WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ На правах рукописи ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ...»

-- [ Страница 2 ] --

и б) парадигма рода, числа и падежа у прилагательного. Аналогично и в случае с высказыванием. В высказывании "Книга лежит на столе" нет информации о возможных типах сказуемого, о возможных типах грамматических центров, о типах высказываний по цели и структуре. Иногда можно услышать, что отношения между различными компонентами значения словоформы (речевой единицы) следует называть парадигматическими. Однако, как известно, под парадигматическими отношениями обычно понимают отношения между сходными и противопоставленными единицами. Отношения между элементами лексического и грамматического значений или между различными грамматическими значениями в пределах одной словоформы никак не могут считаться парадигматическими уже по одной только причине несходства между значением, например, цвета и степени качества, поступка и грамматического времени действия, мужского рода и значением именительного падежа, значением неполного предложения и значением дополнения. Тем и отличается значение актуализированное от виртуального, что второе по своей структуре - система парадигматически и синтагматически соотнесенных сем, а первое линейное рематематическое соположение сем и семных комплексов. Существенным свойством любой системы, а тем более такой консервативной, как язык, является ее иерархическое устройство, обеспечивающее ее устойчивость. Этими свойствами не обладает ни речевая деятельность как скоротечный (во времени и пространстве) коммуникативный акт, ни речь как линейная предикативная (смежностная) структура соположенных во времени и пространстве речевых произведений. Устойчивость системы предполагает, как минимум, чтобы ее составные отличались воспроизводимостью, (цельностью и дискретностью), включенностью в многочисленные отношения, что позволит в любой момент использовать их в коммуникативном акте в качестве эталона. Обыденное использование языка предполагает не просто воспроизводимость языковых единиц, но очень высокую степень такой воспроизводимости, что позволяет использовать их почти автоматически. Язык и речь по своей структурной организации неидентичны и неизоморфны и это проявляется во всех их единицах, т.е. единицы языка структурированы системно-иерархически, единицы речи - последовательно-линейно. Исходя из признания тезиса о воспроизводимости языковых единиц и производимости речевых (прекрасно это положение изложено И.Торопцевым в книге "Язык и речь" (Торопцев, 1985), мы отмечаем еще один аспект неидентичности языка и речи. Это касается неидентичности самого набора единиц. Так, если между структурными и информационными единицами языка и речи, наблюдается хоть какой-то параллелизм (фонема - фон, морфема - морф, слово - форма слова), то на более сложном уровне организации речи такого параллелизма уже нет: соответствием высказыванию является модель построения высказывания, словосочетанию - модель построения словосочетания, текстовому блоку - модель построения текстового блока, тексту - модель построения текста. Однако такое понимание "параллелизма" (изоморфизма) единиц языка и речевых произведений ошибочно. Словоформа, морф и фон - такие же речевые единицы, как текст, текстовый блок, высказывание или словосочетание. Однако, если морфема и фонема могут быть введены в ряд модельных единиц языка, поскольку являются операциональными, а не собственно смысловыми единицами, то слово как единица смысловая должно быть выведено из этого ряда. Поэтому в языковой системе словоформе следует противопоставлять не слово, а операциональную единицу - модель образования словоформы. Подробнее на этом вопросе мы остановимся ниже. Как видно из сказанного, различие между набором единиц языка и набором единиц речи не ограничивается их смысловой характеристикой: инвариантной у единиц языка и фактуальной у единиц речи. В отличие от речи, где наблюдается линейное вхождение единиц меньшей степени сложности в более крупные, но такие же изоморфные линейные структуры: морфов - в словоформы, словоформ - в словосочетания, их обоих - в высказывания, высказываний - в текстовые блоки и тексты, что придает речи гомогенный структурный характер, язык обладает гораздо более сложной, гетерогенной структурой. Кроме собственно смысловых единиц в языке любого типа обязательно должны наличествовать операциональные единицы, т.е. модели языковой деятельности. Таких единиц, при всем желании, не найти в речи. Этот факт зачастую гипертрофируют в лингвистических теориях формалистского толка, принимая систему таких операциональных единиц собственно за языковую систему. В некоторой степени этим страдала глоссематическая модель Л.Ельмслева и многие генеративистские модели, включая и транформационную модель Н.Хомского. Главный просчет такого пони мания языковой системы, по нашему мнению, состоит в пренебрежении к собственно смысловой стороне языка, т.е. в невключении в языковую систему наряду с операциональной подсистемой моделей языковой деятельности (мы будем ее впредь называть внутренней формой языка) также и подсистемы знаковых информационных единиц (в нашей терминологии - информационной базы языка). Именно так, как нам кажется, и следует интерпретировать соссюровское положение о том, что язык - это система систем. Вряд ли можно назвать системой систем гомогенную единую систему, элементы которой входят в качестве составных в более крупные блоки на основании одного критерия иерархической или линейной сложности. Как по части структуры и набора элементов, так и по части смыслового характера составляющих язык и речь принципиально (онтически) отличны. Точно так же отличны язык как инвариантная система систем и речевая деятельность как коммуникативный предметно-мыслительный процесс. Открытым осталcя вопрос о соотношении речевой деятельности и речи (в терминологии И.Торопцева - речи-процесса и речи-результата). Мы уже отмечали выше, что одним из существеннейших просчетов теоретического построения Ф.де Соссюра было неразмежевание речевых процессов и линейного смыслового образования, возникающего в их результате. Более последовательно это делал Я.Бодуэн де Куртенэ, постоянно подчеркивавший различие между речевыми процессами (в частности, мозговыми и физиологическими), с одной стороны, и их продуктами, с другой. Наиболее последовательно эту идею подытожил ученик Бодуэна де Куртенэ - Л.Щерба, воплотив ее в своей трихотомической схеме языка: языковая система - речевая деятельность - языковой материал. Если отбросить как нерелевантную для данного вопроса несколько позитивистскую трактовку Щербой языковой системы как грамматического конструкта (словарь + грамматика), и согла совать его терминологию с соссюровской (язык = языковая деятельность или langage, языковая система = язык или langue, речевая деятельность + языковой материал = речь или parole) с этой схемой вполне можно согласиться. Впрочем, термин "языковой материал" нас не вполне удовлетворяет по той причине, что собственно материалом для языка в щербовском понимании (т.е. языковой деятельности у нас) является, прежде всего, собственно языковая система (язык), а тексты и другие речевые произведения, которые Щерба именует языковым материалом, являются не материалом, а продуктом, результатом языковой деятельности. Правда, можно трактовать щербовский "языковой материал" и как "речевой материал", т.е. материал речевой деятельности, однако и при такой трактовке термин "материал" не совсем точен, поскольку предполагает априорное наличие готовых речевых произведений до и вне речевой деятельности, для того, чтобы в ходе этой последней быть использованным в качестве ее материала. Мы же полагаем, что речевые произведения как таковые образуются только в процессе речевой деятельности по моделям языка на основе его (языка) знаковой информации. Речевая деятельность понимается нами довольно широко. Сюда включаются и процессы кодировки мыслительной интенции в языковых знаках (внутреннее речепроизводство), и образование внешнеречевых линейных структур (речевых знаков), а также процессы опознавания посторонних речевых произведений и декодировки их на основе языка в когнитивные смыслы. При этом процедуры речевой деятельности не ограничиваются репродуктивной деятельностью относительно языка (таковой является только речевая деятельность, направленная на речепроизводство), но включают также и творческие процессы, которые частью подчинены продуктивной деятельности психики-мышления, а частью управляются со стороны соответствующих языковых механизмов (например, моделей словопроизвод ства). Понятно, что воспринимаемая так речевая деятельность не смешивается ни с языком, ни с речью.Таким образом, мы придерживаемся терминологической триады "язык - речевая деятельность - речь" (См. табл.1 в Приложении 7) Проблематичным остается вопрос об иерархии компонентов в триаде. Мы отстаиваем позицию, согласно которой стержнем всей языковой деятельности индивида является язык. Речевая деятельность находится в прямой зависимости от наличных в языковой системе речевых механизмов. Речь же прямо зависит как от языка, так и от речевой деятельности. Смысл речевых произведений и их формальные характеристики порождаются и воспринимаются только носителем данного языка и только в ходе речевой деятельности. Это функциональный аспект проблемы. В генетическом отношении язык может появиться только вследствие речевой деятельности, а языковые единицы (инвариантные смыслы и речевые модели) возникают вследствие работы мозга, обобщающей речевые произведения. В онтическом отношении (а, соответственно, и в структурном плане) это три различные сущности: система инвариантных смыслов и алгоритмов поведения (язык), само коммуникативное поведение (речевая деятельность) и линейная структура фактуальных смыслов (речь). Речевые же сигналы - это уже четвертая онтическая сущность, но, в отличие от трех предыдущих, не смысловая (не семантическая), а физическая.

