WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 5 ] --

“Мріють крилами з туману лебеді рожеві, Сиплють ночі у лимани зорі сургучеві. Заглядає в шибу казка сивими очима, Материнська добра ласка в неї за плечима” (В.Симоненко) Лебеди “мрiють” (машут медленно и плавно), “мрiють крилами з туману” (еле видны, мерцают сквозь туман), ночи “сиплють зорi у лимани” (звезды ночью отображаются в воде лиманов), “зорi сургучевi” (блестящие как сургуч), сказка “заглядає в шибу” (ребенок засыпает и ему рассказывают сказку, сказка как бы приходит в дом из ночи), за плечами у сказки “материнська добра ласка” (сказку рассказывает ребенку его добрая ласковая мать), глаза у сказки “сиві” (можно трактовать через символику серого цвета глаз или как седину волос матери). По нашему мнению, было бы совершенно неправильно искать в семантике речевых знаков, из которых состоит данная строфа, указанные смыслы. Они внешне ассоциированы содержанию этих ре чевых единиц именно за счет наличия в нем соответствующих этому смыслу отправных (мотивационных) семантических элементов. Такими элементами речевого содержания являются: для “мріють крилами” референтивная сема “махать” языковой единицы “КРИЛО”, ассоциируемая с категориальным значением глагола “МРIЯТИ”;

для “ночi сиплють зорi у лимани” референтивная сема “ночь” знака “ЗОРЯ”, позволившая актуально представить языковой знак “НIЧ” в качестве субъекта-”собственника” звезд (“ночь обладает звездами”), референтивная сема “вода” знака “ЛИМАН”, которая связывает этот знак со знаком “ВОДА”, а через его референтивные семы актуализируется смысл “зрительно отображаться”, что позволило метафорически перенести смысл “отображаться в воде, находиться в воде в виде изображения” на речевое содержание “попадать в воду, сыпаться в воду”. Совмещение этих двух переносов позволило эксплицировать интенциальный смысл “передать в образной форме идею о том, что ночью звезды отображаются в водах лиманов” путем представления его речевым содержанием “ночи роняют звезды в лиманы”. У В.Стефаника в новелле “Дорога” находим метафорическое замещение смысла “у художника возникло творческое состояние, сопровождаемое одновременно очень нежными, добрыми чувствами и очень экспрессивными, бурными эмоциями, в результате чего возникло прекрасное произведение” речевым содержанием “породилась в душi пiсня, розспiвалась, як буря, розколисалась, як слово мами”. По тексту понятно, что “пiсня” - это плод творчества как таковой, а не собственно песня. За счет того, что смысл не является составной речевого знака, а приписывается ему извне языковой системы, и возникают проблемы взаимопонимания и смыслотолкования. Одному и тому же с точки зрения языковой деятельности речевому знаку в процессе речепроизводства или речевосприятия может быть приписан различный смысл, хотя речевое содержание его одно и то же. Проблема соотношения содержания и смысла выходит далеко за рамки чисто терминологического вопроса или даже чисто теоретиче ского размежевания двух форм речевой семантики - имманентной вербальной (речевое содержание) и приписаной когитативной (речевой смысл). Проблема является, собственно, методологической, ибо выделение в речевой деятельности такого семантического элемента как речевой смысл уводит нас в невербальную сферу психики и ставит перед нами вопросы о соотношении выраженного и невыраженного, выразимого и невыразимого, а, главное, - вопрос о субъекте порождения речи и субъекте ее восприятия как основных онтических носителях этого самого смысла. Начиная от Выготского (в психолингвистике) и Хомского (в лингвистических учениях) сложилось устойчивое представление о речевой деятельности как о процессе перекодирования одного вида синтаксических структур (глубинных, внутреннеречевых, семантикосинтаксических) в структуры поверхностного характера (внешнеречевые, грамматико-синтаксические). К такому выводу заставили прийти многочисленные наблюдения за устной речью, за речью детей, больных с афазиями, речью на иностранном языке. Действительно, все факты говорят в пользу того, что мыслительный вербальный процесс как со стороны содержания, так и со стороны структуры не адекватен тому, что мы наблюдаем во внешнеречевых конструкциях. Это касается и набора языковых знаков, и характера типа высказывания, и грамматической актуализации знаков в словоформах. При всем различии концепций внутреннего речепроизводства у Выготского и его последователей и глубинного синтаксирования Н.Хомского между ними есть существенное сходство. В основе одной и второй лежит теория принципиальной вербальности мышления. Вполне можно согласиться с С.Кацнельсоном, что "сама идея "семантической интерпретации", ставящая семантическую структуру в зависимость от его формальной структуры, представляется необоснованной. Скорее наоборот, формальная структура, как ее вскрывает грамматический анализ, является производной, своего рода "синтаксической интерпретацией глубинной семантической структуры" (Кац нельсон,1973:104-105). Впрочем, теория Выготского представляется нам гораздо более интересной и перспективной для последующего развития и интерпретирования, чем генеративистские построения, которые принципиально так и не сумели преодолеть априоризма традиционной структурной лингвистики. Модели, основанные на концепции внутренней речи, динамичнее, они не абстрагированы от реальных психологических и нейрофизиологических процессов, открыты для аффективных, эмотивных, волюнтативных процессов, процессов, связанных с обработкой и хранением информации, поступающей по сенсорным каналам. В связи с этим возникают определенные замечания, касающиеся одного из основополагающих, концептуальных положений Л.Выготского о том, что "мысль осуществляется в слове". Многочисленные работы, особенно связанные со способами невербальной коммуникации, труды по знаковым системам и данные афазиологов, увидевшие свет в последние десятилетия, убеждают в том, что лишь небольшая часть работы человеческого мозга проходит в вербальной форме (Дубровский,1983, Дубровский, 1980, Сабощук,1990, Горелов,1980). Особенно интересны работы по тифлосурдопедагогике и психологии школы А.Мещерякова. Особенно ценными, как нам кажется, в этом плане являются исследования полных афазий с потерей способности говорить и понимать чужую письменную и устную речь но с сохранением способности к мышлению и невербальной коммуникации, описанные А.Лурией. Очень часто мы встречаемся со случаями понимания сущности вещи или явления, находящихся в центре внимания и, тем не менее, невозможности выразить свои знания вербально. Мы не говорим уже о принципиальной невозможности выразить чувства, эмоции, волеизъявления или сенсорную информацию адекватно. Уже одно то, что носитель языка осознает неадекватность своих слов своим мыслям заставляет усомниться в том, что "мысль осуществляется в слове". Понятие "осуществления" многими последователями Выготского воспринимается как "возникновение". С этим трудно согласиться. Трудно, в первую очередь, потому, что невозможно поверить, что осознание содержания потребности к общению не опережает самого процесса синтаксирования, т.е. буквально "осуществления" мысли в слове. Именно понимание того, что должно стать предметом обсуждения или сообщения, заставляет избрать ту или иную стратегию речевой деятельности, отобрать необходимые средства языка. Именно это понимание лежит в основе механизмов контроля за выполнением намеченной стратегии и внесения необходимых корректив в случае отхода от нее. Если бы говорящий не знал того, о чем он хочет говорить, он не смог бы варьировать в процессе речепроизводства и знакообразования, не корректировал бы свои речевые действия. С другой стороны, если бы "мысль осуществлялась в слове", не было бы никакой потребности прибегать к целому ряду невербальных способов передачи информации - жестам, мимике, телодвижениям, манипулированиям предметами и под. Очевидно, что язык - это лишь одно из множества средств оформления мысли, хотя возможно, что и наиболее удобное, но не всегда наиболее эффективное. То, что речевая деятельность является частью речемыслительной деятельности человека, а эта, в свою очередь, - составной общей семиотической деятельности, прекрасно иллюстрируют слова П.Флоренского: "Слово подается всем организмом, хотя и с преимущественной акцентацией на той или другой стороне самопроявления субъекта познания;

в каждом роде языка зачаточно обнаруживаются и все прочие роды. Так, говоря, мы и жестикулируем, т.е. пользуемся языком движений тела, и меняем выражение лица - язык мимики, - и склонны чертить идеограммы, если не карандашом на бумаге или мелом на доске, то хотя бы пальцем в воздухе - язык знаков, и вводить в речь момент вокальный - язык музыкальных сигналов, - и посылаем оккультные импульсы - симпатическое сообщение, телепатия, - и т.д. Даже поверхностный психофизический анализ наших реакций обнаруживает наличность этих и многих других непроизвольных деятельностей, сопровождающих одну из них, любую, производимую сознательно... Иначе говоря, есть собственно только один язык - язык активного самопроявления целостным организмом и единый только род слов - артикулируемых всем телом" (Флоренский,1990:290). Это же подтверждают и исследования Н.Горелова (Горелов, Енгалычев,1991). Сказанное заставляет нас несколько нетрадиционно интерпретировать высказывание Выготского. Стоит несколько шире посмотреть на понятие "мысль". Нельзя сужать его до примитивной пропозициональной функции линейного характера (типа соположения "топиккоммент"). Мысль как продукт мышления не может быть оторвана от сенсорных или аффективных механизмов сознания. Вместе с тем, мысль практически никогда не ограничена строгим набором составляющих. Мы позволим себе предположить, что под "мыслью" следовало бы понимать базирующийся на предикативных нейропсихологических реакциях сгусток ассоциаций с четкой динамикой соотношений между ядерными и периферийными элементами. Здесь уместно привести высказывания К.Горалка: "В том случае, когда мы говорим о понятийной или интеллектуальной обусловленности грамматических категорий, необходимо понимать акт мышления достаточно широко. Тут идет речь не только об акте мышления, заключающемся в сознательной рассудочной деятельности, но также и о различных полусознательных или даже бессознательных процессах... Здесь действуют также факторы, связанные с чувством и волеизъявлением. Поэтому, зачастую именно психология, а не логика приобретают здесь решающее значение" (Цит. по: Вахек,1964:85). Следует согласиться с А.А.Леонтьевым, который полагал, что внутреннее программирование речи "не зависит от языка, по крайней мере в плане самих "смыслов", а не кода, который используется для их закрепления" (Леонтьев,1967:12). Поэтому мысль практически невыразима ни средствами языка, ни какими-то другими средствами. Мысль принципиально не осуществляется.

Одной из наиболее существенных причин принципиальной "невыразимости" и "неосуществимости" мысли является, по нашему мнению, сам характер языка как строго фиксированного, традиционного, консервативного и социально ориентированного (а значит, усредняющего, шаблонизирующего) кода с одной стороны, и линейный, однообразный характер речи с другой. Совершенно прав был Карл Фосслер, когда в свойственной ему образной манере писал: "Грамматические формы всегда коренятся в языковом навыке всего коллектива и не могут поэтому приспособляться ко всем импульсам, настроениям и потребностям отдельной личности. Везде, где в языке выработался твердый навык, т.е. грамматическое правило, скрывается для личности возможность конфликта, и возвышается стена, за которой томится все то, чего в данное время на данном языке нельзя сказать:

- словно сказочный лес, полный зачарованных принцесс, ожидающих избавления от волшебного сна. Поэтому каждый человек, возвышающийся над средним уровнем, чувствует, в зависимости от особого направления своих психологических устремлений, нечто стеснительное в языке своего народа или в языке вообще" (Фосслер,1928:169-170). Нам кажется, что не следует терминологически смешивать "мысль" и "содержание" или "смысл" речевого произведения, будь то текст или высказывание. Понятие "мысль" может использоваться в лингвистических работах весьма приблизительно и условно. Под "мыслью" мы понимаем содержание довербальной интенции коммуникативного акта. Говорящий может пытаться выразить мысль в форме высказывания, СФЕ или текста. Причем, во всех трех случаях это может быть попытка выразить (сообщить) одну и ту же мысль. Вместе с тем никогда нельзя быть уверенным, что в содержании произнесенного или написанного высказывания содержится какая-то одна мысль. Одно, даже самое короткое высказывание может оказаться продуктом синтаксирования нескольких мыслей (интенциальных содержаний).

