь, сигнификативная) идентичность в процессе словоупотребления или словообразования не вызывает сомнений. Функциональная фонология трактует такого рода фонемные образования как одну морфонему. Триада языковых фонемных единиц: фонема - архифонема морфонема вполне объясняет процесс сегментной фонации словоформы, если только члены этой триады не толковать как реальные самостоятельные феномены, объективно существующие в каком-то “социальном” языке или как реальные физические феномены, но понимать функционально, как языковую функциональную информацию о плане выражения морфемы и связях данной морфемы с функционально идентичными морфемами в системе языка (причем, как в системе внутриформенных значений языковых знаков, так и в системе моделей образования словоформ или моделей словопроизводства ВФЯ). Мельчайшей суперсегментной единицей фонетической речи является слог. В лингвистике существует несколько теорий слога. С точки зрения методологии следует противопоставить позитивистски ориентированные физиологические теории слога (как экспираторного акта) и структурные, разделяемые феноменологией и функционализмом (как языковой модели комбинирования фонов). Однако функциональная теория исходит не только из имманентных свойств фонем, суммируя которые можно образовывать слоги, но и из общих закономерностей слогообразования, заложенных в моделях слогообразования внутренней формы языка. Сами по себе характеристики звучно сти фонем не являются основанием для организации слога. Эти характеристики могут варьировать в зависимости от комбинаторных отношений. Гораздо более важной для слогообразования оказывается та функциональная ценность, которую приписывает данному фону модель слогообразования. Именно правила слогообразования детерминируют выбор тех или иных моделей сегментной фонации. Причем это касается как синхронных процессов, так и диахронной динамики. Достаточно вспомнить, какие последствия для славянских фонетических систем имели изменения в системе слогообразования, известные под названиями “закон восходящей звучности” и “закон сингармонизма”. Интересным фонетическим явлением, свойственным из всех славянских языков только украинскому и сербскому, является сохранение звонкости ряда согласных фонов в позиции перед глухими. Как нам кажется, немаловажную роль в этом играют именно модели слогообразования. Так, при произнесении украинских префиксальных форм ”розплести”, “безсовісний”, “відправити”, ”підтерти” конечные согласные префикса не нейтрализуются по звонкости/глухости именно за счет отнесения префиксального морфа в отдельный слог. Однако в формах, где подобное разведение невозможно, вроде ”сходити” (но “зійшов”), ”спитати”(но поэт. “ізпитати”), “стикатись”(но “зіткнутись”), нейтрализация не только происходит в процессе фонации, но и проникает на уровень графического оформления. Примеры в скобках доказывают морфемнословопроизводственную идентичность префикса с- и префикса з- (зi-;

iз-) и чисто коррелятивные отношения между соответствующими фонами [z]:[s]. Следовательно, неоглушение звонких на морфемном шве в украинском языке не является чисто фонематическим свойством самих фонем, но во многом задается правилами слогообразования и образования фонетического слова. Следует отметить, что в различных режимах речевой деятельности могут использоваться различные фонационные модели или их варианты. Варианты фонации, например, могут сильно варьировать ся в социальном языке, но это редко встречается в индивидуальной языковой системе. Так, индивидуум чаще всего избирает и использует какой-то один из территориальных или социальных вариантов сегментной фонации (это касается ударения при возможности варьирования, произнесения отдельных звуков - оканье или аканье, варьирование велярного [g] или ларигнального [h], што/что, степень редуцирования безударных, произнесение смычных [t] и [d] как аффрикат - в русском языке;

произнесение твердого или мягкого [], твердого, мягкого или среднеевропейского [l], мягкого [’] на месте [s’] и [’] на месте [z’] - в украинском;

сокращение долгих гласных, дифтонгизация долгого [i:] в [ej], произнесение долгого [i:] на месте долгого [e:], произнесение сочетания m с призвуком [n’] или йотированно - в чешском языке;