§ 2. П р о б л е м ы г н о с е о л о г и и и г е н е з и с а в е р б а л ь н о г о с м ы с л а. 2.1. смысла В основе функциональной теории познания, которая по своим типологическим характеристикам противостоит как объективистским теориям пассивного отражения смысла, наличествующего вне человека, так и априористским теориям вне- и сверхопытного характера познания, лежит идея опытной субъективности смысла. Как видно уже из самой постановки проблемы, типология гносеологических позиций, по нашему мнению, должна проводиться по двум основным критериям: сущностному (что представляет из себя процесс познания смысла) и атрибутивному (каков этот процесс, каковы обстоятельства, условия его осуществления). Проанализировав различные эпистемологические подходы в лингвистических исследованиях, а также рассмотрев с позиций функционализма философскую проблему генезиса смысла (См. Приложение 5 ), мы остановились на том, что с точки зрения сущности процесс познания может пониматься либо как процесс смысловосприятия (получения, обнаружения, открытия, отражения, нахождения смысла), либо как процесс смыслопорождения (построения, создания смысла). Первая позиция максимально ориентирована на смысл как объект познания, очерчивает локальную ориентацию процесса познания как движение от смысла к субъекту, т.е. как проникновение смысла в субъект извне, снаружи. Вторая, наоборот, максимально ориентирована на субъект познания, очерчивает локальную ориентацию познавательного процесса как движение от субъекта к смыслу, т.е. как исхождение смысла из субъекта вовне, наружу. Именно поэтому данный критерий типологической классификации можно еще назвать локальным. Принципиальное различие между названными гносеологическими позициями состоит в том, что первая ищет истину как нечто субстанциальное, а вторая ее продуцирует. В.Джемс так определял сущность истины в Тетрихотомия в гносеологии как исследовании генезиса прагматической (= функциональной) методологии:

“Истина какой нибудь идеи - это не какое-то неизменное, неподвижное свойство, заключающееся в ней. Истина случается, происходит с идеей. Идея становится истинной, делается благодаря событиям истинной. Ее истинность - это на самом деле событие, и именно процесс ее самопроверяния, ее проверки. Ее ценность и значение - это процесс ее подтверждения” (Джемс,1995:100). Б.Рассел также определял научное постижение истины прагматически как устранение “таких верований, которые являются... источником потрясений, и в удержании таких, против которых нельзя привести никаких определенных аргументов” (Рассел,1957:218). Следовательно, по локальному признаку гносеологические подходы можно противопоставить как объективистские (объектная гносеология) и субъективистские (субъектная гносеология). Термины "объектная" и "субъектная", наверное, лучше подходят к нашим целям, так как они наименее коннотированы и идеологизированы. Кроме того они подчеркивают не характер результатов познания (их соответствия или несоответствия "объективной" истине), поскольку такая постановка проблемы (свойственная чаще представителям объектной гносеологии) неминуемо влечет за собой оценочность, а значит, и субъективность утверждений (один из парадоксов эпистемологии), но подчеркивают именно направленность и характер самого познавательного процесса. К объектным гносеологическим теориям можно отнести практически все феноменологические (эссенциалистские) и позитивистские (эмпирические) построения. К субъектным - рационалистские и функциональные. Впервые дихотомию “объективизм / субъективизм” в эпистемологию ввел Р. Декарт. М.Вартофский отмечал, что именно Декартом “в основания современной науки и философии была введена альтернатива: реализм - инструментализм. Эта альтернатива породила два понимания науки: (1) наука - это исследование истины в том смысле, что она формулирует и обосновывает истинные суждения относительно мира, природы или природного бытия;