Нет никакого противоречия в том, что речепроизводство представляет собой одновременно свертывание и развертывание. С онтологической точки зрения мысль - как сложное ассоциативное состояние, превращаясь в линейную речевую цепочку, неминуемо должна испытывать на себе операции свертывания, упрощения. Но с точки зрения оперативно-функциональной сам процесс синтаксирования является линейным развертыванием речи во времени и пространстве. Мысль в своей когнитивно-когитативной ипостаси сворачивается. Мысль в своей денотативно-интенциальной ипостаси - разворачивается. Наконец, не следует сбрасывать со счетов возможности изменения самой интенции в ходе синтаксирования, что может внести коррективы, но не изменить принципиально стратегии высказывания. Внешне может создаваться впечатление, что говорящий хотел в данном высказывании выразить определенную мысль, но на поверку окажется, что содержание высказывания соотносится говорящим совершенно с другой мыслью или совокупностью мыслей. Весь комплекс проблем, связанных с соотношением продуктов речевой деятельности и тем невербальным содержанием, которое они выражают, напрямую связаны с выяснением семиотической функции речевых единиц. Существенным здесь нам представляется собственно вопрос о замещаемом объекте. В продолжение общих структурно-функциональных семиотических посылок, рассмотренных ранее, мы постулируем функционально-информационный статус объекта семиотического замещения в ходе речепроизводства. Таким образом, равно как и в случае с языковыми знаками, речевые знаки обозначают не объективную реальность, как это декларирует большинство позитивистских или феноменологических теорий, а мыслительное представление о ней в совокупности с аффективными, волевыми, эмоционально-экспрессивными, сенсорными и другими индивидуальными психонейрофизиологическими наслоениями. И если для словоформы или словосочетания таким объектом является когнитивное понятие, то для высказывания это некоторое мыслительное со держание - когитативное представление. Принципиальная разница между когнитивным понятием и когитативным представлением (мыслью) состоит в том, что понятие - единица ментальная, относящаяся к области долговременной памяти, мысль (когитация) - процесс, относящийся к оперативной (или кратковременной) памяти. Когитативные представления формируются на базе понятийной информации непосредственно перед или во время общения. Разумеется, характер актуализации в памяти понятия, вызывающий использование словоформы некоторого знака или использования словосочетания, - может быть неодинаков. Если используется словоформа без синтагматического распространения (чистое подлежащее или сказуемое без распространителей), это может свидетельствовать о том, что в знаке были актуализированы некоторые сигнификативные (точнее, десигнативные) свойства. И вызвано это было актуализацией внутренних категориальных свойств понятия. Так, например, высказывания "собака лает", "дерево растет", "человек ходит" и т.п. содержат именно такие словоформы. Актуализация в подобных речевых знаках информации сигнификативного характера выражается в подчеркнутости их самости, т.е. "собака как таковая", "дерево как таковое", "человек как таковой" производят соответственное действие - "лает", "растет", "идет" (не на кого-либо, не по поводу чего-либо, а проявляя самость действия). И только в контексте более широком, да еще усугубленном симпрактическими контекстуальными обстоятельствами, может оказаться, что эти же высказывания имеют совершенно иное, референтивное содержание. Так, произнесенные в определенных обстоятельствах, эти высказывания могут означать конкретный лай (по определенному поводу) вполне конкретной собаки, рост вполне конкретного дерева или конкретные, вполне осязаемые действия определенного человека. Показателями референтивной (предметной) актуализации знака могут быть жесты, мимика, поза и другие паралингвистические средства. При этом жесты и др. элементы невербальной коммуникации не всегда эксплицируют рематический компонент (как об этом пишут А.Шахнарович и Н.Юрьева [Шахнаро вич,Юрьева,1990:48}). Могут быть и указания на тему с экспликацией сказуемого. Однако здесь речь о том, что различие в содержании омонимичных высказываний, значении омонимичных словосочетаний и словоформ, проявляющееся в контексте (речевом или симпрактическом), не случайно. Причины подобной омонимии лежат в области объекта означивания, т.е. того мыслительного состояния, о котором человек пытается сигнализировать партнеру по коммуникации. Поэтому, нельзя однозначно утверждать, что использование словоформы или словосочетания несомненно свидетельствуют о различиях в мыслительной актуализации когнитивного понятия. Вполне возможна импликация подобного акта. Хотя, чаще всего речь можно вести о недостаточной (неявной) экспликации. Очень интересной нам представляется идея А.Лосева о том, что за суждением стоит не мысль как совершенно особая онтическая сущность, но все то же когнитивное понятие (эйдос - в терминах Лосева). Своеобразие лосевской идеи состоит не столько в нивелировании функциональных и структурных различий между понятием и мыслью (несомненно наличествующих), сколько в главном обосновывающем факторе такого нивелирования. Это предположение о том, что когнитивное понятие, используемое в речемыслительном процессе, пребывает в состоянии "подвижного покоя" (Лосев,1990б:108). Данная идея позволяет несколько иначе интерпретировать все теоретические постулаты, связанные со структурой и функционированием сознания. И прежде всего это касается смещения акцента квалификации мышления с действия на состояние. Мысль, таким образом, это то же когнитивное знание памяти, но в состоянии возбуждения, в состоянии взаимодействия понятий, актуализации их связей и отношений или установления новых. Но процесс этот - не целенаправленный, не подконтрольный (во всяком случае в значительной степени), вневолевой, непроизвольный. Нельзя себя заставить думать. Равно, как нельзя себя заставить не думать. Мы можем лишь выхва тывать из мышления определенные элементы и переводить их в вербальную сферу. В свое время И.Сеченов отмечал, что "сочетание элементов впечатлений в группы и ряды, равно как различение сходств и различий между предметами, делается само собой" (Сеченов, 1953:314). А.Залевская в развитие этой мысли пишет: "Процесс построения образа результата деятельности (интенции, мысли О.Л.), по всей видимости, протекает как неосознаваемая психическая деятельность (точнее, все же было бы сказать "состояние" - О.Л.) и осуществляется в универсальном коде (т.е. невербально - О.Л.)" (Залевская,1990:61). И то, что некоторым людям "как-бы" удается думать целенаправленно, свидетельствует скорее об их умственной цельности, общей целенаправленности, опыте, либо о том, что ученые зачастую изучают не мышление, а речь, которая, в отличие от мышления, представляет из себя собственно деятельность. Несвязанность мыслительных состояний с речью (их неизоморфность) подтверждаются множеством фактов невладения речью (культурой речи) при неординарном, творческом мышлении или, наоборот, блестящего владения словом в сочетании с абсолютной шаблонностью и непродуктивностью мышления. Одним из аспектов рассматриваемой проблемы является вопрос о соотношении смысла, содержания высказывания и смысла, значения составляющих его словоформ. "Даже самое поверхностное рассмотрение соотношение смысла высказывания и значения составляющих их слов показывает, что информация, передаваемая высказыванием, как правило, намного шире, чем информация, передаваемая каждым элементом высказывания по отдельности, и, кроме того, не всегда соответствует сумме информативных значимостей составляющих высказывание слов" (Беляевская,1987: 55). Сказанное требует некоторых замечаний методологического плана. Интерпретация данного положения всецело зависит от методологической установки. Судя по всему, Е.Беляевская не делает разницы между словом и словоформой, поскольку предполагает факт наличия слов в высказывании в качестве составных. В таком смысле всплывает противоречие. Объем значения слов, из которых "состоит" высказывание, конечно же значительно шире, объема содержания и смысла высказывания, так как в высказывании выражен лишь некоторый аспект знания об объекте речи, а не весь комплекс знаний о нем. В противном случае нам хватало бы просто называть слова и не было бы необходимости долго и многословно разъяснять свою просьбу, желание в виде целых текстовых блоков, монологов. Последнее обстоятельство как раз и свидетельствует в пользу видения высказывания не как совокупности слов, но как совокупности словоформ и словосочетаний (по структуре). По смыслу же, высказывание не сумма значений слов или словоформ (и здесь Е.Беляевская абсолютно права), но реализация речевого кодирования интенциального содержания, в ходе которого были образованы словосочетания и словоформы. Примеры, приведенные автором там же только подтверждают эти методологические выкладки: "Вы придете завтра" (приказ) или "У вас есть ручка?" (просьба одолжить). И здесь возникает еще одна, ранее сокрытая проблема: что представляет собой процесс восприятия содержания речевого произведения, т.е. процесс понимания мысли говорящего слушающим. Какой бы простой и очевидной не казалась бы на первый взгляд мысль говорящего, заключенная в содержании его высказывания, практически нет никаких шансов понять ее совершенно адекватно. Для этого необходимо не только иметь адекватную языковую систему в сознании (что уже само по себе невозможно), но и обладать адекватной когнитивной системой сознания (адекватными понятиями, эмотивными, волевыми и сенсорными механизмами). Нереальность этого очевидна. Поэтому мы склонны считать процесс восприятия речи не механическим декодированием чужого речевого произведения, но построением своего речевого произведения на базе внешних речевых сигналов, поступающих по сенсорным каналам (слух, зрение, осязание). У слушающего весьма ограничены возможности идентификации чужой речи из-за ее линейности во времени и пространстве (особенно трудно воспринимать устную литературную речь). Поэтому слушающий пытается компенсировать эти ограничения нахождением ключевых моментов чужой речи. Причем это касается не только ключевых слов, но и ключевых элементов синтаксирования, что позволяет слушающему параллельно разворачивать свою версию стратегии синтаксирования говорящего. Отсюда столь частые случаи "угадывания", "забегания", "прогнозирования" еще не произнесенного говорящим, что можно в духе Канта определить как трансцендентальную апперцепцию. Н.Жинкин для этого использует термин "упреждающий синтез" (Жинкин,1958), П.Анохин (Анохин,1978) - “предупредительное приспособление” или “опережающее отражение”, а И.Зимняя (Зимняя,1991:86) - "механизм вероятного прогнозирования. Н.Трубецкой по этому поводу писал: “Возможность недоразумений, как правило, крайне незначительно, главным образом потому, что при восприятии любого языкового элемента мы обычно уже заранее настраиваемся на определенную, ограниченную сферу понятий и принимаем во внимание только такие лексические элементы, которые принадлежат этой сфере” (Трубецкой,1960:300). Cтоль же часты случаи непонимания из-за неверного прогнозирования речи говорящего со стороны слушающего, т.е. из-за неверно избранной стратегии синтаксирования. Важная и очень частая причина непонимания лежит в самой онтологической сущности мысли, языка и речи. Порождение высказывания - это сложный переход из сферы невербальных знаний, чувствований, аффектов и эмоций в сферу кода коммуникации. Язык далеко не покрывает собой код коммуникации человека. Это лишь одно из средств общения. Само онтологическое различие сгустка ассоциаций, которыми являются процессы невербального мышления как состояния, и кодифицированной линейной структуры, каковой мы представляем себе речь, создает непреодолимые преграды для адекватного перенесения информации с невербального сознания в языковой (или какой-либо иной) код.

Речь не является передачей мысли или самой мыслью. Путь от интенции и интенциального содержания к содержанию высказывания или текста долог и сложен. Чисто гипотетически можно предположить, что у говорящего появилось одно ясно осознаваемое желание по поводу необходимости передать кому-либо некоторую одну информацию. Уже сама постановка проблемы показывает иллюзорность и натянутость всех выводов относительно адекватности выражения интенциального содержания. В ходе оценки ситуации общения (места, времени, условий, состояния говорящего или адресата) вполне мог произойти сдвиг как в плане выбора средств (моделей и знаков), так и в самом интенциальном содержании. Мог измениться и характер интенции. При этом интенция-1 и интенциальное содержание-1 могли быть сняты, а могли и остаться в "поле зрения" речевых механизмов. Во втором случае мы получаем весьма усложненную картину содержания будущего высказывания (текста), что может вызываться сложностью эмоций, аффектов, чувств, двойственностью ситуации или оценки этой ситуации, особенностями характера говорящего и под. Следующее явное смещение в характере интенции или в ее содержании может произойти во время выбора кода коммуникации и типа речевой деятельности (если избран языковой код). Не следует сбрасывать со счетов фактора паралигвистических средств коммуникации, которые также могут влиять на стратегию синтаксирования в ходе экспликации интенциального содержания. Специфика языкового или другого кода может поставить перед говорящим ряд препятствий для выражения мысли. Это и становится причиной внесения корректив в интенциальное содержание. Может измениться и сама интенция. Оценка знаковых и модельных возможностей языка относительно данной мысли и есть внутреннее речепроизводство, вернее его начальная стадия. С этого момента мы можем говорить уже о речевой интенции, а не когитативном невербально-мыслительном смысле. Далее, в ходе выбора модели дискурса, модели высказывания, моделей синтаксического развертывания (особенно на этом этапе), а также выбора моделей словоформ могут происходить очередные изменения интенциального содержания. Кроме всего прочего, интенция и ее содержание могут изменяться в ходе коммуникации и в зависимости от реакции воспринимающего. Слушающий активно участвует не только в собственном со-порождении речи, но и в порождении речи говорящим, т.к. активно реагируя на речь собеседника, оказывает влияние на процессы речепроизводства у говорящего. Если бы мысль осуществлялась в слове или хотя бы выражалась в нем, не было бы высказываний, вроде "я не то имел в виду", "я неудачно выразился", "я хотел сказать...", "вы меня не так (неправильно) поняли", "я не знаю, как это сказать", "у меня нет слов", "я не могу этого выразить словами", "я сказал, не подумав", "думать нужно, когда говоришь", "сначала подумай, потом скажи", "ляпнул, не думая", "учитесь выражать свои мысли". Именно несоответствие начальной и последующих интенциальных содержаний и содержания поверхностного речевого произведения приводят к необходимости вносить поправки в сказанное ранее, уточнять, пояснять, толковать сказанное, разъяснять свою позицию. Мысль не только не осуществляется в слове, но искажается в нем, огрубляется, становится ложной (вспомним классическое суждение А.Потебни). Следовательно, речь - не мысль, но лишь сообщение о мысли. С другой стороны, нельзя нарекать на то, что является онтологическим свойством мысли и речи. Ведь если бы мысль совпадала с высказыванием, не было бы потребности создавать целые тексты, зачастую раскрывающие некоторую главную мысль, которую кто-то другой сумел бы выражать в слове или афоризме. Наконец, следует иметь в виду, что мы нарочно сильно упростили процесс, Не может существовать одно интенциальное содержание, одна мысль. Ничего ОДНОГО, оторванного от целого ряда сходного и смежного, не бывает, тем более в предикативной сфере, т.е. в сфере построения речемыслительного континуума. Отдельность, единичность - свойство субституции (а,значит, памяти и языка). Ес тественно, различные интенции и их содержания взаимовлияют друг на друга в ходе речепроизводства, что также вносит коррективы в процесс экспликации некоторой мысли. Сказанное об изменяющихся интенциальных содержаниях не ново. Можно встретить подобные размышления и у других ученых. Так Т.Ахутина, например, четко различает мотив и коммуникативное намерение, то "О ЧЕМ" будет говорить говорящий и то, "ЧТО" он будет об этом говорить (См.Ахутина,1989:60). Т.Ахутина приводит пример афазии, при которой больной в силу нарушений оперативной памяти неверно стыкует в грамматическом отношении части усложненного каузального высказывания: "Полное и широкое признание научных заслуг Ломоносова получили только в советское время" (См.там же,187). По этому поводу хотелось бы заметить, что подобного рода ошибки сплошь и рядом встречаются в обыденной, а также в устной литературной речи. И причина здесь не только, и не столько в функциональных нарушениях оперативной памяти. Причины кроются в самой природе речепроизводства. Истолковать этот пример можно трояко: либо во время поверхностного синтаксирования были внесены коррективы в интенциальное содержание (вместо первичного топика "признания", топиком были избраны "заслуги"), либо при топике "заслуги" (который в результате и оказался психологическим подлежащим) при поверхностном синтаксировании был допущен сбой перевода топика в агенс (и в агенс был переведен пациенс), либо, что вероятнее всего, при переводе топика "заслуги" в агенс произошел сбой из-за того, что в роли сказуемого выступило клише "получить признание" и при дистантном произнесении, да еще в препозиции к агенсу "заслуги", часть сказуемого ("мнимый пациенс" - "признания") ошибочно был квалифицирован как агенс. Это очень распространенный сбой, связанный, во-первых, со слабым владением нормами литературной речи (где чаще всего используются такие сложные построения), а во-вторых, - с нарушениями в моделях высказывания и моделях синтагм.

