WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 3 ] --

- гносеологическая определенность познавательных возможностей теории и специфики познания объекта и - методическая определенность исследовательских приемов. Первые две проблемы нами были рассмотрены выше. Особенность этих аспектов теории относительно объекта лингвистического исследования состоит в том, что, рассматривая его онтологический статус, мы неминуемо вторгаемся не только в его гносеологические характеристики, но и в саму гносеологическую сторону теории. Это происходит потому, что объект лингвистики по своей онтической сущности представляет из себя гносеологическое явление - вербальную деятельность человека, включающую в себя вербализованные смыслы, правила вербализации мыслительных интенций, сами процессы такой вербализации и продукты этих процессов. Иначе говоря, онтическая сущность языковой деятельности (как объекта лингвистики) заключена в том, что эта деятельность есть составная познавательного процесса. Однако это вовсе не значит, что онтологический и гносеологический момент лингвистической теории составляют одно и то же. Как мы попытались показать, онтологический аспект лингвистической теории состоит в определении сущностных свойств объекта, т.е. в ответе на вопрос: что есть языковая деятельность как психосоциальная функция психики-сознания индивида, что есть языковая деятельность как семиотическая функция, что есть ее составные - язык, речь и речевая деятельность и в чем состоит сущностное различие между ними и их компонентами. Другими словами, онтологический вопрос - это прежде всего вопрос статуса и структуры объекта. Гносеологические же проблемы касаются специфики порождения смысла в онто- и филогенезе, сущности познавательных шагов, сопровождающих появление языкового смысла, функциональных и генетических аспектов речемышления и их отражения в структуре языковой деятельности как единства языка, речи и речевой деятельности. Гносеологические проблемы - это вопросы: каков для меня объект исследования и почему он именно таков. И хотя, как справедливо писал в свое время Николай Крушевский, "науку не называют по ее методу, а по ее объекту" (Крушевский,1894:85), тем не менее, научная теория не сводится только к вопросам онтологии и гносеологии объекта. Не менее важным является и третий вопрос методологии лингвистического исследования вопрос о методах и приемах исследования, хотя он и подчинен предыдущим и должен бы, по логике вещей, выводиться из ответов на первые два. Если лингвист согласует свой выбор средств лингвистического исследования со своими онтологическими и гносеологическими взглядами, его теория может считаться внутренне логичной и непротиворечивой. Тем не менее, для многих лингвистов именно вопрос методики исследования затмевает первые две проблемы. Это объясняется очень просто: в силу того, что конкретное лингвистическое исследование, как и всякое другое, начинается со сбора и обработки материала, создается иллюзия, что оно совершенно "чисто" и свободно от "идеологического" диктата методологической позиции. Такое понимание характера научного исследования проникло в сферу гуманитарных наук из естествознания, появившегося как логическое продолжение освоения природы человеком в ходе обыденнопрактической деятельности. Затем эта позиция была теоретизирова на и методологизирована позитивистами. Сам этот факт весьма любопытен с методологической точки зрения, ибо отрицание доминирующей роли методологии в позитивизме превратилось в центральную методологическую установку, детерминирующую все последующие научно-теоретические шаги адептов позитивизма. Приступая к научному исследованию, в частности, лингвистическому, начинающий ученый, сам того не осознавая, руководствуется методологическими принципами, полученными от своих учителей и предшественников, на которых он ориентируется в своей работе. Если таковые исповедовали различные или даже противоположные методологические взгляды, а молодой лингвист не заметил этого, его первые шаги в лингвистике неминуемо будут сумбурными, а результаты - эклектичными и малопродуктивными. Не исключено, что, опять-таки, сам того не замечая, ученый может выйти на совершенно новый уровень исследования именно потому, что не придерживался чьей-то определенной методологической позиции, а непроизвольно выработал свою собственную. Излишне говорить, что эта "новая" позиция может оказаться усовершенствованием или развитием чьей-то уже существовавшей методологии, которую данный лингвист воспринял косвенно: через термины и дефиниции, способы обнаружения, квалификации или классификации научных фактов, исследовательские методы и приемы. Оказывается, что методика исследования, а точнее, методология методики является наиболее существенным экспликатором онтологических и гносеологических воззрений ученого. Действительно, как иначе понять взгляды исследователя на сущность и характеристики объекта, если не через методику его исследования. Могут возразить, что для этого существуют теоретические выкладки. Однако именно они менее всего привлекают большинство лингвистов, поскольку требуют высокого уровня теоретической подготовки, способности к абстрагированию и обобщению и, что самое главное, большой толе рантности и открытости к восприятию нового и не согласующегося с его собственными научными представлениями. Ход и результаты аналитических операций с материалом как нельзя лучше вскрывают методологическую позицию лингвиста (если таковая у него есть). По методике исследования и способу представления материала можно даже лучше судить о методологии автора, чем по его теоретическим выкладкам, которые могут быть заимствованы у его учителей и предшественников, могут быть данью моде или следствием вынужденного теоретизирования (в силу специфики жанра, например). Наконец, они могут отражать отсутствие у автора каких-то устойчивых методологических позиций или обнаружить факт методологического шатания автора между несколькими позициями (например, позицией его учителя и новоприобретенной или новосозданной). Абсолютно "чистых" методологических позиций нет и быть не может, поскольку методологий может быть столько, сколько существует лингвистов. И все же, лингвисты (опять-таки в силу уже рассмотренной нами ранее социальности познавательной деятельности) стремятся согласовать собственные методические исследовательские шаги и теоретические положения, а через них (прямо или косвенно) - и свои методологические позиции, друг с другом. Отсюда значительная унифицированность методологических позиций, а значит, и возможность их квалифицировать и классифицировать. Вторым источником унифицированности этих позиций является производность научно-теоретического мышления от обыденного, а это последнее сложился в ходе многовекового совместного опыта предметно-коммуникативной деятельности. Методика научно-теоретического исследования отображает основные моменты онтологии и гносеологии теории в виде понятий о материале (опытных данных, научных фактах), о теоретическом знании (научном понятии, суждении, теории) и методах его получения, а также об исследовательских шагах и операциях. Нетрудно понять, что, выделяя эти три методических элемента научной деятельности, мы, так или иначе, учи тывали тот факт, что научная деятельность - лишь разновидность предметно-коммуникативной мыслительной деятельности, и в ней есть свои "язык", "речь" и "речевая деятельность". "Язык" научной деятельности это ее теоретические инвариантные (трансцендентальные) знания в форме концепций, категорий, научных понятий и прописных истин, принимаемых адептами данной теории в качестве аксиом. "Речевой деятельностью" ее является процесс сбора и описания научных фактов, квалификации и классификации их согласно существующей системы научных понятий и аксиом, подведения их под существующие научные понятия и аксиомы (в обыденной речевой деятельности такой процесс мы именовали генерализацией), а также поиск необходимых научных фактов для доказательства тех или иных положений, верификация или фальсификация существующих научных понятий или аксиом фактами (применительно к обыденной речевой деятельности для такого рода актов мы использовали термин референция). Однако это лишь одна из сторон "речевой деятельности" научного исследования, а именно репродуктивная ее сторона. Сущность же научной деятельности заключается в ее продуктивной стороне. А это процесс трансцендентального создания новых научных понятий и аксиом, выдвижения гипотез и формулировки теорем, верификации и фальсификации этих трансцендентальных построений, подведения фактов под научные понятия и аксиомы и, наконец, обоснования и оправдания сущности самих научных фактов. Последний момент имеет особое значение, поскольку для любого исследования крайне важным элементом является понятие научного факта. Факт - это тот отправной пункт, с которого исследователь начинает теоретическую деятельность (поскольку он в качестве основной цели своего исследования полагает познание фактов). Вместе с тем, научный факт - это крайняя позиция теоретизирования, к которой исследователь стремится (поскольку именно к фактам он апеллирует, верифицируя свои гипотезы или апробируя результаты своей деятельности). Именно факты (если понимать под ними не физические предметы как таковые, а максимально положенные во время и пространство опытные знания) в нашей системе метафор занимают место "речи" научного исследования. Сам по себе факт не является частью теории или научного понятия. Он соотносится с теорией как созерцание с трансцендентальным знанием, т.е. он смежен понятию, а не сходен с ним. Можно предположить, что факт может предшествовать понятию. Но в этом случае он еще не научный факт. Ибо, чтобы стать таковым, некоторое опытное знание должно стать объектом теоретического рассмотрения, т.е. быть соотнесенным с понятийной системой и квалифицированным с точки зрения этой системы. А этого никак нельзя проделать с опытным знанием, если не "извлечь" его из пространственно-временного континуума актуального опыта и не осознать его как понятие. Поэтому опытное знание становится научным фактом только вместе с возникновением соответствующего научного понятия, т.е. теоретического инвариантного знания. Отсюда вывод: научный факт не может предшествовать теории. Предшествовать теории может только опытное созерцание, которое к научной деятельности как таковой прямого отношения не имеет. Сказанное призвано поставить один из наиболее сложных вопросов методологии лингвистического исследования: как соотносятся лингвистическое знание и вербальный факт. Эта проблема имеет два аспекта. Один касается источника базы лингвистических данных и сущности лингвистического познания (в конечном счете - сущности знания), а второй - условий взаимодействия знания и факта в познавательном акте и, как следствие, имеет прямое отношение к сущности научного факта. Методологические проблемы методики лингвистического исследования непосредственно наслаиваются на гносеологический аспект познания вообще. Поэтому естественно, что эти проблемы прямо коррелируют с проблемами, которые встают при изучении гносеологии понятийного смысла, а именно с проблемой сущности познавательной деятельности и проблемой детерминированности познавательной деятельности опытом. Напомним, что выше мы определили позицию функционализма в области гносеологии языкового смысла как субъективистскую апостериорную методологию, а по своей сущ ности процесс познания был нами определен как смыслопорождение (в противоположность объективистскому смысловосприятию или смыслооткрытию). Поэтому вполне естественно, что и лингвистическое исследование нами определяется в методологическом отношении как дедуктивный процесс. Данное положение может показаться весьма спорным, особенно если под дедукцией понимать операциональный логический прием прямого выведения знания из отдельного частного случая путем гипотетического обобщения в противовес индукции - как операционального приема постепенного накопления частных знаний. Иногда эту пару терминов используют для номинации различного понимания сути структурных отношений в системах. Дедуктивным называют подход тех ученых, которые определяют сущность устройства некоторой системы по принципу: целое задает часть. Индуктивными же считаются теории, которые выводят сущность целого из сущностей его частей. Мы рассматривали этот структурный аспект смысла, когда исследовали онтологию инвариантного знания. Там мы использовали другую пару терминов: категоризирующие и референцирующие теории. Однако здесь мы говорим об индукции и дедукции как о методологических принципах организации научного познания, при котором исследователь либо пытается обнаружить смысл в фактах, для чего использует широкий арсенал описательных методик, либо пытается выдвинуть целостную непротиворечивую гипотезу, которая бы покрывала максимальное количество фактов. С проблемой характера познания (дедуктивного или индуктивного) прямо соотносится и вопрос об источнике базы данных. Может ли быть таковым внешняя по отношению к исследователю речь? Если да, то в какой степени и в какой форме. Если нет, то как возможно познание внешних фактов? Выше мы уже оговаривали наше понимание сущности речи. Исходя из него, мы вынуждены отвергнуть возможность познания единиц чужой (в полном смысле этого слова) речи в качестве фактов лингвистического исследования. Мы не можем ни прямо, ни косвенно проникнуть в речь постороннего индивида. Максимальная возможность - исследовать звуки речи, т.е. физические коммуникативные сигналы. Именно так и призывают поступать позитивисты. Однако, как мы уже писали выше, сигналы не являются единицами речи, а следовательно, познавая сигналы мы не познаем речь. Мы познаем лишь ее физическую корреспонденцию. Еще сложнее обстоит дело с семантическими элементами речи, которые прямо не эксплицируются. Поэтому единственным источником базы лингвистических данных для исследователя может стать его собственная речь. Такой подход не обязательно ведет к солипсизму. Солиптическая, индивидуалистская зацикленность исследователя на себе как единственном источнике корпуса лингвистических данных может иметь место только в тех теориях, которые отвлекаются от всего многообразия речевого опыта и сосредоточивают его на чисто лингвистической интроспекции исследователя как исследователя. Если бы исследователь интроспективно наблюдал не свое языковое мышление или сознание (что само по себе совершенно невозможно), но наблюдал бы за своей языковой предметно-коммуникативной деятельностью во всех ее реальных проявлениях, то он без труда обнаружил бы в себе не только активные лингвистические знания, но и пассивные, к которым следует отнести факты неполного освоения социального вербального опыта. Такими могут быть, например, знаки и модели, формирование которых не завершилось в языковом сознании субъекта. Однако следует помнить, что без таких пассивных (недосформированных) языковых знаний невозможно было бы обнаружить в чужой речи ничего действительно чужого. "Чуждость" того или иного факта - это не следствие восприятия чего-то такого, чего нет в собственной языковой способности, но именно следствие обнаружения в собственном языке такого недооформленного, а потому неосвоенного элемента, не превращенного в активный, "свой" элемент. Не зная, что бывают диалекты, и не имея представления о том, каким образом диалект может отличаться от литературной нормы, нельзя не только исследовать диалектные данные, но невозможно даже воспринимать их как таковые. Такие данные просто не будут существовать для этого исследователя. Точно так же нельзя изучать иностранный язык, не владея хотя бы пассивными, неосвоенными, недосформированными данными иностранного языка. Нельзя обнаружить в речи писателя специфические черты, если не подозревать их, не быть готовым к их обнаружению и, самое главное, не желать их замечать. Только позиция языкового субъекта-микросоциума позволяет, исследуя онтологически свое, познавать чужое. К сожалению, обратное невозможно. Специфика источника базы лингвистических данных накладывает отпечаток не только на работы дедуктивного характера, но и на описательные работы. На последние даже в еще большей степени, так как описанию подвергаются чаще всего чужие речевые произведения, условия создания которых остаются тайной для исследователя. Желание максимально объективизировать чужую речь почему-то приводит к максимальной ее десубъективизации, а следовательно, к отрыву ее от всей совокупности психических (предметномыслительных и коммуникативно-мыслительных) связей, в которых только она и может существовать. Это провоцирует лингвистов на еще большую абстрагизацию от факторов, повлиявших на порождение того или иного речевого произведения, что, в свою очередь, заставляет смотреть на язык как на замкнутую систему чистых отношений (очевидно незамутненных аффективными, социальными, и логикодругими психологическими, физиологическими факторами). Таковы феноменологические теории, рациональные ответвления которых (структурализм, например) сосредоточены на описании именно таких "чистых" отношений в системе, а иррациональные (вроде герменевтики) культивируют идею эйдетического или феноменологического описания, цель которого - проникновение в суть объективно существующего вербального факта (чаще всего через семантический этимологический анализ слова).