(2) наука - это ин струмент предвосхищения будущих данных опыта на основе открываемых и формулируемых закономерностей в прошедшем опыте” (Вартофский,1978:56). Второй критерий типологии гносеологических подходов в лингвистике - атрибутивный - касается темпорального 1 характера и условий познавательного процесса, а точнее, отнесенности познания к опыту человеческой жизнедеятельности. Теории, ориентированные на опыт как основную детерминирующую категорию познания, обычно определяются как методологически апостериорные, а теории, ориентированные на вне- и сверхопытное познание, - как методологически априорные. Априоризм здесь - это локальная, а не темпоральная характеристика познавательной деятельности, поскольку отражает не столько глобальные обстоятельства процесса смыслопорождения, сколько его сущностную специфику: понятийное смыслотворчество сущностно противостоит принципу чувственного восприятия. Возможность продуцировать новые понятия на основе уже существующих и по законам человеческой логики ни в коем случае не следует смешивать с темпоральными обстоятельствами возникновения такого понятия, с фактом их внеопытного или сверхопытного происхождения. Следовательно, сущностный (локальный) гносеологический априоризм нельзя смешивать с априоризмом атрибутивным (темпоральным). Первый есть собственно субъективизм, т.е. указание на человеческое сознание как источник смысла (именно в этом суть понятия гносеологической локализации). Второй - есть собственно априоризм, т.е. указание на независимость происхождения смысла от жизненного опыта (и в этом суть понятия гносеологической темпоральности) Собственно темпоральным критерием следует считать именно отнесенность процесса возникновения смысла (генезиса смысла) к обстоятельствам его возникновения, т.е. к жизненному опыту его Уравнивание атрибутивного и темпорального критерия осуществлено нами ad hoc, поскольку объектом в данном случае является процесс (смыслопо-рождение субъекта.

Естественно, теории, отрицающие биологизм субъекта смысла (феноменологи, эссенциалисты, реалисты, социологические объективисты и пр.) не могут связывать смысл с опытом, поскольку понятие опыта может быть применено лишь к чему-то исторически конкретному, но никак не к Духу, Истине, Миру, общественному сознанию. В последнем случае могут возникнуть возражения, ведь марксисты неоднократно пытались обосновать историческую конкретность общественного сознания и даже историческую закономерность его генезиса. Однако опыт как общественная практика настолько абстрагирован и, что еще хуже, заидеологизирован, что серьезно сравнивать этот тип опыта с опытом жизни конкретного индивида не представляется никакой возможности. Для серьезного анализа характеристик общественного опыта необходимо, как минимум, четко определить в пространственном и временном отношении границы самого субъекта такого опыта: человечества, нации, народности, класса, социального слоя или социальной группы. Чаще всего сделать это однозначно невозможно. Поэтому термин "опыт" лучше применять именно к человеческому индивидууму как социальной личности. Мы полагаем, что темпорально обусловленной опытом можно считать только жизнедеятельность конкретного индивида, а теории, выводящие свое понимание гносеологии смысла из категории опыта, можно именовать апостериорными. При этом, сущность опыта человеческой жизни может сводиться к его чувственно-биологической предметной деятельности (как в эмпирическом позитивизме и вульгарном материализме), либо пониматься как опыт предметнокоммуникативной мыслительной деятельности (как в функционализме). Не только феноменология или социологический объективизм абстрагируют смысл от опыта жизнедеятельности конкретной человеческой личности. Делают это и логические позитивисты, солипсисты, интеллектуальные интуитивисты и др. представители рационалистской методологии. Их приверженность к "чистой" логике, к "чистым" униили смысловосприятие), а основным атрибутом процесса является именно временная характеристика.

версальным смыслам, "чистой" дедукции зачастую прямо или косвенно являются производными от картезианской идеи врожденности смыслов (например, у Бюлера или Хомского) или его же идеи индивидуального рационального мышления как озарения, интеллектуальной интуиции в качестве единственного реального проявления и доказательства бытия субъекта смысла ("Сogito ergo sum"). Именно поэтому мы склонны относить поклонников индивидуальнорационалистической идеи вместе с эссенциалистами и феноменологами к гносеологическим априористам. Таким образом, по линии темпоральных свойств познания существующие в языкознании теории можно развести на априорные (смыслы недетерминированы опытом жизнедеятельности человеческого субъекта) и апостериорные (смыслы возникают в пределах жизненного опыта и для него). Феноменологические и тяготеющие к ним теории следует характеризовать как априорные и объектные в гносеологическом отношении, поскольку их сторонники утверждают, что познание носит характер открытия сущностной истины, а путь проникновения к этой истине чаще всего является или эйдетическим "схватыванием", экзистенциальным "откровением" или трансцендентным прорывом в область запредельного бытия смысла. Однако путь феноменологического познания вовсе не обязательно должен быть иррациональным. Он может быть и логическим (например, у последователей Гегеля или Маркса). В лингвистике априоризм гносеологии выражается, прежде всего, в универсалистских тенденциях и описательном характере исследования. Показательны в этом смысле работы классических структуралистов, исследовавшие чистые системные отношения в отвлечении от реальных речевых процессов, от социально-психологических условий опыта языковой деятельности, включающих этнические, половые, возрастные, интеллектуальные, эмоционально-волевые и др. особенности субъектов и целый ряд экстралингвистических факторов, влияющих на языковую деятельность целиком и на данный коммуникативный акт, в частности.

