WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 4 ] --

словоизменительные модели: а) образования формы второго лица единственного числа глагола второго склонения в простом будущем времени, б) образования формы винительного падежа единственного числа существительного первого склонения и в) образования формы родительного падежа единственного числа существительного второго склонения. Совместив оба типа информации, можно понять актуализированное значение словоформ “вытащишь”, ”рыбку”, ”пруда”, ”труда”, а также словосочетаний “не вытащишь рыбку”, ”не вытащишь из пруда”, ”не вытащишь рыбку из пруда” и “не вытащишь без труда”. На следующем этапе декодирования создается целостное содержание искомого высказывания. Однако вся перечисленная грамматико-семантическая и лексико-семантическая информация вовсе не составляет смысловой сущности данного знака, но лишь является его планом выражения. Когитативный же смысл его заключен в идее: “блага достигаются трудом”. Именно эта (или приблизительно эта ) идея и является планом содержания данного языкового знака. При этом показательно то, что данная идея, в отличие от речевого содержания, являющегося формой этого знака, обладает известной степенью инвариантности, так как данная фраза может быть произнесена с различной целью и в различном модальном ключе: как совет, как упрек, как назидание, как шутка и т.д. Она может выполнять также и различные логические функции: условия, причины, объекта, процесса и пр. Поэтому в речевом знаке (высказывании), эксплицирующем данную пословицу, ее языковое значение (“блага достигаются трудом”) предстает лишь речевым содержанием, а речевой смысл этого же высказывания всецело зависит от цели и обстоятельств использования данной пословицы. Все то же касается и необразных клишированных высказываний, вроде “Реклама - двигатель прогресса” или клишированных текстов, вроде детской считалочки “Аты-баты, шли солдаты” или текста национального гимна, смысл которых заключается в выделении доминирующего значения рекламы в производительной сфере жизни общества, определении того, кто будет водить в игре и в прославлении страны или государства. Однако, если говорить о характере вхождения подобных единиц в единую систему языковых знаков, придется отметить громадную значимость внутриформенного значения для их хранения. Опыт показывает, что языковые гомогенные единицы (слова), а также гетерогенные понятийные единицы (фразеологизмы и клишированные словосочетания) легко обнаруживаются в системе как по референтивному, так и по категориальному признаку. На слово “рыба” можно выйти как через понятие о зверях или живых существах, так и через понятие о хобби, ловле, озере или удочке. Клишированные высказывания и тексты не столь однозначно закреплены за определенными категориями, ономасиологическими видами, типами или отдельными лексическими понятиями, хотя такая привязка и не исключается. Так, рассматриваемая выше пословица вполне вероятно закреплена в языковой системе за лексическим понятием “труд”, хотя не исключена и ее привязанность к языковым знакам “лень”, “трудиться”, ”работа” и др. Кроме этого, всем известен эффект воспоминания через внутреннее (а то и внешнее) самопрослушивание, когда индивид пытается вспомнить необходимый клишированный элемент ИБЯ через иммитацию общения, как бы отчуждая себя от воспоминаемого элемента. В этот момент человек пытается инактивировать свою систему активного выбора знаков (модели речевой деятельности) и максимально использовать модели распознавания по форме. Этот способ весьма эффективен именно при воспоминании клишированных гетерогенных единиц, внутренняя эпидигматическая форма которых (знакообразовательное значение) частично деэтимологизировалось. Таким образом, оказывается, что гетерогенный знак можно воспроизвести либо точно квалифицировав его в системе по значению (выбрав его из других симиляров в пределах лексического понятия), что возможно сделать без затруднений только в двух случаях - если этот гетерогенный знак не имеет симиляров и сам представляет лексическое понятие или если он часто используется индивидом и четко дифференцируется от своих симиляров, либо восстановив в памяти его фонематическую форму. Так мы воспоминаем клишированные словосочетания, произнося вслух один из его формальных компонентов. Так мы воспоминаем стихотворение, произнося вслух его начало, воспроизводя его ритм или интонационный контур, попутно вспоминая обрывки фраз и наиболее запомнившиеся рифмы. Именно это побуждает нас признать референтивный, а не категориальный характер вхождения смысла данного языкового знака в систему информационной базы языка. Иначе говоря, клишированные высказывания и тексты, обладая полевым, смежностным (пропозициональным), а не иерархически категориальным (понятийным) характером структуры, входят исключительно в полевую структуру информационной базы языка. Понятийные же по смысловой структуре языковые знаки (слова, клише и фразеологизмы) входят как в полевую, так и в категориальную структуру системы знаков. Суть пропозициональности семантической структуры клишированных высказываний и текстов состоит в том, что смысл, заключен ный в этих единицах, так же как и смысл предикативных речевых единиц (высказываний и текстов), линеен. Это смежностное соположение, актуализированное модальное отношение некоторых понятий, закрепившееся в памяти как императив логического, моральноэтического, образно-эстетического или другого плана, выступающий в предикативной (мыслительной) деятельности в качестве общепринятой, и потому понятной собеседнику, истины и помогающий сэкономить мыслительное напряжение. Проще говоря, клишированные высказывания и тексты позволяют номинировать не просто знания об отдельных участках ментальной действительности, но именно определенные модальные отношения к этим знаниям, признаваемые данным субъектом или целым рядом субъектов особо ценными для его (их) последующей предметно-коммуникативной жизнедеятельности. Пользуясь языком Канта, можно (хотя и с огромной натяжкой) назвать такие смыслы “категорическими императивами” сознания и языка. Отличие их от категорических императивов Канта состоит только в том (хотя это немаловажно), что вторые являются неукоснительными предписаниями для морального поведения индивида. Шаблонизированные же смыслы, заключенные в клишированных высказываниях и текстах, специфицируются относительно множества аспектов психики-сознания и информационной базы языка. Такой спецификацией может быть отнесенность того или иного клишированного высказывания или текста в референтивную сферу тематической подкатегории “Я” (и тогда их смысл расценивается как личный категорический императив, т.е. индивид относит этот смысл на свой счет, ориентируется на него в своей предметно-коммуникативной деятельности, оправдывает им свои поступки и мысли). Однако такие единицы могут быть отнесены и к тематической подкатегории “не-Я”. В этом случае заключенные в них смыслы также могут расцениваться как некоторый императив, но чуждый субъекту. При этом вовсе не обязательно, чтобы индивид расценивал эти смыслы как враждебные или отрицательные. Он может просто индифферентно относиться к ним как к модальностям, символизирующим для данного индивида чьи-то представления о мире, чьи-то категорические императивы, чьи-то теоретические положения, эстетические воззрения или образные построения. Можно свести воедино соотношение между модусом существования смысла, типом нейропсихической реакции, с которой он генетически связан, единицей того или иного типа смысла, а также элементами языковой деятельности, вербализующими тот или иной тип смысла в виде таблицы 3 в Приложении 7. Разграничение номинативных и собственно предикативных функций речевых знаков, хотя и касается речевой семантики, все же так или иначе заставляет пересмотреть взгляды относительно структуры информационной базы языка (в традиционной терминологии - лексической системы языка), поскольку определить, какая из речевых единиц кроме предикативной функции выполняет еще и функцию номинации некоторого участка ментальной картины мира, можно лишь соотнесением этой речевой единицы с системой инвариантных языковых знаков, используя критерий дискретности и воспроизводимости. Обнаружение в языковой системе знаков гетерогенных (сверхсловных) единиц ставит перед лингвистами более сложный вопрос: как все эти языковые знаки вписываются в единую систему информационной базы и едина ли эта система. Для того, чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо найти основной критерий единения системы. Эта задача может быть сформулирована так: что позволяет нам сохранять все информационные (знаковые) единицы нашей языковой памяти в единстве и извлекать их при малейшей речевой необходимости. Очевидно, что ответ на этот вопрос следует искать в сущности самих языковых знаков, а еще точнее, в сущности их структурного устройства. Однако, как показал наш предыдущий анализ, вербальный знак (и языковой, и речевой) структурирован не каким-то одним спосо бом. Его структурное устройство многообразно. Все зависит от того, какой аспект структуры знака нас интересует. Если рассматривать языковой номинативный знак как вербализованный смысл, т.е. как часть понятия, придется говорить о его семантической, информационно-когнитивной структуре. В этом случае структура языкового знака представится как трехкомпонентное иерархически-полевое образование, состоящее из категориальной, сигнификативной (десигнативно-денотативной) и референтивной частей. Если же рассматривать знак как следствие вербализации смысла, т.е. как онтически самостоятельную форму смысла, отличную от понятия, следует говорить о семиотической структуре знака. В этом плане всякий знак (и языковой, и речевой) представится как двуструктурированная сущность, состоящая из плана содержания и плана выражения. Выражаясь образно, первую структуру можно еще иначе назвать горизонтальной, поскольку она охватывает как элементы собственно понятийного смысла (лексического значения), так и элементы чисто вербального характера (внутриформенное значение: грамматическое, эпидигматическое, фоно-графическое). Так же переносно можно назвать вторую структуру чисто вертикальной, поскольку в ней эти два аспекта принципиально разведены. Можно, конечно, еще рассматривать знак как вербализованный гносеологически аспектуализированный смысл, т.е. как производную одного из познавательных аспектов понятия или (обыденномифологического, научно-теоретического художественно эстетического). Но, как показывает анализ лексических систем славянских языков, различение этих аспектов на уровне понятийного смысла далеко не всегда реализуется в одном и том же вербальном знаке. Иначе говоря, ученые избегают называть научный термин тем же словом, что и соответствующее ему обыденное понятие. Если же в их речи встречается термин-номинат, встречающийся также и в обыденной речи, то это значит лишь одно из двух: либо этот номинат терминологически означивает совершенно иное понятие (и мы имеем дело с омонимией или омонимоидными отношениями), либо (если их понятийная отнесенность идентична) в языковой системе данного индивида обыденное понятие теоретизировалось (объединилось с научным или развилось в научное), а соответствующее ему слово терминологизировалось. Это встречается крайне редко. Чаще ученые пытаются не называть научные и обыденные понятия одним и тем же словом (не путать с омонимией). Если же такое случается, то возникает очень специфический эффект, когда ученый (философ) не может говорить по поводу некоторого понятия в обыденном плане, нетеоретически и, соответственно, не может использовать некоторое слово нетерминологически. Он, спровоцированный собеседником, либо переходит с обыденнного режима общения в теоретический, либо просто прекращает общение на эту тему, чтобы не утомлять собеседника и не профанировать предмет. Следовательно, нет причины для выделения еще и гносеологического аспекта структуры знака, хотя, несомненно, необходимо выделять такую структуру в понятии. Язык насыщен случаями так называемой полной межстилевой синонимии, особенно в области профессиональной и разных типов обыденной речевой деятельности. Громадное количество предметов и многие абстрактные явления, осознаваясь как одно понятие, имеют все же различные названия в терминологических, жаргонных и сленговых системах. Среди ученых существует множество точек зрения на то, какая из двух вышеназванных структур знака - семантическая или семиотическая - является базовой для структурирования языковой системы вообще и ее информационной базы, в частности. Наиболее распространенной является позиция, согласно которой язык структурирован уровнево и все единицы языка разверстаны по соответствующим уровням: фонетическому, морфемному, лексическому, словообразовательному, морфологическому, синтаксическому (и, может быть, стилистическому). Большинство лингвистов, отстаивающих такую позицию, прямо или косвенно мотивируют ее либо тем, что существуют соответствующие классические разделы языкознания (что само по себе является постановкой вопроса с ног на голову), либо тем, что сама структура речи "заставляет" принять "телескопический" принцип организации языка: текст - высказывание - словосочетание - слово морфема - звук (что является ни чем иным, как смешением принципа построения речи с принципами построения языка), либо, что нам представляется наиболее аргументированным, тем, что уровневая структура языка "подсказывается" уровневой структурой значения слова: стилистическое - синтаксическое - морфологическое - словообразовательное - лексическое - (фонетическое?), а также явно убывающей степенью обобщенности указанных значений. Последняя позиция, хотя и создает видимость аргументированной, однако так же неверна, как и предыдущие, поскольку смешивает оба аспекта структурирования языкового знака, не делая различий ни между разными по своей сущности лексическим (понятийным) и внутриформенным (грамматическим, словообразовательным и фонографическим) значениями, ни между категориальными (парадигматическими) и референтивными (синтагмати-ческими) признаками знаков. Кроме того, уровневая структура языка совершенно смешивает языковые и речевые единицы, знаки и модели языка, отрывает язык от когнитивно-понятийной системы психики-сознания, чем, в итоге, феноменологизирует язык, превращая его в самосущий феномен или чистую систему отношений. Наша позиция также привязана к структуре языкового знака, однако с учетом всего вышесказанного об онтической сущности последнего и с учетом различных аспектов его структурирования. Так, нам представляется, что семиотическая структура знаков имеет непосредственное отношение именно ко всей системе языка. Так же, как и знак, языковая система представляет из себя двухчастное образование, одна сторона которого (одна подсистема) обращена к предметно-мыслительной деятельности и знаниям о мире, и поэтому фиксирует в языковой форме ментально-когнитивную картину мира, а другая обращена к мыслительно-коммуникативной семиотической деятельности и потому фиксирует коммуникативно-экспрессивные способности индивида. Первую, представляющую из себя систему языковых (инвариантных) знаков, мы именуем информационной базой языка (ИБЯ), вторую - систему моделей речевого поведения - мы называем внутренней формой языка (ВФЯ). Идею выделения в языковой системе двух равноправных, но разнофункциональных подсистем на основе их роли в процессах номинации и предикации мы находим и у Вилема Матезиуса, который в работе “Речь и стиль” писал: “Фоном для назывного акта является совокупность названий, которые в данном языке обычны и которые в совокупности составляют его словарный состав (т.е. информационную базу - О.Л.). Фоном для фразообразующего акта являются модели предложений, по которым в данном языке составляются предложения различных типов и вообще все, что касается структуры предложений (т.е. внутренняя форма языка)” (Пражский кружок,1967:448). Обе подсистемы языка теснейшим образом связаны между собой, но не смешиваются и не перекрываются. Связь между этими подсистемами осуществляется через соответствующие стилистические, синтаксические, морфологические, словообразовательные и фонографические значения языковых знаков. В конечном итоге, что такое стилистическое значение слова или гетеронима, как не функциональное отношение его к той или иной модели речевой ситуации? Что такое синтаксическое или синтагматическое значение знака, как не функциональное отношение его к той или иной модели построения высказывания или модели построения словосочетания? Что такое морфологическое значение, как не функциональное отношение к той или иной модели словоизменения? Что такое словообразовательное значение, как не функциональное отношение знака к той или иной модели словопроизводства? Что такое, наконец, фоно-графическая функция знака, как не отношение его к тем или иным моделям фонетической или графической сигнализации? Совсем иная роль семантической структуры языкового номинативного знака. Она имеет непосредственное отношение уже к структурированию только информационной базы языка. Именно на основании того, что информационная база языка - это система информационных единиц, система знаков как языковая картина мира, представляющая ту сторону языковой системы, которая прямо обращена к понятийной структуре психики-сознания, и принимая во внимание тот факт, что семантическая структура знака перешла к нему "по наследству" от структуры вербализуемого им когнитивного понятия, мы делаем вывод, что информационная база языка структурирована в прямой зависимости от семантических структур ее составляющих. Так же, как и в семантической структуре языкового знака, мы склонны видеть в информационной системе языка две различные подструктуры: категориальную (ономасиологическую) и тематическую (полевую). В первую все языковые знаки входят благодаря иерархической информации их категориальных частей, а во вторую, благодаря полевой информации в их референтивных частях. Соответственно, в категориальном отношении языковые знаки группируются по сходству в ономасиологические категории (подкатегории), роды (подроды), виды (подвиды), типы (подтипы) и т.д. Лингвисты уже неоднократно предпринимали попытки последовательно расклассифицировать языковые знаки по иерархическому принципу. Мы уже характеризовали эти попытки в нашей предыдущей работе (См. Лещак, 1991). Здесь же нас интересует лишь методологическая сторона проблемы. Основными недостатками таких классификаций, по нашему мнению, являются смешение или непоследовательное применение классификационных признаков, чрезмерная логицизация языка, ведущая к тому, что классификация оказывается весьма пригодна для одной узкой терминосистемы, но совершенно неприменима к единицам естественного языка, и, наконец, попытка совместить категори альную классификацию знаков с признанием полисемии. Признание полисемии оказывается последним и непроходимым препятствием на пути категориальной классификации, поскольку приходится либо признавать плавность (недискретность) классификационных группировок, что противоречит самой логике иерархической классификации, либо признавать возможность вхождения знака одновременно в несколько категориальных групп. Так, например, приходится признавать, что "остановка" - это одновременно имя места, имя события и имя акта. Такой подход разрушает саму идею категориальной части значения и никакие лексико-семантические варианты не смогут спасти категориальную целостность языкового знака. Придется признать, что информационная база языка (или несколько же - лексический фонд) устроена не по семантическому, а именно по семиотическому признаку. Но даже при таком решении не все становится ясным. Ведь, если отбросить семантический (понятийный) критерий хранения языковой знаковой информации, придется делать ставку на внутриформенную часть знака, которая включает в себя не только фонематическую (или, шире - фоно-графическую) информацию, но и эпидигматическую (включая словообразовательную) и грамматическую. Но, ведь, если словообразовательное значение слова "РУЧКА" ("письменная принадлежность) отсылает нас к "РУЧКЕ" ("соматизм") и совершенно никак не ассоциируется в мотивационном отношении с "РУКОЙ" ("соматизм"), то словообразовательное значение слова "РУЧКА" ("соматизм") отсылает нас именно ко второму соматическому наименованию ("РУКА"). Очевидно, что в мотивационном плане значения этих омонимоидов неидентичны. Наверное излишне убеждать в том, что омонимоиды, вроде "БЛЕСТЯЩИЙ" (причастие) и "БЛЕСТЯЩИЙ" (прилагательное) или "ДЕЖУРНЫЙ" (прилагательное) и "ДЕЖУРНЫЙ" (существительное) обладают неидентичным морфологическим, синтагматическим и синтаксическим значением. Следовательно, отрицание главенствующей роли семантической структуры знака в процессе категоризации всей системы знаков неминуемо влечет за собой и игнорирование категориальных различий между знаками в грамматическом или словопроизводственном отношении. Отсюда и распространенное особенно в рационалистически ориентированных работах мнение, что грамматические и все остальные семантические признаки приписываются знаку только в речи. В языке же знаки - это чистые фонетические (или фонематические) цепочки, унилатеральные образования, которые носитель языка волен наполнять каким угодно содержанием. Совершенно очевидно, что признание возможности полисемии ведет в конечном итоге к игнорированию инварианта, что вполне логично для референцирующих теорий (рационалистских или позитивистских). Для таких теорий вполне естественно напрашивается чисто фонетическое устройство системы знаков. Возникает только вопрос: каким образом можем мы сохранять в памяти громадное множество звукорядов, которые в речи оказываются не только предикативными знаками фактуальной мысли, но и номинативно отсылают нас к некоторому одному понятию. Отбросив инвариантность языкового знака и понятия как психологическую реальность, совершенно невозможно объяснить, почему слушатель (читатель) способен отнести ранее воспринятый звукоряд "хорошо" с актуально воспринимаемым "лучше", а звукоряд "я" со звукорядами "мне" и "мной" в плане идентификации. И совершенно необъяснимым оказывается факт упрямого постоянства закрепления за определенными звукорядами в речи некоторого стабильного постоянного значения. Так, ни у одного носителя какого-либо славянского языка не возникает никакого замешательства при необходимости назвать собственную персону в том или ином ракурсе. Он смело употребляет различные словоформы личного местоимения первого лица единственного числа и ничуть не смущается их фонетическому отличию. Никто не только не путает случаи использования того или иного звукоряда ("я", "меня", "мне", "мной"), но и не смешивает использование того же звукоряда ("дай мне"//"во мне", "дам тебе"//"в тебе", но, тем не менее, "дам ей"//"в ней", "дам ему"//"в нем"). Причем делает это с удивительной регулярностью и безошибочно. Нам далеко не все равно, когда использовать какой звукоряд, в чем убеждает практика лингвистического анализа текста, показывающая, что субъект не зря употребил именно ту, а не другую словоформу, употребил тот, а не иной номинат, построил именно такое словосочетание, высказывание или текст, а не другой. При всей неадекватности восприятия смысла, мы, тем не менее, находим друг с другом общий язык. И заслуга здесь не только, и не столько выпячиваемого рационалистами дискурса (как совокупности всех внешних факторов речевой ситуации: участников, речевых произведений и обстоятельств коммуникации), сколько инвариантных языковых знаний, выработанных носителями языка в опыте предметнокоммуникативной жизнедеятельности и зафиксированных в его психике-сознании в виде системы языковых знаков (информационной базы языка) и системы правил, моделей и предписаний речевого поведения (внутренней формы языка). Впрочем, ошибочно было бы считать, что конкретные обстоятельства реального речевого акта совершенно не влияют на процессы речепорождения и речевосприятия. Речепорождение и речевосприятие можно представить в виде функционального отношения обстоятельств фактического речемышления к инвариантным знаниям психики-сознания. У Канта это положение выписано следующим образом: "...сам внутренний опыт возможен только опосредованно и только при помощи внешнего опыта" (Кант,1964:288), что следует трактовать как невозможность никакого внутреннего знания, неопосредованного или ненаправленного на внешнюю предметнокоммуникативную деятельность, но при этом "... только в рассудке становится возможным единство опыта, в котором все восприятия должны иметь свое место" (Там же, 291), что подчеркивает доминирующую роль иерархически структурированной и категоризированной (инвариантной) системы знаний, каковой являются когнитивная кар тина мира (понятийная система) и информационная база языка. Таким образом, мы полагаем, что система знаков - это не хаотическая совокупность звукорядов (поскольку нет никакого реального критерия чисто фонетического единения словоформ в слова, а также критерия чисто фонетического запоминания звукорядов, который бы обеспечивал их закономерное и регулярное воспроизведение при необходимости), а именно семантически структурированная система, устройство которой изоморфно семантическому устройству номинативного языкового знака. Наряду с собственно ономасиологической (когнитивносемантической) структурой в информационной базе языка могут образовываться и другие иерархически (категориально) структурированные подсистемы, основанные на сходстве внутриформенных элементов (элементов формальной семантики). Следует отметить, что, выделяя в категориальной структуре информационной базы языка соответствующие категории, роды и виды знаков, мы совершенно не игнорируем их внутриформенное значение. Проблема функционального соотношения когнитивного (лексического) и внутриформенного значения еще далеко не решена в лингвистике. Возможно, она еще даже недостаточно четко сформулирована в качестве теоретической проблемы. Но, тем не менее, с позиций функциональной методологии крайне важно подчеркнуть наличие связи между этими семиотическими сторонами знака. Арбитрарность и мотивированность этой связи мы обсуждали выше. Нам кажется, что есть все основания полагать, что словообразовательное значение, как одна из сторон внутриформенного значения и как информация о той или иной словопроизводственной модели, по которой было образовано данное слово, в филогенетическом плане производно от лексического значения. Так, словопроизводственные модели, по которым в славянских языках образуются имена деятеля, сложились на основе обобщения более конкретных лексических значений производителей того или иного действия. Во всяком случае, категориальное по своей сущности значение "деятель" (семантема), присутствующее во многих существительных на -ак, -ач, -тель, -ник, -ница, -чка и т.д. могло бы быть отнесено на счет словообразовательного, а не лексического значения только в том случае, если бы оно не наблюдалось в несуффиксованных словах (вроде заимствованных в русском языке "доктор", "мастер", "рантье";