Говоря об индукции и дедукции, мы ни в коей мере не отрицаем наличия элементов одного и второго в работах и описательных, и объяснительных. Речь идет лишь о признании дедукции или индукции основополагающими принципами построения теории с выходом на конечные цели исследования. Поэтому функциональная методика определяется нами как методологически дедуктивная. Мы совершенно согласны с Джеймсом Файфом, который назвал теорию де Соссюра первой дедуктивной лингвистической теорией, а Соссюра - “Френсисом Бэконом научной грамматики” (См. Fife,1991:184).

3.2. Соотношение лингвистического знания и вербального факта в процессе исследования. Тетрихотомия в методике лигвистического исследования Вторым методическим аспектом проблемы характера лингвистического исследования является понимание лингвистами взаимного соотнесения знаний и фактов в процессе теоретического познания. В конечном итоге решение этой проблемы всецело уходит в понимание лингвистом самой сущности вербального факта. Если факт понимается как феномен предметного опыта или функциональный продукт такого предметного опыта, лингвистическое исследование приобретает черты апостериорного или собственно фактуального. В таком исследовании факт включается в структуру исследования и становится фактором, постоянно детерминирующим познавательный процесс. Фактуальными являются методики позитивистского описания и функционалистского объяснения фактов, поскольку первые сводят процесс познания к описанию фактов (феноменов), а вторые понимают процесс познания как порождение смыслов, строго верифицируемых или фальсифицируемых научными фактами. Можно вполне согласиться с Е.Салминой, что при функциональном подходе “сущность выводится не из объектов, а из функций, что приводит к более глубоким и содержательным понятиям. В соотвествии с функциональным подходом объект, явления рассматриваются в качестве элемента более широкой системы через выделение той роли, которую они выполняют в ней” (Салмина,1988:78). Оба типа методик ориентированы на сплошную выборку данных, т.е. не исключают из теории никаких фактов. Феномен, если он зафиксирован в таком исследовании как научный факт, не может быть проигнорирован. Ему должно быть найдено место среди других фактов. И, самое главное, наличие некоторого научного факта в таких теориях может повлиять на изменение ее понятий и аксиом. В противовес фактуальным (эмпирическим) методикам мы выделяем методики принципиальные. Это априористские методики. Вербальный факт в них не столь существенен. Он обычно подчинен принципам (отсюда и название - принципиальные). Идея различения научных и философских методик по методологическому критерию “фактуализм // принципиализм” принадлежит В.Джемсу, который противопоставлял по этому принципу реалистские (феноменологические, в его терминах - “рационалистические”) и позитивистские (в его терминах - “эмпирические”) теории (См. Джемс,1995:10). При этом главенствующими могут признаваться как индивидуально-субъективные принципы смыслообразования, так и объективные принципы, подлежащие познанию в ходе смыслообретения. Первые характерны для субъективистско-априорных теорий, вроде рационалистских, а вторые более свойственны феноменологическим теориям. Оба типа методик построены на избирательном подходе к фактам. Априоризм феноменологических методик заложен в самой идее явленности сущности и очевидности истины, постигаемой интуитивно (в эйдетических, иррациональных теориях) или же в идее телеологической необходимости выявления истины в ходе структурного описания системы (в структуралистских теориях). Г.Гегель, один из основателей феноменологии, писал: “Главное, однако, в том, - и это надо помнить на протяжении всего исследования, - что оба эти момента, понятие и предмет, бытие для иного и бытие в себе самом, входят в само исследуемое нами знание и, следовательно, нам нет необходимости прибегать к критерию и применять при исследовании наши выдумки и мысли;

отбрасывая их, мы достигаем того, что рассматриваем суть дела так, как она есть в себе самой и для себя самой” (Гегель,1992:47). Этот манифест априоризма хотя внешне и противостоит априоризму рационалистическому, методическому, прибегающему к “критерию” и применяющему “выдумки и мысли”, но они в одинаковой степени основаны на чистых логических схемах, на чистом разуме, лишенном как социального психологизма жизни реальной личности, так и психологической социальности функционирования общества. Обычно такими методиками исследуются замкнутые семиотические системы, искусственные и формализованные языки, а также нормализированные и кодифицированные формы языка (например, литературный язык), исследуя которые, можно абстрагироваться как от разнообразия фактов, так и от их субъектной разнородности. Рационалисты легко уходят от этих трудностей, исключая из своих исследований факты естественного языка или нивелируя такие факты, сводя их до "пустых" в семиотическом отношении форм. Феноменологи же нивелируют разнообразие фактов признанием их полной подчиненности объективно существующим принципам. В методическом отношении это проявляется в разделе фактов на существенные и маргинальные, последние из которых обычно не попадают в поле зрения. Такими маргинальными фактами для структуралистов оказывались все факты, которые не вписывались в строгую систему принципов (замкнутую систему отношений). В формальной лингвистике, вроде московской школы, практически нивелировались все индивидуальные отличия, "нарушения", "отклонения" и "патологии", которые, по нашему мнению, и составляют наибольший интерес для исследователя, ибо вскрывают как принципы функционирования и развития языка, так и принципы его структурной организации. Системность языка видна не столько в его закономерностях, сколько в нарушениях этих закономерностей. В противовес “принципиализму” феноменологических и рационалистских методик, методики, использующиеся в позитивизме (эмпиризме) и функционализме, в большей или меньшей степени фактуальны. В.Джемс писал, что “прагматический метод, когда ему приходится иметь дело с известными понятиями, не ищет окончательного решения в состоянии изумленного созерцания (вспомним вышеприведенный постулат Гегеля - О.Л.), но погружается вместе с этими понятиями в поток опыта, открывая с их помощью новые перспективы” (Джемс, 1995:64). Следовательно, функциональное понимание методики лингвистического исследования должно учитывать то, что, с одной стороны, научный факт (как элемент теории) есть порождение предметномыслительной теоретизируюшей деятельности и сам по себе не является истиной, а с другой, - то, что теория не может игнорировать порожденные ею же факты и быть построенной на одних принципах. Один из наиболее функционально мыслящих рационалистов Уиллард Куайн отмечал, что ни одна из истин, известных нам, не является чистым соглашением (принципом) или чистым фактом, но вместе они образуют ”бледно-серую ткань, в которой черное идет от факта, белое - от соглашения”, но в то же время нельзя увидеть “ни одной целиком белой или черной нити” (Цит. по Хилл,1965:441). Ось "фактуальность // принципиальность" разделяет лингвистические методики также и со стороны характера самой познавательной деятельности. Так, если по оси "дедуктивизм // индуктивизм" методики разводятся по роли субъекта познания, а отсюда, и по самой сущности познавательного процесса: активная роль субъекта и созидательный характер теоретического познания в дедуктивных методиках и пассивная функция субъекта, а также фиксирующий характер теоретического познания в методиках индуктивных, то по оси "фактуальность // принципиальность" ("апостериорность // априорность" или "эмпиричность // рационалистичность") методики разводятся по месту и роли предметно-фактуальной деятельности в теоретическом познании. Если лингвист выводит свою теоретическую познаватель ную деятельность за пределы предметно-практической деятельности и полагает ее целиком в сферу рефлексии (неважно, логической или трансцендентно-эйдетической), его методика квалифицируется как "принципиальная" ("априорная", "логистическая" или "эйдетическая"). Если же он не отделяет свою лингвистическую рефлексию от предметной деятельности (т.е., в первую очередь, от речевой и сигнальной деятельности во всех их проявлениях), то его методика квалифицируется как "фактуальная" ("апостериорная", "психологическая"). Показательно, что как рационалисты, так и феноменологи (в т.ч. структуралисты) в методическом отношении максимально ориентированы на логику (формальную, математическую или модальную) или эйдетическую философию, а позитивисты и функционалисты - на психологию (индивидуальную или социальную), психофизиологию или нейропсихологию. Таким образом, и в методике мы предлагаем тетрихотомическую методологическую модель, составными которой являются следующие направления: феноменология - теории, ориентированные на произвольное описание принципов построения искусственных (в т.ч. литературных) или темпорально неопределенных языковых систем (национальный язык в общем) путем избирательного сбора данных;

позитивизм - теории, ориентированные на строгое неизбирательное описание конкретных речевых фактов;

рационализм - теории, ориентированные на произвольное логистическое объяснение механизмов порождения индивидуальной речи (искусственной или произвольно созданной) и функционализм теории, ориентированные на психологическое объяснение устройства и функционирования естественного языка путем строгой неизбирательной верификации принципов речевыми фактами. Как мы уже не раз подчеркивали, лингвистическая теория является непротиворечивой, а значит, функциональной (в смысле - действенной), если в ней согласованы все три составные методологии: онтология, гносеология объекта и основания методики исследова ния. Раньше мы определили четыре возможных онтологических понимания объекта лингвистического исследования: феноменалистскоиндетерминированное (объектом лингвистики является объективно существующая система инвариантных языковых смыслов), феноменалистско-детерминированное (объект лингвистики - объективно существующие факты внешней факты речи), и менталистскоменталистскоиндетерминированное (объект лингвистического исследования - индивидуально-личностные речемышления) детерминированное (объект - социально-детерминированная индивидуальная языковая деятельность, включающая в себя как речевые факты, так и систему инвариантных смыслов). Рассматривая гносеологические основания лингвистики, мы пришли к выводу, что здесь также следует различать четыре принципиально отличающихся подхода: объективистско-априорный (познавательный процесс является безусловным проникновением в объективный смысл), объективистско-апостериорный (познавательный процесс является отражением объективного смысла в ходе накопления опытных данных), субъективистско-априорный (познание является безусловным и чистым индивидуальным продуцированием субъективного смысла) и субъективистско-апостериорный (познание - функция отношения между индивидуальной предметно-мыслительной и коммуникативно-мыслительной деятельностью, порождающая социально-детерминированный субъективный смысл). В области методики лингвистического исследования мы пришли также к тетрихотомической модели: методики индуктивнопринципиальные (исследование представляет собой описание внешнего по отношению к исследователю объекта на основе априорно избранных принципов), индуктивно-фактуальные (исследова-ние представляет собой последовательное описание всего множества фактов, без сведения их к некоторым принципам), дедуктивноаприорные (исследование представляет собой выдвижение гипотез объяснения возникновения разнообразного множества индивидуаль но-маркированных фактов речи) и дедуктивно-апостериорные (исследование представляет из себя гипотетическое объяснение функционирования индивидуальных языковых систем, направленного на выражение индивидуальной интенции и установление социального межличностного контакта в ходе предметно-коммуникативной жизнедеятельности). Как видно из предложенного здесь принципа методологической тетрихотомии, эти частнометодологические проблемы не могут не быть связанными между собой. То, что нам удалось разглядеть в существующих ныне лингвистических теориях четыре принципиально отличных онтологических, гносеологических и методических подхода, говорит о том, что все эти три стороны методологии представляют собой одно целое, детерминирующее все теоретические и практические шаги лингвиста. Это не вызывает у нас никакого сомнения. Совершенно иной вопрос - до какой степени лингвист отдает себе отчет в том, на каких именно методологических позициях он стоит и в том, какое онтологическое понимание объекта гармонирует с тем или иным гносеологическим подходом и каковы при этом должны быть методы и принципы лингвистического исследования, чтобы не впасть в противоречие и достичь некоторого теоретического и практического успеха. Критики такого плюралистического понимания методологии лингвистики могут нам возразить, что правда (научная истина) может быть только одна, и путь к ней может быть либо верным, либо неверным. Но мы стоим на том, что такой специфический объект познания, каковым является коммуникативно-семиотическая деятельность обобществленного человеческого индивида, еще долго будет представлять из себя ding an sich для исследователей, по крайней мере до того времени, пока не будет окончательно решена проблема форм бытия материи, соотношения материального и идеального, соотношения объекта и субъекта, характера и сущности познавательного процесса, а также целый ряд чисто прикладных вопросов, связанных с нейрофизиологией человеческого мозга, зоо- и биопсихологией, созданием искусственного интеллекта и социальнопсихологической предметной деятельностью человека. Пока эти проблемы не решены, все в лингвистике будет зависеть от методологической позиции исследователя. А поскольку ученые имеют обыкновение ориентироваться друг на друга в своей теоретической деятельности, заимствуя друг у друга идеи, понятия, термины, способы и методы аналитической деятельности, или, наоборот, отталкиваясь от позиции своих предшественников, отрицая их идеи, понятия и методы, огромное многообразие конкретных индивидуальных лингвистических теорий оказывается вполне сводимым к ряду наиболее общих из них, принципиально противостоящих друг другу по ряду самых важных положений. Мы не пытаемся утверждать, что таких принципиально важных позиций должно быть непременно четыре. Мы лишь утверждаем, что к концу ХХ века лингвисты и философы языка осознали (сознательно зафиксировали и реализовали на практике) именно четыре таких методологических подхода. Феноменализм в онтологии непременно выводит объект лингвистики, который не может не быть определенным в смысловом отношении, за пределы человеческой личности, ее сознания-психики. Познать такой объект можно только путем прямого (трансцендентного или логического) или опосредованного (физиологического или биологического) проникновения в него и принятия в себя, в свое сознаниепсихику заложенного в этом объекте его собственного имманентного смысла. Отсюда, как обязательное условие методологической непротиворечивости, положение о том, что теории, феноменалистские в онтологии должны быть объективистскими в гносеологии. В методическом же отношении, исследование, базирующееся на такой онтолого-гносеологической основе, непременно должно быть описательным (индуктивным). Таким образом, мы приходим к тому, что следует совместить указанные онтологические, гносеологические и методические позиции в единую методологическую ось: феноменализм - объективизм - индуктивизм. Логично противостоять ей будет вторая методологическая позиция: ментализм - субъективизм - дедуктивизм. Это вполне понятно, поскольку ментальный по своей онтической сущности объект (язык или языковая деятельность как функция мозга человека) может познаваться только субъективистским путем и только путем выдвижения гипотез с их последующей верификацией или фальсификацией. Так же обстоит дело и с темпоральной стороной методологии: теории, признающие доопытный (врожденный, объективноматериалистический, объективно-социологический или божественномистический) характер объекта, непременно должны и в гносеологии отстаивать априоризм познавательной деятельности (то, что существует как таковое до жизненного опыта, нельзя познать опытным путем, его нужно либо знать изначально - как свое "Я", либо проникнуть в него чистыми от опыта способами - чистой логикой или трансцендентно-эйдетически). А значит, и в методике следует не особо ориентироваться на факты. Куда важнее принципы и априорные положения (например, предписания того или иного типа логики). Отсюда, первая темпоральная ось: индетерминизм - априоризм - принципиализм. Естественной антитезой ей является ось: детерминизм апостериоризм - фактуализм. Если лингвист отстаивает принципиальную невозможность существования смысла вне физических, биологических, физиологических или материально-психологических форм, он непременно будет искать причины функционирования объекта и основания для его исследования только во внешнем предметном опыте. Независимо от того, признает ли он объект внешним по отношению к себе феноменом или же своей внутренней психической функцией, он никогда не абстрагирует свой объект от материальных условий собственного бытия и собственной познавательной деятельности. Так же и в методике, такой лингвист не сможет абстрагироваться от всего многообразия фактического проявления объекта от повседневной естественной речи.