Для феноменологической гносеологии весьма показательно игнорирование реальных фактов и желание прямо, без учета онтической единичности объекта, проникнуть в его "сущность". Для феноменологов вещи таковы, как они есть, и их сущность слита с их явлением. Поскольку все феномены не более чем явления некоторой единой сущности, можно смело игнорировать разнообразие этих явлений, их внешние различия и на основе любого из представителей сущности выйти на понимание сущности. Как писал Л.Выготский, "там, где бытие непосредственно совпадает с явлением, нет места для науки, а есть место только для феноменологии" (Выготский,1982,I:141). Суть понимания истинности в феноменологии можно выразить формулой: “Истинно то, что соответствует действительности”. Позитивистские (эмпирические) теории мы относим к апостериорно-объектным на том основании, что их представители склонны понимать познавательный процесс как чисто отражательную эмпирическую, сенсорную деятельность, нацеленную на обобщение мельчайших фактуальных проявлений. которые, по мнению позитивистов, являются носителями объективной информации. Достаточно разработать достаточно совершенный инструментарий наблюдения за внешними фактуальными проявлениями, как истина сама откроется перед познающим субъектом как она есть. В языкознании это проявляется, прежде всего, в привлечении к лингвистическому исследованию все более сложной и точной измерительной аппаратуры, в тенденции к фактуализму, подчеркнутому индуктивизму, в склонности ограничивать объект исследования внешнеречевыми феноменами, а то и коммуникативными сигналами (физическими звуками, начертаниями). В марксистской критике широко распространено мнение о принципиальном различии позитивистской эмпирической гносеологии и материалистической теории отражения, приписывающее первой черты субъективного идеализма, а второй - черты объективного познания. Истоком обеих теорий является чувственное созерцание. Именно с него начинается познание. И совершенно неважно, признаем ли мы объектом познания внешний предмет, "данный нам в ощущениях" или сами эти ощущения, данные нам природой. В любом случае наше познание приобретает сущностный характер получения разумом знаний из сферы чувственности, а не создания его разумом. “Символом веры” позитивистской гносеологии можно считать формулу: “Истинно то, что может быть созерцаемо”. К субъектным в гносеологическом плане нами отнесены рационалистические (логистические, сайентологические, солипсические, индивидуалистические) и функциональные теории. Разница между ними проходит по линии "априоризм / апостериоризм". Рационалистические теории тяготеют к индетерминизму, индивидуально-биологическому характеру познавательного процесса, независимому от социальных условий. Некоторые представители этого течения не скрывают своих симпатий к картезианской идее врожденной языковой компетенции, слишком широко трактуют генный фактор становления и развития языковой деятельности. Будучи ориентированными на индивидуальную специфику личности языкового субъекта, представители рационализма, так же, как и позитивисты, склонны гиперболизировать речевые факты, но в отличие от вторых, рассматривают эти факты изолированно от реального речевого процесса. Правда, в 70-80-е гг. ХХ века в рационалистских теориях (в частности, в прагмалингвистике) наметился некоторый поворот к апостериоризму, что отразилось в попытках расширить сферу индивидуальной языковой компетенции за счет понятия дискурса, которое включало в себя некоторые элементы опыта языковой деятельности. Основная формула познания в рационализме: “Истинно то, что может быть логически доказано или что является психически очевидным субъекту”. В своей работе мы отстаиваем функциональную гносеологию лингвистического исследования, предполагающую субъектноапостериорный подход как к процессу порождения смысла, так и к исследованию этого процесса. С точки зрения функционализма процесс порождения смысла, т.е. собственно познавательный процесс, является субъектно-личностным процессом. Смысл не открывается человеком, не обнаруживается и не извлекается ни из предметов чувст венного опыта, ни из объективно существующих законов природы, ни из объективно существующего Абсолютного Духа. Нет смысла и во взятых самих по себе ощущениях или эмоциях. Как писал Л.Выготский, "всякое наше восприятие имеет значение: любое бессмысленное мы воспринимаем (как осмысленное), приписывая ему значение" (Выготский,1982,I:164). Смысл формируется как функция предметно-коммуникативного и мыслительного опыта субъекта познания. “Новые истины, - отмечал В.Джемс, - являются как бы равнодействующими новых опытов и старых истин, взятых в их взаимодействии” (Джемс,1995:85). “Дана прежняя истина и свежие факты и наш ум находит новую истину” (Там же,119). Именно за счет этого порождаемый смысл одновременно локально субъективен (ориентирован на мыслительные способности субъекта) и темпорально апостериорен (ориентирован на опыт социальной по своей сущности предметной и коммуникативной деятельности этого субъекта). Поэтому проблемы фило- и онтогенеза в функциональной методологии следует рассматривать совместно. Формула истинности функционализма: “Истинно то, что в данное время социально полезно индивиду и согласуется с его предметно-коммуникативной деятельностью”. Собственно понятие смысла как функции состоит в том, что он возникает как соотношение мыслительной деятельности и предметнокоммуникативного опыта. При этом нельзя ни в коем случае смешивать функции сознания и функции языка, которые они выполняют относительно смысла. Лишь сознание (и мышление как основная форма его функционирования) может рассматриваться как смыслообразующая функция. Язык же (при всем его активном участии в процессе смыслообразования) выполняет лишь семиотическую функцию, т.е. эксплицирующую (фиксация и выражение смысла в форме языковых знаков) и коммуникативную (достижение взаимопонимания и интерсубъектного взаимодействия) функции. В этом вопросе мы полностью согласны с А.Сабощуком, что “Язык является средством общения, средством взаимного обмена мыслями, превращающего их в общественное достояние, в форму общественного сознания. Но в этой своей исконной и основной функции он в лучшем случае может внедрять мысли, уже сформировавшиеся в умах одних людей, в сознание других людей. Следовательно, оставаясь в рамках языкового речевого общения, нельзя объяснить ни приращение новых знаний, ни тем более возникновение мышления” (Сабощук,1990:112). Появление смысла целиком прерогатива психики как мыслительно-чувственной функции. Во многом пафос кантовского эмпирического трансцендентализма состоял именно в признании двустороннего (рациональночувственного) характера познавательного процесса. Кант решительно отвергал всякую возможность "чистой" интеллектуальной интуиции, свободной и независимой от чувственного опыта (как, например, в монадологии Лейбница, а позже - в феноменологии Гегеля и Гуссерля, экзистенциализме и герменевтике). Столь же решительно он отбрасывал идею выведения всех человеческих смыслов из актуального чувственного опыта (как у Юма, а позже у позитивистов). Четко отмежевывая свою гносеологическую позицию как от трансцендентного объективизма Лейбница, так и от эмпирического объективизма Локка, Кант писал: “... Лейбниц и н т е л л е к т у а л и з и р о в а л явления, подобно тому как Локк согласно своей системе ноогонии (если можно так выразиться) с е н с и ф и ц и р о в а л все рассудочные понятия, считая их лишь эмпирическими или отвлеченными рефлективными понятиями. Вместо того чтобы видеть в рассудке и чувственности два совершенно разных источника представлений, которые, однако, только в с о ч е т а н и и друг с другом могут давать объективно значимые суждения о вещах, каждый из этих великих философов ратовал лишь за один из источников познания, относящийся, по их мнению, непосредственно к вещам в себе, а другой источник считал или запутывающим, или приводящим в порядок представления первого” (Кант,1964:321). Функциональный, двусторонний, трансцендентально-чувственный характер познания вслед за Кантом последовательно отстаивал и В.Джемс: “Наш ум... стиснут между гранями, которые ему полагают явления чувственного мира, с одной стороны, и умственные, идеальные отношения - с другой. Наши идеи должны согласовываться под угрозой постоянных за блуждений и непоследовательности с действительностью” (Джемс,1995:105). И далее: “Прагматист скорее даже, чем кто-либо другой, чувствует себя как бы между наковальней всех капитализированных истин прошлого и молотом фактов окружающего его чувственного мира” (Там же,116). Научное обоснование позитивистского понимания онтогенеза как процесса получения знаний извне методом проб и ошибок в ходе опытного разрешения поведенческой проблемы по принципу "стимулреакция" было дано, с одной стороны, русской рефлексологией, а с другой, - В.