непроизношение носовых, произнесение твердого [l] как бокового латерального или как билабиального щелевого [w] - в польском). Тем не менее, практически все носители языка обладают в пассиве моделями фонации и иного типа, чем тот, который используется активно. Так, любой русский, использующий формы аканья, может образовывать и окающее звучание, любой украинец, произносящий звук [s’], может нарочито подчеркивать его диалектную шепелявость, любой поляк, произносящий литературные полумягкие шипящие может подражать жителю Восточной Польши, произнося мягкие свистящие в этих же словоформах. Существуют и межстилевые (в зависимости от типа речевой деятельности) варианты моделей фонации. В обыденной речи используются обычно специфические фонационные модели, характеризующиеся редукцией фонетической информации. Так, произнося обычно [gr'u], [ek], любой русский диглоссант (носитель разных вариантов национального языка) в литературном произнесении скажет [gъv ^ r'u], [ьl ^ v'ek]. Все сказанное вполне можно отнести и к другим фонационным моделям. Сегментная фонация хотя и является базовым моментом фонационных процессов, тем не менее, не исчерпывает всего многообразия актов перевода речи в звуковой код. Уже сам акт выбора необхо димой фонемы из морфонемы или архифонемы, а также необходимого варианта самой фонемы учитывает не только их субститутивные характеристики (коррелятивные и дизъюнктивные), но и их предикативные свойства, т.е. условия позиционного и комбинаторного вхождения той или иной фонемы, того или иного ее варианта в суперсегментные фонетические единицы - слог или фонетическое слово. Поэтому мы полагаем, что выбор модели сегментной фонации происходит в значительной степени под влиянием моделей суперсегментной фонации, в первую очередь, моделей слогообразования и моделей образования фонетического слова. Но не меньшее значение для процесса выбора моделей сегментной фонации имеют и модели супрасегментного оформления суперсегментных единиц. Речь идет о моделях просодии, неизменно сопутствующих моделям образования суперсегментных единиц. Мало образовать фонетическое слово, необходимо еще его оформить надлежащим образом, а именно - рематически выделить один из слогов словесным ударением. Правильней было бы, наверное, определить модели супрасегментного оформления не как модели вторичной обработки, но как модели параллельной обработки суперсегментных единиц, поскольку уже само образование фонетического слова происходит в прямой зависимости от ударности некоторого слога той или иной словоформы, к плану выражения которой затем прикрепляются энклитики и проклитики. Раздельность функционирования моделей сегментной и суперсегментной фонации и моделей их супрасегментного оформления доказывается возможностью эмфатического выделения отдельных фонов (по моделям эмфатического выделения), произвольного ударения любого из слогов фонетического слова (по моделям ударения), любых изменений в тактовом и фразовом ударении (по моделям тактового и фразового интонирования), варьирования архитектонических свойств сверхфразового единства (по моделям ритмизации и интонирования СФЕ) и т.д. Доказывают это и нейропсихологические исследования Е.Винарской, Н.Лепской, В.Кожевникова, Л.Чистович и др. (См. Аху тина,1989:115-118). Вместе с тем, приведенные в качестве доказательства приемы являются произвольным вмешательством в нормальный ход фонации. Можно найти и “естественные” доводы в пользу автономности функционирования моделей супрасегментного оформления. Таковыми являются закономерности ударения, заложенные в моделях ударения, которые вынуждают носителя языка подчас отбрасывать информацию об ударности того или иного слога в той или иной словоформе, заложенную во внутриформенном значении языкового знака. Так, в чешском языке, как известно, ударение фиксировано на первом слоге словоформы, но в фонетическом слове с проклитиком ударение смещается на проклитический слог. Следовательно, нужно различать информацию об ударности в языковом знаке (как элемент фонематического значения языкового знака) и информацию об ударении в фонетическом слове (как элемент модели ударения - одной из моделей супрасегментного оформления). В языках с т.н. “свободным” ударением также могут не совпадать информация об ударении в слове и модельная информация о тенденциях ударения в данном языке. В таких случаях встречаются акцентные варианты, один из которых реализует устоявшуюся и зафиксированную знаком информацию об ударении в этом слове, а другой реализует тенденцию к установлению ударения, например, на среднем слоге в многосложных словах, на первом или на последнем - в двусложных. Нельзя исключать и функциональную связь моделей фонации, в т.ч. и моделей супрасегментного оформления с моделями речепроизводства и моделями знакообразования. Поэтому иногда специфика ударности тех или иных словоформ может зависеть как от словообразовательных характеристик того или иного знака, так и от его морфологических свойств (например, значения рода или числа). Модель образования фонетического слова может быть определена, как модель слогоделения или как модель комбинирования слогов. Подобное комбинирование предполагает наличие:

а) информации о слоговом составе и ударении данной словоформы, заключенной во внутриформенном значении языкового знака (в морфемной структуре языкового знака);

б) информации о словоформе данного знака и грамматических средствах ее вхождения в синтагму, заключенной в модели образования словоформы и в модели образования словосочетания, по которым была образована данная словоформа и введена в семантический речевой континуум;

в) информации о месте данного фонетического слова в синтагме или фразе, заключенной в моделях образования синтагмы или фразы и г) информации об ударении в фонетическом слове, заключенной в модели словесного ударения. Вследствие обобщения этой информации вырабатывается слоговой ритмический рисунок фонетического слова. То, что подобный алгоритм произнесения некоторой словоформы (или алгоритм произнесения некоторого слога) действительно имеет место в качестве информации, обособленной от информации о порядке сорасположения слогов в словоформе и фонов в слоге, доказывают многочисленные примеры слоговых и межслоговых метатез, встречающиеся при быстром и неконтролируемом произнесении фонетического слова, особенно в детской речи, напр., русс. “талерка” (вм. “тарелка”), пикиток (вм. “кипяток”), чепараха (вм. “черепаха”), “пасаги” (вм. “сапоги”);