Аналогичные процессы происходят и при попытке со-породить слушающим содержание речи говорящего. Содержание его текста (высказывания) также постоянно подвергается коррекции и изменяется. Очень часто слушающий, неверно построивший стратегию сопорождения, оказывается в семантическом тупике именно из-за того, что сам, лично для себя построил речевое сообщение говорящего и не может соотнести его со своею оценкой ситуации, либо, наоборот, построил его "под" свою оценку ситуации, которая неадекватна оценке ситуации говорящим. Приведем еще один пример из наблюдений Т.Ахутиной, который также попытаемся интерпретировать в структурно-функциональном ключе: "Иван обещал Виктору, чтоб он ушел". Фраза, при всей ее нормативно-литературной безграмотности, по модели довольно частотна в обыденной речи и вполне может быть правильно считана воспринимающим. Предположим, говорящий имел в виду чье-то (Иваново) обещание уйти, но в силу ли функциональных нарушений или каких-либо других причин была неверно избрана модель каузальности (вместо изъяснительности - желательность).

Второй вариант - некто (Иван) просил Виктора, чтобы тот (Виктор) ушел. В этом случае неверно был избран знак уже в ходе перевода с коммента - в предикат. Причины такой замены при желании могут быть найдены. Их источник в семантике категорий и полей глаголов в информационной базе языка. Однако речь не о том. В случае, если слушающий из предшествующего речевого или симпрактического контекста знает, что уходить должен Иван, он вполне может проигнорировать всю вторую часть высказывания (во всяком случае, не заметить ошибки). Если же он знал, что уходить должен Виктор, он мог не заметить ошибки в выборе глагола. Аналогичные случаи можно услышать в повседневной речи, но лишь внимательное (научное) речевое восприятие обнаруживает нарушение. Вот пример из интервью по телевизору: "Не все хотели забастовки. Подземники первыми взяли реванш в этом деле" (вместо "инициативу"). Сходны, хотя и не анало гичны примеры из телепередач на украинском языке: “Це футбол. Ми любимо його за непередбачливість” (вм. “непередбачуваність”), ”за сприйняттям франко-італійської фірми” (вм. “сприянням”), ”уряд здібний вирішувати найскладніші проблеми” (вм. “здатний”). В этих примерах сбой происходил также на уровне выбора знака. При этом на выбор единицы (явно паронимичной) повлияло слабое знание некоторыми украинскими телекомментаторами украинского языка, в результате чего в их идиолекте значительно большей функциональностью обладают чисто фонетические значения. Такое же наблюдается и у детей, чей интерес к фонетической стороне языка гораздо выше, чем у взрослых. Показательно, что многие зрители, особенно из числа моноглоссантов (носителей исключительно обыденномифологической формы языка) ошибок не замечали и прекрасно понимали, о чем речь. В другом случае, нам пришлось наблюдать ситуацию, когда многие вполне грамотные люди, читая лозунг на территории полевого стана в Казахстане: "Уборку урожая - высокие темпы и качества", поначалу, при беглом прочтении, не замечали ошибки. А причина все в том же. Слушающий (читающий) не воспринимает именно тот текст, который ему пытается передать говорящий (пишущий). Он порождает свой, согласно самостоятельно выработанной при оценке коммуникативной ситуации стратегии речепроизводства, а также согласно своих моделей и своей системы знаков. Однако большой ошибкой было бы утверждать, что конкретные формы и конструкции, образованные говорящим, не имеют никакого значения для говорящего. Механизмы выбора моделей ориентируются не только на собственную стратегию, но и на информацию, поступающую по сенсорным каналам (слуховым и зрительным), т.е. этот выбор постоянно находится под контролем механизмов коррекции (если ситуация общения нормальная). И все же, зачастую именно механизмы коррекции могут привести к отрицательному снятию информации со слов говорящего. Так, украинская фраза: "Точне визначення, яке вiдповiдає, з точки зору мовця, критерiям науковостi" из-за неверного расположения вводных слов может быть интерпретирована, т.е. сопорождена слушающим как "точне визначення, яке вiдповiдає точцi зору мовця...", что делает дальнейшую коррекцию затруднительной. А ведь именно коррекция слов говорящего привела к интерпретации вводных слов как дополнения. Подобная интерпретация была вызвана тем, что, сориентировавшись на появление клише "точка зору" после глагола "вiдповiдає", механизмы коррекции повлияли на выбор модели развертывания "процесс - дополнение" (глагол - имя в Д.п., поскольку глагол "вiдповiдати" ориентирован на управление именем в Д.п.). Верно же фраза должна быть интерпретирована: "Точне визначення, яке, з точки зору мовця, вiдповiдає критерiям науковостi". Отсутствие глагола после союза ориентирует слушающего на вводность конструкции "з точки зору". Специфика структурнофункционального подхода к проблеме понимания речи состоит в учете двух, казалось бы, взаимоисключающих факторов: а) содержание высказывания (СФЕ, текста) не равно сумме значений их составных (иногда даже с учетом речевых актуализаций), и, вместе с тем, б) нет ничего лишнего в высказывании (дискурсе, тексте), так как каждый элемент в силу своей языковой семантики влияет на содержание интерпретируемой единицы. Здесь необходимо продемонстрировать различия между функциональной и феноменологической методологией интерпретации речевого произведения. Для этого мы рассмотрим пример, приведенный А.Лосевым в "Философии имени" - суждение (в нашей терминологии - высказывание) "Все люди смертны" (кстати, анализируемое также Кантом в “Критике чистого разума” и Б.Расселом в “Человеческом познании”). С точки зрения А.Лосева это суждение отражает "полагание" эйдоса "люди" в сфере "смертности" (См.Лосев,1990б:111). Чтобы понять, что для Лосева представляет из себя подобное "полагание", достаточно обратить внимание на его рассуждения о выделении эйдоса в меоне (в нашей трактовке - ког нитивного понятия в системе понятий). Так, эйдос "живое существо" выделяется в меоне "бытие", а эйдос "человек" в меоне "живое существо". Само по себе это имеет прямое отношение не столько к речепроизводству, сколько к устройству языковой системы знаков либо когнитивной понятийной системы информации, о чем мы говорили в предыдущих главах. Полагание "людей" в сферу "смертности" предполагает некоторое необычное, ненормативное соположение эйдосов (понятий), не связанных узами включения. Признание единичности смысла высказывания, уравнивания высказывания содержания и глубинного смысла - мысли (эйдоса в состоянии подвижного покоя), неразличение понятийного смысла (эйдетического, когнитивного) и языковых значений ("смерть", "смертный", "смертность") - явные признаки феноменологического, структуралистского понимания речи как языка в действии, линейной формы языка. Вербальные знаки в феноменологической методологии представляются некоторыми самостоятельными, самоценными когнитивными явлениями (а в лосевской трактовке приобретают онтологическую бытийность в имени как единстве явления и его названия). С функциональных же позиций трактовка предложенного суждения может быть несколько иной. Прежде всего, знак в этой системе координат представляет собой не объективную реальность, а функцию психики-сознания носителя знаковой системы. И функция эта состоит в ее направленности на: а) роль коммуникативного передатчика информации и б) роль экспликатора интенции. Поэтому, одно использование знаков в речевой форме еще не является достаточным условием, чтобы толковать содержание речевого произведения, не выходя за пределы предполагаемого языкового значения данных знаков. В этом смысле высказывание "Все люди смертны" может обладать гораздо более широким спектром трактовки, чем мысль о смертности людей, появившаяся из простого сополагания эйдоса (когнитивного понятия) "люди" и эйдоса (когнитивного понятия) "смертность".

Прежде чем произнести эту фразу, говорящий актуализирует в памяти образы и знания об умерших, что уже само по себе вызывает целый ряд ассоциаций рационального, эмотивного, волюнтативного и сенсорного свойства - от воспоминаний о характере, внешности, имени, поведения умершего до появления чувства страха, обиды или грусти по поводу неминуемой смерти собственной или других людей. Только все вместе это может считаться мыслью, вызвавшей к жизни высказывание "Все люди смертны". Уже одно это не позволяет нам однозначно полагать, что за данным высказыванием скрывается элементарное положение двух эйдосов (когнитивных понятий). Кроме того, не следует упускать из виду, что такая фраза (как и любая другая) появляется не сама по себе, но инспирируется внешними факторами (смертью человека, посещением кладбища, чтением книги, общением на подобную тему, исследованием в области философии жизни и т.д.). Следовательно, в содержании (а, тем более, в смысле) речевого высказывания будет отражена и специфика коммуникативной интенции. Подобная фраза, наконец, может быть омонимичной и соотноситься как с мыслью о том, что рано или поздно все люди умрут, так и с мыслью о том, что люди тем и отличаются от богов, что они умирают, или с мыслью о том, что смерть какого-то конкретного человека закономерна, следовательно не стоит сильно огорчаться. Это может быть философское рассуждение, научное положение, ироничное замечание. В конце концов, это высказывание вообще может быть формальной формулой выражения соболезнования. Следовательно, с точки зрения функциональной лингвистики, при интерпретации чьего-либо высказывания необходимо ориентироваться не только на языковое значение составных, но и учитывать все психолигвистические и социолингвистические особенности коммуникативного акта. Очень часто основная мысль (основное желание) может так и не эксплицироваться. Так, фраза, произнесенная в адрес грязного ребенка "Пойди, посмотри на себя в зеркало", вполне вероятно была порождена желанием обратить внимание ребенка на то, что ему необходимо умыться. Аналогичны фразы: "Извините, здесь свободно?" (подразумевается "можно ли здесь сесть");

"Какие у тебя планы на вечер?" (может подразумеваться "Пойдешь ли ты со мной?" или "Будешь ли ты дома?");

"Ты еще здесь?" (в смысле "Уходи побыстрее"), “Не бей посуду” (говорят, услышав звук удара тарелки или чашки друг о друга, в смысле “Аккуратнее мой посуду, а то разобьешь”) и множество подобных. Пожалуй, только феноменологи с их холизмом остались на сегодняшний день верны идее абсолютного единства смысла и возможности полного взаимопонимания. В свое время А.Лосев выразил это следующим образом: “Мы же должны найти такой момент в слове, который бы исключал не только индивидуальную, но и всякую другую (социальную? этническую? половую? возрастную? культурологическую? - О.Л.) инаковость понимания и который бы говорил о полной адекватности понимания и понимаемого” (Лосев,1990б:41). Гадамер идет еще дальше в сторону мистификации феномена взаимопонимания: “Взаимопонимание по какому-либо поводу, которое должно быть достигнуто в разговоре, необходимо означает..., что в разговоре вырабатывается общий язык. Это не просто внешний процесс подгонки инструментов;

неверно будет даже сказать, что собеседники приспосабливаются друг к другу, скорее в получающемся разговоре они оказываются в о в л а с т и с а м о й и с т и н ы обсуждаемого ими дела, которая и объединяет их в новую общность” (Гадамер,1988:445). И далее: “Все это означает, что у р а з г о в о р а с в о я с о б с т в е н н а я в о л я, и ч т о я з ы к, на котором мы говорим, н е с е т в с е б е с в о ю с о б с т в е н н у ю и с т и н у ” (Там же,446) [выделения наши - О.Л.]. Примеры свидетельствуют о том, что нельзя полностью уравнивать понятия содержания речевого произведения и его когитативного смысла, а также его интенциального содержания или мысли, его породившей. Однако, с другой стороны, такое отрицание феноменалистско-структуралистского понимания содержания речевых единиц ни в коем случае не делает структурно-функциональную лингвистику в методологическом отношении более позитивистской или рационали стской. Разведение понятий вербального и невербального содержания вовсе не значит, что содержание речевой единицы определяется полностью только ситуацией общения и языковое значение к нему не имеет никакого отношения. Как мы уже отмечали выше, содержание (а не смысл) высказывания как раз лежит в плоскости актуализации языковых знаков. Поэтому при лингвоанализе речи необходимо, в первую очередь, идентифицировать знаки языка, лежащие в основе речевых знаков, а затем квалифицировать характер их актуализации. И лишь только после этого нужно интерпретировать содержание высказывания с позиции его смысла (когитативного содержания). Отношения между информационными блоками в области сознания (понятиями, представлениями, эмоциями и т.д.) и между единицами языка в ходе речемыслительного процесса неизоморфны. Нельзя однозначно переносить характеристики языковых единиц на понятия, равно как и характеристики высказываний (СФЕ или текстов) на мышление. Мы считаем, что, в отличие от линейных форм речи, мышление не представляет из себя соположение отдельных единиц. Только речевые единицы, производные от языковых, обладают характеристикой парадигматической дискретизации. Достаточно посмотреть на любое речевое произведение, чтобы убедиться, что оно парадигматически отстранено, выделено из своей языковой парадигмы. Говоря "я читаю книгу", мы употребляем знаки изолированно от их парадигматических классов. Более того, мы употребляем словоформы отстраненно от других словоформ, репрезентирующих этот же языковой знак. Именно физиологическое свойство внешней речи - последовательная линейность - влияет на семантику речевых единиц. В сознании такого препятствия нет. Мы можем мыслить знаки целиком, в совокупности их линейных связей в мыслительном континууме. Таким образом мы полагаем, что линейность мыслительного континуума и линейность речевого континуума не идентичны Последовательная (прямая) линейность речевого континуума - это лишь одно из проявлений полевой линейности мышления. Производя мыс лительные операции (или, что точнее с функциональной методологической точки зрения, пребывая в состоянии мышления), мы не вычленяем когнитивные понятия из системы понятий (ибо их некуда отторгать), но лишь инактивируем их парадигматические отношения в системе, актуализируя, напротив, их референтивные связи с другими понятиями. Так мы подвергаем понятия когитативной активизации, переводим их из состояния ментального покоя в состояние подвижного покоя. Именно так мы преобразуем инвариантный смысл в фактуальный. При этом когнитивная рациональная информация в мышлении не специфицируется в стилистическом отношении и не отстраняется от сенсорно-эмпирической, аффективно-эмотивной и образной информации. Последние положения представляются нам очень важными, так как имеют непосредственное отношение к проблеме механизмов речевой деятельности. Следует обратить внимание на тот факт, что исследователи феномена внутренней речи практически никогда не говорят о внутренней речи в отношении слушающего. Неужели процесс восприятия зеркально обратен процессу порождения? Неужели слушающий переводит внешнеречевые синтаксические конструкции в конструкции смыслового синтаксиса, а затем в структуры внутренней речи (топик-коммент структуры)? А что же тогда такое понимание? Подобная картина кажется нам невероятной. Скорее всего и в случае порождения, и в случае восприятия речи мы имеем дело с работой одних и тех же механизмов - механизмов системы моделей речевой деятельности, описанной выше. Слушающий производит точно такой же выбор модели ситуации и модели текста, поскольку наравне с говорящим является активным участником коммуникативного процесса (даже иногда не желая этого). П.Флоренский писал: "... слушая - мы тем самым говорим, своею внутреннюю активностью не отвечая на речь, но прежде всего ее в себе воспроизводя, всем существом своим отзываясь вместе с говорящим на зримые впечатления, ему данные, ему открываемые..."(Флоренский,1990: 35). Цицерон говорил:

"Cum tacent - clamant", т.е. "когда молчат - кричат". Флоренский очень четко и вместе с тем наглядно объяснил принципиальное различие между феноменалистской и менталистской методологиями в лингвистике, т.е. между описательными и объяснительными подходами: "Там где наиболее возвышенным считается внешнее, где предметом религиозных переживаний признается данность мира, пред нашим духом расстилающаяся, основным в религиозной жизни провозглашается з р е н и е. Там же, где, наоборот, наиболее оцениваются волнения человеческого духа, и они именно почитаются наиболее внятными свидетелями о Безусловном, - там верховенство утверждается за с л у х о м, - слухом и речью, ибо слух и речь - это одно, а не два, - по сказанному" (Флоренский,1990:37). С первых же услышанных слов слушающий устанавливает или пытается установить стратегию синтаксирования и семантическое поле ИБЯ, в рамках которого будут черпаться единицы (знаки) для заполнения синтаксических конструкций. Далее все происходит точно так же, как и в случае порождения речи. Здесь уместно вспомнить слова В.Одоевского из "Русских ночей": "... убежден, что говорить есть не иное что, как возбуждать в слушателе его собственное внутреннее слово" (Одоевский,1913:43). Слушающий со-порождает речь. Он как бы проверяет на себе слова говорящего в смысле того, как бы это сказал он сам. Что же касается генерального отличия - незнания содержания интенции говорящего, которая направляет процесс речепроизводства, то это компенсируется механизмами коррекции избранной стратегии, опирающегося на дальнейшие высказывания говорящего. Т.е. опять мы встречаем все те же механизмы коррекции, но только работающие в другом ключе. И.Зимняя приводит пример упреждения фразы "Женщина закричала от...", на основе которого пытается провести классификацию гипотез (прогнозов) на модельные и знаковые (Зимняя,1991:87). Речь во всех случаях следует вести о модельном прогнозировании, так как семантика речевого знака определяется всегда синтаксической стратегией, а понимание становится возможным после идентификации рече вого знака с соответствующим ему языковым знаком. Если синтаксическая стратегия избрана (спрогнозирована) верно, то из системы информационной базы языка будет избран языковой знак, аналогичный знаку, употребленному говорящим. Достаточно изменить приведенную фразу, например, "Женщина закричала...", как сразу же снижается степень семантического прогнозирования, поскольку вариативность дальнейшего модельного развертывания подобной фразы увеличилась. Большое значение для вероятностного прогнозирования в речевой деятельности имеет частотность использования модели или знака индивидом. Кроме этого существенно влияет на процессы со-порождения речевого высказывания воспринимающим ситуативный симпрактический контекст. Нельзя себе представить речевую деятельность и речепроизводство, в частности, вне такого контекста. Даже чтение или писание предполагают некоторые внешние факторы воздействия. Мы не можем согласиться с М.Салминой, что язык образует систему кодов "которые можно понимать, даже не зная ситуации" (Салмина,1988:20). Если некто, принимается "понимать" некоторое речевое высказывание (поскольку язык понимать нельзя, он непосредственно неосязаем), то он неминуемо попадает в "ситуацию общения". Другое дело, какова эта ситуация. Но, в любом случае, понимание, равно как и выражение, может происходить только в некоторой коммуникативной ситуации. Всякое речепроизводство собственно и начинается с оценки ситуации, в зависимости от которой избирается модель построения текста. Мысль, высказанная Салминой, весьма показательна которые для феноменологически все богатство ориентированных лингвистов, пытаются содержания и смысла речи вывести из пред-данной системы, откуда они просто изымаются. Противоположны, но столь же неприемлемы для функционализма, и взгляды рационалистов, пытающихся все свести к контекстуальной уникальности (референциализм). Так, один из апологетов рациональной методологии лингвистики Джон Остин писал: “смысл, в котором слово или фраза “имеют значение”, производен от смысла, в котором “имеют значения” предложения... Знать значение, которое имеют слово или фраза, значит знать значения предложений, в фраза, значит знать значения предложений, в которых они содержатся” (Остин,1993:106). При этом Остин забывает сказать, что речь идет не о словах как языковых знаках, а о словоформах (или не желает этого говорить, поскольку в его построениях нет места инвариантной системе), и “знать значение предложения” мы, в свою очередь, можем лишь в том случае, если обладаем языком (в т.ч. системой воспроизводимых информационных единиц - языковых знаков). Вместе с тем, нужно учитывать, что т.н. "симпрактический" контекст не определяет собой тип речепроизводства и не гарантирует адекватности со-порождаемого содержания исходному. Причина этого кроется в уже упоминавшейся выше субъективности восприятия. Человек воспринимает не то, что видит, слышит и осязает, но то, что хочет и может видеть, слышать и осязать. Особенно это касается детей и людей, слабо владеющих языком коммуникации. И.Сеченов писал, что "для того, чтобы символическая передача фактов из внешнего мира усваивалась учеником, необходимо, чтобы символичность передаваемого и по содержанию, и по степени с о о т в е т с т в о в а л а п р о и с х о д я щ е й в н у т р и р е б е н к а, помимо всякого обучения, с и м в о л и з а ц и и в п е ч а т л е н и й " [выделение наше - О.Л.] (Сеченов,1953:290) (вспомним аналогичную мысль Л.Толстого, которую мы приводили выше). Поэтому, зачастую симпрактический контекст игнорируется воспринимающим в пользу собственного тезауруса. Иногда же паралингвистические средства речевой деятельности говорящего просто неверно интерпретируются слушающим. Поэтому термин "симпрактический контекст" имеет смысл лишь как социально-психологическое построение в связи с внешнепредметными факторами коммуникации. Говоря о механизмах порождения и репродуктивного сопорождения речи, нельзя оставить без внимания такую характеристику, как функциональная ориентированность. Речь идет о двух основных функциях языка - коммуникативной и экспрессивной (согласно Пражской школе). Соответственно этим двум функциям речевая деятельность может быть коммуникативно или экспрессивно ориентиро ванной. В первом случае - главная цель говорящего быть понятым, во втором - выразить собственные мысли. Э.Сепир выделял два типа искусства по реализации той или иной семиотической функции: “обобщающее, внеязыковое искусство, доступное передаче без ущерба средствами чужого языка” и “специфически языковое искусство, по существу не переводимое”, причем “оба типа литературного выражения (если применять эту оппозицию к художественной литературе - О.Л.) могут быть и значительны, и заурядны” (Сепир,1993:196197). Владимир Заика применительно к автору художественной речевой деятельности (как специфическую черту идиостиля) для различения этих двух ориентаций использует термины интралингв и экстралингв (См. Заика,1993а). Эти термины вполне применимы и к ученым (и философам), а, возможно, и вообще ко всем языковым субъектам. Обычно эти императивы речевой деятельности соразмерны. Однако, встречаются и сдвиги в одну или другую сторону, особенно в искусственном (художественно-эстетическом или научнотеоретическом) режиме функционирования моделей речевой деятельности. В обыденно-мифологической речевой деятельности обычно преобладает коммуникативный императив, так как чаще всего человек говорит не то, что мыслит и даже не то, что желает сказать, но то, что хотят от него услышать партнеры по коммуникации. В "слове", возвращаясь к формуле Л.Выготского, таким образом, "совершается" не мысль, а лишь ее отдаленные отголоски. Экспрессивная и коммуникативная функции языка обратно пропорциональны. Чем более стремится человек к самовыражению, тем менее его понимают окружающие. Чем более он стремится быть понятым, тем менее его мысли согласуются с его словами. Актуальное членение предложения, о котором писал В.Матезиус, имеет отношение не столько к содержанию предложения, сколько к его смыслу. Но плодотворная идея Матезиуса может быть развита как в отношении смысла предложения, так и в отношении его содержания. Более того, она может и должна быть применена ко всему процессу речевой деятельности, а не только к образованию предложений. Однако, в первую очередь, следует остановиться на том, как сам В.Матезиус применял идею о рема-тематическом устройстве высказывания. Разделяя грамматическую и актуальную структуру предложения, Матезиус подчеркивал, что грамматическая структура имеет прямое отношение к системе языка (а, точнее, к системе моделей построения предложений), в то время как функциональная перспектива или актуальная структура касается только данного речевого знака, взятого в условиях своего конкретного существования. А это не что иное, как разведение содержания и смысла речевого знака. Содержание придают предложению языковые знаки и модель внутренней формы, на основе которых оно было создано. Смысл же предложению придают модальные мыслительные состояния, эксплицировать которые и призвано данное предложение. Было бы большим заблуждением считать, что содержание предложения - это его эксплицированная языковыми средствами семантика, а смысл - имплицитная. Если некоторая мысль никак не эксплицирована в речевой единице, значит ее там и не следует искать. Даже внешняя ассоциированность смысла с речевой единицей оставляет след в ее (единицы) структуре. Поэтому смыслом следует считать не имплицированную, а неявно эксплицированную информацию, экспликация которой не осуществляется по строгой языковой модели, но подчиняется актуальным потребностям ее выражения (мысль эта была нам подсказана новгородским лингвистом В.Заикой). Средствами экспликации речевого смысла могут быть порядок слов в высказывании в сочетании с интонацией и другими просодическими средствами, порядок высказываний в текстовом блоке, порядок текстовых блоков в тексте. Для словоформ таким средством установления функциональной перспективы может быть эмфатическое произношение или намеренное искажение плана выражения - акустического образа, для словосочетания - интонационные средства и все тот же порядок слов. В некоторых случаях приемы экспликации смысла могут закрепляться за одними и теми же речевыми средствами. Тогда можно говорить о появлении нового внутриформенного значения (морфологического или синтаксического) и о возникновении новой модели речепроизводства во внутренней форме языка. Такие случаи (например, когда интонация или порядок слов выражают не индивидуальный смысл, а служат закономерным языковым средством) нельзя смешивать с собственно смыслообразующей функцией тех или иных средств. Так, прямой порядок слов, как правило, не выполняет никакой дополнительной смыслообразующей функции. Зато обратный порядок уже несет определенную смысловую нагрузку. Впрочем, нельзя упускать из вида тот факт, что для разных моделей речепроизводства может в языке быть определен различный порядок сорасположения составных и различные правила интонирования. Вилем Матезиус совершенно верно подмечал в своей статье “О так называемом актуальном членении предложения”, что далеко не всегда порядок расположения подлежащего перед сказуемым может считаться прямым. Для некоторых глаголов (он их называет “экзистенциальными”, т.е. глаголами с семантикой бытийности) прямым порядком следования в высказывании является предшествование подлежащему: “Был (жил-был) один человек” (фраза “Один человек жил (был)” по меньшей мере странная). Поэтому, рассматривая семантику речевых знаков, следует четко различать в знаках экспликаторы их смысла и экспликаторы их речевого содержания, но не забывать при этом, что смыслообразующая функция всегда вторична. В первую очередь этот знак (или этот элемент знака) выполняет собственно функцию экспликации речевого содержания. Проще эту мысль можно выразить так: в форме речевого знака не может быть ничего, что так или иначе не было бы почерпнуто из совокупности языковых средств. Именно поэтому столь важен для лингвистики анализ содержательной структуры речевого знака. Как мы уже отмечали выше, языковой знак в семантическом отношении двуаспектен (в нем наличествуют парадигматический и син тагматический аспекты) и трехчастен (состоит из категориальной, референтивной и сигнификативной частей). В семиотическом же отношении языковой знак двусторонен: в нем выделяются план содержания - лексическое значение и план выражения - внутриформенное значение. Речевой знак также двучленен, но его двучленность не имеет прямого отношения к семиотическому устройству языкового знака. Рема-тематическая структура речевого знака не может быть прямо спроецирована на семиотическую двусторонность языкового знака, так как и в тематической, и в рематической его части могут присутствовать одновременно и элементы плана содержания, и элементы плана выражения, причем они не разобщены в семиотическом отношении. Существенным признаком, отличающим языковой знак от речевого в онтическом плане, является то, что языковой знак - это вербализованная часть инвариантного понятия, а речевой знак - это онтическая сущность, совершенно отличная как от актуального понятия или мысли, так и от языкового знака. Мы согласны с трактовкой М.Никитина языковых знаков как принципиально той же ступени познания, что и когнитивные понятия: “Языковые значения не представляют собой что-то содержательно отличное от понятий, не образуют особый концептуальный уровень сознания. По своей мыслительной природе они не специфичны. Отличие их от понятий проистекает из... отнесенности к знаку” (Никитин,1988:46). Структура когнитивного понятия и семантическая структура языкового знака явления изоморфны. Иначе и быть не может. Если языковой знак образуется на основе когнитивного понятия как его вербализованная часть, служащая для экспликации понятия в коммуникативном процессе, его семантическая структура неминуемо должна быть изоморфной структуре когнитивного понятия. Речевой же знак эксплицирует актуальное понятие или мысль опосредованно, и этими посредниками являются языковой знак и языковая речепроизводная модель. Актуальное понятие или мысль, как мы отмечали ранее, содержат в себе как элементы, указующие на когнитивную картину мира, так и элементы чисто когитативные (новую фактуальную информацию). Информация из актуального понятия или мысли, закрепленная в психике-сознании индивида в форме соответствующего когнитивного понятия и вербализованная в языке в форме языкового знака, частично реализуется в содержании речевого знака. Новая же фактуальная информация (дискурсивная, когитативная, ситуативная) лишь ассоциируется с речевым знаком, но не входит в его состав до акта знакообразования. Такого рода информацию мы определили выше как речевой смысл. Следовательно, речевой знак сам не является актуальным понятием или мыслью (или их частью), но лишь смежен им. Таким же образом речевой знак смежен и языковому знаку. Речевой знак - это экспликация некоторого актуального понятия или модального мыслительного состояния в коммуникативном потоке по правилам языка. Значит, он неминуемо должен совместить в себе как признаки языкового знака, на основе которого он создан и языковой модели, по которой он образован, так и признаки актуального понятия или мысли, которые он призван семиотически заместить. Отсюда вывод: в коммуникативно-мыслительном процессе следует выделять три информационные онтические сущности: инвариантное когнитивное понятие (+ совокупность симилярных языковых знаков в качестве его составных) как единицу хранения ментальнокоммуникативной информации, актуальное понятие (или мысль) и речевой знак как единицу речемышления. Кроме этого в данном процессе участвуют и алгоритмические единицы - мыслительные и семиотические модели деятельности (в т.ч. и модели внутренней формы языка). Каково же семантическое устройство речевого знака, как соединены в линейную функцию все элементы его семантической и семиотической структуры? Поскольку речевой смысл как невербальное состояние не входит в структуру речевого знака, составными структуры речевого знака являются только речевое содержание и образ сигнала (акустический образ). В противовес языку, где все элементы знака иерархически соотнесены в системно-инвариантном семантическом отношении и вступают друг с другом в различные коррелятивные семиотические связи, линейные элементы речевого знака образуют самостоятельные двусторонние функциональные образования, совмещающие в себе семантический и семиотический принцип организации.