Торндайком и бихевиористами. Именно такое понимание онтогенеза смысла (и языкового смысла, в том числе) утвердилось в советской (и продолжает главенствовать в постсоветской) психологии и педагогике, несмотря на появление еще в 30-е годы функционального (деятельностно-генетического) подхода к решению этой проблемы, разработанного Л.Выготским (философский аспект онто- и филогенеза смысла рассмотрен нами в Приложении 5 ). Причина этого - в повороте советской марксистской философии с собственно марксовской (феноменологической по своей методологической сути) позиции на позитивистские и вульгарно материалистические позиции. Справедливости ради отметим, что и сам Л.Выготский был далеко не столь последователен в своих функционалистских привязанностях. Кроме того, немаловажным фактором последующего неразвития функциональных взглядов Выготского стало то, что обе его наиболее ценные в методологическом плане работы ("Психология искусства" и "Исторический смысл психологического кризиса"), где он максимально реализовал свои функционалистские идеи, так и не были изданы вплоть до 60-80 гг. Функционализм в 20-30 гг. ХХ века только начинал формироваться на основе раннего швейцарского функционализма (де Соссюр, Клапаред, Пиаже), раннего русского функционализма (Бодуэн де Куртенэ, Крушевский, Сеченов) и американо-английского прагматизма (Джемс, Шиллер, Дьюи) и семиотики (Милль, Пирс). Показательно, что все без исключения ранние функционалисты вышли именно из позитивистской среды (из русской рефлексологии, английского эмпирического позити визма, естествознания). Все они, в большей или меньшей степени, то и дело сбивались на позиции эмпирического позитивизма, поскольку боялись утратить естественнонаучную почву своих исследований в области смысла и развития человеческой психики на фоне все более набирающего силу в начале ХХ века иррационализма (интуитивизма, волюнтаризма, экзистенциализма и феноменологии) и только что появившегося априорного (логического) позитивизма как реакции на антиинтеллектуализм классического эмпирического позитивизма. Все это нельзя сбрасывать со счетов, когда речь идет о судьбе становления функциональной методологии. Отведенного ей историей межвоенного двадцатилетия оказалось явно недостаточно, чтобы утвердиться в качестве полноценного методологического течения в философии и науке. Функциональные идеи Пражского лингвистического кружка были искоренены фашистской оккупацией и сталинской идеологической чисткой в первые послевоенные годы. То же касается функциональных идей, развивавшихся в работах ОПОЯЗа (О структурно-функциональном методологическом характере работ представителей этого кружка см Баевский,1994:249). Та же судьба ожидала и наиболее прогрессивные функциональные идеи Л.Выготского в области психологии. Что касается американского и западноевропейского научно-философского пространства, то здесь в связи с бурным развитием научно-технической революции и в связи с апокалиптическими настроениями в послевоенной культуре развились две методологические крайности, одинаково далекие от функционализма: с одной стороны технотронный логицизм (или логический позитивизм, несущественно эволюционировавший за последние тридцать лет в сторону умеренного логического прагматизма) и интеллектуальный интуитивизм (колеблющийся на грани феноменологического рационализма и трансцендентного экзистенциализма, вплоть до мистицизма). Возвращаясь к сказанному выше о сущности генезиса смысла: получение (с накоплением, расширением, увеличением объема) или формирование (с переходом из одной формы в другую, со сменой, замещением новым старого, полным изменением сущности), то имен но в этом моменте лучше всего видно различие между позитивистским и функциональным подходом к развитию смысла. У Л.Выготского находим как раз второе решение, хотя и его схема превращения ранних синкретических образных полевых структур в ассоциативные, коллекционные, цепные и диффузные комплексы представлений, а затем в псевдопонятия подростков и обыденные понятия взрослых страдает определенным редукционизмом (См. Выготский,1982,II:136-162). Но это не столько вина Выготского, сколько ограниченность современной ему психологии (прежде всего, в методологическом отношении). Впрочем, схему Выготского следует (как и все в науке) воспринимать не как окончательное решение проблемы, а как постановку вопроса и определение пути дальнейшего развития. Что до функциональных методологических положений у Выготского, то здесь мы обнаружили одну важную параллель с трансцендентальным априоризмом Канта. Это касается именно противопоставления функциональной гносеологии позитивизму (у Выготского) и, трансцендентализма - эмпиризму (у Канта). Так, критикуя бихевиористов, Выготский отмечает, что в их трактовке (свойственной, впрочем, всем позитивистам) процесс познания является полностью чувственно-эмпирически связанным. [Высшие центры деятельности мозга] "... могут тормозить и сенсибилизировать деятельность низших, но не могут создать и привнести в деятельность мозга ничего принципиально нового" (Выготский,1982,I:172). Сказанное свидетельствует в пользу принципиального соответствия точки зрения Выготского идее трансцендентальных познавательных возможностей человека. Выготский ставит идею Канта об априорности когнитивно-понятийного мышления на естественно-научную основу: "... при поражении какого-либо центра при прочих равных условиях больше страдает ближайший к пораженному участку низший зависящий от него центр и относительно меньше страдает ближайший высший по отношению к нему центр, от которого он сам находится в функциональной зависимости... в зрелом мозгу компенсаторную функцию при каком-либо дефекте принимают на себя часто высшие центры, а в развивающемся мозгу - низшие по отношению к пораженному участку центры" (Там же,173). Указанные наблюдения подтверждают одновременно два важнейших гносеологических положения функциональной методологии: трансцендентальный характер познавательной деятельности (порождение смыслов у взрослого человека носит дедуктивный характер и не связано системой органов чувств), благодаря которому становится возможным полноценное функционирование понятийного мышления даже при функциональных нарушениях сенсорной системы, и апостериорный характер происхождения смысла (что доказывает принципиальная разница действия механизмов познавательной деятельности у взрослого и у ребенка), из-за которого становится возможной сама идея онтогенеза познавательной деятельности. Познавательная деятельность взрослого потому и отличается от познавательной деятельности ребенка, что последняя апостериорна, опытна по своему происхождению. Но этот апостериоризм относителен. Детское познание апостериорнее взрослого, но так же трансцендентально по своей типологической сущности. Показательно в этом плане замечание Выготского: “Обучать ребенка тому, чему о н н е с п о с о б е н обучаться, так же бесплодно, как обучать его тому, что о н у ж е у м е е т самостоятельно делать” (Выготский,1982,II:254) [выделения наши - О.Л.]. Процесс обучения лишь темпорально (каузально, атрибутивно) апостериорен, онтологически же (структурно, сущностно) он всегда трансцендентален. Л.Выготский выражал понимание функционального двустороннего характера языкового понятийного смысла (значения) через понятия "общение" и "обобщение": "Центральный факт нашей психологии факт опосредования... Внутренняя сторона опосредования открывается в двойной функции знака: 1) общение, 2) обобщение... Общение и обобщение внутренне связаны между собой" (Выготский,1982,I:166). И далее: "Обобщение есть выключение из наглядных структур и включение в мыслительные структуры, в смысловые структуры" (Там же,167). Понятия "общение" и "обобщение" как моменты смыслопорождения можно интерпретировать как смежностное соположение, установление внешних связей, предикацию ("общение") и как сопоставле ние, сравнение по внутреннему сходству, введение в класс, категоризацию или субституцию ("обобщение"). Познание не может обойтись без этих двух функций, соотносящихся друг к другу в плане обратной пропорции: чем более познание ориентировано на факты (чем более оно предикативно), тем менее оно склонно категоризировать и порождать обобщенные смыслы и, наоборот, чем сильнее субститутивная функция обобщения, тем менее склонно сознание обращать внимание на фактуальные частности. Функциональная гносеология предполагает постоянную ориентацию фактов на систему понятий и понятий на факты.