Совместив таким образом онтологические, гносеологические и методические посылки, мы пришли к констатации целостного характера методологической тетрихотомии. Графически это можно смоделировать в виде трехъярусного куба, нижняя плоскость которого выражает онтологический, средняя - гносеологический, а верхняя - методический аспекты лингвистической методологии. Вертикальные грани схематизируют описанные выше методологические оси, а боковые плоскости - четыре методологии: феноменологическую, позитивистскую, рационалистскую и функционалистскую (См. рис.1 в Приложении 8). Следовательно, теории, которые последовательно отстаивают индетерминированный феноменализм (в онтологии), априорный объективизм (в гносеологии) и принципиальный индуктивизм (в методике) мы относим к феноменологическим (эссенциалистским, реалистическим). Позитивистские (натуралистические, сенсуалистические) теории отмечены детерминированным феноменализмом, апостериорным объективизмом и фактуальным индуктивизмом. Рационалистские (логистические, сциентистские, солипсические) теории с онтологической точки зрения представляют собой индетерминированный ментализм, с точки зрения гносеологии - априорный субъективизм, а со стороны методики - принципиально-дедуктивны. Наконец, функциональными (деятельностными, прагматическими) мы называем теории детерминированно-менталистские в вопросах онтологии объекта, апостериорно-субъективистские в гносеологическом отношении и фактуально-дедуктивные в методике. Признавая плюрализм методологических подходов, мы, тем не менее, оставляем за собой право критиковать наших оппонентов, особенно по вопросам принципиально важным для самого определения нашей методологической позиции, а также в тех случаях, когда наши оппоненты впадают в противоречие из-за непоследовательности в своих методологических воззрениях. А непоследовательности в методологии - это нормальное и весьма распространенное явление в лингвистике (и в науке вообще). М.Вартофский заметил, что “многие ученые полны метафизических воззрений, однако... редкие из них могут последовательно придерживаться того или иного метафизического убеждения” (Вартофский,1978:86-87). В частности, на грани методологий нередко (особенно в периоды идейных и теоретических шатаний, возникающих как реакция на научную революцию) возникают целые течения. Примером подобной методологической “гибридизации” могут служить экзистенциализм, неореализм и феноменология Гуссерля, совместившие в себе феноменологическую онтологию и рационалистскую эпистемологию (См. об этом: Tischner,1993:23-24,31-35). Уместно здесь вспомнить и распространенные в ХХ веке версии марксизма, совмещавшие позитивистскую онтологию и феноменологическую эпистемологию. Это и колебавшееся на грани функционализма и рационализма неокантианство. В лингвистике это т.н. русская ономасиологическая школа 70-80-х гг., пытавшаяся объединить функциональную методику и гносеологию с феноменологической онтологией, и когнитивная лингвистика, колеблющаяся частично между рационализмом и феноменологий, а частично между рационализмом и функционализмом и другие течения. Не исключено, что подобные попытки когда-нибудь расшатают каркас тетрихотомической методологии и явят образец некоторого нового методологического устройства. Однако для этого необходимо одно - чтобы описанное нами тетрихотомическое противостояние в методологии лингвистики не просто завершило свое становление, но изжило себя и перестало давать плоды. Основополагающими чертами структурно-функциональной лингвистики, на позициях которой мы стоим, является признание объекта лингвистики - языковой деятельности - чисто индивидуальной, психонейрофизиологической онтологической сущностью. Но, вместе с тем, по условиям своего происхождения и по своей функции языковая деятельность - явление насквозь социально-детерминированное. С методической точки зрения данное направление носит объяснительный функциональный характер. Речевые факты признаются единственным критерием истинности дедуктивно выдвигаемых теоретических положений. Вместе с тем, ориентация на индивидуальную языковую деятельность (языковую деятельность конкретного индивидуума, в первую очередь, самого исследователя) позволяет учитывать все многообразие связей и отношений единиц в системе и разноплановость факторов, влияющих на конкретную речевую деятельность и ее результаты. Признание индивидуального языка единственной онтологически реальной формой существования языка вовсе не отрицает возможности существования иных форм (но уже не как реальных феноменов, а как равнодействующих функций в пределах индивидуального языка). Еще одно замечание необходимо сделать касательно методики структурно-функционального дедуктивного исследования. Подход от говорящего вовсе не ограничивает объект лингвистики только говорением (кодированием). Процессы декодирования и интерпретации воспринимаются реальнее и полноценнее, если к ним подходить с позиции субъекта, поскольку и в случае кодирования, и в случае интерпретации мы имеем дело, практически, с идентичными процессами порождения информации. Термин "передача информации" страдает определенной надуманностью. Нельзя передать того, что принципиально не может возникнуть в воспринимающем сознании. Потому, говоря о восприятии речи, понимаем порождающее восприятие. В дальнейшем мы остановимся подробнее на основных теоретических вопросах лингвистики, не столько намереваясь решить все многообразие лингвистических проблем, сколько пытаясь сформулировать лингвистические проблемы в последовательно функциональном методологическом ключе, а также наметить их решение именно в русле функциональной методологии. В частности, мы рассмотрим семиотические и семантические проблемы языкового и речевого смысла, структуры языковых и речевых знаков, а также проблемы структуры и функционирования языковой системы и организации речевой деятельности.

ГЛАВА II. ЯЗЫКОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В СВЕТЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ МЕТОДОЛОГИИ § языка 1.1. Функциональное понимание познавательной деятельности и методологические проблемы структуры и объема вербального смысла Учитывая двойственное (функциональное) происхождение понятийного смысла, его структуру можно представить как принципиально двуаспектную. Один, обязательно присутствующий аспект любого понятийного смысла (инвариантного или фактуального), обращен к системе когнитивных понятий, это обобщающий, категоризирующий аспект. Второй - конкретизирующий, референцирующий. Однако, применительно к инвариантному и фактуальному понятийным смыслам характер вхождения этих двух аспектов в единую структуру понятия оказывается различным. Причиной тому различная структурная организация инвариантного и фактуального смысла. Структура инвариантного смысла представляет из себя сложную иерархическую и полевую систему. Поэтому структурные компоненты инвариантного когнитивного понятия мы представляем как две пересекающиеся подсистемы, структурированные на разных основаниях. Условно мы принимаем для них наименования "категориальная" и "референтивная" части когнитивного понятия Структура же фактуального смысла - линейна. Это пропозициональное рема-тематическое соположение, мыслимое как протяженное во времени и пространстве мыслительной деятельности. Первая подсистема в структуре инвариантного смысла - категориальная - представляющая классификационно-квалификационную информацию о месте данного когнитивного понятия в иерархической 1. Методологические проблемы структуры и объема вербального смысла и организация информационной базы системе понятий, сама также обладает иерархической гипо гиперонимической структурой. Каждый элемент ее является следом функциональной связи с целым рядом других когнитивных понятий по принципу категориального сходства. В зависимости от степени и уровня обобщающего признака данные элементы соотносятся друг с другом либо в соотношении равноправных членов парадигмы, либо в отношении общего к частному. Так, все когнитивные понятия, реализующиеся в славянских языках в виде существительного, объединены в единую категорию субстанциальных понятий, главными признаками которых являются способность реализоваться в процессе и наличие пространственной локализации. Проще говоря, все субстанциональные понятия обладают имманентной способностью "быть" и иметь "место". Это черта в качестве основного (генерального) категориального признака наличествует в категориальной части структуры каждого такого понятия. Вместе с тем некоторые понятия, а именно понятия, которые Кант производил из эмпирического созерцания, могут мыслиться как чувственно осязаемые, а некоторые - исключительно как "чистые" от ощущения понятия. Первые образуют подкатегорию "конкретных" понятий, вторые - подкатегорию "абстракций". Соответственно, в каждом из таких когнитивных понятий наличествует категориальная информация о вхождении его в такую подкатегорию. Этот элемент категориальной структуры когнитивного понятия является подчиненным элементу "субстанция", так как и эмпирические, и "чистые" понятия обладают этим свойством. Показательно, что в “Критике чистого разума” И.Кант определил именно такой характер членения понятия “о предмете вообще (взятом проблематически, без решения вопроса о том, есть ли этот предмет что-то или он ничто)”, как более “высокого” на “возможное” (“что-то”, конкретно-эмпирическое понятие) и “невозможное” (“ничто”, абстракция) (Cм. Кант,1964:334). Далее "конкретные" понятия можно расклассифицировать на одушевленные и неодушевленные (а в научной понятийной сфере это деление может приобрести черты органических и неорганических фе номенов;

при этом научная и обыденная картина мира может существенно разойтись). "Абстракции", как гибридные по своей гносеологической сущности понятия, в свою очередь, распределяются на "модальности" (временные, пространственные, причинноследственные отношения и т.д.) "качества / свойства", "процессы / результаты" и "количества". Вполне вероятно, что на этом уровне по отношению к некоторым типам инвариантных смыслов придется уже говорить не о когнитивных понятиях, а собственно о значениях соответствующих языковых информационных единиц. Это касается таких значений, как "субстантивированное действие", "субстантивированное качество / свойство" и "субстантивированное количество", которые возникли как чисто языковая, а не собственно когнитивнопонятийная реальность. Второй базовой категорией ментальной (когнитивной) системы является категория процессуальности, охватывающая все когнитивные понятия действий и статальных процессов (процессуальных состояний). Соответственно, в рамках данной категории можно выделить подкатегории процессов и состояний. Первые мы расчленяем на интенциональные (направленные на объект) и неинтенциональные, вторые - на экспликативные (понятия пассивного проявления некоторого внутреннего свойства) и импликативные (понятия пребывания в некотором состоянии). Конкретная классификация этих и остальных категорий является предметом специального исследования, выходящего за пределы поставленной здесь чисто методологической задачи. Нас интересует лишь сам принцип подобной классификации. Функциональный подход к такой классификации, по нашему мнению, состоит в том, чтобы последовательно выдвигать классификационные критерии по линии спада в иерархическом отношении. На лингвистическом уровне подобная классификация должна осуществляться со строгим соблюдением верификационнофальсификационной проверки данными исследуемой языковой деятельности. Методика такой работы описывалась нами ранее (Cм. Лещак.1991).