в чешском “ekonom”, “fotograf”, “dramaturg”, “garazmistr”;

в болгарском - “ватман”, “хирург”;

поль. “agent”, “neutral”, “architekt”, или деэтимологизированных и потому не соотносимых с моделью словопроизводства "врач", “ведьма” а также в исконно бессуффиксных и композитах русс. "гость", "судья", "слуга", “воевода”, “сторож”, “дровосек”, “хлебороб”;

чеш. “hrdloez”, ”koeluh”, ”drvotp”, ”flama”;

болг. “страж”, “драка”, “роб”, “полевъд”, “развей-плява”;

поль. “str”, “koniokrad”, “oszust”, “czarodziej”, “winiopas”). Нет непосредственных деривационных показателей типизирующего словообразовательного значения "деятель" и у слов, вроде русс. "завгар" (заведующий гаражом), "прораб" (производитель работ), "зам" (заместитель), “дежурный”;

чеш. “dozor”, “ko”, ”komorn” и под. Поэтому мы склонны разводить когнитивное значение "деятель" (как элемент в иерархии категориальной части значения целой группы слов) и словообразовательное значение "деятель" как информацию о совокупности словопроизводственных моделей. В словах, образованных по одной из таких моделей, эти два элемента значения объединяются и функционируют практически неразделимо. То же касается и целого ряда грамматических (морфологических и синтаксических) значений, которые объединяются в категориальной части семантической структуры знака с элементами этой структуры. Так, в семантической структуре имен существительных, обозначающих особи мужского пола могут объединяться категориальный когнитивный элемент (лексическая сема) "мужской пол" или "самец" с соответствующей морфологической семой "мужской род". В этих случаях (как и в случаях с совпадением категориальных когнитивных сем со словообразовательными типизирующими семами) мы можем говорить о мотивированности формы данного знака. В тех же случаях, когда категориальные лексические семы не объединяются с внутриформенными, мы говорим о немотивированности. В частности, процессы словообразовательной или грамматической деэтимологизации или реэтимологизации связаны именно с распадом или восстановлением такой объединенности когнитивных и внутриформенных сем. Языковые знаки входят в информационную базу языка не только через свою когнитивно-семантическую структуру, т.е. через компоненты своего плана содержания, но и через свою внутриформенную структуру, т.е. через компоненты своего плана выражения. Так, параллельно с ономасиологической (когнитивно-смысловой) структурой, являющейся основным способом категориального структурирования инвариантных смыслов, в категориальной структуре информационной базы языка выделяются еще частные структурные образования, в которые входят лексические понятия по принципу сходства компонентов своего внутриформенного значения. Таковыми являются: лексико-стилистические категории и разряды (сленги, жаргоны, терминосистемы), лексикограмматические категории (части речи) и лексико-грамматические разряды (группы языковых знаков, объединенных сходством морфологического и синтаксического значения) и словопроизводственные категории и разряды (группы языковых знаков, объединенных категориальнотипизирующим словообразовательным значением). Совершенно произношения не изучен вопрос о возможности могут быть, вхождения например, языковых знаков в категориальные группы, объединенные сходством или написания. Таковыми группа собственных имен, общим графическим признаком которых в славянских системах правил графического оформления является их написание с прописной буквы, или группы специфически произносящихся или пишущихся языковых знаков, образующиеся, чаще всего искусственным путем в ходе систематического изучения языка (в школе или вузе).

Во всех перечисленных случаях мы имеем дело с частными категориальными группировками языковых знаков, наслаивающимися на базовую ономасиологическую структуру. Мы уже говорили о том, что в пределах семантической структуры языкового знака отдельные элементы его плана содержания могут семиотически связываться с отдельными элементами его внутриформенного значения. Так же и на уровне всей структуры информационной базы языка отдельные аспектуальные сферы сознания могут семиотически соотноситься с отдельными лексико-стилистическими функциями, а отдельные ономасиологические категории, роды, виды и типы могут образовывать семиотические единства с отдельными лексико-грамматическими и словопроизводственными категориями и разрядами. Так, научно-теоретическая сфера когнитивного смысла семиотически тесно переплетена с терминологической лексикостилистической функцией языка, образуя в информационной базе языка целостное образование, именуемое терминосистемой. Таким же образом объединяются в целостные аспектуальные образования обыденные или образные смыслы с теми или иными коммуникативноспецифицированными внутриформенными функциями, образуя сленговые, жаргонные, образно-поэтические и др. лексиконы, входящие в качестве составных в единую информационную базу языка. Коррелируют между собой и когнитивные категориальные значения с категориальными частеречными значениями (хотя и не совпадают полностью): ономасиологическое категориальное значение субстанциальности - с грамматическим категориальным значением имени существительного, значение процессуальности - с частеречным значением глагола, значение атрибутивности - с частеречным значением прилагательного, значение условия действия - с частеречным значением наречия и т.д. Ономасиологическое подкатегориальное значение абстрактной субстанциальности может коррелировать (хотя не всегда коррелирует) с некоторыми грамматическими значениями (например, единственного числа и среднего рода, являющимися наи более свойственными абстрактным именам во всех славянских языках), ономасиологическое подкатегориальное значение качественной атрибутивности коррелирует с морфологической (словоизменительной) функцией образования степеней сравнения, а ономасиологические родовые значения интенциональной процессности (действия, направленного на объект) и интенциональной статальности (состояния отношения к объекту) коррелируют с морфологосинтагматическим значением переходности.