укр. “винидимка” (вм. “невидимка”), “баралина” (вм. “балерина”), “хлiбобулочнi вибори” (вм. “вироби”). Иногда такое метатезирование закрепляется в социальной норме (как правило, диалектной): укр. “колопеньки” (лит. “конопельки”), ганавицi (вм. “ногавицi”), чепериця (лит. “печериця”), “вогорити” (вм. “говорити”). Показательно, что при подобных метатезах сохраняется порядок ударного слога, а метатезе подвергаются чаще всего только согласные соседних слогов с сингармоничными гласными. Если же гласные не сингармоничны, то безударный гласный метатезируемого слога подвергается сингармони зации либо с гласным второго метатезируемого слога, либо с гласным соседнего слога. Факты метатезы доказывают совершенную автономность фонетической структуры словоформы (в составе фонетического слова) от ее морфной структуры, поскольку процессы перестановки фонов в слоге или слогов в фонетическом слове совершенно игнорируют морфную структуру словоформы. А раз так, то это еще одно доказательство двухфазового характера речепроизводства, при котором процессы семантического речепроизводства (синтаксирования) и процессы фонации осуществляются раздельно. Нечто подобное наблюдаем при слогообразовании в фонетических словах с проклитиками или на основе префиксованных словоформ в чешском языке. Иногда при построении фонетического слова проклитический член может чисто фонетически включаться в процесс слогообразования. В таких случаях морфная структура проклитического члена игнорируется и слогоделение осуществляется по моделям слогообразования без учета морфологической информации: “po-dok-nem”, “bezu-t-n”. Если же учитывается грамматический или словообразовательный момент семантики и морф или проклитический член выделяется фонетически в отдельный слог, может появиться специфическое придыхание, которое некоторые богемисты даже склонны определять в качестве глухого фона. В этом случае слогоделение фонетического слова прямо влияет на сегментную фонацию (в частности, на процессы нейтрализации фонологического признака): “pot-’ok-nem”, ”bes’u-t-n” и под. Кстати, это может иметь место и в пределах одного слога, если в него входят фоны различных морфем: “za-me-ri-ky”(при игнорировании внутриформенной информации словоформы “z Ameriky”) и “s’a-me-ri-ky”(при учете этой информации). Аналогично: “vok-n” // ”f’’ok-n” (“v okn”). То же наблюдается и при фонации словосочетания. При игнорировании морфологической информации словосочетание (или приравненный к нему элемент синтаксического развертывания, например ряд однородных членов предложения) может быть фонетически оформлено как одно фонетическое слово со всеми вытекающими отсюда силлабическими последствиями:

чеш.”sou-duz-nal” или русс. “са-ды-дом”. Но при учете подобной информации этот же речевой знак может быть фонетически оформлен как синтагма. При этом вполне возможны и изменения на уровне сегментной фонации: чеш. [sout ‘uznal] или русс. [сат идом](“сад и дом”). И все же, в основном фонация словосочетания осуществляется по моделям образования синтагмы с учетом данных о словосочетании, о языковых знаках, актуализированных в данном словосочетании, о логическом синтагматическом (тактовом) ударении, а также об интонационном оформлении (паузации, тонировании и под.). Так же образуются и фонетические суперсегментные макроединицы - фраза, период и фонетический текст. В дополнение к уже называвшимся моделям суперсегментной фонации (моделям образования фразы, периода, фонетического текста) в их образовании принимает участие также ряд моделей супрасегментного оформления. Прежде всего это модели интонирования (модели интонационных контуров, модели паузации, модели фразового ударения, модели ритмизации, модели рифмовки стихотворного текста, модели эвфонии и др.). Последнее, что необходимо рассмотреть в системе моделей внешнеречевого сигнального оформления, обслуживающих речепроизводство, - это модели графического оформления речи. Как и модели фонации, модели графического оформления представляют из себя разветвленную уровневую систему, восходящую от моделей написания отдельного графического знака до моделей графического оформления словоформ, словосочетаний, высказываний, СФЕ (текстовых блоков) и текстов. Проблема языковых механизмов графического оформления речи остается одной из наименее изученных в лингвистике, поскольку письмо до сих пор воспринимают как нечто второстепенное, чисто утилитарное, не имеющее прямого отношения к сложной проблематике лингвистической методологии. Тем не менее, исследования в области психолингвистики, да и чисто лингвистические исследования синтаксиса устной и письменной речи дока зывают, что письмо - это не просто механическая фиксация поверхностных речевых конструкций в виде зрительно осязаемых физических сигналов, но сложный нейропсихофизиологический процесс, функционально связанный со всеми подсистемами языка и оказывающий на них активное влияние. Появление возможности письменной фиксации речевых произведений было величайшим переворотом не только в плане переустройства всей языковой деятельности человека, но и преобразило саму мыслительно-семиотическую его деятельность, перестроило его мышление. Кроме всего прочего, письменный текст имеет огромное психологическое воздействие на людей, особенно на моноглоссантов и представителей традициональной формы культуры. Этот эффект известен под названием “магии печатного (писаного) слова”. Прав Гадамер, когда замечает: “... простой факт письменной фиксации заключает в себе исключительно сильный момент авторитета. Не так-то просто допустить, что написанное неверно. В написанном есть наглядная осязательность;