Данный классификационный пассаж был предпринят нами с целью проиллюстрировать наше понимание иерархической структуры категориальной части когнитивного понятия. Последним квалификационным моментом категориальной части является собственно понятийный элемент, далее неделимый в категориальном (гипогиперонимическом) отношении, объединяющий в себе все единичные представления, которые подводятся под данное когнитивное понятие. Этот компонент категориальной части понятия является крайним и последним критерием выделения данного когнитивного понятия из системы и содержит собственно информацию о том особенном категориальном смысле, который отличает данный объект мысли от всех подобных. В понятии о дереве может содержаться категориальная информация о том, что это нечто (субстанция) конкретное (предмет), вид растения. Но собственно квалификационным признаком этого когнитивного понятия является ступень, на которой дерево как таковое выделяется из родового понятия "растение" (как один из его видов). При этом вся гиперонимическая информация, которую мы можем подвести под когнитивное понятие "дерево" ("береза", "клен", "дуб", "баобаб", "сосна" и пр.), не является самостоятельным составным элементом иерархической структуры категориальной части понятия "дерево", но может входить в качестве составной именно этого последнего категориального компонента. Сослагательность подобного вхождения объясняется очень просто. Для одного носителя языка в понятие "дерева" входит один "список" гиперонимов, для другого - другой. Подведение некоторых видовых когнитивных понятий под родовое понятие "дерево" происходит не потому, что они содержатся в качестве составных понятия "дерево", а как раз наоборот, потому. что когнитивное понятие "дерево" входит в их состав в качестве составной их категориальной части. Подобное понимание может показаться странным, поскольку обычно принято полагать, что частные понятия входят в состав общих. Однако еще И.Кант писал об общих представлениях: "Представление, которое должно мыслиться как общее различным [другим представ лениям], рассматривается как принадлежащее таким представлениям, которые кроме него заключают в себе еще нечто иное;

следовательно, оно должно мыслиться в синтетическом единстве с другими (хотя бы только возможными) представлениями раньше, чем я мог бы в нем мыслить аналитическое единство сознания, делающее его conceptus communis" (Кант,1964:193). Мы полагаем, что именно частные когнитивные понятия включают в себя общие в качестве информации о своем месте в системе. При этом нельзя путать ни теоретически, ни терминологически когнитивные понятия и ономасиологические категории. Категория (как совокупность понятий: класс, подкласс, род, вид, тип, группа и т.д.) в качестве общего всегда шире и объемнее отдельного когнитивного понятия как единичного, входящего в ее состав. Но категориальное понятие, выражающее суть, особенное в этой категории, лишь категориально шире своих составных (поскольку охватывает их гипонимически). В референтивном же отношении категориальное понятие же своих составных. Так, когнитивное понятие "растение" шире, объемнее в референтивном отношении, чем его родовое - "предмет", но же, чем его видовое - "дерево". Доказать это можно экспериментально, проанализировав способность носителей языка подводить известные им когнитивные понятия под родовые и перечислять видовые. Первый процесс практически всегда однозначный ("стол - мебель", "медведь зверь", "мальчик - человек", "куст - растение"), конечно, при условии, если не выходить за пределы обыденного сознания и не заставлять испытуемого квалифицировать научные абстракции. Второй процесс всегда даст различные результаты (например, при реакции на просьбу: приведите пример мебели, зверя, человека, растения). Часто испытуемый вовсе затрудняется выполнить подобное задание, поскольку теряется в выборе из множества возможных ответов. Классическим примером может служить ситуация минутного замешательства, когда собеседник, узнав, что вы владеете иностранным языком, просит у вас сказать что-нибудь “поиностранному”.

Показательно, что обыденному сознанию свойственно функционирование в среде "усредненных" в категориальном отношении когнитивных понятий. Обыденное сознание чуждается как гипонимов высокой степени обобщения, так и специфицированных гиперонимов. Мы очень часто не знаем названий отдельных цветов, птиц, грибов, насекомых, деталей машин, нюансов событий и отношений, именуя их более общими наименованиями (например, "цветочек", "птичка", "поганка", "жучок", "деталь", "он меня не любит", "они нас обманывают" и под.). В случае же необходимости использования некоторого высококатегориального гипонима в обыденной речи мы легко используем дейктические слова, вроде "это", "такой", "какой-то", "что-то", "вещь", "делать", "штучка" и под. В семиотическом отношении последний, квалификационный момент категориальной части когнитивного понятия можно еще именовать десигнатом (так называет его чешский исследователь Зденек Главса), в семантическом - его обычно называют интенсионалом (Cм. Никитин,1988). Интенсионал когнитивного понятия, таким образом, это все то особенное, что выделяет данное понятие из минимальной группы категориально сходных однородных понятий. Если пользоваться терминологией и концептуальной базой Канта, можно интерпретировать интенсионал когнитивного понятия как результат априорного созерцания и синтетического единства апперцепции. Этим интенсионал, во-первых, вводится в круг трансцендентальных (интеллектуальных) продуктов классификационно-обобщающей способности сознания (как один из категориальных моментов когнитивного понятия), а с другой, - противопоставляется другой обязательной составной ядра понятия - денотату (в терминах З.Главсы, см.Hlavsa,1975) или экстенсионалу (в понимании М.Никитина;

см.Никитин,1988). Интенсионал трансцендентален не только потому, что он является продуктом обобщающей деятельности сознания и представляет собой (как и вся категориальная часть когнитивного понятия) собственно человеческую форму классификации опыта, но еще и потому, что он предваряет тот опыт, предписывает нам наши возможные эмпирические шаги. Интенсионал не только и не столько обобщает все представления действительного опыта, подводимые под данное понятия, сколько предписывает подводить под него и все аналогичные (категориально сходные) представления возможного опыта. Опять-таки обратимся к Канту: "... не предмет заключает в себе связь, которую можно заимствовать из него путем восприятия, только благодаря чему она может быть усмотрена рассудком, а сам рассудок есть не что иное, как способность a priori связывать и подводить многообразное [содержание] данных представлений под единство апперцепции" (Кант,1964:193). Графически можно схематизировать категориальную часть когнитивного понятия в виде встроенных друг в друга кругов, каждый из которых символизирует наличие в когнитивном понятии категориальной информации той или иной степени обобщения (т.е. информации, обусловливающей функциональную субститутивную связь данного когнитивного понятия с другими понятиями, обладающими такой же информацией), а точка внутри - интенсионал данного понятия, определяющий отличие этого понятия от наиболее сходных и место его в иерархической системе. Как всякая схема, эта схема страдает неточностью. Более точно было бы изобразить наше понимание категориальной части понятия в виде полого конуса с вершиной в интенсионале, стенки которого схематизируют функциональную связь данного понятия с тем или иным кругом сходных ему когнитивных понятий (См. рис.2 в Приложении 8 - на примере когнитивного понятия “волк”). Никакое понятие не может иметь места в нашем сознании, если оно прямо или косвенно не экстраполировано на чувственнопредметный опыт. Кант отмечал, что "для нас возможно априорное познание только предметов возможного опыта" (Кант,1964:214), под которым (опытом) он понимал "определение явлений в пространстве и времени" (Там же,216). Поэтому когнитивным понятием можно считать не один лишь категориальный смысл, но только двустороннюю функцию, отношение трансцендентального (интеллектуального) и чувственного. По Канту обыденное понятие есть "нечто третье, однородное, с одной стороны, с категориями, а с другой - с явлениями и делающее возможным применение категорий к явлениям. Это опосредствующее представление должно быть чистым (не заключающим в себе ничего эмпирического) и тем не менее, с одной стороны, интеллектуальным, а с другой - "чувственным" (Там же,221). Эта "трансцендентальная схема" И.Канта может быть непонятна, если ее рассматривать в чисто философском или логическом плане. Но, если ее применить к языку, она становится вполне ясной и очевидной. Второй составной всякого когнитивного понятия является, по нашему мнению, его референтивная часть. В отличие от категориальной части, являющейся иерархией классификационных смысловых элементов, основанной на механизмах субституции, референтивная часть как информация о всех единичных свойствах, подводимых под данное понятие представлений опыта, основана на механизмах предикации и, поэтому, является полевой структурой смежностно соположенных элементов смысла. Именно за счет наличия в когнитивном понятии референтивной информации мы способны мыслить "дерево" как конкретное дерево (с ветками, листьями или хвоей, растущее или срубленное, высокое или низкое, прямое или изогнутое и т.д.). Более того, в обыденной мыслительной деятельности мы просто не можем полностью отвлечься от всего многообразия референтивной информации. Воспоминание (извлечение смыслов из памяти) обычно проходит именно через референтивные структуры, т.е. через полевую структуру смыслов. Полевая структура смыслов очень трудно поддается исследованию, поскольку она максимально обращена в сферу фактуальных смыслов. В отличие от категориальной структуры, основным свойством которой является дискретность и инвариантность понятий, полевая структура отличается плавностью переходов и синкретизмом составных. Одно и то же когнитивное понятие может входить в громадное множество референтивных (смежностных) связей с другими понятиями, а следовательно, одновременно быть элементом самых различных образований в полевой структуре. Сами эти образования поэтому ста новятся трудноисследуемыми. Трудность заключается уже в их терминологическом определении. Мы будем придерживаться терминологической схемы: понятийное поле -[микрофрейм, фрейм, макрофрейм] тематическая категория. Четко обособить в нашей схеме можно только крайние позиции. Понятийное поле фактически совпадает с референтивной частью некоторого конкретного когнитивного понятия, не являющегося родовым по отношению к каким-либо другим понятиям. Так, когнитивное понятие о какой-то конкретной березе не является родовым по отношению к какому-нибудь другому когнитивному понятию. Поэтому его референтивная часть вполне может трактоваться как минимальная единица полевой структуры психики-сознания. Максимальной единицей полевой структуры сознания может быть тематическая категория "Мир", включающая в себя все понятия, более узкими - подкатегории "Я"(“мой мир”) или “не-Я” (“не мой мир”). Все остальные полевые образования могут быть выделены совершенно по-разному для различных индивидов. Это могут быть макрофреймы или ментальные пространства (термин В.Петренко;

см. Петренко,1988), вроде "Быт", "Наука", "Искусство", "Государство", "Семья", "Школа", "Природа", "Секс", "Питание", "Прошлое", "Родина" и под. Естественно, они пересекаются, образуя другие полевые группировки когнитивных понятий. Собственно референтивной следует считать информацию о единичных предметах (явлениях, ситуациях, проявлениях свойств и качеств), подводимых под данное когнитивное понятие. Подобная характеризация достигается, как и в случае с категориальными характеристиками, за счет наличия у данного понятия функциональных связей (на этот раз предикативных, смежностных) с целым рядом других понятий (рациональная информация), целым рядом созерцательных единиц - представлений, наиболее устойчивых чувственных восприятий и ощущений (сенсорно-эмпирическая информация) и с наиболее частотными эмотивно-волевыми состояниями, вызываемыми предметами и явлениями, которые подводятся под это когнитивное понятие(эмотивно-волевая информация).

Несмотря на то, что каждое понятие может входить в целый ряд фреймов, ментальных пространств или полевых категорий, в нем есть ключевая, наиболее характерная для него референтивная информация, совокупность которой является тем особенным, что позволяет применить ко множеству референтов (явлений) возможного опыта это же понятийное содержание. Кант определяет в качестве причины возникновения такой информации эмпирическое созерцание, а в качестве определяющей объединяющей характеристики аналитическое единство апперцепции. Как мы уже отмечали выше, мы именуем такую информацию экстенсионалом когнитивного понятия, а с позиции познавательного и семиотического процесса - денотатом, как обобщенным представлением об объекте познания и номинации. Таким образом, интенсионал (десигнат, содержание) - это минимальный классификационный элемент, особенное в категориальной части когнитивного понятия, а экстенсионал (денотат) - особенное в его референтивной части, совокупность наиболее существенных предикативных (атрибутивных) свойств, приписываемых данному понятию. Вместе они образуют ядро когнитивного понятия, которое с точки зрения семиотики можно именовать сигнификатом, а с позиции языка - лексическим значением. Так же, как и категориальную часть, референтивный аспект понятия “волк” можно схематизировать в виде круга (овала), символизирующего синтагматическое поле референтивного значения, с точкой в центре, символизирующей экстенсионал понятия. Внутри круга линиями обозначены смежностные связи экстенсионала с частными референтивными смыслами, через которые осуществляется предикативная связь данного когнитивного понятия со смежными понятиями, представлениями, эмотивными состояниям (См. рис 3 в Приложении 8). Инвариантное понятие, интенсионал и экстенсионал которого представляют две обратно отнесенные стороны одного ядерного компонента понятия - сигнификата, схематизированно изображает рис.4 в Приложении 8.

Показательно, что практически идентичную трехкомпонентную (денотат-десигнат-сигнификат) структуру понятия мы обнаружили в трактовке структуры наименования Чарльза Осгуда в его “Психолингвистике” (См. Psycholinguistics,1954:176). Еще более интересной нам представляется параллель, которую мы усмотрели между трехкомпонентной структурой когнитивного понятия и структурой человеческого индивидуума по В.Франклу. В статье “Общий экзистенциальный анализ” он выделяет три составных или три основных аспекта человеческой личности, при этом характеризуя их с позиции трихотомии “общее-особенное-единичное” (См.Франкл, 1990:246-247). Так, физическое в человеке Франкл относит на счет единичного, психическое (которое он трактует как социально-психологическое) на счет общего, а духовное - рассматривает как собственно ядро личности, то, чем она отличается от всех остальных, т.е. как ее особенное. Всякое когнитивное (житейское или спонтанное, в терминах Л.Выготского), обыденное понятие обязательно состоит из трех составных: ядра (сигнификата), категориальной и референтивной части. Такое членение понятия релевантно, прежде всего, для семиозиса смысла, поскольку в лексическое значение языкового знака входит далеко не вся понятийная информация, но прежде всего, в основу формирования языкового знака ложится именно сигнификат когнитивного понятия. Остальные элементы категориальной и референтивной частей могут входить в знак опосредованно, через словообразовательное (эпидигматическое) или грамматическое значение. Элементы понятия входят в семантику знака по-разному. Так, через когнитивно-словообразовательное значение в знак "jeab" (чеш."подъемный кран") вошел явно неядерный референтивный (а, потому, и не входящий в денотат и сигнификат) смысл "похожий на журавля" (показатель корень слова), (термин а через типизирующелингвистки словообразовательное значение болгарской Э.Пернишки;

Пернишка,1980) в знак "nauczyciel" (поль."учитель") вошел явно категориальный (не входящий в десигнат и сигнификат) смысл "человек, имеющий профессию" (показатель - формант "ciel"). Категориальный смысл "неодушевленный предмет", свойственный понятию о подъемном кране, проникло в чешский знак "jeab" в виде грамматической (морфологической) информации о словоизменении по модели неодушевленных существительных (род.пад., ед.ч. - "jeabu"). В значениях падежей, чисел, синтагматических и синтаксических значениях могут реализовываться и другие референтивные или категориальные признаки. Например, признак "орудийность" - в значении форм "jeabem", "pomoc jeabu", "множественность" - формами множественного числа, субъектность относительно некоторого действия - функциональной позицией подлежащего и под. При установлении функциональной связи между элементами понятийной структуры и элементами собственно языковой семантики (являющейся едва ли не самым консервативным элементом сознания) могут появиться совершенно новые, собственно языковые когнитивные (лексические) смыслы. Так, фактуально осмысливая некоторый процесс как субъект или объект действия, носители славянских языков (вернее, их предки) вынуждены были решить проблему реализации категориальной части когнитивного понятия процесса (напр.,"ходить") через языковой инвариантный смысл, закрепленный за понятием субъекта действия. Таким смыслом является во всех славянских языках частеречное значение имени существительного. Мысля процесс "ходить" как субъект, носитель одного из славянских языков просто обязан мыслить процесс как субстанцию: "хождение". Следовательно он был вынужден соединить категориальный смысл когнитивного понятия "ходить" - "процессуальность" с грамматическим значением "предметность", что в итоге привело к возникновению гибридной семантики (абстрактных имен существительных), в частности, появлению совершенно новых, не сводимых ни к собственно процессу, ни к собственно субстанции, понятий: деятельность, событие, результат действия, отношение и под.