Корреляцию между категориальными лексическими и словообразовательными значениями мы уже иллюстрировали выше на примере связи ономасиологического типового значения агентивности со словообразовательным типовым значением деятеля. При этом еще раз подчеркиваем ошибочность смешивания ономасиологических (лексических) и внутриформенных смыслов. Реальное наличие первых поддерживается смысловой (когнитивной) градацией языковых знаков и понятий, которые они вербализуют. Иначе говоря, значение агента или качества присуще тому или иному языковому знаку не потому, что у него есть соответствующее грамматическое, лексико-грамматическое или словообразовательное значение, а потому, что этот знак номинирует соответствующее понятие агента или качества. Внутриформенные же элементы значения качественности или агентивности у таких знаков могут присутствовать только в том случае, если во внутренней форме языка наличествует соответствующая модель словоизменения или словопроизводства, а в форме данного знака присутствуют показатели его причастности к этим моделям. На примере агентивных имен мы уже показывали, что они могут обладать и ономасиологическим, и словообразовательным значением деятеля, но могут и не обладать последним (кстати, обратного быть не может: ни один знак, обладающий словообразовательным значением лица-деятеля не может не обладать соответствующим ономасиологическим значением, что еще раз подтверждает доминирующую роль ономасиологической, когнитивной семантики в семантической структуре знака и в структурировании всей информационной базы языка). Проблема корреляции когнитивной и внутриформенной информации требует специального исследования, выходящего за пределы объекта данного исследования. Нас же интересует лишь принципиальная позиция функциональной методологии относительно структурирования языкового знака и информационной базы языка целиком. Выше мы пытались доказать принципиальное с точки зрения функциональной методологии положение, согласно которому информационная база языка структурирована по принципу семантической структуры языкового знака, а эта последняя организована по принципу структуры инвариантного понятия. Однако, было бы совершенно неверным однозначно видеть в семантической структуре языкового знака и, через нее, в структуре информационной базы языка исключительно структуру понятия и когнитивной системы психики-сознания. Такой подход совершенно бы нивелировал различия, которые явственно ощущаются при сопоставлении когнитивной и языковой картины мира. Первая - более мобильна и изменчива. Она открыта для взаимодействия с другими картинами мира, в частности, через искусственные когнитивные системы научную или образнохудожественную картину мира. Показательно, что ученые (а также представители деловой сферы) и художники (а также журналисты и политики), будучи носителями разных национальных языков и представителями различных этнических культур, тем не менее находят общий язык именно за счет значительной унифицированности и интернационализированности их картин мира. Их научные или образные картины мира представляют из себя функциональное отношение между национально специфицированной обыденно-мифологической картиной мира (максимально отраженной в их языковой картине мира) и некоторой интернациональной научной или образной картиной мира, уже созданной их предшественниками. Эти национально специфицированные картины мира (научные или образные) подвергают ся влиянию со стороны родной национальной обыденной картины мира, а также со стороны интернационализированной традиции. Поэтому часто именно диглоссанты выступают посредниками как изменения обыденных национальных картин мира (под влиянием т.н. “общечеловеческой”), “общечеловеческую”. (изменения в так Если и проникновения первого культурах национально известны “натиском” специфицированных элементов обыденных когнитивных систем в примеры широко под традициональных цивилизации), то второе, как правило, не замечается и игнорируется исследователями “общечеловеческих ценностей”. Последние, при пристальном рассмотрении, окажутся заимствованными из той или иной национальной культуры, а их “общечеловеческий” характер окажется моральных весьма или относительным. эстетических Так, например, принципов, большинство именуемых “общечеловеческими” и “универсальными”, чаще всего характерны лишь для какого-то национально-религиозного или социального слоя и совершенно чужды представителям другой культуры. Моральные принципы, которыми руководствуются ныне представители славянского культурного ареала специфицированы их религиозной ориентацией на ислам (муслимане Боснии) или христианство, причем в его католическо-протестантской (Slavia Latina) или православной (Slavia Orthodoxa) разновидности. “Общечеловеческий” характер этим принципам придает, во-первых, широкая распространенность христианства в современном мире, во-вторых, его генетическая смысловая близость с исламом через иудаизм, а в-третьих, политическое, экономическое, а отсюда, и культурно-идеологическое доминирование стран с христианской традицией практически во всех сферах международной узурпировала жизни. право на Евроамериканская “общечеловеческую” культура картину фактически мира и так или иначе оказывает воздействие на другие, отличные от нее Впрочем, нас интересует не столько идеологическая сторона этотипы культур. го вопроса, сколько сам принцип формирования национальной когни тивной картины мира и ее отнесенность к языковой картине мира, отображенной в информационной базе того или иного языка. Мы полагаем, что когнитивные картины мира могут отличаться друг от друга по двум параметрам: структурному и функциональному. Первый касается наличия в системе тех или иных категорий и понятий, второй - способа экспликации той или иной категории, того или иного понятия в сфере предметно-коммуникативной деятельности (в том числе, и в языковой деятельности). Что же касается различия между конкретной когнитивной и языковой картиной мира, то здесь различия могут быть только функциональными, поскольку все, что наличествует в когнитивной системе (в любой из ее гносеологических аспектуальных сфер: обыденно-мифологической, научно-теоретической или образной) при потребности так или иначе может быть выражено в языке. Сама структура когнитивной системы (понятийной картины мира) не может принципиально отличаться от структуры информационной базы языка. Вопрос лишь состоит в том, представлено или не представлено то или иное когнитивное понятие в языке и, если представлено, то каким образом. В языке не может быть ничего, чего бы не было в соответствующей ему когнитивной системе. Но в когнитивной системе вполне может наличествовать информация, специально не репрезентированная в языковых знаках. Это невостребованная информация. Как правило, ее наличие в картине мира не осознается тем или иным индивидом. Вместе с тем, одна и та же понятийная информация вполне может быть по-разному представлена в языке, и этот способ представления касается далеко не одной фонографической стороны знака. Несомненно, возможны и такие случаи, когда одно и то же когнитивное понятие фиксируется в языке вариативными фоно-графическими средствами. Примерами вариативной графической презентации одного и того же знака могут быть случаи вариантного написания всех или какой-то одной из форм знака, если, конечно, это никак не отражено на их произношении (чеш. “jachting” // ”jachtink”, “universita” // ”univerzita”, “jak se pati” // “jaksepati” или поль. “adadio” // “adagio”). Искусственный характер письменной презентации речевых знаков позволяет игнорировать указанные различия при квалификации знака. Мы считаем, что различное написание никак не может повлиять на отнесение данных графических речевых презентаций к двум различным языковым знакам. Сложнее обстоит вопрос с фонетико-фонематической вариативностью. Если вариативность чисто фонетическая и никак не затрагивает фонематическую сторону внутриформенного значения языкового знака, то такие варианты смело можно относить на счет чисто сигнальной (если это касается только специфического способа актуального произношения, который не был избран преднамеренно, что выражается в исключительно или физико-физиологических речевой презентации условиями желанием характеристиках реализации представления произношения) мотивирована этого языкового чисто одного и того же языкового знака (если вариативность фонетической специфическими смысла, например стилизовать свое произношение, эмфатизировать его и под.). К вариантам одного и того же языкового знака следует относить также случаи варьирования знака в отдельной речевой форме (например, варьирование некоторых отдельных форм славянских глаголов, типа чеш. “jasnt se” // ”jasnit se”, “ci” // “ct”;

поль. “domyle” // “domyli” (“domylelimy” // “domylilimy”);

русс. “гас” // ”гаснул”, “застичь” // “застигнуть”, “вылезть” // “вылезти”, варьирование в падежных формах существительных: чеш. “muu” // ”muovi”, поль. “pawza” // “pawzu”, “postaci” // “postacie” или укр. ”текста” // “тексту”, “чоловiку” // “чоловiковi”). Лишь в некоторых случаях может быть признан внутренне вариативным языковой знак, во всех речевых формах которого наблюдается собственно фонетическое варьирование. Если варьирование вариативных касается языковых всех знаках форм в знака, следует одного говорить и того о же пределах лексического понятия.

Вариативными в фонематическом отношении можно считать языковые знаки, отличающиеся каким-то несущественным фонематическим признаком, закономерным для фонематической системы данного языка. Так, если в данном языке есть соответствующая архифонема, то вариативность на фонематическом уровне может оказаться несущественной и подобные варианты можно будет признать вариантами одного и того же знака (в украинском языке, например, таковым является варьирование [u]//[v] и [j]//[i] в ряде знаков: “ввiйти”//”увiйти”, ”йди”//”iди”, а в чешском - варьирование в некоторых случаях долгих и кратких гласных: “done” //”donae” или фонетическая беглость некоторых фонем ”dk” // ”diky”, “jakykoli” // ”jakykoliv”). Аналогично и в других славянских языках: русс. “вовек” // “вовеки”, поль.“dzisiaj” // “dzi”. Сюда же можно отнести некоторые польские дублеты с варьирующимися носовыми, вроде “pawz” // “pawz”, а также с варьированием гласных [i] // [y] или [o] // [a] в корнях: “tryumfowa” // “triumfowa”, “uzdolnia” // “uzdalnia”, “nagietek” // “nogietek”. В славянских языках с подвижным ударением к таким вариантам можно относить разноударенные варианты: укр. “глубцi” // “голубц”, болг. “хълмест” // “хълмист” или русс. “всельный” // ”весльный”, ”взвихриться” // “взвихриться”, “двичий” // “девичий”. В случае же отсутствия соответствующей архифонемы речь может идти только о фонематически варьирующихся разных словах (их варьирование чаще всего носит межличностный характер, но чаще является межстилевой или междиалектной). Признаками фонематического варьирования могут быть: варьирование глухих и звонких согласных (чеш. [na zhledanou ]// [na sxledanou]), гласного в корне или аффиксе, если это не морфологическое, деривационное или лексическое различие: чеш. “hal” // ”hal”, “iregulrn” // ”iregulrn”, “kolbka” // ”kolbka”, “jitrnice” // ”jaternice”;

поль. “piosenka” // “piosnka”, “dziobek” // “dzibek”. Показательно, что данные варианты (которые могут считаться вариантами только в пределах одной идиолектной системы) четко дифференцируются носителем языка по принципу “правильное // неправильное”, “литературное // разговорное”, “литературное // диалектное” или “современное // устаревшее”, что разводит данные знаки по разным гносеологическим аспектуальным подсистемам информационной базы языка. Поэтому иногда очень трудно различить: является ли для данного носителя языка эта пара варьирующихся знаков совершенно равноправными речевыми репрезентациями одного и того же знака (и тогда ее следует относить к речевым дублетам) или же носитель языка четко дифференцирует данные формы в индивидуально-стилистическом отношении. Так, в украинском языке могут разводиться как межстилевые варианты - знаки с твердым и смягченным [] // [”] или с вариацией [g] // [h]. В русском такими вариантами могут быть заимствованные слова с вариацией твердых и мягких согласных перед [e]: [e]нт // [te]нт, фо[ne]ма // фо[n’e]ма. Мы полагаем, что каждый диглоссант - носитель более одной стилистической (аспектуальной) разновидности языка - обладает “размноженной” информационной базой своего идиолекта. Извлечение той или иной единицы из необходимой аспектуальной разновидности информационной базы происходит автоматически при переходе в соответствующий режим речемыслительной деятельности. Так, базисной для любого человека является обыденная сфера информационной базы языка (общеупотребительная лексика). Научному режиму речемыслительной деятельности соответствует терминологическая сфера информационной базы, а художественному - образная сфера информационной базы. Связь между этими сферами не вызывает никакого сомнения. Любой диглоссант способен, если этому не препятствуют некоторые внелингвистические факторы, выразить наличное у него когнитивное понятие как в форме обыденного слова, так и аспектуально специфицированно (в зависимости от характера его диглоссии). Поэтому мы считаем, что связь между стилистически вариативными единицами, относящимися к различным аспектуальным сферам информационной базы, осуществляется именно через понятие. Для подобных вариативных языковых знаков вполне употре бимо такое терминологическое определение, заимствованное нами у А.Залевской, как “симиляры”. Симилярами мы называем такие языковые знаки, которые вербализуют одно и то же когнитивное понятие, но различаются только своим внутриформенным значением, т.е. своим планом выражения. Самым простым видом симиляров являются рассмотренные выше фонематические симиляры. Однако симиляры могут различаться и другим элементом внутриформенного значения. В частности, возможно грамматическое (морфолого-синтаксическое) варьирование языковых знаков, относящихся в качестве симиляров к одному и тому же когнитивному понятию. Такими симилярами оказываются в славянских языках морфологические межродовые или межтиповые симиляры, т.е. знаки, номинирующие одно понятие, но различающиеся только категорией рода (существительные) и/или типом словоизменения (существительные, глаголы). Таковы знаки: чеш. “kl’” // ”klt”, ”komponent” // // ”komponenta”, ”klouzat” (“klouu”, ”kloue”, ”klouou”) ”klouzat” (“klouzm”, ”klouz”, ”klouzaj”), русс. “рельс” // ”рельса”, ”туфель”// ”туфля”, “вольер” // ”вольера”;

поль. “buks” // “buksa”, “cep” // “cepy”. Еще более часты случаи деривационного варьирования, когда одно и то же когнитивное понятие номинируется двумя разными словами, обладающими одним и тем же лексико-словообразовательным значением, но отличающимися модельным (типизирующим) словообразовательным значением. Иначе говоря, эти слова образованы на основе того же мотивационного признака, но по различным, хотя и синонимичным моделям. При этом заметим, что образованные таким способом знаки могут быть как абсолютными, так и межстилевыми (аспектуаль-ными) синонимами. Напр., чеш. “homersk” // homerick”, ”hltavec” // ”hltoun”, ”intrikn” // ”intrik”, ”klubov” // “klubovn”;

русс. “лгун” // ”лжец”, ”девичий” // ”девический”, “домостроение” // ”домострои-тельство”, “выкормок” // “выкормыш”, “вспоможение” // “вспомоществование”;

поль. “szarpnicie” // “szarpnienie”, “akademijny” // “akademicki”, “chlewek” // ”chlewik”, “wiczeniowy” // “wiczebny”, “dziakowicz” // “dziakowiec”// “dziakarz”, “bezad” // “niead”;