Мельчайшей функциональной семантической единицей речи является морф. Это чисто структурная единица, поскольку ни со стороны плана выражения, ни со стороны плана содержания не выступает в качестве самостоятельного элемента речи. Морфы (и морфные блоки) функционируют только в составе словоформы и содержат исключительно вербальную информацию о языковом знаке, на основе которого была образована данная словоформа (корневой морф, основа), или о моделях внутренней формы языка, по которым она была образована (форманты, флексии, формообразующие аффиксы). Таким образом, морф или морфный блок не является ни самостоятельной предикативной единицей речи, ни ее самостоятельной номинативной единицей. Номинативную или предикативную функцию в речи могут выполнять только самостоятельные знаковые речевые единицы, каковыми морфы не являются. Мельчайшей номинативной единицей речи является словоформа, эксплицирующая в речи некоторое актуальное понятие, вербализованное в языковой системе некоторым словом. И в семантическом, и в семиотическом отношении словоформа как линейное образование состоит из морфов. Корневой морф, эксплицирующий часть значения языкового знака, может в составе основы выступать в качестве темы по отношению к флексии или формообразующим аффиксам как реме, эксплицирующей другую часть значения языкового знака, актуализируемую субъектом речи. При этом, как тематическая часть словоформы, так и ее рематическая части никак не специфицированы в семиотическом отношении. Роль ремы в пределах семантической структуры словоформы выполняют чаще флективные и формообразующие морфы, тогда как основа словоформы чаще выступает в качестве темы. Ведь именно во флексии или формообразующем аффиксе содержится актуализированный (рематический) элемент морфологического значения (значение падежа, числа, наклонения, времени, лица). А это значит, что актуализированный элемент когнитивной семантики (лексического значения) находит свое выражение именно в том или ином грамматическом значении, в то время как в основе эксплицируется тематическая часть содержания словоформы. Наряду с внутренней структурной функцией, словоформа реализует в речи и ряд внешних структурных функций: в составе синтагмы (словосочетания), в составе высказывания или СФЕ, а также в составе текста. В этом смысле словосочетание как знак актуального понятия по своему смысловому составу членится на словоформы. Ядерная часть словосочетания (согласующий, управляющий элемент или ядро примыкания) обычно выполняет функцию темы, а подчиненный элемент (согласующийся, управляемый или примыкающий член) - функцию ремы. Как словоформы в структурно-содержательном отношении членимы на морфы, а словосочетания - на словоформы, так и высказывания могут в структурном отношении разлагаться на словоформы и синтагмы. Здесь следует отдельно рассматривать структурносодержательные отношения в грамматическом центре высказывания и отношения между грамматическим центром и другими членами высказывания, распространяющими его. В грамматическом центре роль темы обычно выполняет подлежащее, а роль ремы сказуемое. Остальные словоформы включаются в процесс распространения (синтаксического развертывания) грамматического центра в функции ремы, тогда как сам грамматический центр (или отдельный его компонент) выступает в качестве темы. Так же и в сложных речевых высказываниях (сложных предложениях), где функцию темы выполняет ядерный элемент сложноподчиненного предложения или один из элементов сложносочиненного. Все остальные элементы модально характеризуют его либо в подчинительном плане (как придаточная часть), либо сочинительно (как распространяющий, развивающий элемент). Аналогичен лринцип содержательного членения и предикативных речевых макроединиц - СФЕ и текстов, состоящих из последовательно сорасположенных высказываний. Это касается как внешнего (выразительного), так и внутреннего (содержательного) их структурирования, поскольку, как мы уже отмечали выше, речевые знаки совмещают свою семантическую и семиотическую структуру. Элементы плана содержания речевых знаков полностью коррелированы с элементами плана выражения. Поэтому содержание текста в структурном отношении вполне разложимо на соположенные элементы, являющиеся содержанием текстовых блоков (сверхфразовых единств), из которых состоит данный текст. Точно так же содержание текстовых блоков разложимо на линейно сорасположенные содержания высказываний и речевых периодов (сложных предложений), а эти последние вполне выводимы из содержаний входящих в их состав полупредикативных конструкций (в понимании В.Матезиуса), словосочетаний и словоформ. Но следует помнить, что все это касается только содержательной структуры речевых единиц и совершенно нерелевантно для их смысловой семантики. Структура же смысла, возникающего в связи с порождением или восприятием речи, принципиально отличается от собственно содержательной структуры речи. Мы уже приводили примеры возможных расхождений объема речевого содержания и речевого смысла. Это различие не просто количественное. Смысл высказывания, текстового блока или текста тоже линеен, как и его содержание, но это качественно иная линейность. Эта линейность сродни полевой структуре психики-сознания, в которой семантические элементы линейно соположены одновременно огромному множеству таких же элементов. Принципиально так же оценивает различия в структуре речевого содержания и речевого смысла А.Бондарко: “Структура смысла не ко пирует структуру плана содержания текста, она не связана с определенной последовательностью элементов плана выражения” (Бондарко,1978:103). Наиболее интересна в этом отношении структура когнитивного смысла текста, поскольку она содержит в себе огромное количество мыслей, одновременная актуализация которых в оперативной памяти невозможна, а для долговременного хранения их в установленном текстом порядке и последовательности необходимо подключение специальных механизмов памяти. Для того, чтобы сохранить хотя бы ненадолго в памяти фактуальную информацию, мало просто закрепить текстуальные знания о предметах и явлениях, их свойствах и качествах так, как это происходит в категориальной структуре психики-сознания (ментальной картине мира). Следует помнить не только отдельные когнитивные понятия, пусть даже и в синтагматических отношениях друг с другом (как в тематической структуре психикисознания). Прежде всего необходимо зафиксировать в памяти последовательность подачи информации в тексте, т.е. логику и динамическую структуру изложения. Поэтому в когнитивном смысле текста следует выделять вещественную и динамическую сторону. Первую можно вслед за В.Петренко называть ментальным пространством смысла текста, а вторую - когнитивным (или ментальным) сценарием смысла текста. Отдельные же текстовые блоки и высказывания в смысловом отношении призваны эксплицировать определенные участки этого ментального пространства и некоторые элементы такого когнитивного сценария. В работах по когнитивной лингвистике, ставшей особенно популярной в последнее десятилетие, часто рассматривается гораздо большее количество слоев речевой семантики, чем это представлено у нас. Однако, при подобном членении и дроблении объекта никогда не следует забывать т.н. правило ”бритвы Оккама”. Введение всякого нового концептуального объекта следует тщательно обосновать как теоретически, так и методологически. Исходя из методологического функционализма, мы полагаем, что имеет смысл в качестве критерия наивысшего уровня значимости учитывать именно семиотическую роль, которую выполняет данная речевая единица, т.е. выделять в семантике речи прежде всего информацию, содержащуюся в самой единице, в ее речевом оформлении (в ее лексико-эпидигматической, лексико-грамматической и фонетико-графической форме) - речевое содержание, а также информацию, которая дополнительно привлекается субъектом из сферы языка или из сферы актуального психомыслительного состояния - речевой смысл. И только последовательно произведя эту процедуру, можно проводить дальнейший анализ как содержания, так и смысла. При этом окажется, что далеко не всякая собственно вербальная информация, присутствующая в речевой семантике, непременно должна квалифицироваться как содержательный элемент, но может и должна быть отнесена на счет речевого смысла. В значительной степени это зависит от процедуры означивания некоторой интенции средствами языка в ходе речевой деятельности.

§ 2.Методологические проблемы речевой деятельности и структура внутренней формы языка 2.1. Составные речевой деятельности и их отражение в структуре внутренней формы языка. Режимы речевой деятельности и модели внутренней формы языка Еще со времени постановки Фердинандом де Соссюром вопроса о разделении лингвистики на лингвистику языка и лингвистику речи этот тезис неоднократно подвергался критике, однако, как показало время, Соссюр видел дальше и глубже, чем его критики и его ученики. В этом парадокс феномена соссюрианства. Вскрыв сущность различий между языком и речью и выдвинув на первый план феномен их единства в языковой деятельности, Соссюр, тем самым, поставил перед лингвистами одновременно две задачи: тактическую - последовательно размежевав факты языка и речи, создать строгие теории языка и речи как различных явлений и стратегическую - осознать язык и речь составными единой языковой деятельности человека и создать адекватную теорию осуществления человеком этой деятельности. Парадокс спора вокруг лингвистик языка и речи заключается в том, что Соссюр, понимая, что язык и речь суть составные единой языковой деятельности, все же призывал сначала их последовательно размежевать, чтобы понять их сущность, вскрыть их структурные и функциональные особенности, его же оппоненты, теоретически отстаивая необходимость комплексного изучения языка и речи, тем не менее вот уже почти столетие фактически занимаются исследованием некоторого аморфного объекта, в котором причудливо переплетаются единицы языка, речевой деятельности (речи-процесса) и речевых произведений (речи-результата) вперемежку с чисто физическими феноменами (звуками и начертаниями). Самое поразительное то, что, идя по этому пути, многие современные лингвисты все же достигают определенных результатов.

В предыдущем параграфе мы, дифференцировав составные языковой деятельности, рассмотрели с позиций функциональной методологии специфические черты языковой системы, в частности системы языковых знаков, которую мы определили как информационную базу языка. Следовательно, в центре нашего внимания была собственно информационная сторона языковой деятельности и связанные с нею семантические процессы хранения информации в языковой системе, ее переработки в речевой деятельности и презентации в речевом континууме (речи). Здесь же мы рассмотрим, в чем особенность структурно-функционального взгляда на операциональную сторону языка и, в частности, на речевую деятельность и ее языковые механизмы. Говоря о речевой деятельности, мы имеем в виду те действия и операции, которые лежат в основе самого процесса общения, а именно: речепроизводство и знакообразование. Эти две составляющие речевой деятельности существуют не сами по себе, но в единстве с другими мыслительными операциями невербального характера и в совокупности образуют речемыслительный процесс. Именно через эти два процесса осуществляются две основные функции языка: коммуникативная (свойство языка служить средством общения) и экспрессивная (свойство языка быть средством выражения мыслей). Все остальные функции языка, обычно выделяемые в литературе, - вторичны и вполне вписываются в качестве разновидностей в предложенную схему. Выделение речепроизводства и знакообразования в качестве двух сторон (двух типов) речевой деятельности зиждется на многочисленных данных психо- и нейролингвистики и, в первую очередь, на признании наличия двух основополагающих механизмов человеческого мышления, двух типов нейропсихологических реакций - субституции и предикации. Иными словами, наше понимание сути речевой деятельности, или шире - речемыслительного процесса - состоит в том, что в своей психике-мышлении человек либо строит некий речемыслительный континуум, сополагая ранее выделенную и зафиксированную в памяти (психике-сознании) информацию, либо разрушает этот континуум, извлекая из него новые информативные блоки, которые могут при необходимости фиксироваться в памяти для последующего использования в построении новых речемыслительных континуумов. Таким образом, если механизмы предикации нацелены на речепроизводство (к ним восходят всевозможные процессы ассоциирования информативных блоков по принципу смежности), то механизмы субституции лежат в основе знакообразования (и в частности, словопроизводства), основную нагрузку в котором несут процессы ассоциирования по сходству. У Вилема Матезиуса, соответственно, выделяются две функции речевой деятельности: ономасиологическая и взаимосоотносительная (Mathesius,1982:50-59). Именно такое размежевание механизмов речевой деятельности подтверждают все сколько-нибудь серьезные труды по нейропсихологии и нейролингвистике. Впрочем, дистрибуция субститутивных и предикативных процессов относительно типов речевой деятельности не столь однозначна и прямолинейна. Как мы уже отмечали выше, в семантическом речепроизводстве (в процессах вербализации фактуальных смыслов) имеют место как предикативные, так и субститутивные процессы. Субституция в речепроизводстве обретает формы речевой номинации и реализуется через номинативные речевые единицы (в первую очередь, словоформы и словосочетания). Однако, основная функция субститутивных реакций - участвовать в языковом знакообразовании. Но и здесь субституция не представляет собой всего процесса, а является лишь доминирующей нейропсихологической реакцией. Так же, как субституция неизменно сопровождает в качестве сателита предикативные акты в речепроизводстве, в знакообразовании предикация неизменно "ассистирует" субституции. Предикативное соположение необходимо не только в ходе построения речевого континуума, но и в ходе реализации знакообразовательного процесса: в ходе мотивировки, мотивации и материализации (подробнее об этом мы писали в диссертационном исследовании;

см. Лещак,1991). Следовательно, субститутивные процессы превалируют в языковом знакообразовании и сопровождают речепроизводство при речевой номинации, а предикативные процессы превалируют в речепроизводстве и сопровождают процессы языкового знакообразования. Иначе говоря, обе эти реакция необходимо сосуществуют во всех актах речевой деятельности, хотя и выполняют в разных типах речевой деятельности различную функцию. Правда, далеко не во всех методологических направлениях последовательно разводят эти процессы. О взглядах рационалистов на проблему номинации и предикации см. Приложение 6. Проблема разведения номинации и предикации имеет и гносеологический аспект. Здесь имеет смысл привести очень показательное высказывание Л.Альбертацци: "Правда с идеалистической точки зрения не то же самое, что правда с логической точки зрения. Для идеалиста правда значит соразмерность с нормой или согласованность с аксиомами или дедуктивными правилами: т.е. касается лишь ценностей теорем системы. В семантическом же смысле правда касается отношений между областью действительности или универсума дискурса и предложениями определенных языков: здесь, следовательно, правда касается корреляции между предложением и чем-то другим" (Albertazzi,1993:21). Как видно из цитаты под логической (семантической) точкой зрения понимается рационалистское видение речи как отображения действительности, эмпирии мира, универсума. Под идеализмом же понимаются взгляды феноменологические (структуралистские) и функциональные, поскольку и в тех, и в других господствует примат системы над речевыми проявлениями с той лишь разницей, что в структурализме система выведена за пределы личности, а в функционализме зависит от носителя языка. Налицо классическое для рационализма смешивание чисто гносеологических философских проблем и проблем лингвистики, подмена лингвистическими понятиями философских, сведение последних на уровень т.н. "позитивного" знания, т.е. на уровень речевых единиц. Несомненно, наблюдение за речью может помочь в понимании гносеологических и онтологических проблем, но лишь при осознании непрямой, опосредованной связи речи и языка с действительностью.