В связи с вышесказанным можно в структуре лексического значения каждого языкового знака выделять свою категориальную и свою референтивную часть, которые могут совпадать с соответствующими частями вербализуемого этим знаком когнитивного понятия, но могут и различаться. Именно поэтому, часть существительных в славянских языках (имена действия, имена свойства, имена количества), будучи семантически субстанциальными в категориальном отношении (обладая субстанциальной категориальной частью), тем не менее процессуальны, атрибутивны или квантитативны семиотически (по своей понятийной отнесенности, а, следовательно, и по своему сигнификату). Мы склонны полагать, что имена, вроде "хождение", "твердость" или "двойка" (аналоги есть во всех славянских языках), не означивают какого-то иного когнитивного понятия, чем соответствующие им знаки "ходить", "твердый" или "два". Однако это совсем не значит, что их значение идентичны. Категориальные части значения этих существительных не идентичны категориальной части понятий, которые они вербализуют, в то время, как соответствующие глагол, прилагательное и числительное идентичны по своей категориальной части указанным понятиям. Значение глагола "ходить" содержит в своей категориальной части категориальную информацию (категориальную сему) "процесс", родовую информацию (родовую сему) "действие", видовую информацию (видовую сему) "реализовать способность" и типовую информацию (семантему - термин заимствован у Ж.Соколовской, хотя он встречается еще у “пражцев”) "передвигаться". В то же время категориальная часть существительного "хождение" содержит совершенно иную информацию: категориальную - "субстанция", подкатегориальную - "абстракция", родовую - "процессуальность", видовую - "процесс", типовую - "действие". Как видно, типовая информация понятия и глагола "ходить" (семантема "передвигаться") оказывается нерелевантной на уровне значения существительного "хождение", поскольку тип "субстантивированное действие" далее не членится на какие-то равнофункциональные группы, которые бы соотносились друг к другу как сходные по семантеме как гипонимическому признаку и противостояли друг другу по какому-то категориальному гиперонимическому признаку. В то же время категориальные понятийные признаки "процесс" и "действие" вошли в состав значения существительного в качестве видотипового значения. Однако, наряду с ними, здесь присутствуют субстанциальная категориальная и гибридная подкатегориальная семы, отсутствующие в когнитивном понятии. Все сказанное позволяет нам, с одной стороны, проиллюстрировать идею несоответствия понятийной (когнитивной) и языковой картины мира, т.е. показать неидентичность понятийного и вербального смысла, а с другой, - демонстрирует возможность трансцендентального образования новых абстрактных синтетических понятий на основе конкретных, эмпирических и для последующего их применения в опыте предметно-коммуникативной деятельности. Специфика структуры инвариантного смысла состоит в том, что при всей его ориентированности на опыт внешнепредметной деятельности понятие остается "чистым" трансцендентальным образованием, т.е. категориально структурированным. Этим оно и отличается от собственно чувственных форм познания - ощущений, восприятий и представлений (наглядных образов), структура которых плавна и количественна. И.Кант для описания чувственной и созерцательной информации использовал понятие величины, т.е. количества. Плавность и количественность ощущений состоит в том, что они постепенно интенсифицируются или убывают по мере их возникновения. Такое свойство конкретного ощущения, сопряженного с единичной реакцией отдельного органа чувств, Кант назвал интенсивной величиной. Действительно, исследования в области физиологии и психологии человеческой сенсорики говорят о том, что наши органы чувств могут образовывать огромное количество информации, различающейся аспектом, но объединенной органом ее опытной референции. Так, глаз может отмечать цветность, освещенность, удаление, объем, контуры объекта. Каждое из этих ощущений может быть дифференцировано, прежде всего, при физиологических нарушениях и дефектах. Каждое из них имеет количественную характеристику. И количественность эта (величина) имеет именно интенсивный характер, поскольку обладает степенью интенсивности. Наиболее интенсивны непосредственные актуальные ощущения. Эти ощущения следует отличать от их ментальных отпечатков, т.е. их психических аналогов в памяти. Ощущения являются единственной интенсивно количественной информацией об объектах предметного мира (возможного опыта). Все остальные единицы информации уже не обладают той степенью единства, которая позволяет наслаивать каждый новый информационный блок на предыдущий, усиливая чувственное впечатление. Уже восприятия (не говоря о представлениях - созерцаниях, в терминах Канта) как информация характеризуются не интенсивностью, а именно экстенсивностью величины. Кант писал: "Экстенсивной я называю всякую величину, в которой представление о целом делается возможным благодаря представлению о частях (которое поэтому необходимо предшествует представлению о целом)" (Кант,1964:238). Общее зрительное восприятие неоднородно по своей сути, оно экстенсивно количественно, поскольку состоит из множества зрительных ощущений. Но было бы ошибкой считать, что зрительное (или какое-либо другое) восприятие слагается из ощущений простым прибавлением или постепенным присоединением. Предметы действительного опыта воспринимаются сразу во всех аспектах ощущения. Раздельное функционирование, как мы уже отмечали выше, становится возможным только в патологических случаях. Такое одномоментное образование восприятий Кант назвал схватыванием или антиципацией (предвосхищением). Впрочем, это понятие и ранее широко использовалось в философии (правда, в иной теоретической интерпретации и терминологическом оформлении). Вспомним платоновскую идею (эйдос), принцип возникновения которой выводился из аналогии к моментальному зрительному схватыванию предмета в чувственном восприятии. Известно оно и современной психологии и психопатологии (эйдетическое восприятие и эйдетизм как функциональное нарушение).

Таким же свойством обладает, по мнению Канта, и созерцание (представление об объекте наличного опыта как комплекс всех актуальных восприятий). Наглядный образ так же, как и восприятие, слагается и потому может и должен считаться экстенсивной величиной. Актуальный наглядный образ также нельзя смешивать с ментальным наглядным образом (общим опытным впечатлением об объекте, хранящимся в памяти и слагающимся из множества актуальных созерцаний). Не исключено, что именно такое общее представление и имел в виду И.Кант, когда вводил различие между эмпирическим и чистым (априорным) созерцанием. Реальность такого психического феномена, как общее представление, легко доказать тем, что каждый из нас неоднократно и без труда способен умственно представить некоторый объект, актуально не воспринимаемый органами чувств. Сравнив затем это представление с актуальным (в момент чувственного созерцания) легко убедиться в том, что ментальный образ в целом соответствовал актуальному, хотя между ними и были существенные отличия. Общее (ментальное) представление включает в себя далеко не всю актуальную информацию, но только наиболее частотную, яркую и характерную. Эта характерность и яркость может быть осознана только при сравнении актуальных представлений. А это становится возможным только с возникновением понятийного обобщающего абстрактного мышления. Именно понятийная форма информации (смысловая) предписывает созерцанию представление множества различных (с точки зрения органов чувств) объектов как одного и того же. Поэтому, для более менее научного понимания сути познавательного процесса следует последовательно разводить следующие типы информации:

- актуальные ощущения конкретного единичного объекта;

- ментальные ощущения единичного объекта (запечатленные в памяти воспоминания актуальных ощущений);

- актуальные чувственные восприятия единичного объекта (слагающиеся из актуальных ощущений в момент перцепции);

- ментальные восприятия - отпечатки актуальных восприятий единичного объекта в комбинации с ранее зафиксированными в памяти ментальными ощущениями;

- актуальное наглядное представление о единичном объекте (возникающее при актуальном созерцании конкретной березы);

- ментальное представление единичного объекта (воспоминание о конкретной березе вне ее актуального созерцания);

- общее ментальное представление о всех объектах возможного опыта, подводимых под данное понятие (общее представление о различных березах, встречавшихся в действительном опыте или как их себе представляет субъект в принципе);

инвариантное понятие (категоризированный инвариантный смысл, отвлеченный от конкретного фактуального мышления об объекте, образованный вследствие процесса генерализации фактуальных мыслительных смыслов) и - актуальное понятие (фактуальный понятийный смысл, образованный вследствие процесса референции на основе инвариантного понятия). Принципиальное отличие актуального и общего ментального представления состоит в том, что в актуальном опыте предметной деятельности мы имеем дело, прежде всего, с актуальным представлением. Именно по актуальному представлению мы судим о явлениях нашего предметного опыта. И именно это представление о единичном явлении становится отправной точкой познавательного процесса. Ни отдельные восприятия, ни ощущения, ни, тем более, реальные предметы (явления) внешнего мира как таковые (как вещи-в-себе) не являются полноценным участником процесса смыслообразования. Поэтому, с позиций функциональной методологии уместнее всего именовать термином "референт" не вещь, явление предметного мира, но собственно актуальный наглядный образ некоторой познаваемой реалии. "Денотатом" же следует именовать обобщенное представление о всех возможных референтах данного акта смыслообразования.