оно кажется самодоказательным. Требуется особое критическое усилие, чтобы освободиться от предрассудка, говорящего в пользу написанного, и научиться различать здесь между мнением и истиной...” (Гадамер,1988:324). Первым и, наверное, самым большим достоянием пишущего человека явилась монологическая форма речи, недоступная фонации непосредственно (генетически). Ввиду небольших возможностей оперативной и кратковременной памяти, а также ввиду онтической неидентичности инвариантного и фактуального смысла, с одной стороны, и языковых и речевых единиц, с другой, устная речь (фонетическая речь) распадается почти моментально. Очень немногие люди могут повторно абсолютно идентично воспроизвести свое же высказывание (не утратив при этом ни семантики, ни фонетики), тем более, если это было совершенно спонтанное (ранее не заготовленное, не замысленное) высказывание и обладало достаточной степенью сложности и большим объемом. Естественно, что в таких условиях не может быть и речи ни о какой развитой системе достаточно крупных фонетических или собственно речевых единиц (периодов, фонетических текстов, текстовых блоков или текстов), которая могла бы филогенетически или онтогенетически развиться на основе одной лишь способности к фонации. Те синтаксические макроединицы, которые возникали, относились исключительно к сфере культовых ритуалов или к сфере эстетического сознания (тексты песен, сказок, легенды). В их структуре очень много воспроизводимых единиц (фразеологизмов, клише, пословиц, поговорок, клишированных текстовых блоков), помогающих запомнить данные тексты. Кроме того, огромную роль в их образовании играл и фонационный фактор функциональной спецификации, т.е. дополнительные средства связности текста на основе фонетического сходства: ритм, рифма, эвфония, гомеоптотоны, этимологические фигуры. Устная форма налагала и ограничения, связанные со смысловой нагруженностью таких макроединиц. С точки зрения смысла и содержания тексты такого рода не отличались большим разнообразием, что позволяет исследователям находить в них т.н. “бродячие” фабулы и типичные сюжеты, типажи персонажей и довольно жесткие условия их введения в текст - постоянная атрибутика, внешность, обороты речи, черты характера, тип отношений с другими героями, тип поведения и набор совершаемых поступков. неширокий выбор временных, пространственных, каузальных и прочих обстоятельств происходящих событий. Все было подчинено необходимости запомнить речевое произведение, обладающее исключительно устной формой сигнальной реализации. Только с появлением письменности появилась возможность последовательно развивать свои высказывания, мысленно (и визуально) возвращаясь к прежде высказанному, тщательно корректировать свои высказывания как по линии смысла. так и по линии речевого содержания без необходимости держать весь предыдущий текст в памяти. Мы предполагаем, что появление письменности стало существенным фактором развития абстрактного мышления (в частности, по полнения информационной базы языка абстрактной лексикой, а внутренней формы - сложными синтаксическими моделями). Письменная форма речевой сигнализации выдвинула требование “договаривать” фразы и “выговаривать” слова, которые в устном непосредственном контакте могли оставаться неэксплицированными, так как это компенсировалось паралингвистическими средствами коммуникации. Не исключено, что значительное количество понятий до появления письменности вообще не было вербализовано. В этом не было никакой необходимости, поскольку о них можно было сообщить взглядом, жестом или как-либо еще. Нам кажется. что именно письмо как искусственная форма экспликации речи стало основой полноценного развития искусственных форм речемыслительной деятельности - научно-теоретической (в т.ч. деловой) и художественно-эстетической (в т.ч. политико-публицистической). Говоря о письме как основе развития этих режимов речевой деятельности, мы, конечно же, понимаем, что генезис этих форм начался еще в сфере устной коммуникации. Но та форма. в которой мы сегодня наблюдаем эти типы речемыслительной деятельности, могла сформироваться только на основе письменной коммуникации. Более того, современные устные тексты или текстовые блоки, особенно созданные в режиме одного из искусственных типов речевой деятельности, в значительной степени “письменны” по своему синтаксическому (и даже фонетическому) оформлению. Именно поэтому, при изучении моделей графического оформления речи следует учитывать режим речевой деятельности. Именно письменная форма сигнализации в комплексе с процессами оценки речевой ситуации выбора режима речемыслительной деятельности вынуждает говорящего или пишущего избрать ту или иную стратегию речевого синтаксирования, а следовательно, косвенно оказывает воздействие не только на модели речепроизводства или знакообразования (например при аббревиации или усечении), но и на модели речевой деятельности (модели выбора моделей).