болг. “църкало” // “църкалка”, “доносник” // “доносчик”, “закупвач” // “закупчик”, “петица” // “петорка”, “врабчи” // “врабчов” // “врабешки”, “шегобиец” // “шеговник”, “чифликчия” // “чифлигар”. Еще более сложной ступенью межзнакового варьирования в рамках одного когнитивного понятия является повторная номинация внутрикатегориального и межкатегориального типа, вроде образования стилистических вариантов уже существовавших языковых знаков путем усечения (“магнитофон” // ”маг”, ”абитуриенты” // ”абитура”), усечением с суффиксацией (“телевизор” // ”телик”, ”невезение” // “невезуха”, “учительница” // “училка”), разных типов универбизации через суффиксацию, сложение, аббревиацию и т.д., а также образования имен действия или имен атрибута. Практически все без исключения случаи подобного словопроизводства касаются межстилевого варьирования, поскольку в основе их лежит мотивационная установка на переноминацию (повторную номинацию). Последней, высшей ступенью межзнакового варьирования является использование лексических симиляров или абсолютных синонимов. Появление их в системе информационной базы языка, как правило, связано также с ее аспектуальным функционированием. Чаще всего абсолютные синонимы появляются как разностилевые номинаты того же явления. Иногда они проникают в обыденный язык из терминологической или образной сферы информационной базы языка, где они функционировали как аспектуальные номинаты некоторого понятия, уже номинированного в обыденном языке. Иногда источником их появления в языке является процесс заимствования из другого языка, а субъектами такого заимствования чаще всего выступают диглоссанты-билингвы, т.е. представители художественно-публицистической или научно-деловой сферы деятельности, вступающие в межъязыковые контакты с представителями иной этнической культуры. Абсолютные синонимы (лексические симиляры) являются также и последней, крайней ступенью межзнаковой вариативности, поскольку обычные синонимы уже не являются вербальными вариантами одного и того же когнитивного понятия, а номинируют различные, сходные и соотнесенные в парадигматическом отношении понятия. Вполне вероятно, что все симиляры некоторого одного понятия образуют в информационной базе языка целостную единицу, которая, собственно, и является вербализованным понятием или лексическим понятием. В одно лексическое понятие входят не только все слова, являющиеся лексическими, грамматическими, словообразовательными и фонематическими вариантами относительно данного понятия, но и гетерогенные информационные единицы, номинирующее это же понятие (клишированные словосочетания и фразеологизмы). Таким образом, лексическое понятие признается лишь видовым термином по отношению к родовому - когнитивному понятию, которое может быть эксплицировано не только вербальными средствами (и в этой своей части стать лексическим понятием), но и невербальными (паралингвистически), либо вообще оставаться несобственно эксплицированным (не обладать собственным знаком). Как показывают наблюдения за фактами речевой деятельности, категориальное структурирование информационной базы языка и категориальные значения языковых знаков имеют большее значение для хранения информации, чем для ее использования. Гораздо более значима для построения часть речемыслительного языковых континуума знаков и именно полевая референтивная значений (тематическая) структура информационной базы языка. Как мы уже отмечали выше, каждый языковой знак, обладающий понятийной семантической структурой, входит через семную иерархию своей категориальной части не только в категориальную структуру информационной базы (ономасиологическую, грамматическую (частеречную, лексико-морфологическую), словопроизводственную и, возможно, другие), но и в тематическую структуру системы знаков. Последнее оказывается возможным потому, что семантическая структура языкового знака (так же, как и структура номинируемого им понятия) является двуаспектной, совмещающей в себе информацию о сходных знаках (парадигматическую информацию) и информацию о смежных знаках (синтагматическую информацию). Второй тип информации и организован в референтивную часть семантической структуры языкового знака. В отличие от категориальной части, организованной в гипо-гиперонимическую иерархию, референтивная часть обладает полевой структурой, т.е. представляет из себя смежностное соположение семантических признаков. Так же, как и в случае с категориальными семантическими признаками, референтивные признаки (семы) являются следами функциональной связи с другими знаками. Однако, в отличие от категориальных сем, являющихся чисто понятийными (абстрактными, трансцендентальными), референтивные семы могут обладать различным гносеологическим и онтологическим характером. Это объясняется, прежде всего, ориентированностью первых на инвариантный смысл, заложенный в данном когнитивном понятии и языковом знаке, а вторых - на фактуальные смыслы, на основе которых сформировалось данное понятие или в сфере которых оно может быть опытно использовано. Иначе говоря, референтивное значение содержит в себе опытные условия помещения данного когнитивного понятия в пространственно-временной континуум. Именно поэтому здесь наряду с чисто понятийными (валентностными или эпидигматическими, т.е. мотивационно-генетическими) семами, смежностно связующими данное когнитивное понятие с другими понятиями, а данный языковой знак с другими знаками информационной базы языка, должны выделяться и семы непонятийной информации, связующие данное понятие и языковой знак с созерцательной и эмотивно-волевой сферой психики-сознания. В частности, к таким семантическим признакам следует отнести сенсорно-эмпирические, эмоционально-оценочные и волюнтативные элементы информации. Все эти элементы информации должны быть признаны именно смежностными, поскольку ни сенсорное восприятие объекта актуального осмысления, ни эмоциональ но-оценочная реакция на этот процесс, ни волевое отношение к нему никаким образом не могут быть сравнены или сопоставлены с его транцендентальным (инвариантным, понятийным) осмыслением как такового, т.е. как элемента когнитивной картины мира. Соотношение этих двух типов осмысления объекта может быть только соположенным во времени и пространстве. Соположение уже существующего когнитивного понятия с созерцанием объекта, подводимого под это понятие, мы определяем как процесс референции, а соположение созерцаний с системой когнитивных понятий с целью трансцендентального осознания объекта как отдельного понятия - определяем как процесс генерализации. Показательно, что собственно понятийные (рациональные) элементы референтивной части (валентностные и мотивационно-эпидигматические семы) в языковом знаке выполняют роль связующего звена, опосредующего два принципиально отличных онтолого-гносеологических типа информации: трансцендентальную (инвариантную) и созерцательную (фактуальную) информацию. В отличие от когнитивного понятия, являющегося максимально индивидуализированной формой хранения инвариантного смысла, языковой знак как семиотическая (а значит, социализированная) единица включает в себя только ту эмпирическую информацию, которая входит в денотат, т.е. в обобщенное представление об объекте познания. Так, если некоторое фактуальное сенсорное созерцание демонстрирует наличие в созерцаемом объекте некоторого признака, который обнаруживался и у других объектов, подводимых под это понятие, то, несомненно, этот признак войдет в обобщенное представление об этом объекте, а потому и в денотат данного когнитивного понятия. Если же фактуальное созерцание конкретного объекта, подводимого под данное понятие, выявляет в нем некоторые дифференциальные, специфические черты, не свойственные другим референтам этого же понятия, то, естественно, эта черта может быть запечатлена в референтивной части когнитивного понятия, однако она никогда не войдет в денотативную часть его ядра, а раз так, то и не станет элементом референтивной части соответствующего языкового знака. Сенсорный референтивный элемент смысла обязательно присутствует у так называемых “конкретных” понятий, т.е. понятий об осязаемых предметах внешнего опыта. Всякий раз, мысля такой предмет, мы можем актуализировать в памяти воспоминание о какомто конкретном предмете из нашего прошлого опыта, который подводится под данное понятие. Однако мы никогда не можем адекватно представить в виде ментального образа даже хорошо известный и многократно воспринимавшийся ранее предмет. Всякий раз, при актуальном восприятии мы обнаруживаем в предмете нечто отличное от нашего ментального образа. Любая сенсорная информация обречена на нестабильность. И.Кант по этому поводу замечал, что “во всех явлениях постоянное есть сам предмет, т.е. субстанция (phaenomenon), а все, что сменяется или может сменяться, относится лишь к способу существования этой субстанции или субстанций, стало быть только к их определению” (Кант,1964:254). То, что Кант называет феноменом или субстанцией, мы именуем собственно понятием, а в более узком смысле (применительно к сути данного противопоставления) - категориальной частью когнитивного понятия. Референтивная же часть оказывается именно определением явления. Только категориальная часть понятия (его трансцендентальная часть) содержит в себе суть понятия, его стабилизирующую сущность. В той же работе Канта встречаем следующее принципиальное разведение этих двух обязательных аспектов знания: “Если из эмпирического познания устранить всякое мышление (посредством категорий), то не останется никакого знания о каком бы то ни было предмете, так как посредством одних лишь созерцаний ничто не мыслится, и то обстоятельство, что это аффицирование чувственности происходит во мне, не создает еще никакого отношения подобных представлений к какому-либо объекту. Если же я устраню [из мышления] всякое созерцание, то у меня все же останется еще форма мышления, т.е. способ определения предмета для многообразного [содер жания] возможного созерцания” (Там же,309). Трансцендентализм мышления в значительной степени компенсирует отсутствие непосредственных чувственных данных (так, мы можем наглядно представить себе некий объект мысли или речи не имея никаких не только актуальных сенсорных данных, но и вообще не обладая никаким сенсорным опытом созерцания такого предмета). Все это мы можем сделать, опираясь на чисто трансцендентальные способности нашего сознания к субституции (сопоставлению и замещению) и предикации (соположению) уже наличных элементов информации. Таким образом, по аналогии к уже известному человек может выстраивать в сознании смыслы, содержащие в своем составе сенсорную информацию, почерпнутую не из созерцания объекта смысла, а из других “конкретных” понятий. Так образуются понятия “псевдоявлений”, которыми пестрят не только фольклорные и художественные произведения, но и политико-публицистические, деловые и научные тексты. По той же самой причине сенсорным элементом смысла обладают не только “конкретные” понятия (и, соответственно, языковые знаки), но и многие “абстрактные” понятия (в том числе и процессуальные, атрибутивные или обстоятельственные), которые оказываются смежностно связанными с соответствующими “конкретными” понятиями. Так, понятие “урок” непременно включает в свою референтивную часть в качестве сенсорных элементов обобщенные образы учителя (учительницы), учеников, классной комнаты, доски и парт. Понятие о зеленом цвете так или иначе ассоциируется с обобщенным образом травы и крон деревьев, а понятие о вечере - с визуальным образом луны, ощущениями темноты и, возможно, образами горящих окон в домах и под. Естественно, набор сенсорных данных в референтивной части когнитивных понятий у разных субъектов различен. Однако в референтивной части значений соответствующих языковых знаков сенсорный смысл значительно унифицируется за счет его закрепления в валентностных семах - информации о наиболее частотной сочетаемости тех или иных языковых знаков с другими знаками. Все осталь ные сенсорные элементы понятия (в том числе, и ситуативные, несущественные для объектов, подводимых под данное понятие) остаются невербализованными. Ввиду того, что прямо номинируемые “конкретные” понятия необходимо включают сенсорную денотативную информацию в лексическое значение языковых знаков, когнитивная сенсорная информация оказывается непосредственно коррелирующей со всей внутриформенной информацией данного знака целиком, и не привязывается к какой-то его отдельной части (словообразовательному, грамматическому или фоно-графическому значению). Сказанное вполне применимо и к случайным фактуальным эмотивным реакциям, ситуативным оценкам или волеизъявлениям, связанным с использованием инвариантных знаний в предметнокоммуникативной деятельности. Все они остаются за пределами денотата понятия и, соответственно, за пределами референтивной части семантической структуры языкового знака. Актуальное понятие, использование которого в мыслительной деятельности сопровождается появлением случайных эмоциональных состояний, оценок или волеизъявлений в речи может получать специфическое интонационное, эмфатическое или другое выражение, именуемое речевой коннотацией знака. В случае же, если такого рода информация постоянно присутствует при референции некоторого понятия (что случается крайне редко в силу неустойчивости эмоциональных состояний личности и изменчивости ее волюнтативных потребностей), она становится составной семантики соответствующего языкового знака. Подобное явление может иметь место только под влиянием понятийной информации, которая единственная может приписать стабильность эмоционально-оценочной и волюнтативной стороне мышления. Языковые знаки, номинирующие такие понятия, приобретают устойчивую коннотированность, которую ни в коем случае нельзя смешивать с фактуальным проявлением эмоций или волеизъявлений. Коннотированный характер некоторых языковых знаков трансцендентален конкретному эмоционально-волевому состоянию индивида. Чтобы убе диться в этом, достаточно сравнить спектр возможных фактуальных эмоциональных состояний и волевых проявлений с набором коннотативных значений, зафиксированных в языке через функциональную связь этого типа когнитивной семантики с внутриформенными значениями (морфологическими, синтаксическими, словообразовательными или фонематическими). Языковые знаки с эмоционально или оценочно коннотированным когнитивным смыслом обычно оказываются гносеологически аспектуализированными, т.е. отнесенными к какому-то специфицированному аспекту познавательной деятельности (чаще, к художественнопублицистическому) и, поэтому, соотносятся с определенной лексико-стилистической сферой информационной базы языка. Чаще всего такие языковые знаки, будучи продуктами вторичной или, реже, повторной номинации, становятся коннотированными симилярами прямых номинатов, хотя возможны случаи и первичной коннотированной номинации. В семиотическом отношении коннотативный (эмоционально-оценочный) когнитивный смысл чаще всего вступает в корреляцию со словообразовательным значением. В этом случае оценочность или эмоционально-экспрессивная окрашенность получает свое языковое выражение в соответствующих формантах: русс. “девочка”, ”малюсенький”, ”кушатеньки”, ”ручища”;