Однако и референт, и денотат смысла являются количественными величинами: это информационный набор, комплекс (экстенсивная величина). Понятие как смысл принципиально отличается как от актуального, так и от общего ментального представления. Это не количественная, но качественная величина. Ощущение может быть интенсивным или неинтенсивным, восприятие или представление могут быть полными или неполными. Понятие же либо есть, либо его нет. Ни одно дерево (если оно мыслиться в форме понятия) не является в большей степени деревом, чем другое, ни одно событие не является более событием, чем остальные, ни один моряк не более и не менее моряк, чем другой. Поэтому понятие нельзя подвести под характеристику интенсивной величины. Но понятие нельзя свести и к совокупности соположенных элементов (как восприятие или представление). Мы можем мыслить некоторый объект как человека, даже если актуальное представление о нем и противоречит такому выводу. Единственным и последним критерием нашего понятия (causa finalis) является осознание его качественной сущности, т.е. его места в иерархической системе понятий. Эта способность человеческого рассудка мыслить объекты своего опыта в форме качественных смыслов (понятий) и именуется Иммануилом Кантом трансцендентальной способностью. Здесь же следует остановиться на проблеме структуры актуального понятия, а через нее - на проблеме структуры любого речевого смысла вообще, поскольку связь элементов чувственного (созерцательного) познания с инвариантными понятиями осуществляется всегда именно через актуальное понятие как фактуальную смысловую единицу. Прежде чем перейти к рассмотрению проблемы, еще раз вспомним кантовскую дефиницию понятия опыта как "определения явлений в пространстве и времени". Это вполне применимо к нашей проблеме. Всякое актуальное знание, в конечном итоге, не что иное, как определение некоторого объекта деятельности относительно пространства и времени актуального бытия. Актуальное представление как таковое становится возможным именно вследствие определения некоторого объекта как этого, находящегося здесь и сейчас. Референция понятия (его актуализация, конкретизация) становится возможной именно тогда, когда мы выделяем некоторый объект мысли из системы и поля как специфицированный относительно момента времени и пункта в пространстве. Идея включения некоторого когнитивного понятия в пространственно-временной континуум как нельзя лучше иллюстрирует нашу идею о фактуальных и инвариантных смыслах и напрямую соотносится с философскими понятиями движения и покоя, бытия и небытия. В пространственно-временном континууме нет места парадигматической одновременности и соприсутствию. Анализ любого мыслительного дискурса (в том числе, и реализованного в речевой деятельности) свидетельствует в пользу того, что в актуальном мышлении (и речи) реализуется лишь определенная часть понятийной информации, содержащейся в инварианте. Мысля дерево как цветущее весной в саду, мы не мыслим его одновременно как опадающее осенью во дворе или как срубленное замерзшее зимой в лесу, как разновидность многолетних растений или как предмет, за которым можно спрятаться, играя в прятки. Тем не менее, в референтивную часть инвариантного понятия о дереве может входить не только эта, но и еще огромный пласт другой информации. Точно так же, используя в тексте форму "деревом", мы никак не выявляем другие возможности данного слова, а именно: возможность образования одиннадцати остальных падежных форм (не говоря о том, что грамматико-семантических смыслов можно выразить, используя языковой знак "дерево", гораздо больше). Остается неэксплицированной в речи также словообразовательная информация (связь данного слова с однокорневыми), не реализуется в полной мере синтагматическая функция (например, при наличии в тексте словосочетания "спрятался за деревом" остается неэксплицированной синтагматическая способность данного языкового знака выступать опорным членом согласования) и синтаксическое значение (осталась нереализованной возможность быть подлежащим или дополнением). Парадигматики, составляющей сердцевину любой инвариантности, нет и быть не может в речемыслительном континууме именно потому, что последний есть пространственно-временной континуум, а инвариантно (парадигматически) понимаемый объект мысли есть одно-, все- и вневременной, а также одно-, все- и внеместный объект. Поэтому мы, вслед за Ф. де Соссюром, полагаем, что объекты инвариантно-ментального плана (инвариантные понятия, языковые знаки) структурированы системно-иерархически, а объекты фактуально-мыслительного плана (актуальные понятия, суждения, концепции, речевые знаки) структурированы линейно, в виде рематематических соположений. Линейный характер актуальных понятий и речевых смыслов не следует смешивать с экстенсивно-полевым характером созерцательных единиц. Такое понимание означало бы только то, что понятия как качественная ступень информации (смысл) существует только в психике-сознании и распадается в мышлении опять на представления. Но это не так. Актуальные понятия не перестают быть понятиями. Они не утрачивают основного свойства понятия, составляющего его качественную сущность - его категориальной и классификационной дискретности. В основе структурирования актуального понятия и речевого смысла лежат все те же два принципиально отличных, но взаимно предполагающих друг друга структурно-информационных аспекта: категориальный (десигнативный) и референтивный (денотативный). Однако, если в инвариантном понятии (и языковом знаке) они представляют собой две разноструктурированные группы смысловых признаков (иерархическая система категориального содержания и полевая структура референтивного объема), пересекающиеся в сигнификативном ядре, то в актуальном понятии они максимально свернуты таким образом, что представляют из себя только рематематическое соположение, пропозициональную функцию, где роль темы или ремы поочередно выполняют то некоторый элемент кате гориальной части инварианта, то некоторый референтивный элемент. Так, в речевых континуумах "дерево расцвело", "сидели под деревом", "прибили к дереву" или "упал с дерева" тематическим является именно десигнативный элемент значения, а ремой выступают различные элементы (семы) референтивной части. В контекстах же "береза - это лиственное дерево" или "дерево - это многолетнее растение со стволом и развитой корневой системой" ремой является именно категориальный (десигнативный) элемент значения. В семасиологии для этих случаев используют термин "актуализированная сема". В нашей интерпретации актуализация семы - это рематическое выделение некоторого элемента значения относительно всех остальных, которые полагаются в смежностную пропозицию в качестве темы. Естественно, что в обыденных понятиях более привычной функцией для категориальной части является функция темы, а для референтивной - функция ремы, хотя здесь нет строгой зависимости. Рематическое выделение категориальной части может происходить чаще всего в суждениях дефиниции. В таких суждениях иногда референтивная часть может полностью игнорироваться и поглощаться десигнатом. Представленное в таком аспекте понятие перестает быть собственно когнитивным понятием и превращается в научное (философско-теоретическое) понятие. Возможно и другое аспектное состояние когнитивного понятия. Оно образуется тогда, когда пропозиция соположения максимально реализуется в референтивной части и квалификационный элемент десигната поглощается денотатом понятия. В таком случае понятие может частично утрачивать свою категориальную отнесенность и становиться до определенной степени размытым. В этом случае оно также перестает быть собственно когнитивным обыденным понятием и превращается в художественный образ. Поэтому мы в научной речи так легко абстрагируемся от частно-референтивных признаков обыденного понятия, а в художественном типе речемыслительной деятельности легко можем мыслить неживые предметы как живые, абстракции - как конкреты, а жи вотных - как людей. Оба аспекта познавательной деятельности можно представить как формы осознания той или иной стороны когнитивного понятия (неосознаваемого по своей гносеологической сути) или как формы рефлексии. Л.Выготский писал: "Очевидно, само по себе спонтанное понятие необходимо должно быть неосознанным, ибо заключенное в нем внимание направлено всегда на представленный в нем объект, а не на самый акт мысли, схватывающий его" (Выготский,1982,II:219). Следовательно, объектом указанной рефлексии является как раз не объект предметной деятельности, а та или иная сторона когнитивного понятия. При любых формах гносеологической (или генетической) аспектуализации обыденномифологическое сознание (и когнитивное понятие как основная форма смысла) остается базовым для человека. Вильям Джемс в своей книге “Прагматизм” совершенно верно заметил, что “наши основные методы мышления о вещах - это сделанные весьма далекими предками открытия, сумевшие сохраниться на протяжении опыта всего последующего времени. Они образуют один великий период, одну великую стадию равновесия в развитии человеческого духа, стадию здравого смысла. Все другие стадии развились на основе этой первичной, но им никогда не удалось окончательно устранить ее” (Джемс,1995:85). Генетико-гносеологическую аспектуализацию когнитивного понятия не следует смешивать с его функциональной аспектуализацией. Последняя есть собственно актуализация или референтизация его, т.е. сужение его денотата и конкретизация его референтивной части. Первая же означает переосмысление структурных отношений в ядре когнитивного понятия (сигнификате). При таком переосмыслении не происходит собственно функциональная аспектуализация. Понятие не изменяет сущность своей структуры, т.е. не превращается из двуструктурированной иерархически-полевой микросистемы в линейную пропозициональную функцию. Иначе говоря, мы хотим акцентировать внимание на том, что следует различать процесс гносеологической аспектуализации, при котором базовое когнитивное понятие преобразуется в познавательно-семиотическом плане в научное понятие или художественный образ от процесса функциональной аспектуализации, при котором на основе инвариантного понятия (одного из его гносеологических аспектов) образуется актуальное понятие. Так, в инвариантном состоянии в психике-сознании человека может храниться некоторое когнитивное понятие в одном или нескольких гносеологических аспектах (обычно в одном - обыденном, но у ученого или носителя официально-деловой информации может быть в двух - обыденном и научно-теоретическом, а у художника, журналиста или оратора также в двух - обыденном и образном). Во всех случаях речь идет об инвариантном смысле. При функционировании же сознания в одном из режимов речемыслительной деятельности (подробнее о них будет сказано ниже) на основе этой инвариантной информации в психике-мышлении образуются фактуальные смыслы (речевые значения, содержания и смыслы), линейная структура которых совершенно отличается от структуры их инвариантных прообразов. Так, в обыденной речи может появиться некоторое знаковое образование, в основе которого лежит инвариантный смысл обыденного когнитивного понятия. В научной или деловой речи фактуальные смыслы следует соотносить с научными и обыденными (в силу их базового характера) аспектами инвариантных понятий, а в художественной и публицистической - с образными и обыденными (по той же причине). Это вовсе не значит, что в научной или деловой речи не может появиться фактуальный смысл аспектуализированный в образном плане (шутка, метафора, образный пассаж) или в речи оратора, журналиста или художника не может появиться научный фактуальный смысл. Ярким примером первого может быть сравнение Д.Уортом в одной из своих статей нулевого суффикса славянских конверсивов с улыбкой Чеширского кота из "Алисы в Стране чудес". Однако такие моменты в научной речи потому и запоминаются, что они там крайне редки. Насыщение научной речи образами делает ее эссеистической, научнопопулярной и сильно сближают ее с публицистикой. Использование научных и официально-деловых терминов в художественной и публицистической речи создает эффект стилизации, а при перенасыщении делает соответствующие формы речи скучными для читателя (слушателя), пребывающего в режиме художественно-эстетического восприятия. Как видно из вышесказанного, принципиальное отличие структур инвариантного и актуального понятия (а, соответственно, языкового и речевого значения) состоит в том, что первая представляет из себя трехкомпонентную микросистему (категориальная иерархия, сигнификат и референтивное поле), а вторая линейное рематематическое соположение, в котором один элемент понятия (значения) модально характеризует его другой элемент. Объем актуального понятия при этом никогда не совпадает с объемом инварианта. Он всегда меньше объема инвариантного понятия, на основе которого возникло данное понятие. Но это совсем не значит, что актуальное понятие - это лишь какая-то часть инвариантного понятия. Такой вывод был бы крайне ошибочным, поскольку отрезал бы всякую возможность развития смысла и порождения новых смыслов. Как нам кажется, методологические основания для ответа на вопрос: как возможны новые смыслы, следует искать также у И.Канта. Ведь именно он впервые четко сформулировал этот вопрос в своей "Критике чистого разума": как возможны априорные синтетические знания. Идея раздела суждений (в нашей интерпретации - фактуальных и речевых смыслов) на аналитические и синтетические может оказаться весьма плодотворной для методологии лингвистики. Под первыми Кант понимает такое фактуальное знание, которое не выходит за пределы уже существующего инвариантного понятия, а под вторыми - новые фактуальные смыслы, порожденные синтезом понятий, предполагающем обязательный выход за его пределы. Если преодолеть узость кантовского применения этих понятий только к научно-теоретическому ("чистому") знанию и применить его ко всей ре чемыслительной деятельности, можно логично и непротиворечиво объяснить порождение семантики новых фактуальных смыслов. Принципиальное размежевание Кантом двух типов суждений вполне может быть согласовано с нашим различением двух типов предикаций: когитативной и коммуникативной. Первая есть порождение новых смыслов, вторая - использование старых. При этом не следует преувеличивать значимость первой и умалять значение второй. Когитация смысла как предикативный процесс еще не значит, что это процесс абсолютно творческий, а коммуникация - не символ рутины и шаблона мышления, хотя доля истины в такой постановке проблемы несомненно есть. Каждому, имеющему дело с семиотикой и семантикой, известно понятие баланса информации. Абсолютная новизна информации не оставляет шанса реципиенту для ее восприятия и понимания. Абсолютная ее шаблонность делает процесс ее усвоения автоматизированным, а потому неосознанным (отсюда эффект "неполучения" информации, который возникает у реципиента, для которого вся информация оказалась известной). Без коммуникативной информации не могла бы существовать и когитативная, ведь новое может возникнуть и функционально проявлять себя только на фоне старого. Однако и без когитации не могла бы возникнуть коммуникативная информация, ей просто неоткуда было бы взяться. Рассматривая проблемы когитации и коммуникации, следует помнить, что в обоих случаях речь идет о возникновении фактуальных смыслов (т.е. о предикации). Применительно к речевой деятельности можно интерпретировать акт предикации как акт речепроизводства. При этом могут образовываться как новые словоформы, словосочетания, высказывания, сверхфразовые единства и тексты, так и воспроизводиться уже существующие в информационной базе языка. Однако, данная проблема не имеет прямого отношения к инвариантному смыслу. Всякое появление нового инвариантного смысла - всегда процесс творческий. Новый инвариантный смысл может сформироваться только в акте творческой субституции - ква лификации нового категориального смысла в системе понятийных смыслов. Применительно к языковой деятельности субституция - это акт, влекущий за собой возникновение нового языкового знака в системе знаков. По мнению И.Торопцева, этот акт (словопроизводственный процесс) осуществляется одновременно в и вне акта речепроизводства. Это положение легко вписывается в нашу схему, если его интерпретировать следующим образом: образование нового языкового смысла осуществляется в процессе и для процесса речевой деятельности, и в этом состоит апостериорность данного акта, его причинная детерминированность опытом речевой деятельности. Но процесс этот проходит вне акта речепроизводства, поскольку это не предикативный (установление смежностной соположенности), а субститутивный процесс (нахождение места новому смыслу в системе инвариантных понятий). В этом состоит трансцендентальность процесса субституции. А значит, речепроизводство не тождественно речевой деятельности. Речевая деятельность шире. Она включает в себя как предикативные акты (речепроизводство), так и субститутивные (знакообразование). В любом случае субституция и предикация как мыслительные процессы осуществляются в ходе предметно-коммуникативного процесса и не могут быть вырваны из опыта жизнедеятельности индивида. При этом следует помнить, что речевая деятельность это единственный возможный опыт для порождения и реализации языковых знаний. В обыденной жизни мы порождаем новые смыслы (новые вообще - филогенетически или новые для нас - онтогенетически) только в связи с процессами межличностной коммуникации и в ходе этой коммуникации. В дидактическом плане это положение может иметь далеко идущие последствия. Новые знания могут возникать у ребенка только трансцендентально (как процесс открытия, самостоятельного порождения) и только апостериорно (для опыта социальной жизнедеятельности), а значит, мотивированно. Подобный мотив очень трудно создать искусственно. Он должен максимально иммитировать есте ственную предметно-коммуникативную деятельность. Ребенок не обладает достаточно развитой системой научных понятий, его когнитивные понятия или вообще не аспектуализированы в научнотеоретическом отношении, или аспектуализированы недостаточно. Проще говоря, в его сознании недостаточно развит научнотеоретический гносеологический аспект познавательной деятельности. Поэтому он не может ни самостоятельно организовать свою познавательную деятельность в научно-теоретическом режиме, ни приспособиться к организации такого типа деятельности взрослым (педагогом). Именно поэтому познавательная деятельность ребенка должна осуществляться в предметно-функциональном, т.