Открытым остается вопрос о функциональной зависимости или автономности моделей графического оформления от процесса и моделей фонации. Роберта Л. Клацки в книге "Память человека. Структуры и процессы" пишет: "Часто отмечают еще одну особенность кратковременной памяти - то, что образы слов удерживаются здесь в слуховой форме, а не в зрительной. Так бывает даже в том случае, если данное слово было введено в систему через зрительный образ" (Клацки,1978:27). И то, что речь идет о кратковременной памяти нас нисколько не смущает, поскольку, если уже на самом первом этапе восприятия буквенные графемы перекодируются в звуки, это свидетельствует в пользу привязанности моделей графического оформления в славянских и ряде других языков с буквенным письмом к моделям озвучивания в долговременной памяти (во внутренней форме языка). Э.Сепир считал, что “письменные формы суть вторичные символы произносимых;

они символы символов, но вместе с тем их соотносимость с произносимыми символами так велика, что они могут не только теоретически, но и в реальной практике чтения и, возможно, при определенных типах мышления полностью замещать произносимые. И все же слухо-моторные ассоциации, вероятно, всегда наличествуют хотя бы в скрытой форме, иначе говоря, играют роль подсознательную. Даже те, кто читает и думает безо всякого использования звуковых образов, в конечном счете находятся от них в зависимости” (Сепир,1993:40). Однако уже одно то, что в других письменных системах возможно и независимое функционирование моделей фонации и моделей графического оформления (например, в языках с иероглифическим типом письма), должно нас насторожить, чтобы не принимать поспешных решений. Прежде всего следует задаться вопросом: с какого рода графическими знаками мы встречаемся в системах письма славянских языков. Все славянские языки пользуются буквенными знаками, основное предназначение которых - зрительно сигнализировать о фонетических речевых единицах. В одних случаях они сигнализируют о фонах: русс. “знал”, ”стол”;

бел. ”хадзiў”, ”цiха”;

укр. “книга”, ”дубок”;

чеш. “odejdu”, ”nesl”;

поль. “potem”, ”obecny”;

болг. “съм”, ”България”;

серб. “маjка”, ”српски”. В других - о фонемах или о прежнем, этимологическом фонемном составе некоторой морфемы: русс. “человек”, ”считающего”, “сердце”;

укр. “село”, ”взяв”, “контрастний”;

чеш. “chodily”, ”odchod”, “leckdo”;

поль. “pukownik”, ”wspprac”, “si”;

болг. “това”, ”град”. Как известно, графемы далеко не всегда однозначно прямо коррелируют с фонетическими единицами речи (фонами) или языка (фонемами). Ряд графем всегда или в определенных позициях обозначают несколько фонов или фонем: щ, я, ю, е (в русском и белорусском), ё, є, ї,, џ, или не обозначать вне сочетания с другими графемами никакой сегментной единицы фонации: ь, ъ. Во многих случаях в славянских системах письма для обозначения одного фона или одной фонемы используется или комбинация графем, которые в отдельности обозначают совсем иные фонетические единицы: rz, sz, cz, ch, dz, d или специфическая дистантная модификация некоторой графемы (контактные модификации в расчет не берутся, так как очень многие графемы в плане генезиса представляют собой производные друг от друга, вроде сербских и хорватских, љ, њ, ћ, ђ или польских,, ): ў, ќ, ѓ, й,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,. Сюда же следует отнести и случаи специфической аналитической передачи определенных фонов и фонем на письме через комбинирование графемами: сочетание графем, обозначающих согласные, с графемами, обозначающие гласные переднего ряда в русском и белорусском, с i, є - в украинском, с i - в польском, графем d, t, n c i - в чешском, а также и с е - в словацком, с я и ю - в восточнославянских и болгарском и т.п. Все это говорит в пользу того, что графические системы славянских языков так или иначе (в большей или меньшей степени) ориентированы не столько на речевые единицы как таковые, сколько на их фонацию. Более того, об этом же свидетельствуют и вспомогательные графические средства, главное предназначение которых - отражать те или иные нюансы произношения: это и апостроф, и т.н. знаки препинания (хотя они могут корре лировать как с моделями фонации, так и с моделями речепроизводства: с моделями образования высказывания и с моделями фразообразования - точка, восклицательный или вопросительный знак, многоточие, тире;

с моделями синтаксического развертывания и моделями образования синтагмы - запятая, точка с запятой, тире, двоеточие, кавычки, скобки;