чеш. “babizna”, ”malik”, ”chlapeek”, болг. “носище”, ”рекичка”, ”врабче”, ”момченце”, поль. “powoluteku”, ”zieleniuchny”, ”eniaczka”. Однако коннотацию этим знакам придает не словообразовательное значение, а именно когнитивное. Эти знаки коннотированы не потому, что содержат в своей морфемной структуре тот или иной аффикс, но содержат тот или иной аффикс вследствие того, что коннотированы. Словообразовательное значение оказывается лишь элементом плана выражения, коррелирующим с когнитивным (лексико-семантичес-ким) эмоционально-экспрессивным или оценочным значением как элементом плана содержания. Доказательство этого - наличие в славянских языках множества коннотированных знаков, словообразовательная структура которых никак не маркирована. Что касается корреляции эмоциональных и оценочных когнитивных элементов с морфологическими, синтаксическими или фонематическими, то эта корреляция носит чаще всего ситуативный речевой характер. Определенной спецификой обладают оценочные элементы смысла, закрепляющиеся в языковом знаке. Обычно выделяют два оппозитивных элемента оценочного смысла - положительную и отрицательную оценку. Они противопоставляются нейтральному смыслу, по отношению к которому не выражается специально никакого отношения. Мы бы хотели предложить вариант классификации, при котором всякий смысл в плане оценки его субъектом речемыслительного акта может быть отнесен к обладающим либо определенной, либо неопределенной оценочностью. К первым следует отнести смыслы, к которым субъект относится либо определенно положительно, либо определенно отрицательно (именно они, в случае отнесения того или иного явления или смысла в культурологическом отношении к желательным или к нежелательным, получают свое стабильное формальное закрепление в языке). Вторые это смыслы, к которым либо нет определенного оценочного отношения, либо субъект колеблется в определении этого отношения. Такое состояние не может быть устойчивым, но, тем не менее, сам факт неуверенности или сомнения является довольно частым в речемыслительной деятельности. Поэтому в системе языковых знаков наличествует целый ряд инвариантных лексических единиц, фиксирующих как определеннооценочную, так и неопределенно-оценочную информацию. Это и глаголы модального отношения, и модальные наречия, модальные частицы и предикаты, имена существительные и прилагательные. Таким образом, чаще всего оценочность вербализуется собственно лексическим образом - через языковой знак целиком, хотя нередки и случаи чисто словопроизводственной экспликации оценочного смысла. Однако на уровне словообразовательного значения оценочный смысл обычно синкретически сливается с эмоциональным. Это вполне естественно, так как положительную оценку может получить только объект, который вы зывает у субъекта положительные эмоции. Точно так же, отрицательную оценку получают объекты, вызывающие неприятные эмоциональные переживания. Неопределенные же в оценочном отношении смыслы, как правило, неопределенны и в эмоциональном отношении. Поэтому мы полагаем, что одной из психологических основ оценки являются эмоции. Второй такой психологической основой являются волевые процессы. Не только оценка объекта познавательной деятельности, но, подчас, и эмоциональное состояние субъекта зависят в значительной степени от потребностей индивида, которые задают его систему ценностных установок. Особенное значение имеют волюнтативные процессы для целенаправленной мыслительной и речевой деятельности, которая всегда является волевым актом означивания некоторой мыслительной интенции. В вербальном отношении волюнтативные смыслы обычно коррелируют именно с синтаксическими (модальность высказывания) и связанными с ними морфологическими (наклонение глагола) и фонетико-фонематическими значениями (особенно, просодическими). В языковом же отношении волюнтативный смысл, возникающий как элемент актуального понятия (и актуального созерцания) редко оформляется как элемент инвариантного понятийного смысла. Чаще он закрепляется в языке на уровне моделей оценки речевой ситуации, моделей речепроизводства и моделей фонации. В информационной же базе языка волюнтативные смыслы оформляются обычно как модальные знаки, о которых шла речь выше, совмещаясь или не совмещаясь с эмоциональными и оценочными элементами. Специфического словообразовательного оформления волюнтативные смыслы обычно не имеют. Волюнтативный фактор, как никакой другой из психологических механизмов созерцания, подвержен транцендентальному влиянию системы понятийных смыслов. Желательным или нежелательным, а отсюда - положительным или отрицательным, приятным или неприятным, для субъекта часто становится не то, чего требует природа его созерцания и естество его психофи зиологической деятельности, а то, что принято считать желательным или нежелательным, положительным или отрицательным, приятным или неприятным в данной культурной среде. Именно поэтому волюнтативные, эмоциональные или оценочные смыслы часто осознаются в форме самостоятельных инвариантных смыслов (понятий), а в языковом отношении реализуются именно в ономасиологических (когнитив-ных), а не внутриформенных значениях. Такого рода смыслы являются (генезиса). созерцательными В онтическом отнесенные только же с в плане происхождения это такие же отношении чувственно ”желать”, ”patn”, ”добре”, болг.

трансцендентальные смыслы, что и все остальные, в частности, референтивно воспринимаемыми “может ”chtt”, “хубав”, быть”, ”muset”, ”искам”, объектами. Таковы единицы: русс. “хорошо”, ”плохо”, ”приятный”, ”отвратительный”, ”сомневаться”, ”nutn”, ”dobr”, ”возможно”, чеш. ”zl”, ”doufat”;

”надо”;

“vborn”, ”трябвам”;

поль. “chcie”, “dobrze”, или оценочная коннотированность Эмоционально-экспрессивная “wstrtny”, “trzeba”. (если она есть) или волюнтативность (у модальных понятий) подобных знаков носит категориальный, а не референтивный характер. Референтивно коннотированными являются языковые знаки, эмоциональность или оценочность которых носит вторичный, некатегориальный характер, т.е. относится не к осмыслению объекта номинации как такового, а лишь к способу его представления. Такими способами представления референтивной коннотации могут быть: а) гносеологическая аспектуализация (коннотативный референтивный элемент плана содержания коррелирует со стилистическим значением плана выражения): единицы такого типа являются полностью коннотироваными в языковом отношении исключительно в силу их отнесенности к тому или иному стилю речевой деятельности - русс. “дурак”, “рыбка” (ласкательное слово), “жрать”, “ляля” (“игрушка” в языке ребенка), чеш. “huba”, ”teplej” (сленг. “гомосексуалист”), ”mirgl” (“трамвай” в брненском говоре), “prdel”, “fotr”, “papat”;

болг. “мутра”, ”кранта”, ”шмекер”;

поль. “ryj”, ”gba”, “joop”, ”wali” (”бить”);

б) мотивационная словопроизводственная аспектуализация (коннотативный референтивный элемент плана содержания коррелирует с мотивационным словообразовательным значением плана выражения): такие единицы выявляют свою коннотированность специфическим корневым элементом морфемной структуры - русс. “обезьянник” (в значении “доска почета”), “лабух” (”тапер”);

поль. ”obuzerstwo”, ”wistwo”;

болг. “разхайтеност”, ”бръщолевец”, “зяпач”;

чеш. “bluknout”, ”spinkat”, “courk”;

в) типовая словопроизводственная аспектуализация (коннотативный референтивный элемент плана содержания коррелирует с типовым словообразовательным значением плана выражения): коннотированность значения выявляется через специфические словообразовательные средства - русс. “беленький”, чеш. “hezounk”, поль. “prostaczek”, болг. “дрипльо”;

г) синтаксическая аспектуализация (как правило относится не к отдельной номинативной единице речи, а к целому высказыванию или тексту, образованным по специфическим синтаксическим моделям, которые содержат информацию о коннотированном способе общения): примером могут служить случаи нарочитого нагромождения синтаксических конструкций или использования несоответствующих стилю общения синтаксических средств для пародирования;

д) морфологическая аспектуализация (касается только номинативных речевых единиц, образуемых по специфическим моделям словоизменения, которые содержат информацию о коннотированном способе общения): классическим примером такого рода аспектуализации является нарочито ошибочное или стилистически несоответствующее образование словоформ, вроде подражания речи детей, иностранцев, больных или находящихся в измененном состоянии сознания, подражания речи носителей того или иного территориального или социального диалекта и под.;

е) фонетическая аспектуализация (касается как микро-, так макроединиц речи, образованных по специфическим моделям фонации, содержащим в себе информацию о коннотированном способе общения): сюда относятся словоформы с подчеркнутой неправильностью произношения, выска зывания и тексты, специфицированные просодическими средствами так, чтобы показать свое отношение к объекту речи или ситуации общения: русс. “сол”, “дэвушька”, “тэбья” (в подражаниях русской речи грузин), “здгаствуйте”, “мине”, ”ви”, “шо” (в подражаниях речи евреев), “беспрецендентный”, “константировать” “лабалатория”, “калидор”, “инциндент”, (в подражаниях неграмотной речи);

укр. “каЛи то буЛо” (со смягченным альвеолярным [л”], вм. “коли то було”), “хадиў” вм. “ходив” (в подражаниях речи носителей центральноукраинских и северноукраинских говоров), “вш’о” вм. “все”, “худи е ла” вм. “ходила”, “чiлувати” вм. “цiлувати” (в подражаниях речи носителей западноукраинских говоров). Нельзя считать коннотированными языковые и речевые знаки, которые оказываются аспектуализированными только со стороны слушающего, но не являются такими для говорящего. Так, субъект речи может обладать некоторыми постоянными (и нормативными для него) характерными чертами речевой деятельности или характерными знаками и моделями языка, которые несвойственны ни языковой системе, ни речи реципиента. Реципиент может принять такие знаки и модели за коннотированные, хотя говорящий никаких эмоций не испытывал и оценок не производил. Например, совершенно нет никакой коннотации в речи одного из участников следующего диалога на чешском языке, который не договаривает [к] в ряде местоимений и наречий:

- Pane, - Copa? - Tady Robert nechce vit e myslivci chod na oulaku. - Japa by ne. Далее в тексте встречаем выражения того же героя “Kampa jedete?” или “Kdepa”. Нет коннотации в нарушениях литературной речи носителей говоров или социальных диалектов, людей, слабо владеющих языком или людей больных. Точно так же нет коннотации и в нарушениях литературной речи героев литературных произведений, которых автор характеризует как постоянных носителей ненормативной речи. Так совершенно не коннотированы фразы “Vechny jsou stejny”, “Du mirglem na prigl”(чеш.), “Я не хочу называть эти областя”, “Нашу передачу смотрют матеря” (русс.), “Бiгме-м го видiв”, “Скуда ви прийшли” (укр.). Кроме созерцательных данных в референтивной части значения содержатся, как мы уже отмечали выше, также два типа собственно понятийной (рациональной) информации - валентностная и мотивационно-генетическая. Валентностная информация - это основная референтивная информация, поскольку именно в сочетаемостных возможностях языкового знака фиксируются предикативные соположения номинируемого данным знаком понятия, точнее его наиболее частотные актуальные состояния. Именно в валентностных семах заключен основной референтивный смысл данного знака, обеспечивающий наполнение его объемом, и именно через валентностные семы осуществляется связь данного языкового знака с другими знаками в тематической (полевой) структуре информационной базы языка, что обеспечивает выбор единиц, сополагаемых с речевыми репрезентантами данного знака в речевом потоке. С точки зрения генезиса валентностный смысл прямо соотнесен как с категориальными семами, так и с семами созерцательного происхождения (сенсорно-эмпирическими, эмоционально-экспрессивными и оценочными). Так, каждая категориальная сема непосредственно коррелирует с некоторой валентностной семой, что, с одной стороны, является следствием апостериорно-речевого происхождения инвариантных языковых единиц, а с другой, - обеспечивает речевую реализацию категориального значения этих единиц. В методическом плане функциональная связь категориальных и валентностных сем позволяет выявить первые через вторые. Каждому иерархически определенному элементу категориального значения знака соотвествует его типовая сочетаемость. Категориальная сема “субстанциальность” функционально связана с валентностными семами “субъект / объект процесса”, “носи тель качества / свойства” и “носитель количественной характеристики”, позволяющими каждой единице с этой категориальной семой мыслиться соположенно с единицами, обладающими категориальными семами “процесс”, “атрибут” и “количество”. Аналогичная функциональная связь существует и между подкатегориальными, родовыми, видовыми и т.д. семами и соответствующими им валентностными семами. Может сложиться впечатление, что устанавливая подобную строгую функциональную зависимость между категориальными и валентностными семами, мы, тем самым, нивелируем ранее провозглашенное принципиальное отличие между категориальной и референтивной частью понятия (и языкового знака), а также между категориальным и полевым устройством информационной базы языка и, таким образом, впадаем в противоречие с собственными теоретическими постулатами. Но это лишь кажущееся противоречие. Принципиальная разница между категориальной и референтивной семантикой заключается в том, что категориальные семы объединяют сходные знаки в иерархическую структуру (и определяют место знака в этой структуре), а референтивные (и в первую очередь, валентностные) объединяют смежные знаки в поля и тематические блоки. Корреляция между отдельными элементами (функциональная связь) не дублирует эти две структуры, но лишь обеспечивает единство и целостность когнитивных понятий и номинирующих их знаков. Категориальные семы обеспечивают исключительно внутрикатегориальные связи и отношения, а референтивные - прежде всего межкатегориальные, хотя они могут обеспечивать и смежностную связь между единицами одной и той же категории. Так понятия о столе и стуле связаны одновременно и в категориальном отношении (как неодушевленные конкретные субстанции, представители класса мебели), и в референтивном (как сополагающиеся в пространстве помещения, в процессе деятельности, в бытовой или производственной сфере жизни). В категориальном плане они могут быть соотнесены только с понятиями своего класса мебели, с другими понятиями о неодушевленных предметах, с понятиями о конкретных предметах и, наконец, со всеми поня тиями, подводимыми под категорию “субстанциальность”. В референтивном же плане их связи много шире. Они связаны с целым рядом понятий своей категории (например, с теми же понятиями о мебели, с которыми они могут быть соположены как составные интерьера, или с понятиями о других неодушевленных предметах или людях, соположенно с которыми они могут мыслиться), с большим множеством понятий других категорий (например, с понятиями о качественных или количественных свойствах, о связанных с ними процессах, субъектами или объектами которых они могут мыслиться), а также с непонятийными элементами информации (прежде всего с созерцательной информацией, сопровождающей референцию данных понятий). Таким образом оказывается, что валентностные лексические смыслы дифференцируются по степени обобщения. Степень обобщенности той или иной валентностной семы зависит от тех категориальных сем, с которыми она семантически коррелирует. Такого рода сочетаемость обычно называется типовой валентностью. Так, все существительные обладают категориальной типовой сочетаемостью с глаголами (в качестве субъекта действия, т.е. коррелята в предикативном центре высказывания, а также в качестве подчиненного управляемого члена), сочетаемостью с прилагательными и атрибутивными местоимениями (в качестве согласующего члена), с числительными (в качестве согласующего или управляемого члена) и с другими существительными (в качестве управляющего или управляемого). Такого типа валентность можно назвать валентностным каналом. Естественно, каждый знак обладает несколькими валентностными каналами. В пределах этих валентностных каналов (направлений сочетаемости) каждый знак развивает свою типовую сочетаемость в зависимости от того в какую ономасиологическую группу знаков он входит. Однако, у целого ряда знаков один из валентностных каналов может быть сужен. Как правило, это знаки, номинирующие понятия с сильно суженной референцией, т.е. с очень развитым категориальным значением. Чем развитие у понятия (и, соответственно, у знака) категориальное значение, т.е. чем больше ступеней в его иерархии, тем понятие конкретнее, следовательно, тем же его референция, тем меньше референтов можно подвести под это понятие. Естественно, сужение референции может привести не только к сокращению количества валентностных каналов, но и к уменьшению количества конкретных лексических валентностей. Так, сильно сужена валентность по одному из каналов у знаков: русс. “навзрыд” (“плакать”), “мигнуть” (“глазом”), “подзорная” (“труба”), “бреющий” (“полет”), “вестибулярный” (“аппарат”), “високосный”(“год”);

укр. “заплющити” (“очi”), “вiдкопилити” (“губу”), “нашорошити” (“вуха”), “вудити” (“рибу”), “гомеричний” (“смiх”);

чеш. “dokoan” (”otevit dvee/okno”);