Выводить же познание из речи или языка напрямую, по меньшей мере, наивно. С позиций структурно-функциональной методологии процессы познания и речь напрямую не связаны. Речь в какой-то степени проявляет знание конкретного индивидуума, но все же преследует иную цель - установить коммуникативные отношения в социуме для обеспечения жизнедеятельности. Язык также не является прямым хранилищем знаний о мире, тем более не является зеркальным отображением универсума. И предикация как процесс порождения речи, и номинация как процесс образования и употребления знаков языка - не более, чем составные речевой деятельности индивидуума, одной из множества его деятельностей, среди которых, несомненно, есть и познавательная. Все сказанное определяет одну из главных методологических установок структурно-функциональной лингвистики - необходимость четкого видения своего объекта, т.е. языковой деятельности обобществившегося в ходе эволюции индивидуума, не смешивая его с другими явлениями, т.е. физиологической, физической, познавательной и др. деятельностью. Сказанное вовсе не предполагает искусственного изъятия языковой деятельности из системы жизнедеятельности человека, но лишь четкое понимание существенной разницы между разными видами жизнедеятельности и видения иерархических отношений. Так, языковая деятельность по определению может рассматриваться вместе с эстетической как составная более широкого процесса семиотической, знаковой деятельности, а вместе с познавательной - как составная нейропсихофизиологической деятельности человека. Но это не делает ее менее дискретным и автономным объектом исследования. Поэтому мы рассматриваем языковую деятельность именно как языковую (т.е. вербальную) в совокупности ее составных - языка, речевой деятельности и речи-результата. Речевая же деятельность четко дифференцируется по цели на акты предикации и акты номинации. Показательно, что рационалисты, сводящие речевую деятельность напрямую к процессам познания некоторой логической действительности, стоят на тех же позициях, что и их предшественники - по зитивисты. Последние также пытались напрямую свести речевую деятельность к процессам познания, но не логической, рациональной действительности, а действительности физико-биологической или психофизиологической. Вилем Матезиус в своей работе "Несколько слов о сущности предложения", проанализировав дефиниции предложения, выдвинутые Вундтом, Паулем, Забранским и другими позитивистами, пришел к выводу, что все они ориентированы на признание языка единственно средством непосредственного выражения некоторого внутреннего психофизиологического состояния, т.е. чисто психическим явлением. В противовес этой концепции Матезиус выдвинул собственно функциональное понимание высказывания (а также речи и речевой деятельности в целом) как семиотического (социальнопсихологического), а не чисто психофизиологического (т.е. биологического) явления (Cм.Mathesius,1982: 169-173). С функционально-методологической точки зрения (которая характеризуется онтологическим и гносеологическим дуализмом), необходимо четно различать продукты знакообразования (языковые знаки) и продукты речепроизводства (речевые знаки и вспомогательные незнаковые речевые единицы), а уже в пределах последнего также следует видеть разницу между продуктами речевой номинации (номинативными речевыми знаками) и собственно предикации (предикативными речевыми знаками). Схематически это изображено на Табл.5 в Приложении 7. Несмотря на принципиальную противоположность процессов языковой номинации (знакообразования) и речепроизводства, тем не менее, они не могут осуществляться друг без друга и представляют собой две стороны одного и того же процесса, именуемого речевой деятельностью. Несомненно был прав И.Торопцев, когда говорил, что ономасиологический процесс (языковая номинация, знакообразование) совершается для и во время речепроизводства (предицирования, синтаксирования), однако не сливается с ним, а, четко обособляясь, разрывает речепроизводство, которое затем продолжается уже с включением в себя результатов номинации (Cм. Торопцев,1980).

Выше мы выделили в рамках единой речевой деятельности два разноплановых, обратно пропорциональных процесса: речепроизводство и знакообразование (включающее словопроизводство и идиоматизацию). В связи с этим расчленением возникает вопрос: насколько коррелируют с этими понятиями выделяемые в современной лингвистике понятия о внутренней и внешней речи. Может ли знакообразование протекать во внешнеречевом режиме? Мы полагаем, что это принципиально невозможно. Новые языковые знаки образуются до их появления во внешнеречевых конструкциях. Более того, в поверхностные структуры новые языковые знаки проецируются уже в виде речевых знаков, образованных по моделям речепроизводства. Таким образом, мы полагаем, что понятия внутренней и внешней речи прямо не соотносимы с понятиями речепроизводства и знакообразования. Знакообразование полностью "внутренне", чего нельзя сказать о речепроизводстве. Множество психолингвистических и нейролингвистических исследований в этой области убедительно доказывают наличие существенной разницы между тем, как мы продуцируем синтаксические единицы и тем, в каком виде они поступают в звучащую речь. Мы считаем, что понятия внутренней и внешней речи применимы только к процессу синтаксирования, т.е. речепроизводства, а не к речевой деятельности целиком. Мы квалифицируем внутреннее речепроизводство исключительно как процесс, т.е. как первый этап единого процесса речевого синтаксирования. Термин же "внешняя речь" должен быть ревизирован. В первую очередь, следует разделять внешнее речепроизводство, т.е. процесс построения вербального фактуального смысла и его фоно-графического оформления в виде внешней речи, т.е. речевых единиц: словоформ, словосочетаний, высказываний, текстовых блоков (СФЕ) и текстов. При этом не следует забывать, что под окончательным оформлением мы понимаем нейропсихофизиологическое фоно-графическое оформление, а не физико-физиологическую работу акустико-артикуляционных органов или физическое нанесение начертаний на какую-либо поверхность, направленные на образование физических сигналов. Эта деятельность должна рассматриваться не столько в лингвистическом отношении, сколько в медицинском (логопедическом), техническом (моделирование органов речепроизнесения) или каком-либо ином прикладном естественнонаучном плане. Экстраполируя данное расслоение речепроизводства на внутреннее и внешнее на предлагаемую модель внутренней формы языка, можно предположить, что внутренняя речьпроцесс непосредственно связана с работой моделей речевой деятельности ВФЯ, т.е. моделей выбора, а внешнее речепроизводство сопряжено с самим построением речевых единиц, и, прежде всего, с работой моделей речепроизводства и моделей фонации и графического оформления. Именно это обстоятельство побуждает нас признать внутреннее речепроизводство парадигматико-синтагматическим процессом, а внешнее речепроизводство - чисто синтагматическим. Хотя некоторые лингвисты и исследователи сознания распределяют свойства между парадигматичности внутренней и и синтагматичности речью синтаксирования оппозитивно внешней только (См.Цветкова,Глозман,1978;

Спивак,1986). А.Лурия, вслед за Л.Выготским, писал, что внутреннюю речь следует понимать не как речь минус звук, но именно как особый уровень синтаксирования. В связи с этим появляются два онтологических вопроса: вопрос структуры и статуса составных речепроизводства. Фр.Данеш выделял три подобных уровня: функциональную перспективу предложения, семантическую структуру и грамматическую структуру (Dane,1964). Это довольно распространенная модель синтаксирования (См. работы: Лурия,1979, Леонтьев,1967, 1969, Ахутина,1989, Залевская,1990), в которой противопоставляются смысловой, семантический и грамматический синтаксис. Мы же полагаем, что в предложенной схеме есть несколько собственно методологических и теоретических изъянов. Прежде всего, сомнения вызывает расчленение функциональной перспективы и семантики, поскольку, если под функциональной перспективой понимается до- или постсемантическое (смысловое) синтаксирование, т.е. невербальное, то такой процесс вряд ли может считаться речевым синтаксированием и вряд ли его можно одномерно включать в качестве первого этапа построения линейных речевых структур. Если функциональная перспектива - досемантический этап речепроизводства, - это интенция. Но интенция не остается неизменной на протяжении речепроизводства. И кроме того, интенция говорящего активно влияет на весь ход речепроизводства. Выше мы уже говорили о том, что смысл речи не должен включаться в качестве составного элемента в речевые структуры, поскольку он лишь внешне им ассоциирован. Поэтому, если и говорить о функциональной перспективе синтаксической единицы (речевого предикативного знака) как об элементе или имманентном ее свойстве, то следует включать функциональную перспективу в состав семантики речевой единицы, т.е. в состав ее содержания. Термин “функциональная перспектива” восходит к теории актуального членения предложения и по отношению к речевому содержанию должен употребляться с оглядкой, т.е. только в тех случаях, когда речевой единице приписаны субъектом речи дополнительные семантические свойства на основе модельных средств языка (например, если в данном языке существует специфическая модель просодической актуализации содержания речевого знака). Аналогичную модель речепроизводства предлагает И.Зимняя. По ее мнению, речевая деятельность (а именно этот термин использует И.Зимняя в отношении речепроизводства) состоит из мотивации, ориентационно-исследовательских процессов и исполнения (реализации) (См.Зимняя,1991:75-77). Принципиально эта схема не отличается от модели Ф.Данеша. Однако, в отличие от предшествующей модели, из схемы И.Зимней нельзя полностью исключить мотивацию. Л.Выготский в "Мышление и речь" писал, что "сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наше влечение и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция" (Выготский,1982,II:357). Поэтому, единственное замечание, которое может и должно быть по этому поводу сделано, это то, что мотивационные процессы, относящиеся к речепроизводству и входящие в речепроизводство как составная часть, - это вербальные, а не доязыковые процессы. Следовательно, они вполне могут быть включены во внутреннее речевое синтаксирование. В остальном же можно согласиться, что в ходе внутреннего речепроизводства наряду с мотивацией выбора моделей и языковых знаков осуществляется исследовательско-поисковая, ориентировочная оценка языковой системы и коммуникативной ситуации. Внешнее же речепроизводство вполне может быть соотнесено с исполнительско-реализационным этапом в модели И.Зимней. Единство речемыслительного процесса весьма относительно. Этот процесс един лишь со стороны языка. Со стороны же психики процесс построения интенций ("процесс построения образа результата действия" в терминологии А.Залевской) представляет из себя всего лишь незначительную часть сложнейшего когитативного (мыслительного) процесса. Языковое мышление, как называл процессы внутренней речи Я.Бодуэн де Куртенэ, - лишь составная когитативного процесса. Поэтому мы склонны к тому, чтобы вынести процесс образования интенции за пределы речепроизводства в доязыковую (довербальную) сферу сознания. Второе замечание, которое нужно сделать по поводу указанных психолингвистических моделей речепроизводства, касается того, что нелогично расчленять семантическое и грамматическое синтаксирование, поскольку всякое синтаксирование - это соположение в речевую цепочку элементов с фиксированными функциями, что само по себе уже предполагает наличие актантных (модельных) отношений между членами. А это уже ни что иное, как грамматические отношения. Аграмматический семантический синтаксис существовать просто не может. Это смысловой терминологический нонсенс. К тому же, грамматический синтаксис столь же семантичен, как и всякий другой. Все, что имеет отношение к языку и речи грамматично и семантично одновременно. Смысл разграничения семантического и грамматического синтаксирования у большинства лингвистов, очевидно, заключа ется не в терминологии, а в противопоставлении внутреннего (глубинного) и внешнего (поверхностного) синтаксирования. Если исключить из предложенной схемы довербальный (смысловой, интенциальный) момент речепроизводства, а дихотомию “семантическое синтаксирование // грамматическое синтаксирование” интерпретировать как “глубинноречевое (внутреннеречевое) // поверхностноречевое (внешнеречевое)”, структура речепроизводственного процесса приобретет двухуровневый характер, т.е. внутренне- и внешнеречевого синтаксирования. Проблема структуры речепроизводства - это лишь часть вопроса о его онтическом статусе. Второй онтологический аспект проблемы структуры речепроизводства, - вопрос онтического статуса внутренней и внешней речи: является ли внутренняя речь самостоятельным структурным этапом синтаксирования, изоморфным внешней речи, или же это неотделимые части единого процесса речепроизводства. Если внутренняя речь как процесс автономна, она должна порождать собственные результаты, продукты, некоторый "языковой материал" в терминах Л.Щербы. Так, Т.Ахутина в своей схеме речепорождения выделяет как этап "создание внутреннеречевой схемы высказывания" (См.Ахутина,1989:72), что уже само по себе предполагает образование некоторой схемы внутренней речи как автономного от грамматической структуры феномена, т.е. образование некоторых продуктов внутреннего речепроизводства. Можно предположить, что, либо эти продукты существуют, но не были пока обнаружены, либо их нет вообще. Однако ничего о таких продуктах неизвестно. Нигде, ни в лингвистических описаниях, ни в описаниях психо- или нейролингвистических экспериментов нет информации сколько-нибудь достоверной о продуктах внутренней речи. Что-либо существующее должно иметь смысл и предназначение. Какой смысл могут иметь продукты внутренней речи, задача которой как внутреннего психолингвистического процесса - перекодировать интенциальное содержание в речевые знаки, используя языковую информацию? И что могут представлять из себя эти единицы? Синтаг матически организованные цепочки языковых единиц как инвариантных образований? Или же языковые знаки все же как-то специфицируются во внутренней речи? Как? И что может быть доказательством того, что подобные единицы стабильны, производимы по более или менее строгим законам, которые бы позволили выделить во внутренней форме языка отдельный ряд моделей внутреннего речепроизводства наряду с моделями внешнеречевого синтаксирования? Точно так же, как нельзя найти прямых ответов на эти вопросы, нельзя и однозначно определить функцию предполагаемых результатов внутренней речи. Если предположить, что их главная функция быть переходным звеном от невербального интенциального содержания к внешнеречевой синтаксической структуре, необходимо будет обосновать, почему такое переходное звено единственное, либо предположить, что таких звеньев громадное множество. Тогда внутренняя речь не уникальна в своем роде. Придется выделять бесконечное количество переходных уровней от внеязыкового интенциального содержания до внешнесинтаксических конструкций, а во внутренней форме языка предполагать наличие бесконечного количества моделей постепенного (поуровневого) преобразования невербальной смысловой интенции во внешнеречевые структуры. Единственно разумный и поддающийся обоснованию ответ заключается в том, что внутренняя речь не обладает автономностью со стороны структуры и онтического статуса. Это просто необходимый элемент единого процесса речепроизводства, нацеленного на образование единственного реального результата - внешней речи (внешнеречевого континуума). Выготский считал, что мы “вправе рассматривать [внутреннюю речь] как особый внутренний план речевого мышления, опосредующий динамическое отношение между мыслью и словом... Внутренняя речь оказывается д и н а м и ч е с к и м, н е у с т о й ч и в ы м, т е к у ч и м м о м е н т о м, м е л ь к а ю щ и м между более оформленными и стойкими крайними полюсами... речевого мышления;