с моделью образования словоформы и моделью образования фонетического слова и с моделью слогообразования - запятая, дефис, кавычки, скобки). Такая двойственная функциональная позиция моделей графического оформления позволяет сделать единственно приемлемый вывод: модели графического оформления представляют собой сравнительно автономную подгруппу в рамках единой группы моделей фонации и графического оформления. Это объясняет, с одной стороны, преимущественно фонетический (или фонематический) характер славянских систем письма, а с другой, те многочисленные отклонения от фонетикофонематических значений, которые наблюдаются в процессе графического оформления речи на славянских языках. В частности, показательна сигнификативная функция некоторых графем (графов) при абсолютной омоформии и омофонии. Например, в чешской системе письма графемы y и i, а также и используются для графического оформления одной и той же фонемы и того же фона - соответственно, [i] и [i:]. При этом они часто используются для графического различения словоформ (корневых или формообразующих морфов): “chodili” (м.р. одушевл.) // “chodily” (ж.р. и м.р. неодушевл.), “byt” (“квартира”) // “bit”(“битый”), bt (быть) // bt (бить). То же наблюдается в использовании польской пары графем rz и, оформляющих фонему (и фон) []: “morze”(море) // ”moe”(“может”), “wierz” (“верь”) // “wie” (“башен”). Можно вспомнить и сигнификативную роль графем в случаях с архифонемами, особенно, если в языке не сохранился ее маркированный вариант (в терминах московской школы - в случаях с гиперфонемами). Так, в сознании даже акающих грамотных русских психологически поддерживается в первом слоге формы “собака” гласная /о/, хотя все лингвисты единогласно исключают /о/ из этой позиции. Данные афазий подтверждают определенную автономность моделей фонации (артикулирования и акустической идентификации) от остальных моделей речепроизводства, в том числе и от моделей графического оформления речи. Так, многие больные сохраняли способность понимать письменный текст (т.е. идентифицировать смысловую структуру речи) после длительного и многократного прочтения, но не могли идентифицировать звуки устной речи и с трудом сами сообщали устную информацию. У нас, правда, есть сомнения относительно чистоты подобных экспериментов, так как совершенно непонятно, как мог афатик идентифицировать буквосочетания и пунктуационно оформленные их сочетания с речевыми единицами (особенно знаковыми) и далее - выйти на языковые знаки и невербальный смысл текста, минуя фонетическую информацию. Скорее всего у него были повреждены не все фонетические механизмы речи как таковые, а только модели выбора фонационных моделей. Следовательно модели графического оформления могут, в какой-то степени, восполнять подобное нарушение, что подтверждает их относительную автономность от моделей фонации. Связь графических моделей с моделями речепроизводства (даже минуя фонационные модели) обеспечивается фоно-графической информацией в речевом знаке. О том, что фонационная информация присутствует в семантической речи еще до осуществления фонации, мы писали выше. В любом случае модели письма не образуют особой подсистемы моделей во внутренней форме языков славянского типа. Они, будучи отдельными от фонетических моделей, тем не менее, неразрывно связаны с ними в одну подсистему моделей внутренней формы. Так же, как и в моделях фонации, в моделях графического оформления следует выделять модели сегментного графического оформления (модели написания графов - речевых репрезентантов графемы) и модели суперсегментного графического оформления (модели написания графической цепочки, включающей правила слитного или дефисного написания и правила ее послогового переноса, модели написания фразы, включающие правила ее пунктуационной разбивки, модели написания абзаца, включающие правила “красной строки” и, наконец, модели графического оформления текстов, включающие правила графического оформления диалога, стихотворной строфы, прозаического текста и под.). Следует отметить, что наибольшей вариативностью как межличностной (онтологической), так и внутрисистемной (гносеологической) обладают модели сегментного графического оформления. Каждый носитель языка обладает моделями вариативного написания графем - печатного (разных типов), рукописного - беглого и аккуратного, сокращенного. У арабов, например, существует четыре различных ипостаси каждой графемы - отдельное, начальное, срединное и конечное написание. В славянских языках хотя и нет такой выраженной и однозначной модельной вариативности, тем не менее также встречаются в рукописном варианте графического оформления начальные, срединные и конечные варианты написания графов. Не учитывая всего функционального (а не сигнально-физического) разнообразия презентации одной и той же графемы в виде различных графов, нельзя понять сущности онтологического различия между графемой как инвариантной языковой единицей, обобщенной информацией о графах, графом как речевой единицей, зрительным психическим образом начертания и, собственно, начертанием как зрительно осязаемым физическим сигналом. А без этого нельзя понять и лингвистической сущности самого процесса графического оформления речи. Схематически соотношение между единицами языка, речи и внешними физическими сигналами отображено в табл. 7, а соотношение между этапами речепроизводства, моделями внутренней формы языка и единицами речи схематически изображено в табл.8 Приложения 7.