болг. “преварена” (“вода”) и под. Иногда это приводит к образованию частотных сочетаемостей слов, которые со временем могут переосмысляться в самостоятельный языковой знак - клишированное словосочетание. Так же, как и другие элементы когнитивного смысла, референтивные валентностные семы коррелируют в семиотическом отношении с семами внутриформенными, в первую очередь синтагматическими (информацией о возможности данного знака образовывать тот или иной тип словосочетания в функции ядерного или зависимого члена) и синтаксическими (информацией о модельной позиции данного знака в высказывании). При этом синтаксические семы могут быть связаны с когнитивными валентностными семами как опосредованно (через морфологическое значение), так и непосредственно. В первом случае синтаксическая позиция некоторого знака получает дополнительную мотивацию его морфологическим значением (например, субстанциальный знак в функции подлежащего мотивируется морфологическим частеречным значением имени существительного и значением именительного падежа, а в функции дополнения получает двойную мотивацию: морфологическую - как существительное в определенном непрямом падеже и синтагматическую - как зависимый член глагольного управления). Во втором случае - если синтаксическая семантика непосредственно корре лирует с когнитивной - мы встречаем случаи ненормативного использования тех или иных знаков в той или иной синтаксической позиции. Таково использование глаголов в функции определения, прилагательных в функции подлежащего или дополнения (не путать со случаями субстантивации), наречия или междометия - в функции подлежащего, дополнения или определения. Корреляцию внутриформенных значений между собой мы объясняем тем, что в филогенетическом отношении они производны друг от друга. Так, мы считаем (и исследования в области исторической грамматики славянских языков подтверждают наше предположение), что морфологические значения сложились из наиболее устойчивых функциональных связей между синтаксическими и когнитивными смыслами, с одной стороны, и между словообразовательными и когнитивными смыслами, с другой. По нашему убеждению, синтаксические значения подлежащего и дополнения предшествовали в филогенетическом плане частеречному значению существительного в целом, и значениям падежей, в частности. В то же время, мы считаем, что лексико-словообразовательное различение имен лица по полу оформилось прежде грамматического различия существительных по родам. Иначе говоря, категории словоизменения, предполагающие развитую инвариантную структуру возможных речевых репрезентаций, в славянских языках сложились на основе двух более ранних функций - субститутивной функции словопроизводства и предикативной функции словоупотребления. Не исключено, что ранние формы словоупотребления носили характер прямого употребления формы неизменяемого языкового знака (что мы наблюдаем в употреблении некоторых современных славянских наречий или служебных слов). А синтаксические нюансы смысла, скорее всего, мыслились как совершенно отличные понятия. Способом же вербализации таких знаков вполне могла быть деривация. Вполне вероятно, что многие современные речевые формы (словоформы) в филогенетическом отношении восходят к деривативным формам. И только со временем от дельные такие деривативно соотнесенные знаки, по аналогии с которыми было образовано большое количество типологически сходных, стягиваются в единую парадигму одного языкового знака. Конкретный исторический анализ данного предположения не является задачей данного исследования. Но, в любом случае, функциональный методологический подход, основы которого мы исследуем в данной работе, позволяет дать ответ на вопрос о соотношении различных типов значения в пределах единого языкового знака. Внутриформенные значения также могут быть категориальными и референтивными. Категориальными являются постоянные внутриформенные значения, например, типизирующее (модельное) словообразовательное значение (информация о типе модели, по которой образован данный знак), частеречное значение, значение лексикограмматического разряда у существительных, местоимений, прилагательных или наречий, значение рода у существительного, класса и переходности/непереходности у глагола (а возможно, и вида, если рассматривать категорию вида как словообразовательную, а видовые пары - как симилярные знаки), значение лица и числа у личных местоимений и под. Вместе с тем, целый ряд внутриформенных значений является референтивным, поскольку эксплицирует референтивную когнитивную информацию, прежде всего валентностную. К таким относим значения числа и падежа существительных, рода, числа и падежа прилагательных и некоторых местоимений, наклонения, времени, лица, рода и числа глаголов, степени сравнения качественных прилагательных и наречий и др. С валентностными лексическими смыслами коррелируют также синтагматические и синтаксические значения, поскольку они касаются исключительно смежностных семантических характеристик данного знака. Отдельным типом референтивных сем являются эпидигматические семы, т.е. информация о смежностных отношениях между знаками, связанными между собой в генетическом плане. Это всегда отношения общности мотивационного признака, положенного в основу наименова ния. Естественно, в понятиях подобной информации нет. Когнитивной основой такого рода информации является все та же сенсорноэмпирическая ассоциативная информация, выделенная уже в процессе номинации (вербализации) в качестве наиболее характерной с точки зрения субъекта. Поэтому, эпидигматическая информация должна рассматриваться в ряду другой референтивной информации, но не сводиться ни к собственно сенсорной, ни к валентностной. Смежностный, референтивный характер этого типа значения хорошо объясняет введенное В.Скаличкой и развитое В.Матезиусом понятие омосемии (См. Пражский кружок,1967:119-126,203). К сенсорно-эмпирической эту информацию нельзя отнести потому, что мотивационный признак, лежащий в основе этого рода сем, не является следствием собственно созерцания. Зачастую он приписывается объекту чисто трансцендентально. Например, русс. “баранки” (“вид печенья”), “ножка” (“часть мебели”), “находиться” (“пребывать”), “побелка” (“покрытие стен раствором мела или извести”);

болг. “воденица” (“любая мельница”), “конска муха” (“овод”), “зяпач” (“разиня”);

чеш. “jednota” (“организация, общество”), “vyjasnit” (“сделать понятным”);

поль. “prowincjonalizm” (“провинционализм”), “Bliski Wschd” (“Ближний Восток”). Не имеет этого рода информация и прямого отношения к использованию данного знака в процессе речепроизводства. Более того, намеренное использование в тексте слов, связанных мотивационными узами может привести к созданию эстетического эффекта. Р.Якобсон использует для этой цели термин “этимологическая фигура”. Кроме того, генетическую информацию иногда используют в художественной речи для создания юмористического эффекта за счет т.н. “игры слов”, т.е. использования некоторого знака в таком контекстном окружении, чтобы он одновременно отсылал реципиента к двум языковым единицам: данной и эпидигматически родственной. В обыденной же, научной и деловой речи пытаются избегать использования генетической информации, заключенной в слове. Еще более важной причиной, по которой эпидигматическая или мотивационно-генетическая информация не может быть признана частью когнитив ной (лексической) информации, является ее полная связанность внутриформенной информацией. Мотивационно-генетическая информация это всегда информация о языковой форме данного знака. В составе мотивационно-генетического (эпидигматического) значения следует различать непосредственно-мотивационную (лексикословообразовательную) и корневую мотивационную информацию. Первая (менее стабильная) - это информация о знаке (знаках), который непосредственно мотивировал процесс образования данного знака. Эта информация далеко не всегда осознается носителем языка и является нефункциональной в том случае, если во внутренней форме данного языка уже нет модели, по которой образовался этот знак. Тем не менее, носитель языка легко ассоциирует такой знак с другим или целым рядом других знаков, смежных с ним по когнитивной семантике и сходных по корневой морфеме. Такого рода информация более стабильна и может широко использоваться в речевой деятельности (хотя бы с уже перечисленными выше целями). Эпидигматическая информация может в некоторой степени коррелировать как с лексической (категориальной или референтивной), так и с другой внутриформенной информацией. В частности, в каждом из славянских языков подавляющее большинство корневых морфем имеет довольно четкую дистрибуцию как в отношении когнитивного смысла, так и в отношении частеречной принадлежности. Так, несмотря на когнитивный смысл вышеназванных знаков, их корневое мотивационное значение коррелирует со следующей когнитивной и частеречной семантикой: русс.- ”баранки” - “баран (животное)”, “ножка” - “нога (часть человеческого тела)”, “находиться” - “ходить (передвигаться с помощью ног)”, “побелка” - “белый (по цвету)”;

болг.- “воденица” - “вода”, “конска муха” - “конь” и ”муха”, “зяпач” - “зевать (совершать непроизвольное дыхательное действие)”;

чеш.- “jednota” “один”, “vyjasnit” - “ясный (светлый)”;

поль.- “prowincjonalizm” - “удаленное от культурных центров место”, “Bliski Wschd” - “близкий (неотдаленный)” и “восток (сторона света)”. Во всех приведенных при мерах корневая эпидигматическая сема вербализует чисто референтивную семантику. Заметим, что собственно-генетическое (лексикословообразовательное) значение в этих словах отличается от корневого мотивационного значения. Так, например, у болгарского “зяпач” словообразовательное мотивационное значение - “как будто зевает”, у чешского “vyjasnit” - “как бы делает ясным, видным”, а у польского “prowincjonalizm” - “такой, как в провинции”. Такого значения нет в однокорневых словах “зяпам” (“зевать”), “jasnt”, “jasn”(“светлый”), “prowincja”, “prowincyjny”. Целостная картина выделяемых нами в структуре языкового номинативного знака семантических компонентов и элементов - категориальных и референтивных сем (когнитивного и внутриформенного характера) представлена нами в таблице 4 в Приложении 7.

1. 3. Семантическая структура речи и речевых знаков Так же, как и языковой знак, речевые знаки (словоформы, словосочетания, высказывания, сверхфразовые единства и тексты) обладают семантической и семиотической структурой. Однако, в отличие от языкового знака, здесь эти две структуры не представляют два различных аспекта организации знака, но изоморфно согласуются между собой. Причем, согласование это именно структурного плана, так как и семантическая, и семиотическая структуры речевого знака линейны, пропозициональны. Модальная актуализация некоторой части когнитивного понятия, сопровождающая процесс мышления, приводит к тому, что на основе функционального трехстороннего взаимодействия интенциального смысла, языкового знака и моделей внутренней формы языка образуется речевой знак, который одновременно соотносится с тремя источниками его образования: с актуальным понятием (семиотический аспект), с языковым знаком (семантический аспект) и с моделью внутренней формы языка, по которой он был образован (структурный аспект). Как видим, свою структурную организацию речевой знак заимствует не от актуального понятия или языкового знака непосредственно, а от соответствующей модели внутренней формы языка. Соотношение речевого знака с языковым знаком приводит к оформлению объема его языкового (вербального) содержания. Функционально-семиотическая связь речевого знака с актуальным понятием, выполняющим роль коммуникативной интенции, делает знак экспликатором фактуального когнитивного смысла. А та или иная модель речепроизводства только оформляет его, придает ему форму рема-тематического (пропозиционального) соположения. Чтобы лучше была понята наша мысль, еще раз напомним, что актуализация инвариантного понятия нами понимается не как простое приведение инвариантных знаний в режим пользования (т.е. не как простое изъятие инвариантно хранящихся знаний в системе пси хики-сознания), но как использование части этих данных, при котором на их основе образуются фактуальные смыслы, ни структурно, ни по объему не идентичные инвариантным. Актуально мысля некоторый объект, мы воскрешаем в памяти нечто инвариантно важное, релевантное для него (как для представителя класса сходных объектов), но далеко не все. Это положение можно выразить формулой: мы помним и знаем о вещах и явлениях гораздо больше, чем мыслим о них. Иначе говоря, в отношении инвариантных знаний понятие памяти всегда будет шире и объемнее понятия мысли. Но одновременно с этим, наше актуальное знание об объекте в фактуальном отношении, т.е. в его опытном положении во время и пространство, может быть шире и объемнее соответствующего ему инвариантного понятия. Это происходит оттого, что мысля некоторое понятие, т.е. образуя фактуальный смысл, мы тем самым включаем некоторое наше знание в актуальную связь с такими понятиями, связь с которыми в памяти либо вовсе не существовала, либо была потенциально возможна и опосредована другими понятиями. Так, у Б.Пастернака в тексте стихотворения актуально связываются понятия и слова, в психике-сознании и языке непосредственно не связанные: “ДОСТАТЬ” “ПЛАКАТЬ”, “ПИСАТЬ” - “НАВЗРЫД”, “ГРОХОТАТЬ” - “СЛЯКОТЬ”, “ВЕСНА” - “ЧЕРНЫЙ”, “СЛЯКОТЬ” - “ГОРЕТЬ”, “ГОРЕТЬ” - “ВЕСНА”. Определенная инвариантная связь может быть обнаружена между знаками “ПИСАТЬ” и “ЧЕРНИЛА”, “ФЕВРАЛЬ”, “ВЕСНА” и “СЛЯКОТЬ”, “ПЛАКАТЬ” и “НАВЗРЫД”, косвенно (потенциально) могут быть связаны в инвариантном состоянии “ДОСТАТЬ” и “ЧЕРНИЛА” (поскольку “достать” можно любой конкретный предмет) или “ПИСАТЬ” и “ФЕВРАЛЬ” (поскольку “писать” можно о чем угодно). Ср. “Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд, Когда грохочущая слякоть Весною черною горит. ” Мы нарочно взяли крайний случай. Художественный тип речемыслительной деятельности существенно отличается от обыденного именно ориентацией первого на формальное преобразование инвариантной информации. Но даже, если мы возьмем в качестве примера речевой отрезок научной, деловой или обыденной речи, принцип речепроизводства не изменится. Разница лишь будет касаться характера вносимых в языковой инвариант изменений (преимущественно внутриформенных в эстетической сфере и преимущественно когнитивных - в научной). В целом же семантическое речепроизводство, а тем более актуальное смыслообразование (мышление), всегда состоит в образовании семантических соположений в пределах инвариантно заданных связей и отношений (аналитические суждения у Канта) или с выходом за эти пределы (синтетические суждения). Первые фактуальные смыслы (аналитические) должно относить к чисто коммуникативному речепроизводству (поскольку образование речевых знаков только на основе устойчивых и предопределенных инвариантом связей и отношений может иметь максимальный коммуникативный эффект, но далеко не всегда может адекватно эксплицировать интенцию говорящего, особенно если это некоторая новая, нешаблонная мысль). Вторые мы называем когитативными, понимая под термином “когитация” процесс установления некоторых новых для этого понятия связей и отношений. Естественным началом всякого речевого акта является выработка или возникновение коммуникативной интенции. Мы развели эти понятия именно потому, что не каждый акт речепроизводства является контролируемым сознанием волевым актом. Иногда человек говорит непроизвольно (например при измененном состоянии сознания), иногда его речь очень сильно автоматизирована, так что его сообщения (чаще это символические фразы для шаблонных речевых ситуаций или заученный механически речевой отрезок) порождаются не осознаваемым желанием нечто понять, осмыслить, но исключительно стремлением соблюсти обязательную форму некоторого ритуала (мельком побеседовать на улице или по телефону с не очень знакомым человеком, ответить на ни к чему не обязывающие шаблонные вопросы, дать ответ преподавателю, не требующему понимания предмета и под.