е. индуктивном, а не интеллектуально-трансцендентальном (дедуктивном) ключе. Лев Толстой высказал очень разумную мысль: "Нужно давать ученику случаи приобретать новые понятия и слова из общего смысла речи. Раз он услышит или прочтет непонятное слово в понятной фразе, другой раз в другой фразе, ему смутно начнет представляться новое понятие, и он почувствует наконец случайно необходимость употребить это слово - употребит раз, и слово и понятие делаются его собственностью... Но давать сознательно ученику новые понятия и формы слова, по моему убеждению, так же невозможно и напрасно, как учить ребенка ходить по законам равновесия" (Цит. по: Выготский,1982,II:190). Л.Выготский скептически отнесся к данному дидактическому постулату Толстого. И его скепсис вполне понятен, ведь, как мы уже отмечали ранее, он, исповедуя чисто историко-генетический функционализм, совершенно упускал из виду синхронный аспект проблемы. Собственно функциональный аспект оставался маргинальным для Выготского. Постулат Толстого в функционально-онтологическом отношении можно интерпретировать как методологический принцип дидактики функционального познания вообще, но можно трактовать и как конкретное дидактическое предписание, как его и воспринял Выготский. Естественно, с точки зрения Выготского, научное понятие является более высокой филогенетической ступенью познания, чем обыденное понятие. Поэтому он считал просто необходимым условием всего школьного обучения усвоение научных понятий. Однако речь идет о совершенно ином. Толстой говорил о принципе естественного познания, результаты которого оказываются гораздо более стабильными и долговечными, чем результаты научно-теоретического познания, особенно если учесть, во-первых, возможность существования громадного количества точек зрения и школ в науке, а во-вторых, - чисто интеллектуальный, прямо не верифицируемый предметным опытом характер научных знаний, что в совокупности оказывается весьма неубедительным аргументом для школьника в сравнении с его обыденными знаниями, полученными в непосредственной обыденной предметнокоммуникативной деятельности. Поэтому разумнее было бы в школе совмещать оба подхода, но таким образом, чтобы все время в школьном преподавании превалировала функциональная подача материала, создающая лишь предпосылки для самостоятельного сотворчества ребенка, а дедуктивное изложение теорий лишь постепенно вкраплялась в дидактический процесс по нарастающей по мере приближения к старшим классам. Лев Выготский сам соглашается с тем, что ребенок "действует, так сказать, по сходству раньше, чем его продумывает" (Выготский,1982,II:208). Из чего затем делает вывод, который сам называет "законом осознания": "Чем больше мы пользуемся каким-нибудь отношением, тем меньше мы его осознаем... Чем больше какое-нибудь отношение употребляется автоматически, тем труднее его осознать" (Там же,209). Совершенно верное положение. Однако разве осознание всегда означает овладение соответствующим умением и выработку соответствующего навыка? Кроме того, разве приходит осознание без какой бы то ни было внешней и внутренней мотивации? И, наконец, разве является достаточным внешним мотивом познавательной деятельности и осознания обращение учителя и введение им научного термина вне какойлибо практической привязанности данного понятия к системе ценностей и знаний ребенка? Ведь, в конечном итоге, единственным прямым доказательством усвоения или, тем более, осознания некоторо го смысла является умение безошибочно его применять на практике, причем не только сознательно, но и автоматически. Конечно, автоматизм бессознательных осознанных знаний отличается от автоматизма бессознательных неосознанных. И, поэтому, нельзя не согласиться с Выготским, отстаивающим важность систематического обучения и постижения научных понятий. Но, вводя в школьную практику метод априорно-теоретического познания смысла, нельзя забывать о специфике онтогенетического уровня познавательных способностей у ребенка и игнорировать закономерности естественного пути усвоения знания. Чисто дедуктивное изложение материала требует высоко развитых научно-теоретических способностей, которые не всегда присутствуют и у взрослого человека. Есть сфера школьного и вузовского обучения, где актуальность функционального подхода не исчезает никогда. Это изучение языков, в том числе и иностранных, практическое овладение которыми может произойти только естественно-эвристическим путем, т.е. путем самостоятельного открытия для себя естественных законов языка. Практическое овладение языком как дидактическая задача должно при этом отличаться от изучения языкознания как науки. Последнее можно и должно изучать именно дедуктивным, а не индуктивным способом. Научные понятия, впрочем, как и художественно-эстетические образы, чаще всего образуются на базе когнитивного обыденного понятия как его гносеологические аспектуальные ипостаси, хотя иногда возможно чисто умозрительное, априорно-интеллектуальное смыслотворчество. В таком случае когнитивное понятие может возникнуть уже после появления научного или философского понятия вследствие вхождения последнего в виде термина в научный и, особенно, деловой или технический коммуникативный обиход, а также вследствие применения его в обыденном мышлении. Такая участь постигла множество научных и философских понятий, превратившихся в обыденном сознании в расхожие мифологемы (вроде понятия о Троице или коммунизме), а в художественно-эстетическом сознании - в образы или пропагандистские идеологемы (вроде об раза Архимеда, сидящего в ванной, откуда выплескивается вода, олицетворяющего собой понятие "закон Архимеда"). Большинство научных и философских понятий так и осталось чисто теоретическими абстракциями. Обратный путь: от образа к обыденному понятию, а от него к научному - также возможен. Такова судьба всевозможных образов и идеологем, которые проникли из художественно-публицистической сферы сознания (особенно из сакрально-мистической, ритуальнорелигиозной и общественно-политической) в обыденную. Чаще всего источником поступления образов в обыденную сферу сознания оказывается фольклор, религиозные культы, школьное обучение, средства массовой информации и массовая культура. Проникновение же образа в научную сферу возможно крайне редко. Пожалуй, самыми яркими могут быть примеры предвосхищения некоторых научных открытий писателями-фантастами. Процесс постижения научных понятий и образов (порождения или со-порождения), так же, как и процесс постижения базовых когнитивных понятий, является творческим трансцендентальным процессом, для которого внешняя предметно-коммуникативная деятельность является мотивом, корректирующим и катализирующим фактором, целью и полем апробации и верификации, но все же не представляет сущностной доминанты. Знание должно возникнуть в данном сознании (психике), но никаким образом не может быть введено, привнесено сюда извне. Ко всем аспектам инвариантного состояния понятия применима формула онтогенеза познания научных понятий, выдвинутая Л.Выготским: "... научные понятия не усваиваются и не заучиваются ребенком, не берутся памятью, а возникают и складываются с помощью величайшего напряжения всей активности его собственной мысли" (Выготский,1982,II:198). И далее: "Говорим ли мы о развитии спонтанных (когнитивных - О.Л.) или научных понятий, речь идет о развитии единого процесса образования понятий, совершающегося при различных внутренних и внешних условиях, но остающегося единым по природе, а не складывающимся из борьбы, конфликта и антагонизма двух взаимно исключающих с самого начала форм мысли" (Там же,199). Образование нового понятия и соответствующего ему знака не может происходить на основе одной фактуально-мыслительной (когитативной) информации. Прежде всего формирующееся понятие (и, соответственно, языковой знак) ориентируются на уже существующую систему понятий и систему знаков и квалифицируется в качестве такового (становится самим собой), определяясь относительно целого ряда других понятий и знаков. Отсюда, необходимость рассматривать процессы формирования и хранения понятий и знаков в их структурно-функциональных отношениях в системе психикисознания и информационной базы языка как одно из ключевых положений функциональной методологии применительно к лексической семасиологии и ономасиологии.

1.2. Методологические проблемы формирования объема и структуры информационной базы языка К наиболее принципиальным положениям функциональной методологии лингвистики, несомненно, относятся утверждения относительно языковой семантики, что: а) каждый номинативный языковой знак является частью инвариантного когнитивного понятия и его заместителем в языковой картине мира, б) все номинативные языковые знаки обладают однотипной смысловой структурой, в) смысловая структура номинативного языкового знака изоморфна структуре соответствующего этому знаку инвариантного понятия (но не обязательно идентична ей), г) структура всей системы языковых знаков (информационной базы языка) изоморфна смысловой структуре номинативного языкового знака, а также относительно речевой семантики, что: а) каждый речевой знак является самостоятельной онтической сущностью, построенной по образцу языкового знака по модели внутренней формы языка и для означивания некоторого модального смысла (актуального понятия или мысли), б) все речевые знаки обладают однотипной структурой содержания, в) структура содержания речевых единиц изоморфна структуре мыслительных единиц, знаками которых они являются (но не идентична ей), г) содержательная структура речи изоморфна структуре содержания речевых знаков, ее образующих. Данные положения ставят перед нами целый ряд теоретических и методологических проблем. Прежде всего, это разграничение номинативных и неноминативных языковых знаков, а также номинативных и собственно предикативных речевых знаков. Затем, следует четко определить сущность смысловой структуры вербального знака и ее отличия от других структурных отношений в его пределах. И, наконец, необходимо выяснить характер структурных отношений между номинативными и неноминативными языковыми знаками в системе, а также между номинативными и собственно предикативными речевыми знаками в речемыслительном континууме. Ответ на поставленные вопросы следует искать все в той же формуле двух сторон речемыслительной деятельности: субституции и предикации. Напомним, что термин “предикация” нам приходится использовать омонимично: для обозначения нейропсихической реакции соположения смысловых единиц в едином пространственновременном континууме и для обозначения способа вербализации смысловых результатов такого соположения средствами того или иного языка. Предикация как нейропсихический процесс противопоставляется субституции и лежит в основе порождения отдельных фактуальных смыслов и целостной когитативно-речевой картины опытной ситуации. Под субституцией мы понимаем процесс разрушения речемыслительного континуума и трансцендентального вычленения из его целостности дискретных понятийных блоков по принципу категориального сходства с другими понятиями в системе ментальнокогнитивной картины мира. Субституция является гносеологической основой порождения инвариантных смыслов. Как видим, уже в определении процессов смыслотворчества заложены и понятия модуса существования смысла (инвариантный и фактуальный смысл), и понятия целостных смысловых структур, частью которых являются единичные продукты этих процессов (когитативно-речевая картина опытной ситуации и ментально-когнитивная картина мира). Это весьма показательно в том смысле, что с позиций функционализма понятия процесса, структуры и единицы признаются взаимозависимыми составными одного целого. Единицами субститутивных реакций являются, в первую очередь, инвариантные когни тивные понятия, а единицами предикативных реакций - актуальные когнитивные понятия или более сложные модальные состояния, которые условно можно назвать терминами “мысль” и “поле знания”. Если экстраполировать указанные процессы и их результаты на сферу языковой деятельности, то субституция окажется мыслительным процессом, имеющим непосредственное отношение к языковой номинации, а предикация - процессом, лежащим в основе речепроизводства (образования речевых знаков). Именно по отношению к этому последнему мы и используем вторично термин “предикация”. Но ни в коем случае нельзя идентифицировать эти два типа процессов. Номинация далеко не всегда связана только с образованием нового языкового знака. Она может быть как языковой, так и речевой. Речевая деятельность не сводится только к процессам речепроизводства. В речи мы не только выражаем некоторый фактуальный смысл, но и указываем на его отношение к ранее сложившейся в нашем сознании картине мира. Поэтому речевые единицы могут наряду с собственно предикативной функцией выполнять и номинативную функцию. При этом характер такой номинации очень сильно отличается от характера языковой номинации, поскольку первая есть репродуктивный процесс (знакоиспользование), а вторая - процесс продуктивный (знакообразование). Предикация, как установление некоторого модального отношения между смыслами, также может быть продуктивной и репродуктивной. Мы уже выше определяли продуктивный вид предикации как когитативную предикацию, а репродуктивный - как коммуникативную предикацию. При этом сразу же оказывается явной теснейшая связь между репродуктивной номинацией и речевой предикацией, поскольку репродуктивная номинация - это употребление речевых знаков, парадигматически соотносимых в языке в качестве репрезентантов единого языкового знака, с целью указания на отношение фактуального опытного смысла к системе инвариантных смыслов. Предикация же - это всегда образование отдельного речевого знака как такового. Но, несмотря на близость этих процессов, это далеко не идентичные процессы. По на шему глубокому убеждению, следует видеть принципиальную разницу между образованием (по определенным моделям склонения существительных и на основе информации, заложенной в языковом знаке "ДЕРЕВО") знака "деревьям" как речевого знака некоторого фактуального смысла и использованием языкового знака "ДЕРЕВО" в вышеозначенном процессе. Внешне это выглядит как одно и то же. Однако между этими процессами существует глубокое отличие. Одно дело вербализовать некий фактуальный смысл речевым знаком "деревьями", другое дело номинировать некий участок когнитивной картины мира посредством использования (актуализации) языкового знака "ДЕРЕВО". Иначе говоря, с точки зрения речевой номинации "деревьями" - это речевой знак, вербализующий некоторое актуальное понятие. Таким образом, "деревьями" это просто речевой знак, соотносимый с конкретным актуальным понятием. Но с точки зрения языковой номинации "деревьями" это репрезентант инвариантного языкового знака "ДЕРЕВО". В этом случае он уже соотносится не с актуальным понятием, а с языковым знаком (словом) и через него с инвариантным понятием. С позиции предикации как способа означивания "деревьями" - знак актуального понятия и элемент высказывания (производимая единица). С позиции речевой номинации "деревьями" - представитель языкового знака "ДЕРЕВО" (во всех его возможных ипостасях), а, следовательно, воспроизводимая единица. Именно поэтому мы трактуем в тексте формы "дерево", "деревом", "деревьев", "деревьям", "дереве" как различные речевые единицы, но эти же единицы мы идентифицируем как одну и ту же номинативную единицу на основании того, что все они соотносятся в функциональном отношении с языковым знаком "ДЕРЕВО". Следовательно, в речи следует различать собственно номинативную и собственно предикативную функцию речевых знаков. Номинативным следует считать только такое использование речевого знака, когда этот знак функционально может быть отнесен к какой-либо воспроизводимой языковой знаковой единице. Так, номинативную функцию, помимо предикативной, свойственной всем речевым еди ницам, выполняют всегда словоформы, а также словосочетания, соотносимые в функциональном отношении с фразеологизмами и клишированными словосочетаниями. Так, словосочетания "в ус не дую", "в ус не дуешь", "в ус не будут дуть", будучи различными предикативными единицами, являются одной и той же номинативной единицей, так как образованы на основе инвариантного фразеологизма "В УС НЕ ДУТЬ". То же касается и словосочетаний "летучая мышь", "летучей мыши", "летучей мышью" или "сберегательная книжка", "сберегательную книжку", "сберегательных книжек" и под. Однако, номинативную функцию в словосочетаниях "новый компьютер", "подойти к окну", "быстро вырасти" или "металлические ставни" выполняют не сами эти словосочетания, а лишь составляющие их словоформы. Ни словоформы, ни даже словосочетания не могут считаться полноценными предикативными речевыми единицами, хотя они и являются самостоятельными речевыми знаками. Этим они отличаются как от морфов, которые, будучи речевыми единицами, не являются знаками, так и от высказываний, текстовых блоков и текстов, являющихся не только речевыми знаками, но и полноценными предикативными единицами речи. В.Матезиус считал предложение элементарным высказыванием (термином “высказывание” он объединял все предикативные единицы речи (См. Mathesius,1982:94);