м е ж д у с л о в о м и м ы с л ь ю ” (Выготский,1982,II:353) [выделение наше - О.Л.]. А раз так, то использование по отношению к этому процессуальному психическому феномену тер мина “речь” оказывается в нашей терминосистеме не совсем корректным. Напомним, что выше мы обосновали теоретическое и терминологическое разведение понятий “речевая деятельность” (как процесс) и “речь” (как результат, смысловая структура). Поэтому в дальнейшем мы вместо традиционного термина “внутренняя речь” будем использовать более точно выражающий сущность нашего понимания этого явления термин “внутреннее речепроизводство” (или “внутреннее синтаксирование”). Однако, как этапы (уровни) речепроизводства внутреннее и внешнее синтаксирование не гомоморфны и не изоморфны. Вряд ли можно представить себе внутреннее речепроизводство как прямой аналог внешнего синтаксирования со всеми его атрибутами - линейностью и алломорфизмом составных. Если учесть, что мы выводим речепроизводство одновременно из двух источников - с одной стороны, из невербального мыслительного состояния (фактуального смысла), которое в структурном отношении представляет из себя полевое образование (сгусток ассоциаций), а с другой, - из сферы категориально структурированных инвариантных смыслов (когнитивная структура психики-сознания и язык), то становится понятным, что процесс построения простой линейной структуры с последовательно соположенными во времени и пространстве элементами (каковой является речь) процесс довольно сложный и уж никак не элементарно синтагматический. Внутреннее речепроизводство, в отличие от внешнего, может постоянно преобразовываться, работа его механизмов может перемешиваться в последовательности в зависимости от изменений интенциального характера. Образно говоря, слово во внутреннем речепроизводстве - "воробей", который потому может быть пойман, что еще не вылетел или даже не успел взмахнуть крыльями. Совсем иная картина во внешнем синтаксировании. Стратегия фонации и письма (особенно фонации) весьма строгая. Очень трудно нарушить линейность внешнеречевых конструкций. Практически невозможно. Модели речепроизводства задают строгую последовательность СФЕ в тексте, высказываний в СФЕ, словосочетаний и словоформ в высказывании, морфов в словоформе и фонов в морфах. Они не могут быть произнесены вслух или "про себя" одновременно друг с другом или одновременно со своими вариантами, оставшимися невостребованными в языковой системе. Во внутреннем же речепроизводстве, напротив, вполне допустимо одновременное использование нескольких знаков (целых полей или типов) или нескольких моделей в качестве "претендентов" на роль того или иного элемента речевого конструирования. А.Залевская на основе проведенных психолингвистических экспериментов пришла к выводу, что "поиск слов в памяти шел параллельно по ряду смысловых признаков, перекрещивающихся между собой и служащих своего рода "мостиками" для объединения слов в более крупные группы"(Залевская,1990:89). Это свидетельствует в пользу собственно (или частично) языкового статуса знаков, использующихся во внутреннем синтаксировании. В отличие от слов, словоформы одномерны в семантическом отношении. В них отражена лишь незначительная часть семантических (и лексико-семантических, и грамматико-семантических) признаков языкового знака. Л.Выготский определял внутреннюю речь как "мысленный черновик" устной и письменной речи. Во внутреннем речепроизводстве "нам никогда нет надобности произносить слово до конца. Мы понимаем у ж е п о с а м о м у н а м е р е н и ю, [выделение наше - О.Л.] какое слово мы должны произнести" (Выготский,1982,II:345). Как мы уже сказали, знаки во внутреннем речепроизводстве функционируют в своей языковой форме или же в некотором полуактуализированном состоянии. По нашему мнению, мы не только их не договариваем до конца, но вовсе их не выговариваем, даже мысленно. Средствами внутреннего синтаксирования могут быть не только отдельные языковые знаки, но и их категориальные или тематические комплексы (группы, классы, поля), в нем могут быть задействованы не какие-то конкретные модели, но целые парадигматические классы моделей внутренней формы. Поэтому в устной речи, наименее подверженной контролю со стороны моделей речевой деятельности, зачастую выбор модели не согласуется со свойствами избранного знака. Например, могут быть неверно согласованы пары синтагмы по роду или числу, неверно избран падеж управляемого существительного или предлог при управлении, глагол-сказуемое может не коррелировать с подлежащим в роде или числе и под. Просто в диспозиции индивидуума во внутреннеречевом процессе был целый класс знаков, а выбор конкретного знака из класса был произведен уже после выбора модели синтаксического развертывания. А в силу того, что спонтанность и быстрый темп речи не дали возможности проконтролировать за согласованностью грамматических свойств знака и грамматических свойств модели, произошел сбой во внешнеречевом высказывании. Таковы, например, внешнеречевые конструкции: укр. “не контролює за собою ” (вм. “не слідкує за собою” или “не контролює себе”, возникшее оттого, что в диспозиции говорящего наличествовали две парадигматические возможности - “контролювати” и “слідкувати”), на різні “стали серйозніше звездочкой відноситись обозначен на різні с теми” (вм. русизмом “відноситись до різних тем”*, “ставитись до різних тем” или “дивитись теми” вариант “відноситись” в значении “ставитись”, использующимся в просторечии), “валюта відіграє фактор якоїсь стабілізації” (вм. “є фактором” или “відіграє роль”), “хто зацікавлений в історії Америки” (вм. “цікавиться”);

русс. “Что вы имеете под видой... под душой” (вм. “Что вы имеете в виду под душой”), “которые имеют причастие к морскому пароходству” (вм. “имеют отношение” или “причастны”). Здесь нелишне подчеркнуть, что участие языковых знаков во внутреннем речепроизводстве не должно восприниматься буквально, как составление из языковых знаков каких-то четко организованных структур, вроде внешнеречевых. Когда мы говорим о статусе языковых знаков во внутреннем синтаксировании, то это не локальная, а процессуально-временная характеристика. Языковые единицы используются не во внутренней речи (не в ее структурах, ибо таковых нет), а во время и в процессе внутреннего речепроизводства в качестве материала-образца для построения речевых (внешнеречевых) знаков. Внутреннее синтаксирование нужно не само по себе, но лишь в связи с необходимостью образовывать внешнеречевые конструкции.