). Если индивид контролирует процесс своего общения и управляет им, мы можем говорить о выработке интенции, если его речь автоматизирована или бессознательна - лишь о возникновении такой интенции. Сказанное ни в коем случае нельзя понимать превратно, как утверждение, что наша речевая деятельность - может быть насквозь рационализированной, логицизированной или совершенно сознательной. Это прямо противоречит функциональному пониманию языковых процессов. Речевая деятельность (так же, как и языковая деятельность в целом) есть процесс социальнопсихический, а значит, здесь неразрывно связаны воедино сознательные и бессознательные процессы. Центральным моментом нашего понимания вопроса волевого участия субъекта в речепроизводстве (или знакообразовании) является утверждение, что осознаваться может только интенциальный момент мыслительного состояния, который вследствие этого выделяется из ассоциативного “клубка” предикативных связей и отношений мыслительного состояния и преобразуется в мыслительной деятельности. Только мыслительная деятельность, т.е. деятельность мозга, контролируемая волевыми актами психики, и может считаться осознаваемой. Все же остальное поле психики - как психики-сознания (памяти), так и психикимышления - остается бессознательным, т.е. неохваченным волевыми процессами. В психологии и психолингвистике процессы волевой актуализации некоторой информации называют обычно оперативной и непосредственной памятью. Причем, в последней информация может храниться лишь несколько секунд. Психологи даже пытались просчитать возможный объем непосредственной памяти, что привело к введению в научный обиход т.н. “числа Миллера” - “7 ± 2“. Мы не будем вдаваться в анализ этого понятия. Единственное, что следует сказать по этому поводу с методологической точки зрения, это то, что вызывает сомнение не само число единиц, которые могут быть сохранены одновременно в непосредственной памяти, а собственно статус этих единиц: это фонемы (фоны), морфемы (морфы), слова (словоформы) или фразеологизмы и клише (словосочетания)? Как правило, психологи, а подчас и языковеды, не задаются этим вопросом, предпочитая оперировать онтологически и структурно неопределенным понятием ассоциации или ассоциативного шага. Совершенно верно в свое время Выготский предостерегал от слишком доверчивого отношения к т.н. “ассоциативным экспериментам”: “В свободной ассоциации на слово-раздражитель “гром” я произношу “змея”, но прежде еще у меня мелькает мысль: “молния”. Разве не ясно, что без учета этой мысли я получу заведомо ложное представление, будто на “гром” реакция была “змея”, а не “молния” (Выготский,1982,I:92) (а между “гром” и “молния” мог быть еще ряд ассоциатов, равно как между “молния” и “змея”, при этом вовсе не обязательно словесных - О.Л.). В данном случае важно лишь то, что речевые знаки являются заместителями фактуальных смыслов (коммуникативных интенций), образованными на основе вербальной информации, содержащейся в соответствующих ему языковых знаках информационной базы языка по определенной модели внутренней формы языка. Такое понимание речевого знака дает полное представление как о форме знака, так и о его содержательной стороне. Как мы уже отмечали выше, речевые знаки могут выполнять одну или две функции: либо только предикативную (коммуникативную или когитативную), либо предикативную вместе с номинативной. Только предикативную функцию выполняют высказывания, сверхфразовые единства (текстовые блоки) и тексты, образованные по моделям внутренней формы. Сущность предикативной функции речевого знака (его основной функции, свойственной каждому такому знаку) заключается в том, что он выражает некоторое мыслительное отношение к тому или иному элементу картины мира. Сущность номинативной функции состоит в том, что речевой знак отсылает к тому или иному элементу картины мира. Эту функцию (параллельно с предикативной) могут выполнять речевые знаки, образованные на основе соответствующих языковых знаков: словоформы - образованные на основе слов, словосочетания - на основе слов, клише и фразеологизмов, высказывания - на основе клишированных высказываний, тексты - на основе клишированных текстов. Совершенно специфическое место в речи занимают в этом плане свободные словосочетания. С одной стороны, они образуются по моделям внутренней формы языка и выражают некоторое модальное отношение (мнение) говорящего по поводу некоторого понятия. Поэтому, естественно, они так же, как и все другие речевые знаки выполняют предикативную функцию. С другой стороны, словосочетания не содержат в себе полноценной предикации, т.е. не выражают процессуальной модальности, которая содержится только в высказывании и более крупных синтаксических единицах. Их модальность - атрибутивная или обстоятельственная (каузальная). Поэтому следует разводить чисто коммуникативную речевую номинацию, характерную для словоформ и других вышеназванных речевых знаков, образованных строго на основе семантики некоторого языкового знака и не выходящих за пределы инвариантного понятия или шаблонизированного суждения, и когитативную речевую номинацию, свойственную, в первую очередь, свободным словосочетаниям. Первый тип речевой номинации в философско-логическом отношении вполне можно отнести на счет т.н. аналитических суждений, если, конечно, учитывать, что термин “суждение” здесь употреблен чисто условно. Правильней было бы сказать, что словоформы и прочие речевые знаки, репрезентирующие в речи некоторый один языковой знак (слово, клише, фразеологизм), в смысловом отношении скорее соотносимы с аналитическими актуальными понятиями. Свободные же словосочетания могут быть соотнесены с синтетическими актуальными понятиями, если бы таковые выделялись в логике. С суждениями и умозаключениями следовало бы в семиотическом плане соотносить высказывания, сложные синтаксические периоды и тексты. При этом высказывания коммуникативного плана соотносились бы с аналитическими суждениями, а высказывания с ярко выраженной когитацией - с суждениями синтетическими. Таким образом, номинативная функция речевых единиц реализуется за счет их отнесенности к языковым знакам, но отнесенность эта должна быть собственно понятийной (атрибутивно-модальной). Предикативная же функция реализуется за счет отнесенности семантики речевого знака в область чистой модальности, предполагающей установление процессуально-модального отношения говорящего к предмету речемышления. Однако специфику структурирования речевой семантики составляет не выполнение знаками той или иной семиотической функции, так как и номинативные и собственно-предикативные речевые знаки совершенно одинаково структурированы как в семантическом, так и в семиотическом отношении - это линейные рема-тематические функции. Специфика речевого знака в структурно-семантическом плане состоит в том, что он в равном отношении зависим как от актуального понятия, мысли или актуального поля знания, знаком которых является, так и от языкового знака (или языковых знаков), который (которые) он репрезентирует. Именно такие двуплановые отношения порождают удвоение речевой семантики. С одной стороны, каждое речевое произведение обладает собственной вербальной информацией, выводимой из вербальной семантики его составляющих и производной от вербальной информации, заключенной в соответствующем языковом знаке. Такую информацию мы называем речевым содержанием. Но каждый речевой знак может эксплицировать и другой, глубинный и не столь явно эксплицированный тип информации - это собственно понятийная информация, т.е. информация выводимая из способа подачи речевого содержания и производная от семантики коммуникативной интенции. Этот тип информации мы называем речевым смыслом. “Значение не равно мысли, выраженной в слове” (Выготский,1982,I:161). Таким образом, мы утверждаем, что каждая речевая единица наряду с тем, что обладает содержанием, еще может эксплицировать некоторый когнитивный смысл интенции говорящего или отсылать к нему реципиента. Содержание речевой единицы - это та вербальная информация, которая была избрана субъектом речи для экспликации речевого смысла. Идентично понимание соотношения речевого содержания и смысла и у наиболее видного представителя функционализма в русском языкознании А.Бондарко: “С нашей точки зрения, в речи (как в процессах говорения и понимания, так и в результатах этих процессов - текстах) мы имеем дело со сложным соотношением речевых реализаций языковых значений, с одной стороны (речевого содержаня - О.Л.), и речевого смысла, с другой (речевой смысл базируется не только на речевых реализациях языковых значений, но и на контекстуальной, ситуативной и энциклопедической информации)” (Бондарко,1978:42). Существенно важным нам кажется то положение, что речевое содержание и речевой смысл имеют различное онтическое отношение к речевому знаку. Речевое содержание имманентно знаку, это его неотъемлемая часть. Речевой знак является таковым, прежде всего, потому, что он есть речевое содержание ассоциированное с некоторым представлением о сигнале (представле-нием о звукоряде, о графическом ряде или о кинестетическом действии). “План содержания текста высказывания, - пишет А.Бондарко, - это семантическое целое, элементами которого являются взаимодействующие речевые реализации языковых лексических, лексико-грамматических (в том числе словообразовательных) и грамматических (морфологических и синтаксических) значений, выраженных языковыми средствами данного высказывания. План содержания данного текста соотнесен с планом его выражения - языковыми средствами, экспонентами кото рых являются звуковые или графические цепочки” (Бондар ко,1978:95). Речевой же смысл лишь внешне приписывается речевому знаку. Он в полной мере не сохраняется в языковом знаке. Его стабильность весьма относительна. “Речевой смысл... - это та информация, которая передается говорящим и воспринимается слушающим на о с н о в е с о д е р ж а н и я, выражаемого языковыми средствами, в с о ч е т а н и и с к о н т е к с т о м и р е ч е в о й с и т у а ц и е й, н а ф о н е существенных в данных условиях речи элементов опыта и з н а н и й г о в о р я щ е г о и с л у ш а ю щ е г о ” (Там же) [выделение наше О.Л.]. Так, мы еще можем проникнуть в речевое содержание культурно и исторически чуждых нам текстов, если каким-либо образом постигнем устройство его информационной базы и правила его внутренней формы, но нам никогда не постичь их речевого смысла. Одним из важных смыслообразующих моментов, навсегда утерянных для потомков в таких письменных памятниках является звуковая сигнализация и, что еще важнее, просодия. Именно просодия, наряду с порядком слов и эмфатическими звуковыми средствами, играет весьма важную роль в речевом смыслообразовании. Можно научить иностранца образовывать и воспринимать речевое содержание. Для этого ему необходимо усвоить систему языка. Но нельзя научить пониманию речевого смысла людей, которые в культурно-психологическом отношении совершенно чужды автору данного речевого произведения. Речевое содержание какого бы то ни было текста может быть воспринято и раскодировано, если сохранено знание языка, на котором оно было создано. Речевой же смысл такого произведения, скорее всего, утрачивается вместе с изменениями в культуре, нравах, идеологии эпохи. Более того, речевой смысл одного и того же произведения может очень сильно варьировать от одного реципиента к другому, и уж конечно не будет идентичным у автора и реципиентов. Проблема смысловой “мультипликации” при восприятии текста неоднократно дискутировалась как лингвистами и литературоведами, так и философами. Методологическая позиция исследователя в этом вопросе играет крайне важную роль. Так, с позиции референционально ориентированных исследователей множественность смыслов может быть возведена в абсолют с той лишь разницей, что эмпирический позитивист объявит инвариантным смыслом “генетический”, первичный авторский смысл (подобное понимание находим у младограмматиков и приверженцев т.н. психологизма ХIХ века, вроде А.Потебни или В.Вундта), а рационалист уравняет в правах все возможные интерпретации: от автора или критика-профессионала до ребенка или сумасшедшего. В этом смысле прав Гадамер, когда критикует солиптическое и крайнереференциальное понимание смысла художественного произведения О.Беккером: “С временной точки зрения произведение существует только мгновение (т.е. сейчас);

“сейчас” оно именно это произведение и вот уже его нет!” (Цит. по: Гадамер,1988:141) Но не все в словах Беккера должно быть отвергнуто. Он абсолютно прав, когда говорит о сиюминутности произведения как текста. Но он совершенно не прав, когда говорит о сиюминутности текста как произведения. Мы совершенно разделяем позицию Ю.Лотмана относительно дифференциации этих понятий: “Решительно следует отказаться от представления о том, что текст и художественное произведение - одно и то же. Текст - один из компонентов художественного произведения, конечно, крайне существенный компонент. без которого существование художественного произведения невозможно. Но художественный эффект в целом возникает из сопоставления текста со сложным комплексом жизненных и идейноэстетических представлений” (Лотман, 1995:74). Текст в качестве (в функции) произведения искусства переходит в совершенно иную ипостась. Его когнитивное содержание и смысл могут быть зафиксированы в памяти в виде ментального пространства (мета- или макрофрейма, когнитивного сценария). Фиксированность текстового пространства произведения (особенно, зафиксированного в письменной форме) позволяет поддерживать целостность такого ментального пространства в сознании реципиента и даже совершенствовать его.