мы же используем этот термин для обозначения только реально употребленных в речи предложений). Таким образом, рассматривая два типа речепроизводства - речевую предикацию и речевую номинацию, мы пришли к необходимости различения в речи собственно предикативных и номинативных речевых знаков. Пока же необходимо решить проблему, с какими единицами языковой системы могут быть в функционально-семантическом отношении соотнесены те или иные речевые знаки. Важность этой проблемы для функциональной методологии чрезвычайна, поскольку, не зная как соотносятся речевые знаки с языковыми и не зная, какую именно единицу языка репрезентирует тот или иной знак речи, не возможно не только понять, какую функцию выполняет данный речевой знак, но и правильно квалифицировать сам этот знак. Значит, построить сценарий интерпретации данного знака и всего речевого произведения в целом невозможно. Только в референцирующих лингвистических теориях может быть игнорирован вопрос о языковом инвентаре информационных единиц. Принято считать, что предикативную функцию выполняют только синтаксические единицы речи (начиная от высказывания и далее), а номинативную - лексические (т.е. слова). Мы хотели бы возразить против такой постановки вопроса. При такой трактовке совершенно смешиваются понятия языкового (лексическая единица) и речевого (синтаксическая единица). Очевидно, говоря о лексической единице, выполняющей номинативную функцию, имеют в виду все же не слово как языковую единицу, а его речевой репрезентант - словоформу, а говоря о номинативной функции, которую выполняет словоформа в речи, имеют в виду именно речевую, а не языковую номинацию. В противном случае трудно свести в одно логическое суждение мысль о том, что номинативную (языковую) функцию выполняют слова, а предикативную - предложения и тексты. Если имеют в виду именно это последнее, то, очевидно, тем самым хотят развести номинацию и предикацию как соответственно языковой и речевой процессы. Мы категорически не согласны с таким ходом мыслей. В языке нет никаких процессов. Все процессы осуществляются в речевой деятельности: и процессы речепроизводства (причем, как номинация, так и предикация), и процессы знакообразования. Говоря о том, что слова выполняют номинативную функцию в противовес предложениям, выполняющим функцию предикативную, мы не говорим ничего. Слова по выполняемой ими функции можно сравнивать лишь с другими информационными единицами языка, а предложения (как синтаксические, т.е. речевые знаки) можно сравнивать, соответственно, с другими речевыми знаками (в том числе и со словоформами). Номинативность или неноминативность знаков языковой системы, как и номинативность/предикативность речевых знаков всецело касается выполняемой этими знаками семиотической функции. Если языковой знак вербализует некоторое инвариантное понятие, а значит отсылает к тому или иному участку когнитивной картины мира, значит это номинативный знак. К номинативным языковым знакам мы относим не только гомогенные в структурном отношении лексические единицы (слова), но и воспроизводимые гетерономинативы (клишированные словосочетания и фразеологизмы).Но в языковой системе знаков есть и такие, которые непосредственно не номинируют структурный элемент картины мира, но хранят некоторые готовые идеи, апеллируя к которым, можно облегчить свое вербальное поведение. Следовательно, номинативную функцию в речи могут выполнять как гомогенные (словоформы) так и гетерогенные речевые единицы. Гетерогенными единицами мы называем все аналитические вербальные единицы, т.е. единицы, форма которых может быть разложена на отдельные части, каждая из которых обладает характеристиками формы самостоятельного знака. Эти единицы, при всем их структурном сходстве с предикативными единицами, обладают высокой степенью воспроизводимости и дискретности, что делает их сходными со словоформами и позволяет находить им инвариантные соответствия в системе информационной базы языка. Но самое главное, они вербализуют инвариантное понятие, т.е. закрепляют в языке наименование некоторого участка картины мира. Понятно, что отдельные морфемы или фонемы не обладают всеми характеристиками, позволяющими считать их самостоятельными знаками. Их функция строго структурная. Словоформа, даже если она и состоит из отдельных морфем, не может считаться гетерогенным речевым знаком. Поэтому, естественно, что гетерогенными следует считать только единицы в структурно-формальном отношении больше словоформы (в речевом потоке) или больше слова (в информационной базе языка). Таковыми являются клишированные словосочетания (термины, журналистские и политические штампы, модальные выражения) и фразеологизмы. Естественно, базовой единицей информационных баз славянских языков является слово. Все ос тальные единицы обладают периферийным характером. Анализ значений фразеологизмов и клишированных словосочетаний свидетельствует в пользу унитарности их значения. Их гетерогенный характер не распространяется далее их формы. Так единицы, вроде русс."ветер в голове", "забить баки", "принять ко вниманию", ”божья коровка";

чеш.- ”domov dchodc”, ”kyslinik dusn”, ”mt srdce na dlani”, ”zachvt se hrzou”;

болг.- “млечен път”, “скъпоценен камък”, “хлопа му дъската”, “роднина по бялата кобила”;

поль.- “Matka Boska”, “Zielona Gra”, “od czasu do czasu”, “wzi lub” гетерогенны лишь по форме (по грамматическому, значениям). словообразовательному частично и фонопо графическому Впрочем, гетерогенными форме являются и некоторые гомогены (слова). Таковы, например, композиты (русс.- “бетономешалка”, “спецзадание”, “диван-кровать”;

чеш.“hokus-pokus”, “kosotvercov”;

поль.“dziesiciobj”, “klubkawiarnia”, “prawomocny”;

болг.- “българо-мохамеданин”, “свободомислящ”, “развей-плява”), сращения и слияния (русс.- “быстрорастворимый”, “долгоиграющая”;

чеш.”dluhotrvajc”, ”dvaadvacet”;

поль.- “czyjkolwiek”, ”wiarygodny”), сложносокращенные слова (русс.“совхоз”, “районо”) или аббревиатуры (русс.- “ООН”, “СНГ”;

чеш.“JZD”, “MuDr”, поль.- “PKS”, “PKO”). Таковы аналитические слова (русс.- “по-моему”, “к сожалению”, “без умолку”;

чеш.- ”jasnit se”, “jak se pati”;

поль.- “po boemu”, “do widzenia”, “na wspak”;

болг.- “в същност”, “все пак”, “спомня си”). Таковы, наконец, аналитические формы некоторых знаков, считающихся гомогенными: (“был бы”, “буду писать”, “nesl bych”, “dala jsem”, “ще искам”, “ще съм изпълнил”, “щях да ходя” и под). По лексическому (когнитивному) значению же (а также и по большинству позиций внутриформенного значения) все они гомогенны и унитарны. Если отвлечься от того, что именно лексическое значение является стержнем структуры знака, определяющим его место в системе, то трудно будет вообще свести воедино все разнообразие словоформ (синтетических и аналитических, однои двуосновных, как у славянского глагола, однокорневых и суппле тивных), номинативно представляющих в речи один и тот же языковой знак. Поэтому мы считаем, что семантическая структура языкового номинативного знака определяет его место в системе информационной базы языка, а структура информационной базы языка изоморфно дублирует семантическую структуру языкового номинативного знака. Однако в языковой системе (в информационной базе языка) содержатся также и другие гетерогенные единицы, которые в смысловом отношении коренным образом отличаются как от слов, так и от гетерогенных языковых знаков, упомянутых выше. Весьма сложно решить проблему вхождения в информационную базу языка единиц, которые по своей когнитивной структуре не являются понятийными, а являются суждением, умозаключением или когитативным полем. Такой языковой знак содержит в себе информацию, которая непосредственно не отсылает к структурному элементу картины мира, но хранит некоторые готовые идеи, апеллируя к которым, можно облегчить свое вербальное поведение. Он не может быть назван номинативным, но не может быть назван и предикативным, поскольку его использование в речи носит чисто коммуникативный характер. Вместе с тем, такой знак не расчленяется в речи ни по части формы, ни по части содержания. Он не строится по соответствующей его синтаксической структуре модели внутренней формы языка, как другие структурно аналогичные знаки, но используется в готовом виде. Но самое главное, он не называет никакого инвариантного понятия и не эксплицирует никакого актуального опытного мыслительного состояния. Такие языковые знаки мы именуем неноминативными. Речь идет о воспроизводимых высказываниях и текстах, каковых немало в информационных базах идиолектов. К ним можно отнести клишированные (лозунги, цитаты, необразные сентенции) и фразеологические высказывания (пословицы, поговорки, загадки), а также клишированные тексты (стихотворения, тексты песен, заговоры, клятвы, присяги, анекдоты и т.д.). Несовпадение этого слоя неноминативных языковых знаков у различных индивидов не должно вызывать смущения. Сам факт того, что один носитель языка обладает своим набором пословиц, поговорок, сентенций, крылатых выражений и воспроизводимых текстов, а другой - другим, принципиально ничего не меняет, так как нет ни одного индивида, у которого бы отсутствовал этот пласт информационных единиц. Даже маленькие дети владеют подобными единицами. Это загадки, тексты колыбельных, стихотворения, считалки, цитаты из речи родителей, из книг, мультфильмов и под. Поэтому не замечать наличия в информационной базе языка таких единиц нельзя. Сложность их изучения состоит не столько в их квалификации или классификации, сколько в определении их онтической и структурной сущности. Именно определение, что есть клишированные высказывания и тексты как разновидность смысла и какова их структура, поможет понять специфику их хранения в психикесознании (в информационной базе языка). А то, что эти единицы хранятся в языке в готовом виде не вызывает у нас сомнения. Доказательство этому - их воспроизводимость (восстановление в памяти и в речи в одной и той же форме в связи с одной и той же семантической функцией). Неноминативность этих единиц не означает того, что они не являются составной информационной базы языка (языковой системы знаков). Они, как и другие языковые знаки, хранятся в психике-сознании (в ИБЯ) и используются в речи как номинативные речевые единицы. При этом иногда они могут варьировать в одном или нескольких компонентах (например по времени, лицу, роду или наклонению глаголасказуемого, числу существительного-подлежащего или даже в лексическом отношении: тот или иной компонент иногда может содержать свой синонимический вариант). Последнее чаще наблюдается в клишированных текстах, реже - в пословицах и поговорках или клишированных высказываниях. Показательно, что обычно исследователи ни теоретически, ни терминологически не разводят языковые гетерогенные знаки и их речевые презентации. Если в случае с клишированными высказы ваниями это в какой-то степени оправдано (если может быть оправдана теоретическая небрежность ученого), то это ни в какой мере не может быть оправдано в отношении клишированных словосочетаний или фразеологизмов, которые в речи всякий раз выступают в различных формах словоизменения. Неоправданно это и в отношении клишированных текстов, которые проявляют высокую степень вариативности в речевом использовании, что делает их различные речевые ипостаси разными речевыми знаками, но не нарушает их номинативной целостности. Обладают эти единицы и дискретностью, поскольку ни в формальном (языковом), ни в содержательном (когнитивном) отношении они не смешиваются ни с отдельными словами, ни с клишированными словосочетаниями, ни с фразеологизмами, ни с другими такими же клишированными высказываниями и текстами. Внимательное наблюдение за функционированием таких единиц свидетельствует в пользу того, что и их содержание (смысл, который они выражают), и их форма (последовательность словоформ и словосочетаний или последовательность высказываний) прямо не могут быть сведены к когнитивной или внутриформенной семантике других языковых знаков, из которых они, якобы, состоят. Так, пословица “Без труда не вытащишь рыбку из пруда” обладает вполне самостоятельным смыслом. И смысл этот (как, впрочем, и в случае со значением фразеологизмов) далеко не одноплановый. Говоря о семантической функции данного языкового знака, следует, как минимум, выделять заложенную в нем идею (когитативный смысл) и изложенную в нем речевую информацию (вербальное содержание). Вербальное содержание любого воспроизводимого высказывания или текста представляет из себя ту, собственно знаковую, имеющую прямое отношение к языковой деятельности информацию, которая может быть однозначно выведена из непосредственно составляющих данный знак словоформ в их синтагматическом отношении. Таковой для знака “Без труда не вытащишь рыбку из пруда” является информация, выводимая из словоформ и синтагм: “не вы тащишь”, ”рыбку”, ”из пруда”, ”без труда”, “не вытащишь рыбку”, ”не вытащишь из пруда”, ”не вытащишь без труда”. Таким образом, вербальное содержание такого знака вполне сводимо к синтагматическому взаимодействию значений непосредственно составляющих, вскрыть которое возможно только одним путем - экстраполируя данную фразу на знаковую систему языка и на систему моделей речепроизводства. Первая операция позволяет привлечь в сферу внимания следующие полноценные языковые знаки: “ВЫТАЩИТЬ”, ”РЫБКА”, ”ПРУД”, “ТРУД”, вторая - активизировать синтаксическую модель образования простого распространенного прямым дополнением и обстоятельствами условия и места односоставного неопределенноличного высказывания с семантикой отрицания и обобщения;

синтагматические модели: а) глагольного беспредложного управления существительным в винительном падеже и б) глагольного предложного управления существительным в родительном падеже с предлогами БЕЗ и ИЗ (модель исключения и модель изъятия);

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.