2.4. Знакообразование и словопроизводственные модели внутренней формы языка Выше мы рассмотрели процесс семантического и фонетикографического речепроизводства. В основе этой стороны речевой деятельности лежат акты предикации, сопровождаемые субститутивными процессами выбора необходимых языковых знаков и моделей ВФЯ. Но речевая деятельность не сводится только лишь к речепроизводству. Для того, чтобы могло осуществляться предикативное (рема-тематическое) соположение речевых единиц, необходимо иметь в системе знаков (в ИБЯ) и в системе моделей (в ВФЯ) достаточное количество инвариантных единиц знакового и модельного характера. Таким образом, мы склонны видеть словопроизводство (или шире, знакообразование) в качестве второй стороны речевой деятельности, в основе которой лежат субститутивные нейропсихические процессы, сопровождаемые подготовительными предикативными актами. Теория актуального членения, выдвинутая Вилемом Матезиусом (Mathesius,1961), имеет непосредственное отношение не только к проблеме коммуникативной предикации высказываний, но и к проблеме соотношения субститутивных и предикативных познавательных актов. Согласно представлений Матезиуса каждое речевое произведение представляет собой пропозициональную функцию, разложимую на два компонента - тему (заданное, уровень исходного знания) и рему (новое, модальное воздействие на тему с интенциальной установкой на познание). Развивая эту идею, мы попытались распространить ее на все речемыслительные процессы или, вернее, на весь речемыслительный процесс, а не только на предикацию мысли высказыванием. Как мы уже отмечали выше, мы считаем, что любая гетерогенная (в той или иной степени) речевая единица есть не что иное как пропозициональная функция, разложимая на тему и рему. Попытки распространить идею о рема-тематических отношениях на единицы иного уровня, чем высказывание уже не раз предпринимались различными исследователями. Это и работы по полупредикативным единицам (словосочетаниям) (Kucha,1963;

Topoliska,1983;

Oravcov,1980;

Macha,1967;

естественно в первую очередь здесь необходимо назвать самого Матезиуса;

Mathesius, 1966), и исследования внутренней валентности морфем в слове (гипосинтаксис Владимира Скалички;

Skalika,1970), и попытки применить теорию актуального членения к словообразованию (Marchand,1972:30,176177,183,245). Суть рема-тематических отношений в словосочетании состоит в том, что в ходе речемыслительного акта говорящий определяет предмет синтаксической номинации и полагает его в центр синтагмы, а затем эксплицирует характеризующим членом свою интенциальную модальность, отношение к предмету мысли. Некоторые исследователи основывают классификации частей речи именно на базе выполняемой роли в ходе подобного полупредикативного акта (Тополиньска классифицирует по имена прилагательные к по их рематической в синтагме;

функции отношению существительному Topoliska,1983;

то же делает Г.Марчанд;

Marchand,1972:349-351;

Н.Штепан же предлагает расчленить все части речи на предикативные и непредикативные;

tpan,1986). Сходные отношения можно обнаружить и в пределах морфемной структуры слова (корень - тема, аффикс - рема) или в пределах его словообразовательного значения (типизирующее словообразовательное значение - тема, индивидуальное словообразовательное значение - рема). Правда, далеко не все исследователи пытаются обнаружить глубинно-смысловой уровень рема-тематических отношений. Очень часто функции темы или ремы устанавливаются произвольно, а скорее не устанавливаются, а априорно приписываются тем или иным частям слова (его ономатологической или ономасиологической структуры;

см. Horeck,1983:50). За формантом, например, априорно закрепляется функция ремы по отношению к базе, как теме. Собственно на таком понимании строится вся теория словообразовательных категорий Милоша Докулила (Dokulil,1962;

1978). Со структурно-функциональной точки зрения нужно говорить в таких случаях о рема-тематических (предикативных, полупредикативных и под.) отношениях прежде всего между определенными элементами смысла, семантическими блоками, комплексами, которые уже после эксплицируются на поверхностном уровне. Поэтому, в первую очередь, мы обнаруживаем словопроизводственные рематематические отношения в языковых знаках, не утративших свою внутреннюю форму (т.е. таких, у которых присутствует информация о мотиваторе - лексическое словообразовательное значение и информация о модели, по которой они были образованы - типизирующее словообразовательное значение). Словопроизводственный процесс, как разновидность ономасиологического номинативного процесса - знакообразования - начинается задолго до того, как возникнут словообразовательные элементы семантики слова. В основе его лежит волевая установка на номинативный акт, которую впредь будем называть мотивировкой словопроизводственного процесса (См. Лещак,1990;