Но это, тем не менее, не позволяет нам согласиться и с феноменологической трактовкой смысла как собственного смысла произведения, включающего в себя весь спектр возможных интерпретаций in potentia. Основы подобного понимания смысла в феноменологической филологии были заложены Шлейермахером. Именно так понимают текст представители герменевтики и философии жизни Дильтей, Гадамер, Хладениус, Хейзинга и др., которые видят свою основную цель в том, чтобы “достичь понимания самих книг в их истинном, то есть предметном значении” (Гадамер,1988:231), понять то, что “подразумевает” само произведение (Шлейермахер), вскрыть “мыслеобразующую работу жизни” (Дильтей). При таком понимании роль автора полностью сводится на нет. Автор лишь передатчик смысла, а не его творец. Функциональный взгляд на смысл текста заключается в том, что смысл этот действительно личностно мультиплицирован, но наличие социализированного кода - идиолекта и социализированного индивидуального сознания - создает предпосылки для образования инвариантной функции - произведения. Все это побуждает нас признать речевой смысл текста не составной речевого произведения, а семантико-семиотическим эффектом (состоянием), вызывающим образование речевого знака (у субъекта речи) или вызываемым его восприятием (у реципиента). С точки зрения формы речевого смысла следует различать смысл номинативных и чисто предикативных речевых единиц. Словоформы и словосочетания в семиотическом отношении соотносятся с актуальным понятием, а высказывания, текстовые блоки и тексты с мыслью. Вместе с тем, вряд ли можно развести речевой смысл словоформ и словосочетаний. В обоих случаях смысл по форме может квалифицироваться как актуальное понятие. Доказать это можно тем, что словосочетания могут легко заменяться в речи отдельными словоформами и наоборот. Окончательно не решен в лингвистике вопрос о смысловых интенциальных единицах, эксплицирующихся в речи предикативными знаками: высказываниями, текстовыми блоками или текстами. Логики выделяют в качестве подобных форм смысла суждения, умозаключения и теории. Но это все формы научнотеоретических знаний. С языковой стороны они представляют из себя не смысл, но именно терминологическое содержание соответствующих речевых единиц - высказываний, СФЕ, текстов (суждения, умозаключения, теории). Поэтому данные понятия совершенно не употребимы по отношению к смыслу речевых единиц ни в семантическом, ни в семиотическом отношении. Мы употребляем для номинации смысла таких единиц термины “мысль” и “актуальное знание”. В силу своего полевого характера одна и та же мысль в зависимости от степени осознанности и развития ее субъектом может быть вербализована высказыванием, текстовым блоком или целым текстом. Вместе с тем, одно и то же простое высказывание (не говоря уже о более сложных речевых единицах) может эксплицировать более одной мысли. В этом отношении нет прямой зависимости между объемом смысла и формальным характером речевой единицы. Такая прямая зависимость существует только между типом речевой единицы и ее содержанием, что еще раз доказывает то, что содержание имманентно речевому знаку, а речевой смысл - лишь внешне ассоциирован с речевым знаком. Труднее всего определиться с элементами семантики текста. Здесь придется различать понятия речевого содержания, когнитивного смысла и собственного смысла текста. Удвоение речевого смысла текста объясняется спецификой соотношения объема речевого содержания текста к ментальным возможностям человека. Когнитивный смысл текста представляет собой функциональное отношение между его речевым содержанием, распадающимся сразу же после продуцирования или восприятия и интенциальным (собственным) смыслом, в котором содержится мыслительное обоснование причин появления данного текста целиком и его составных, в частности. Собственный смысл текста можно назвать главной мыслью или идеей текста, управляющей в качестве интенции процессом порождения текста и являющейся конечным пунктом, к которому должен стремиться реципиент при восприятии текста. Обычно в литературоведении ограничиваются понятиями содержания и смысла (идеи) текста. Однако, как показывают наши исследования в области семантики текста (особенно художественного), дихотомии “речевое содержание” // ”смысл (как основная интенциальная идея)” оказывается недостаточно для научного объяснения текстовой семантики. Смысл, как реализованная в тексте генеральная интенция (при его порождении) или как восстановленная подобная интенция (при восприятии), не выводится непосредственно из речевого содержания текста, поскольку это содержание не закрепляется ни в долговременной, ни в оперативной памяти. Речевое содержание текста, продуцируемое из содержаний его составляющих распадается сразу же после его образования. Мы не запоминаем в точности не только грамматической формы и звучания речевых единиц, но и их речевого содержания, поскольку они неотторжимы друг от друга. Нельзя запомнить актуализированное лексическое значение словоформы, не запомнив также и ее внутриформенных признаков (стилистического, синтаксического, синтагматического, морфологического и фоно-графического значения). Они не функционируют раздельно. Если человек может пересказать содержание текста (текстового блока или высказывания) используя другие речевые единицы, и не может воспроизвести услышанное (или прочитанное) дословно, это значит, что он воспринял не речевое содержание текста, но его когнитивный смысл (смысл в широком понимании). Если же он не может пересказать текст (пусть, своими словами), но знает основную мысль, которая развернута в тексте в виде актуального знания (когнитивного смысла),.то значит, что реципиент усвоил лишь собственный смысл текста. Именно интенциальный (собственный) смысл текста содержит в себе обоснование логики изложения текстовых фактов и логики внутренней структуры текста. Интенциальный смысл может и постоянно изменяется как в процессе создания текста, так и в процессе его восприятия. Образно выражаясь, собственный смысл текста является тем ключем, которым автор закрывает семантику текста, и который ищет реципиент, чтобы эту семантику вскрыть. Как когнитивный смысл может быть целостно организован и осмыслен только на основании интенциального (собственного смысла), так и этот последний может быть выведен только из когнитивного смысла (а не из речевого содержания текста). По форме собственный смысл текста может быть определен как мысль, которая, скорее всего, не может быть вербализована иначе, чем самим текстом. Поэтому для нас неприемлемы попытки выразить собственный смысл некоторого текста одним высказыванием. Если бы это было возможно, текст был бы совершенно не нужен. В отличие от собственного смысла, когнитивный смысл текста (актуальное знание) представляет собой полевую структуру, образующуюся на основе речевого содержания и когнитивной системы (картины мира) субъекта речи. Пересказывая содержание текста, мы пересказываем не собственно его речевое содержание, а именно когнитивный смысл. Речевое содержание может становится частью когнитивного смысла (например когнитивного смысла поэтических текстов, которые мы запоминаем дословно), но может и не сохраняться в когнитивном смысле. С последним случаем мы встречаемся всегда, когда можем вторично пересказать ранее созданный нами или воспринятый от кого-либо текст, но делаем это в совершенно иной форме, совершенно иными речевыми средствами, а значит, строим текст с совершенно иным речевым содержанием. Все сказанное о смысле текста нисколько не умаляет значения речевого содержания и ни в какой мере не значит, что речевое содержание - это какой-то неуловимый фантом (или, того хуже, вымысел грамматистов, чистый теоретический конструкт). Науке (и не только лингвистике) известны многие неустойчивые факты, бытие которых во времени фиксируется на протяжении долей секунды (например, электрический разряд), а в пространственном отношении и вовсе не фиксируется современными средствами исследования (например, электрон). Но, тем не менее, ни у кого из исследователей не возникает сомнения в том, что данные факты существуют. Речевое содержание - это единственное средство экспликации некоторого невербального содержания. По нашему мнению, нет иного пути от смысловой интенции субъекта к сознанию реципиента, чем путь семантического и семиотического (в том числе, вербального) кодирования и декодирования, т.е. путь через когнитивный смысл к речевому содержанию и сигнализации, а от восприятия сигнализации через речевое содержание и когнитивный смысл к собственному смыслу текста. Именно поэтому речевое содержание должно быть признано необходимым звеном в процессе взаимопонимания. Но нельзя и переоценивать роли речевого содержания. Оно важно не столько само по себе, сколько как передаточное звено в информационной цепи, где основное место занимает смысловая информация, образуемая в психике-мышлении человека. Правда, в художественной речи роль речевого содержания резко возрастает, поскольку здесь важно не только (а иногда и не столько) то, что желает сообщить субъект, но и то, как он сообщает когнитивный смысл своей интенции. Важно понять неидентичность двух семантических феноменов, неизбежно сопровождающих любую речевую знаковую единицу: речевого содержания и речевого смысла. Попытаемся проиллюстрировать различие между ними примерами. Ниже мы подадим список речевых единиц с указанием (насколько это возможно) различия между их содержанием и смыслом. Чеш.: “Pr jako ve filmu” (“Дождь идет, как в кино” - т.е. очень сильно, вроде не настоящий, а специально сделанный;

так в жизни не бывает);

“V mstnosti je zatuchlo a na tet cervenec chladno” (“В помещении затхло и как на третье июля холодно” - июль - разгар лета, должно быть тепло, повествователь указывает на недовольство героя этим фактом);

“Intuice ho nezklamala” (“Интуиция его не подвела” - т.е. сбылось все так, как он и думал, чем он очень доволен);

“Po skle okna stkaj kapky vody a rozmazvaj krajinu” (“По оконному стеклу стекают капли воды и размазывают пейзаж” - капли дождя покрыли все окно в вагоне поезда и за ними трудно разглядеть местность, мимо которой проезжают герои;

в тексте нет эксплицированной информации, что это окно вагона и что эти капли от дождя;

информация о дожде была в самом начале повести, эксплицирована лишь информация о том, что события происходят в вагоне поезда, следовательно в данной фразе есть еще одна скрытая информация дождь еще не закончился);

“Dvka shne do kabely a vylo balek s vysvtlenm: zapomnl si je tam jeden z cestujcch, tak je znrodnila” (“Девушка лезет в сумочку и вытаскивает пачку с объяснениями: ее забыл один пассажир, и она ее национализировала” - девушка была с сумочкой, откуда она достала пачку сигарет, но, так как она не курит и чувствует, что ей необходимо объясниться, рассказывает, где она взяла сигареты;

при этом она иронизирует по поводу национализации того, что “плохо лежит”), “Zapomnl se oholit a omlouval se, co m dojalo k slzm” (“Забыл побриться и извинялся, что меня проняло до слез” - девушка иронизирует над немецким туристом, который ее подвозит на машине и пытается увлечь, но к которому она не испытывает никакой симпатии), “V kopci za Voticemi se ns snail stopnout njak venkovan se hbitovnm vncem kolem krku. Nco pro Hitchcocka” (”На холме за Вотице нам голосовал какой-то крестьянин с погребальным венком на шее. Сцена для Хичкока” - т.е. если бы Хичкок мог видеть это, он бы использовал этот момент в каком-нибудь фильме ужасов;

поскольку героям никаким образом ничего не угрожало и крестьянин был всего лишь человеком, пытавшимся поймать попутную машину, его вид вызвал смех, а упоминание о Хичкоке должно расцениваться как ирония). Ярким примером расхождения языковой и неязыковой семантики в речевом знаке могут служить употребления местоимений и обоб щающих знаков в узко референтивной функции: “Vechny jsou takovy” (“Они все такие” - т.е. женщины). Показательным примером расхождения речевого содержания и речевого смысля являются метафоры и метонимии, не закрепленные в соответствующих языковых знаках, а использующиеся исключительно ad hoc в данном контексте. Так, собственно, создаются образы в художественных и публицистических текстах, когда речевое содержание метафорически или метонимически противостоит речевому смыслу. Например: “Robert pipravil si zcela jin scna uvtn na lodi, ale musel v nm hodn krtat” (“Роберт подготовил совсем другой сценарий приема на яхте, но ему приходилось его очень сильно черкать” - т.е. Роберт продумал один план отдыха с девушкой на яхте, а вследствие того, что она все делала не по этому плану, ему пришлось многое изменить в своих прежних намерениях;

ни о каком письменном сценарии, в котором можно было бы “черкать” нет и речи). Особенно заметно расхождение между содержанием и смыслом в поэзии. У И.Северянина читаем: “Язык богов земля изгнала, Прияла прозы диалект” (т.е. люди променяли искусство и духовность на меркантильное бездуховное существование). У О.Мандельштама: “Как женщины, жаждут предметы, Как ласки, заветных имен” (каждая вещь должна быть названа соответствующим ей словом). У А.Ахматовой: “Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда” (духовное рождается в обыденной жизни). Или у А.Тарковского: “Не я словарь по слову составлял, А он меня творил из красной глины” (человека делает человеком язык). Естественно, наши смысловые трактовки весьма примитивизированы и редуцированы. Вся специфика смысла речевого произведения состоит в том, что этот смысл невербален. Его можно выражать по-разному, через разное речевое содержание, но адекватно выразить его нельзя. Как писал об этом В.Хлебников: “Когда сердце речаря обнажено в словах, Бают: он безумен”. Показательно, что этот аспект речи очень хорошо чувствуют именно писатели, по скольку им приходится постоянно иметь дело со словесной экспликацией своего специфического видения мира. Особенно часто к проблеме невыразимости речевого смысла обращался в своем творчестве Б.Пастернак. В “Докторе Живаго” не раз встречаются рассуждения автора на этот предмет: “Зачем бросать наудачу слова, не думая? О чем мы препираемся? Вы не знаете моих мыслей”, “Мне это ясно, как день, я это чувствую всеми своими фибрами, но как выразить и сформулировать эту мысль”. А так он описывает редкий случай взаимопонимания: “Оба поминутно вскрикивали и бегали по номеру, хватаясь за голову от безошибочности обоюдных догадок, или отходили к окну и молча барабанили пальцами по стеклу, потрясенные доказательствами взаимного понимания”. В качестве фактуального понятийного смысла речевому знаку могут приписываться не только вещественные (денотативные), но и коннотативные смыслы. Подобные факты были описаны В.Матезиусом в его известной работе “Речь и стиль” (Mathesius, 1982:92-146), где были проанализированы вещественный, образный, эмоциональный и стилистический аспекты смысла речевого произведения, выполняющего номинативную функцию. Матезиус совершенно однозначно разделяет содержание, которое речевая единица получает от языкового знака, и смысл, приписываемый ей в конкретной ситуации общения. Показательным моментом речевой семантики в отличие от языковой, с точки зрения Матезиуса, является то, что в ней, наряду с вещественным содержанием, обязательно присутствуют еще три составные: актуализированное отношение говорящего к конкретной действительности, актуализированное отношение говорящего к партнеру по коммуникации и ситуационная перспектива, т.е. оценка говорящим коммуникативной ситуации. При этом, “необходимо хорошо помнить, что смысловая структура высказывания... представляет собой нечто своеобразное по сравнению с выразительными возможностями языковой системы, которые в ней реализованы” (Пражский кружок,1967:446). В речевой единице могут реализовы ваться языковые денотативные и коннотативные элементы смысла, но могут и приписываться такие, которых в ней нет. Примером первого может служить использование чисто инвариантных возможностей единицы, т.е. образование речевого знака исключительно на основе семантики языкового знака. Примеры второго приводит Матезиус. К таким относятся использование знака в несвойственной ему категориальной или референтивной функции (образный аспект номинации), использование коннотативно и стилистически немаркированного знака в коннотированной или стилистически обозначенной функции (например, коннотированным становится нейтральный знак “теплое” в синтагме “теплое пиво” или в высказывании “Здесь тоже тепло” при желании выпить охлажденного пива или в ситуации поиска прохладного места). В таких случаях смысловые элементы остаются за пределами речевого знака. Они ассоциируются не с отдельным знаком как таковым, а с целой ситуацией, включающей в себя как вербальные, так и невербальные компоненты. Здесь очень удобно было бы использовать понятие дискурса, если исключить из него все постороннее психике субъекта речемыслительного акта, т.е. физические феномены, каковыми являются партнеры по коммуникации, внешние предметы и под. Их место в дискурсе занимают представления и понятия о партнере, предмете, месте, времени и других обстоятельствах коммуникации. В случае многократного возникновения ассоциации между некоторым дискурсивным сиыслом и некоторыми речевыми знаками этот смысл может войти в структуру некоторого языкового знака либо привести к появлению нового знака. Чисто внешнее образное соположение речевого смысла “человек в шляпе” и речевого содержания “шляпа” может быть реализовано в обращении “Эй, шляпа!”, однако это вовсе не значит, что в структуре содержания речевого знака “шляпа” или в семантической структуре языкового знака “ШЛЯПА” присутствует в качестве компонента семантический элемент “человек в шляпе”. Но многократное приписывание лисе (лису) человеческой психологической черты - хитрости - привело к появле нию совершенно новой языковой единицы “ЛИС” со значением “хитрый человек”. Таким образом, следует четко различать языковую и речевую номинацию, а в данном случае - языковые и речевые семантические переносы. Первые представляют собой акт знакообразования, т.е. трансцендентального субститутивного образования нового знака, что, в первую очередь, предполагает образование новой категориальной структуры и нового семиотического соотношения когнитивного и внутриформенного значения. “ЛИС” в этом смысле представляет собой результат именно такого процесса. От него следует отличать метафоры и метонимии, которыми пестрит речь и которые, чаще всего, не приводят к пополнению языковой системы знаков. Сравним речевое содержание и смысл текста следующих отрезков:

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.