Иначе говоря, внутреннее речепроизводство - это процесс, предшествующий и подготавливающий внешнее синтаксирование. Именно поэтому мы и не выделяем никаких единиц внутренней речи. Онтологизация внутренней речи (не как процесса, а как результата), а, тем более, приписывание таким онтически самостоятельным внутреннеречевым структурам и процессам генетической первичности по отношению к внешней речи - яркий пример рационалистской методологической позиции. Такова, в частности, позиция Н.Хомского. Его ядерные предложения не могут быть взяты в расчет в качестве внутреннеречевых единиц из-за их полной априорности и бездоказуемости. Правильнее было бы интерпретировать глубинные внутреннеречевые структуры как процесс а не как реальные структурные речевые цепочки, так, как это делает В.Звегинцев: "Глубинная структура - не лингвистическая и не психическая реальность. Это - о п е р а ц и о н н ы й п р и е м [выделение наше - О.Л.], которому в теории приписывается выполнение определенных функций" (Звегинцев,1973:197). Конечно, В.Звегинцев абсолютно прав в том смысле, что основанная на логическом неопозитивизме генеративистика действительно не столько исследует процессы языковой деятельности человека, сколько конструирует идеальные научные схемы. И все же можно увидеть в глубинных структурах Хомского и Ингве некоторый аналог внутреннего речепроизводства, если, конечно, отвлечься от идеи готовых ядерных предложений. Понимание глубинных структур в качестве некоторого речемыслительного состояния перехода от хаотичности и неуправляемости ассоциативных процессов к строгим линейным структурам поверхностной (внешней) речи могло бы оказаться весьма плодотворным для генеративистики. В этом смысле мы полагаем, что представление А.Лурии о внутренней речи как о реальной структуре результативного характера (См.Лурия,1979) - это остатки позитивистских психологических представлений. Внимательное прочтение положений лекций А.Лурии касательно внутренней речи убеждает в том, что здесь смешаны модели текстов, ментальные пространства и сценарии событий, не различаются собственно языковые и речевые единицы, вербальные и невербальные смыслы, единицы информационной базы и единицы внутренней формы языка, т.е. наблюдается аналогичное Н.Хомскому перенесение свойств внешней речи на внутреннюю, а свойств языковой деятельности на мышление. Таким образом, представив структуру речепроизводства как двухуровневый (или двухэтапный) процесс образования линейных речевых единиц, мы попытались обосновать выше предложенное размежевание понятий речевой деятельности и речепроизводства. Понятие речевой деятельности, как это видно из представленного выше, несколько шире понятия речепроизводства, поскольку включает в себя еще и знакообразовательные процессы. Речевая деятельность - составная часть языковой деятельности человека, психонейрофизиологическая деятельность, направленная на образование речевых и языковых знаков по моделям внутренней формы языка и на основе единиц информационной базы языка в ходе экспликации мыслительных интенций, связанных с необходимостью передачи или получения коммуникативного сообщения. В значительной степени организация речевой деятельности зависит от выбора типа общения, который в значительной степени коррелирует с режимом познавательной деятельности и гносеологической аспектуализацией смысла. О гносеологической аспектуализации смысла мы уже писали выше. Тогда мы говорили лишь об отражении ее в информационных единицах (в когнитивных понятиях и вербальных знаках). Более отчетливо воздействие разных гносеологических аспектов речевой деятельности на языковую систему и речевые единицы просматривается во внутренней форме языка на уровне моделей оценки ситуации общения и выбора типа текста, а также на самом разнообразии типов текста. Прежде всего это касается глобального типа синтаксирования - устного и письменного. Очень многие лингвисты, психо- и нейролингвисты (об этом см.Ахутина,1989:45-46) проводят грань между типами синтаксирования именно по линии размеже вания устной и письменной речи, совершенно правомочно связывая с устной - обыденный тип речевой деятельности, а с письменной - два других (научно-теоретический и художественный). Модели построения устных и письменных текстов существенно отличаются. Впрочем следует отметить, что такой раздел моделей текста не может быть признан абсолютным. Скорее в нем просматривается филогенез типов речевой деятельности и становления различных форм социального языка (в частности, языка литературного). Действительно, литературный язык даже в моделях устного речепроизводства, которые все же отличаются от моделей речепроизводства письменного (ср. доклад и статью или пьесу для постановки и пьесу для чтения), представляют собой определенное варьирование от письменных моделей. Достаточно вспомнить выражения, вроде "говорит, как по-писанному". Устный текст на базе литературного языка явно вторичен по отношению к письменному. Эта вторичность не функциональная, но филогенетическая. Не зря ведь даже название "литературный язык” отражает его изначальную отнесенность к сфере письменной речевой деятельности. Устная же речь обыденного речепроизводства практически не может быть адекватно отображена в письменном виде, поскольку в обиходном синтаксировании очень большое значение имеет вера в то, что слушающий и так понимает, о чем идет речь. Это объясняется тем, что обыденная речевая деятельность, во-первых, в подавляющем большинстве случаев (за исключением разве что записок или бытовых писем) проходит в устной форме, а во-вторых, - касается в основном конкретно-предметной деятельности человека, сопровождающейся активным участием органов чувств применительно к предмету коммуникации. Поэтому устная коммуникация насыщена невербальными средствами общения (жестами, мимикой, хезитациями и пр.). Все сказанное позволяет разделить модели внутренней формы языка на устно-разговорные и письменно-литературные с дальнейшим подразделением последних в зависимости от типа речевой деятельности и типа коммуникативной ситуации. При этом в рамках моделей обыденного синтаксирования могут у некоторых носителей языка (писателей, журналистов, филологов и др.) находиться и модели письменной фиксации обыденной речи, а среди моделей литературного речепроизводства могут находиться как модели письменных текстов, так и модели устного литературного синтаксирования (последнее есть практически у каждого носителя литературного языка, хотя и в разной степени). Принципиально отличное понимание сущности речи в феноменологических и позитивистских теориях, с одной стороны, и функциональных - с другой, приводит к существенно различному видению самой механики порождения речи. В этом смысле функциональные теории некоторым образом сближаются с теориями порождающей грамматики, так как в основе одних и других лежит менталистская идея. Следовательно, проблема замысла, интенции выдвигается на первый план, в то время как проблема средств и формальных экспликаторов интенциального содержания становится подчиненной. Менталистский подход диктует принципиально иную механику речепроизводства, чем в дескриптивных моделях. Прежде всего это касается направления речепроизводственной деятельности. В генеративистских и функциональных моделях это направление имеет ярко выраженный дедуктивный характер: от определения типа речевой ситуации до определения типа фонации и графического оформления. Впервые наиболее последовательно такое понимание механики речепроизводства было представлено именно в трудах по трансформационной грамматике и генеративистике, хотя почву для него подготовили еще русские функционалисты и "пражцы". У А.Шахматова читаем: "... начало коммуникация получает за пределами внутренней речи, откуда уже переходит во внешнюю речь" (Шахматов,1941:20). Однако, множество причин методологического и теоретического характера, в первую очередь логистические пристрастия, не позволили генеративистам последовательно проанализировать наиболее ранние, прямо неманифестированные, непосредственно неэксплицированные этапы речепроизводства - процессы оценки ситуации общения и выбора модели общения ("сценария речевого поведения"). Правильная оценка ситуации обеспечивает успех речевого поведения, содействует пониманию со стороны слушающего. Точно так же и при восприятии речи. Выбор аналогичного типа общения в качестве модели со-порождения речи в какой-то степени приближает реципиента к смыслу и содержанию речи говорящего. Т.А. ван Дейк называет этот процесс выбором или знанием "мета-фрейма": "...для правильного понимания речевых актов требуется знание мета-фреймов, то есть знание общих условий совершения успешных действий" (ван Дейк,1989:18). В другой своей работе он использует более точный, с нашей точки зрения, термин для определения языковой единицы, лежащей в основе порождения речевого общения определенного типа "ситуационная модель" или "эпизодическая модель" (Там же,68-69). В процессе приобретения речевого опыта человек запоминает наиболее существенные моменты типичных ситуаций общения (равно как и поведения в принципе) и сохраняет их в памяти в виде алгоритма речевого поведения. Именно оценка речевой ситуации напрямую связана с аспектуальными типами речемыслительной деятельности: обыденно-мифологическим, научно-теоретическим и художественноэстетическим. Нормальное, обыденное использование языка нацелено на достижение определенных утилитарных, практических целей, которые далеки от самого языка и сознания в целом. Такого рода общение никак не специализирует языковые знания человека. Человек просто не замечает языка. Он принимает язык "на веру" таким как он есть в совокупности когнитивной и собственно языковой информации. "Бытовое жизнеописание, - по мнению П.Флоренского, - бессвязно и непоследовательно, аметодично" (Флоренский,1990:126). Поэтому такое общение (и такой речемыслительный процесс) носят всегда мифологический характер. В обыденной жизни человек имеет свойство полагаться на свои знания (в том числе и на языковые) "на веру", не проверяя их истинности ни по части смысла, ни по части формы. "Смешивая все предметы и все возможные точки зрения, - продолжает П.Флоренский, - по произволу меняя один на другой и переходя с одной на другую, н е о т д а в а я с е б е о т ч е т а в своей подвижности и неопределенности, житейская мысль владеет полнотою всесторонности... Житейскою мыслью в с е о б ъ я с н е н о, у ж е о б ъ я с н е н о и о н а н и в ч е м б о л е е н е н у ж д а е т с я " [выделения наши - О.Л.] (Там же,1990:126). Это и порождает мифологию обыденной жизни. Все наши обыденные представления далеки от истины, они приблизительны, условны. Однако, в отличие от научных знаний, которые также в большой мере приблизительны и условны ("наука решительно всегда не только сопровождается мифологией, но и реально питается ею, почерпая из нее свои исходные интуиции"[Лосев,1990а:403]), обыденные знания практически не вызывают и тени сомнения у носителя этих знаний. Мифы всегда носят практический характер. Это опыт, знания, которые передаются из поколения в поколение для того, чтобы ими пользоваться в повседневной жизни. Со временем они становятся достоянием истории, обрабатываются писателями и становятся фактами художественного характера. Однако на смену им приходят новые, современные мифы, в том числе и сейчас, в эпоху сплошного мифотворчества в средствах массовой информации. Многие ученые полагают, что мифологическое сознание присуще лишь примитивному, первобытному мышлению. В свое время Б.Малиновский положил начало функциональной школе в этнологии, приписав мифу в первую очередь практические функции поддержания традиции и непрерывности племенной культуры (Cм. ФЭС,1983:378). Мы также смотрим на миф не как на особую, исторически ушедшую, но как на современную обыденно-практическую форму мышления. Впрочем, это вовсе не значит, что следует полностью исключить предположение, что современный тип мышления - это и есть продолжение первобытного мышления, но в его продвинутом состоянии. Даже в научном творчестве миф занимает весьма важное место. Без мифа, веры или “уверенности” наука на могла бы зафиксировать свои достижения и обеспечить преемственность знания. Наконец, без веры в свою правоту ни один ученый не написал бы ни слова, как бы он не старался доказать свой скептицизм. Впрочем, это прекрасно доказал Декарт, рассуждая по поводу высказывания “я сомневаюсь”. Джордж Э.Мур, один из основателей рационалистской методологии, отмечал, что “есть вещи.., которые я безусловно знаю, даже если не умею их доказать” (Мур,1993:84). При этом нельзя забывать, что здесь речь идет о гносеологическом “мифологизме” как типологической черте человеческого сознания, а не о функциональном “мифологизме”, свойственном именно обыденному сознанию. Любой ученый или философ “берется за перо” с единственной целью - разрушить миф. А.Лосев, в теоретической концепции которого миф занимает весьма значительное место, полагал, что "...миф есть наиболее реальное и наиболее полное осознание действительности, а не наименее реальное, или фантастическое, и не наименее полное, или пустое" (Лосев,1990б: 164). Более того, вполне можно согласиться с Лосевым, что обыденно-мифологическое мышление не только нормативно для человека, но это и базовая форма для всех остальных форм мышления: "Всякая разумная человеческая личность, независимо от философских систем и культурного уровня, имеет какое-то общение с каким-то реальным для нее миром... Если я религиозен и верю в иные миры, они для меня - живая, мифологическая действительность. Если я материалист и позитивист, мертвая и механическая материя для меня - живая, мифологическая действительность, и я обязан, поскольку материалист, любить ее и приносить ей в жертву свою жизнь... Мифология - основа и опора всякого знания" (Там же,162163). Отличие научного и художественного типов речевой деятельности состоит именно в их сдвиге в одну из сторон языковой информации смысловую или формальную. Используя термины П.Флоренского, можно сказать, что наука и искусство - методичны. В случае пересмотра смысла обыденных знаний, т.е. когда говорящий задумывается о том что он говорит и то ли он говорит, нужно вести речь о научном стиле (типе) речевой деятельности. Если же центр внимания смещен на то, как говорит человек, - это явный признак художественноэстетического типа речевой деятельности. Все остальные типы речи носят промежуточный характер в рамках данного спектра. Конечно, в обоих случаях (и при научной, и при художественной речевой деятельности) возможны выходы за пределы данного состояния и возможностей языка. В случае полного переосмысления говоримого ученым возможно его непонимание со стороны современников либо полное неприятие и в будущем, что может привести к потере полученного ученым знания для общества. То же происходит и в случае полного пересмотра художником формы выражения своих мыслей и чувств с аналогичными последствиями. На данном уровне классификации коммуникативно-мыслительных ситуаций мы принципиально не различаем научного и официальноделового общения, поскольку они едины в плане семиотической деятельности. И в одном, и во втором случае средства выражения отведены на второй план. Единственная разница в том, что в научном общении план выражения элиминируется в силу желания создать некоторый рациональный смысл (т.е. добиться когитативной, экспрессивной адекватности речи мыслительной интенции), а в официальноделовом - план выражения элиминируется в силу желания добиться однозначности декларируемого смысла (т.е. добиться максимальной коммуникативной адекватности). В первом случае это приводит к загруженности текста однообразными конструкциями, насыщенности текста повторяющимися речевыми знаками, во втором - к шаблонности текста, что, в конечном итоге, одно и то же. И в первом, и во втором случае явное стремление к унификации средств и максимальная ориентация на содержание речи. Однако, официальное и деловое общение в семиотическом плане все же ближе к обыденному, чем научное. Его можно рассматривать как переход от научного (осмысленного) типа речемыслительной деятельности к обыденному (мифологическому) типу. Наиболее ярко это проявляется в устном деловом общении, которое часто может переходить в обыденное общение на профессиональные темы. В последнем случае семиотический разрыв ме жду планом содержания (понятийной стороной знака) и планом выражения (фоно-грамматической стороной) исчезает. Термины перестают использоваться как условности исследования или делопроизводства, но приобретают свойства обыденных знаков, т.е. используются как целостные заместители некоторых "реальных" феноменов действительности. По отношению к научному и деловому подъязыку это имеет идентичные последствия. Так, используя терминологически знаки "язык", "суффикс", "категория", "препарат", "вещество", "отношение", "частица" и т.д., ученый в бытовом общении использует их совершенно нестрого. Часто это может приводить к возникновению омонимов межстилевого характера. То же происходит и при вовлечении в обыденную речь деловых клише и шаблонов. Точно так же не разводятся на уровне глобальных типов речемыслительной деятельности политико-публицистические и художественные ситуации общения. Их объединяет также сходство семиотической установки на форму выражения. К тому же, в обоих случаях речь идет о смещении речемыслительной деятельности в эмотивную сферу, контролируемую правым полушарием. Роман Якобсон очень четко подметил непосредственную связь между механизмами эмоций, контролируемыми правым полушарием мозга, и языковыми средствами, свойственными художественным и политико-публицистическим текстам. "Инактивация правого полушария делает речь больного монотонной, неэмоциональной, и он теряет способность регулировать свой голос в соответствии с эмоциональными ситуациями" (Якобсон,1985:276), "...правое полушарие ведает музыкой" (Там же,279). Поэтому не следует упускать из виду явную привязанность публицистических и художественно-эстетических ситуаций общения к выразительной стороне языка. При этом можно наблюдать в обыденной речи явления переходного характера. Так, переходя с бытовых тем общения на общественные или политические, человек начинает незаметно для себя отчуждать смысл говоримого от формы. Функция убеждения, агитации диктует поиск новых, более ярких форм убеждения. В этих случаях смысл говоримого, как правило, элиминируется, отодвигается на задний план. Такие метаморфозы очень заметны: практически не следя за своей речью при общении на бытовые темы, человек вдруг начинает подбирать яркие, образные, эмоциональные слова и усложненные синтаксические конструкции, в обычной речи им не используемые. Точно так же, когда говорящий начинает использовать знаки не для бытового общения, а для подчеркнутого выражения некоторого состояния, а тем более в случаях, когда сама речь становится целью высказывания, возникает ситуация, близкая к художественной. Текст такого типа очень сильно напоминает художественное произведение. При анализе типов ситуаций общения нельзя игнорировать те явные отличия, которые обнаруживаются между научно-деловым общением и художественно-публицистическим. Однако это различия уже иного уровня. Они функциональны именно по отношению к типам моделей ситуаций, в то время как на уровне оценки ситуации общения и выбора типа речемыслительной деятельности этих различий нет. Карел Горалек, развивая положения "Тезисов..." пражской школы и идей В.Матезиуса, писал, что одним из основных требований функционального изучения языка является "последовательное различение поэтического и "информационного" языка" (Горалек,1988: 27) и, что "поэтическая речь направлена на само выражение" (Там же,28). Информационная речь (в нашей терминологии - научно-теоретический тип речемыслительной деятельности), по мнению К.Горалка, стремится к автоматизации средств выражения (т.е. пренебрегает ими), поэтическая же (художественная) - стремится к их актуализации. При этом не следует смешивать "доминирование" плана выражения в поэтической речи и "формальность" поэтической речи, что часто встречается в работах классических структуралистов, в т.ч. и формальной русской школы. Элиминация содержания из знака в художественной речи - также феноменологическая черта, поскольку структуралисты приписывали знаку свойство самости. В художественном же использовании, как полагали формалисты, эта самость искусственно нарушалась, что и создавало специфику поэтической речи.

Прекрасный анализ этого явления с позиций функционализма был произведен Л.Выготским (Выготский,1986:69-90). Для структурнофункциональной методологии важным является как признание "формальности" искусства, так и признание его "содержательности". Однако, эти свойства разнокатегориальные, разноуровневые. Искусство, в т.ч. художественная литература, содержательно по признаку более высокого категориального свойства. Оно содержательно в силу того, что в его основе лежит семиотическая деятельность индивида, т.е. мозговая деятельность, направленная на экспликацию некоторой смысловой интенции для установления коммуникативного контакта. И все в искусстве, в конечном итоге, подчинено содержанию, равно как и в научной или обыденно-мифологической деятельности. Все типы речевой деятельности смысловые. Однако, на уровне дифференциации типов семиотического мышления следует различать типы, довлеющие к преодолению знака (научный и художественный) и идущие за знаком (обыденный). В свою очередь типы, "преодолевающие" знак (искусственные типы речевой деятельности), делятся на довлеющие к содержанию (деловой, научный) и довлеющие к форме (публицистический, художественный). Но даже в этом последнем случае двусторонность знака не снимается полностью никогда, даже в "заумях" и абстракционизме. И при художественном творчестве, и при сотворчестве реципиента, воспринимающего художественное произведение, базисно доминирует установка на семиотическую (а значит, смысловую) деятельность. Каким бы ни был продукт художественного творчества, он всегда воплощение замысла, а воспринимающий всегда будет видеть в нем "произведение искусства", т.е. нечто выражающее замысел. В этом смысле понятны возражения Л.Выготского в "Психологии искусства" против формализма и структурализма, представляющих искусство как чистую форму, прием, а также против позитивистского объективизма, выходящего за пределы художественного произведения в его социально-психологическом единстве. Выготский ни в коей мере не феноменологизирует текст в герменевтическом духе, но и не психологизирует его. Под психологией произведения понимается психология, заложенная в текст автором и воплощенная в социальной психологии повествователя, т.е. смысл и содержание текста (в данном случае - художественного) следует, по мнению Выготского, искать в психологии повествователя текста. Однако это больше касается проблемы восприятия художественного текста. Оценка смысла и содержания текста, а значит и сам акт квалификации текста как такового через понятие повествователя имеют крайне важное методологическое значение для функциональной лингвистики, поскольку принципиально отмежевывают ее от рационалистского ментализма, оперирующего понятием единой и абсолютно индивидуальной картезианской личности. Функциональный ментализм предполагает наличие многоместного субъекта языковой деятельности, чье присутствие в каждом конкретном речевом акте опосредуется его социальной ролью. Применительно к тексту (а равно и ко всем остальным речевым единицам) такая трактовка ведет к пониманию разницы между субъектом языковой деятельности в целом (носителем идиолекта), субъектом какого-либо типа речевой деятельности (носителем идиостиля), субъектом конкретного речевого процесса (повествователем), а также (что особо важно в художественных типах речевой деятельности и при цитировании в научных текстах) субъектом конкретного речевого акта (анунциатором, в терминологии Э.Бенвениста;

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.