1991:144-163). Мотивировка словопроизводственного процесса представляет собой комплекс причин и условий, детерминирующих и регламентирующих акт номинации. Она включает в себя две основные характеристики: а) коммуникативные условия номинации (ситуативные или личностные) и б) характер гносеологической потребности в номинации (первичная, вторичная и повторная номинации). Мотивировка оказывает непосредственное влияние на ход и характер всего ономасиологического (номинативного) процесса в целом и на характер его отдельных этапов. В общем, под мотивировкой можно понимать обусловленный рядом факторов выбор стратегии номинации. Это первый этап номинативного процесса, задача которого - определить способ и характер знакообразования. Поскольку все возможные акты знакообразования вполне сводимы к ряду типов по мотивировочному характеру, мы по лагаем возможным выделить среди моделей знакообразования группу моделей мотивировки. В процессе мотивировки понятие, требующее номинации, осмысливается в вербальном отношении в плане: а) коммуникативной актуальности (для говорящего - личностная мотивировка или для его собеседника - ситуативная мотивировка) и б) коммуникативной специфичности его вербальной реализации впервые номинируется понятие (первичная номинация) или же оно пере- (повторная) или ино-номинируется (вторичная). В ходе мотивировки выкристаллизовывается сигнификативное ядро, которое должно лечь в основу номинативного значения (значения номината). Именно эта генетическая связь значения с понятием позволяет считать значение вариантом инвариантного понятия, Вместе с тем, такая трактовка значения позволяет унифицировать значения разных типов номинатов: первичных, вторичных и повторных. Все они пребывают в принципиально одинаковом отношении к соответствующему лексическому понятию, являясь его вариантами. Одним из наиболее существенных компонентов мотивировки является оценка коммуникативных условий номинации, т.е. локализация возникшей интенции. Крайне важно, где, на каком уровне оборота информации (коммуникации) возникает потребность в номинации на уровне речи или на уровне доречевой интенции. От этой характеристики, как правило, прямо зависит выбор способа знакообразования и типа словопроизводственной модели. Так, при собственноречевой (ситуативной) мотивировке во всех славянских языках чаще всего избираются трансформативные (т.н. “семантический” способ), транспозиционные (т.н. “перевод из одной части речи в другую”), конъюнктивные (слияние, сращение или клиширование) модели, в определенных случаях - модели заимствования, вполне возможны конверсивные модели, модели усечения и словосложения, возможны аббревиационные модели. Префиксальные, суффиксальные, модели основосложения, слитно- и сложносуффиксальные модели, конфик сальные и контаминационные модели более свойственны личностной (доречевой) мотивировке (См.Лещак,Ткачев,1989). В этом случае (при личностной мотивировке номинации) происходит обычный номинативный процесс (типовая мотивация, выбор мотиваторов, выбор способа материализации, материализация). При этом субъект номинации может избирать уже готовую модель, которая напрямую зависит от характера мотивировки, либо образовывать свою модель, модифицируя или комбинируя существующие. Номинация по модели протекает быстрее, чем окказиональная (если это не образование по аналогии к конкретному образцу). Ономасиологический процесс представляет собой гетерогенное явление. Конечно, при образовании номината по модели не проводится такой анализ лексической системы, как при формировании модели. Этот процесс приобретает характер выбора и отсева. При первичном же (немодельном) номинативном процессе проводится поиск и обоснование отбора, которые, естественно, требуют дополнительных умственных усилий. В случае ситуативной мотивировки номинативный процесс может несколько отличаться от обычного. Здесь следует особо выделить поверхностные номинации, протекающие целиком во внешнеречевых фонетических условиях. Подобный процесс очень условно можно считать номинацией. Скорее всего это обычное звукоассоциативное образование с последующим наполнением его содержанием. Появление такой формы знака (еще не наделенного содержанием) для данного субъекта может произойти как в процессе говорения (случайная артикуляционная сбивка, или случайная звуковая ассоциация), так и при восприятии (произвольное вычленение из речевого потока звукоряда, которому приписываются свойства номината: это и реальное, но незнакомое слово родного или неродного языка, и неверно вычлененный отрезок устной речи или произвольно скомпонованный звукоряд на основе неадекватного восприятия речевого потока, а также результаты всевозможных сбоев в графическом восприятии). Такую единицу можно назвать ономасиологическим казусом. Это всевозможные случаи, вроде “поручика Киже” или встречавшихся в нашей школьной практике "монология осудикто" (монолог "А судьи кто?") или "Горе о туман" ("Горе от ума"), “Ревета стогне, Днiпр - широкий” (“Реве та стогне Днiпр широкий”), “річка сполита” (“Річ Посполита”). После появления такого звукоряда начинается глубинное осмысление (на уровне внутренней речи и невербального мышления). Это значит, что, в отличие от обычного ономасиологического процесса, когда интенция в ходе поиска мотивов номинации воплощается в языковую форму, здесь имеет место поиск мотивов "оправдания" созданного (или вычлененного) звукоряда. При этом ономасиологический процесс приобретает обратный характер: сначала совершается осмысление материальной структуры по звуковому сходству с существующими в языке морфемами, затем осмысление внутренней формы и лексической словообразовательной мотивированности, затем поиск места данного значения в системе и поиск или (при отсутствии) формирование соответствующего понятия. Т.е. процесс в принципе сходен с процессом восприятия и усвоения новой единицы в семасиологическом плане. Ярким примером подобной вторичной семантизации могут быть случаи, когда дети семантизируют посвоему непонятные им “слова” взрослых. Так, “мальчик с пальчик” превращается в “мальчика-спальчика” - потому что, по словам ребенка, “он спит”, а “пулемет” превращается в “палимет” из-за того, что из него “палят”. Характерно, что Ю.Лотман, говоря о вычленении критерия “музыкальности” бессмысленного текста, предостерегал от того, чтобы экспериментаторы не брали в качестве примера бессмысленного текста набор звуков человеческой речи, т.к. “мы неизбежно будем их наделять значениями. Нам надо знать, что воспринимаемый поток звуков не речь” (Лотман,1994:132). Если же звукоряд возникает как следствие номинации доречевой интенции даже во время внешней речи, то чаще всего можно говорить об образовании номинатов по аналогии к конкретным эталонам.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.