2. 2. Функциональное понимание становления и развития вербального смысла Еще до появления кантовской теории трансцендентальной гносеологии Б.Спиноза писал: "... для того чтобы был найден наилучший метод для исследования истин, не надобно другого метода, чтобы им исследовать метод исследования истины, и, чтобы исследовать второй метод, не надобно никакого третьего метода и.т.д. до бесконечности;

так как таковым путем никогда не удалось бы прийти к познанию истины, да и вообще ни к какому понятию. С методом познания дело обстоит так же, как с естественными орудиями труда, где было бы возможно подобное же рассуждение: действительно, чтобы выковать железо, надобен молот, чтобы иметь молот, необходимо, чтобы он был сделан;

для этого нужно опять иметь молот и другие орудия;

чтобы иметь эти орудия, опять-таки понадобились бы еще другие орудия, и т.д. до бесконечности;

на этом основании кто-нибудь мог бы бесплодно пытаться доказать, что люди не имели никакой возможности выковать железо" (Цит. по: Выготский,1982,I: 319). Эта мысль вполне может быть интерпретирована в функциональнометодологическом плане применительно к проблеме фило- и онтогенеза языковой деятельности и ее составных: языка, речи и речевой деятельности. Нередко в лингвистических исследованиях можно встретить попытку решить проблему приоритета происхождения языка или речи (понимаемой либо как речевая субстанция, либо как речевая деятельность, либо как одно и второе одновременно). Для правильной постановки вопроса еще раз обратим внимание на наши дефиниции указанных составных языковой деятельности. Язык - система вербальных инвариантных знаков (представляющих вербальную картину мира) и правил речевой вербализации мыслительного процесса. Следовательно, уже в самом понятии языка содержится идея и предполагается факт априорного наличия процес са речевой деятельности и речевых фактуальных знаков, обобщение которых и позволило выработать систему инвариантных языковых средств. Речевая деятельность - процесс коммуникативного сообщения человеческих индивидов по правилам языковой системы и при помощи инвариантных языковых средств (знаков и алгоритмических моделей речевой деятельности). Следовательно, речевая деятельность как таковая становится возможной только при априорном наличии языковой системы. Речь - линейный коммуникативно-информационный континуум, результат речевой деятельности, образуемый по языковым моделям и на основании информации, содержащейся в языковых единицах. Как видим, ни одна из составных частей языковой деятельности немыслима в генетическом отношении без двух других. Поэтому сама постановка вопроса о приоритете одной из них теряет в функциональной гносеологии смысл. В функциональном отношении (в плане функционирования) приоритет языковой системы по отношению к речевой деятельности выражается в возможности наличия языковых знаний до и вне речевой деятельности, а также в факте производимости речевых знаков по правилам и законам языка. В этом же отношении можно выявить и приоритет речи по отношению к языку. Это выражается в факте пополнения языковой системы новыми элементами, впервые появившимися в речи ("В языке нет ничего, чего бы не было в речи"). Но в генетическом отношении (и онтогенетическом, и филогенетическом) язык, речь и речевая деятельность совершенно равноценны. Именно эту мысль и выражает высказывание Спинозы. Язык может возникнуть только из речи и только в ходе речевой коммуникативной деятельности. Речью можно назвать только закодированное особым образом (известным кому-либо, а значит, социальным и инвариантно фиксированным) сообщение, т.е. нечто, образовавшееся в ходе речевой деятельности и по правилам языка. А речевая деятельность обязательно предполагает наличие системы правил речевой деятельности. Только взятые вместе, в виде языковой деятельности индивида, все они могут сопоставляться с понятием опыта предметнокоммуникативной мыслительной деятельности. Общеизвестно, что ребенок научается языку у взрослых (ни один "царский эксперимент" еще не дал повода для обратного вывода) и происходит это не сразу. Предметно-коммуникативная деятельность ребенка предшествует возникновению у него полноценной языковой (вербальной) функции. Однако нет никакой возможности распределить генезис возникновения у него этой функции между составными языковой деятельности: системой инвариантных знаков и моделей, процессом вербализации коммуникативной интенции и коммуникативной вербальной субстанцией. Все они, взятые в стадии становления, могут быть довольнотаки условно названы языком, речевой деятельностью и речью. И все же, гносеологические и терминологические возможности на этом пути очень ограничены. Для этого необходимо четко выделять отдельные этапы их становления и давать им на каждом новом этапе новое название, вплоть до их полного преобразования (оформления), соответственно, в язык, речевую деятельность и речь "взрослого" образца. Конечно же, это практически невозможно. Таких этапов становления языковой деятельности и в онтогенезе, и в филогенезе может быть бесконечно много. Кроме того, мы сильно ограничены в познании филогенеза языковой деятельности и количественно (недостаток данных) и качественно (изменение типа мыслительной деятельности по сравнению с прошлым). Несмотря на то, что между онтогенезом смыслопорождения (и языковой деятельности, в частности) и филогенезом человеческой психики-сознания существует прямая онтологическая связь (первое является единственной онтической формой второго), было бы сильным упрощением видеть в современных онтогенетических процессах прообраз предшествующих генетических шагов. Онтогенез лишь час тично обращен в прошлое, что выражается в том, что ребенок иногда в своей языковой деятельности обнаруживает речевые формы и языковые модели, уже давно ушедшие из языковой системы. Так, например, в языке детей, говорящих на славянских языках, часто появляются дометатетические или допалатализационные формы. Впрочем, их объяснение вполне может оказаться совершенно современным. Во всяком случае, появление форм с отсутствующим чередованием, вроде укр. "Львiва" (вм. "Львова"), "покiра" (по аналогии с "покiрний", вм. "покора"), "рiзеш" (вм. "рiжеш"), "шiсти" (вм. "шести") или русс. "осела" (вм. "осла") или "хотю" (вм. "хочу"), возникают по совершенно синхронным причинам - закону аналогии. Ребенка, говорящего на украинском языке, употребившего русизм "на кришi", родители поправляют:

- Не "на кришi", а "на стрiсi". Ребенок, выросший в городе и ранее не слышавший этого слова (сельской реалии), отвечает:

- А я не знаю, що таке "стрiся". Таким образом, ребенок самостоятельно образует форму именительного падежа вместо нормативной "стрiха" по уже образовавшейся у него ранее модели склонения подобных имен женского рода. Ошибка происходит оттого, что у ребенка не выработалась еще модель чередования на морфемном шве и не было в информационной базе соответствующего знака с корневой морфемой, где присутствует морфонема {х/s'}. Аналогичны и случаи с детским окказиональным словопроизводством. Например, русс. "На пятом этаже видно верхушки деревьев, а низушки не видно" или укр. “Я вже не хочу їсти пiсля пиння" (вм. "пиття"), "повбитанi" (вм. "повбиванi"), "в мене очне захлебнуття" (вода попала в глаза), "кавказний" (вм. "кавказький"), "четверьоє" (вм. "четверо" по аналогии к "двоє" и "троє"). И.Зимняя на основе собственных наблюдений отмечала, что “ребенок сначала овладевает придаточными предложениями с союзами “потому что”, ”так как” и т.д., т.е. каузальными словами, а затем уже соответствующими этим синтаксическим формам смысловыми структурами (т.е. знаками О.Л.)” (Зимняя,1991:133).

Эти формы свидетельствуют в пользу того, что развитие внутренней формы языка (системы моделей и алгоритмических предписаний речевого поведения) опережает в онтогенезе языковой деятельности развитие системы языковых знаков (информационной базы языка). Мы полагаем, что ребенок сначала усваивает отдельные речевые формы, затем открывает для себя принцип модели словоизменения, и только после этого окончательно формирует инвариантную воспроизводимую единицу. Это предположение как нельзя лучше иллюстрирует функциональную идею о трансцендентальном апостериоризме: фактуальный смысл является обязательным условием возникновения инвариантного смысла (апостериорный характер онтогенеза), а порождение новых фактуальных смыслов становится возможным после возникновения модели и инвариантного смысла (что свидетельствует в пользу трансцендентального, творческого, дедуктивного характера возникновения модели). В пользу раздельного генезиса информационной базы языка (системы знаков) и его внутренней формы (системы моделей), а также в пользу признания их различной функциональной роли в становлении языкового смыслотворчества свидетельствуют также многочисленные факты усвоения второго (неродного) языка, особенно детьми. Наблюдение за речью людей, изучающих неродной язык (особенно в естественных коммуникативных условиях, т.е. без специально организованного процесса обучения и без контроля со стороны обучающего), обнаружило любопытный факт: люди легко воспринимают речевые знаки (естественно, в ограниченном объеме частично фонетическую и когнитивную информацию, в меньшей степени - грамматическую, крайне редко - эпидигматическую), но очень долго проникают во внутреннюю форму чужого языка. На протяжении какого-то времени человек, "общаясь" на неродном языке (особенно это заметно в случаях близкого родства родного и иностранного языка), образует формы на основе заимствованной знаковой информации, но по моделям внутренней формы родного языка. Иногда (как в случае с русско-украинским или русско-белорусским двуязычием) монолингву кажется, что достаточно усвоить модели произношения, как сразу же их речь превратиться из русской в украинскую или белорусскую или наоборот. Так, в серии экспериментов, проведенных в Тернопольском пединституте и некоторых школах города совместно с С.Ткачевым, были обнаружены многочисленные факты произнесения украинских слов по моделям русского произношения, которые воспринимались их субъектами как перевод или подбор русского аналога: "перерез" (вм. “сечение" по аналогии с "перерiз"), "свойский" (вм. "домашний";

укр. "свiйський"), "митиковать" (вм. "соображать";

укр. "метикувати"), "загарбать" (вм. "захватить";

укр. "загарбати") и под. Аналогичны случаи с произношением русских слов по произносительным моделям украинского языка: "хокеїсти пiдустали" (вм. "трохи втомились" под влиянием русского "подустали"), "нравиться" (вм. "подобається";

русс. "нравится"), "всiгда" (вм. "завжди";

русс. "всегда"), "понiмаєте" (вм. "розумiєте";

русс. "понимаете"), "мiшати" (вм. "заважати";

русс. "мешать") и под. Часто монолингв формирует ложную произносительную модель неродного языка и начинает применять их по отношению к формам, к которым они неприменимы. Так, весьма распространенными ложными произносительными моделями для украинцев, усваивающих русский язык является сплошное аканье, независимо от позиции, а для русских, изучающих украинский, произнесение украинского и [ы] на месте русского [и]: кулиса (вм. кулiса), iнтелигент (вм. iнтелiгент) и др. Встречались случаи, когда активный носитель одного славянского языка, пассивно владеющий каким-то вторым, обнаруживал некоторое фонетическое сходство этого второго с третьим славянским языком. При коммуникативной необходимости общения на этом третьем языке он моментально вырабатывал модель произношения именно на основе произносительных правил второго языка. Т.е. даже произносительные модели, казалось бы, ориентированные на опыт чувственного созерцания, вырабатываются трансцендентально.

Созданием произносительной модели и усвоением когнитивных знаний не завершается, но лишь начинается процесс генезиса знака. Даже на этом этапе, как видно из вышесказанного, усваивающий неродной язык не застрахован от ошибок. Ему предстоит еще не раз корректировать свои произносительные модели (равно как и когнитивный смысл знака, особенно в случае, когда в его когнитивнопонятийной системе отсутствовало это понятие или в системе знаков его родного языка отсутствовало именно такое лексическое значение). Тем не менее, первым шагом на пути формирования знака неродного языка всегда будет создание функционального отношения между некоторым лексическим значением (не обязательно адекватном значению изучаемого знака) и некоторым звуковым представлением или совокупностью звуковых представлений (также, возможно, отличающимся от звуковых представлений носителя этого языка). Все остальные компоненты появляются в знаке позже. Особенно сложно формируется словоизменительная (морфологическая) информация (а иногда и словообразовательная - при межъязыковой синонимии словообразовательных средств). Долгое время человек использует заимствованные знаки с опорой на модели словоизменения родного языка или образует в изучаемом языке паронимичные образования на основе моделей словопроизводства своего языка. Так, дети очень часто рассказывая стихотворения или исполняя песни на неродном, но родственном языке, заменяют морфологические элементы текста аналогами из родного, хотя корневые элементы (или основы) почти всех знаменательных слов используются нормативно. Исключения касаются тех слов, в которых морфологические замены формами родного языка вынудили ребенка изменить весь знак (создать новый, окказиональный или употребить прямой или паронимический аналог из родного языка): "Кар Iванович з долгим носом приходив до мене з вопросом" (вм. "Карл Иваныч с длинным носом приходил ко мне с вопросом" с переводом русс. "длинный" в "долгий" через посредничество укр. формы "довгий"), "растворник" (вм. "растворитель"), "V potoci se voda toe" (вм. "V potoce se voda to", влияние украинских форм "потоцi" и диалектного западноукраинского "точе ся" - "точить ся"), "Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирае, песенки поёт" (вм. "собирает" под влиянием украинского "збирає"). Впрочем, так поступают не только дети. Вот примеры подобного грамматического и словообразовательного творчества из взрослой речи русских, говорящих на украинском языке: "написав понад двохсот музичних творiв" (вм. "понад двiстi" под влиянием русс. "свыше двухсот"), "популярно-розважлива передача" (вм. "популярнорозважальна"), "познайомлять вас з питаннями права загалом та окремими законами частково" (вм. "зокрема", влияние русского "в частности"), "опитування громадянської думки" (вм. "громадської"). Раздельное функционирование знаков и моделей языка особенно хорошо видно при исследовании межъязыковой интерференции при двуязычии. Так, при сохранении ядра морфологической формы языкового знака (лексико-фонематической функции, реализованной в корневой морфеме) при интерференции могут нарушаться именно модельные функции знака (словоизменительные и словопроизводственные). Так, при польско-украинском двуязычии очень заметно влияние грамматического строя одного языка на другой (при одновременном сохранении собственно знаковых функций): "w szkoli" (вм. "w szkole";

укр. "в школi"), "ludzi" (вм. "ludzie";

укр."люди"), "trzy chopca" (вм."trzech chopcow";

укр."три хлопця";

в украинском языке отсутствует категория одушевленности в плюрале прилагательных, числительных и глаголах в формах мужского рода, отсюда в польских говорах на Украине формы: "przyszli Sowiety", вм. "przyszli Sowieci", "te ludzi", вм. "ci ludzie", а также "kobiety wyrobili", вм. "kobiety wyrobiy"). В этих же говорах встречаем и явно украинское устранение личных глагольных агглютинативных показателей ("ja szed", вм. "szedem" и " my chodzili" вм. "chodzilimy"), а также прибавление избыточных с точки зрения польского языка личных местоимений ("ja byem" вм."byem" или "my pracowalimy" вм."pracowalimy"). Как показывает опыт обучения иностранному языку, даже в случае более менее адекватного усвоения отдельного знака или ряда знаков как совокупности всей информации об их речевой реализации, тем не менее, человек, изучающий иностранный язык, еще не может самостоятельно образовывать формы вновь поступающих к нему знаков. Это происходит до тех пор, пока он не образует соответствующую модель словоизменения. Важным моментом для понимания функциональной гносеологии является последовательное разведение понятий “генезис” и “функционирование” смысла. Мы считаем, что разница между генезисом и функционированием проходит именно по линии "гносеологическое // онтологическое" или “познавательное // бытийное” так как генезис смысла касается факта его возникновения, т.е. факта некоторого познания, в то время как функционирование - это одна из ипостасей бытия смысла (наряду с его инвариантным состоянием покоя, "небытием"). Функционирует в равной степени и то, что уже сформировалось, и то, что еще становится. Поэтому мы склонны соотносить генезис и функционирование не как сходные (а значит, и противопоставленные) процессы, но как смежные. При этом генезис можно трактовать только как составную функционирования. Поэтому с позиции генезиса можно говорить лишь о процессе порождения смысла, но нельзя говорить о смысле как таковом, т.е. о его субстанциальных, онтических характеристиках. Довольно спорной является мысль Выготского о том, что к фактам мышления следует относить только осмысленные волевые акты когитативного плана. Чисто же коммуникативные акты (воспроизведения готовых форм по памяти или повторение по образцу) он не относит к мыслительным (См. Выготский,1982,II:111). Однако, далеко не всякое повторение услышанного (даже экспериментальной фразы) и, тем более, воспроизведение заученного наизусть стихотворения, которые Выготский выводит в область чисто речевого внемыслительного, является бессмысленным механическим актом. Самая рядовая, автоматически произнесенная фраза (вроде приветствия или ответа на банальный вопрос) сопряжена с процессом смыслотворчества, даже если она не была зафиксирована волевыми механизмами. Мы не отрицаем, что предикация, лежащая в основе мышления, может быть продуктивной (творческой) и репродуктивной (автоматизированной) по своему характеру, но грань между ними весьма зыбкая. Поэтому мы склонны в мыслительном процессе (в предикации) различать когитативный (творческий, продуктивный) и коммуникативный (автоматический, репродуктивный) моменты, отнесенные друг к другу как обратные стороны того же явления. Чем более предикация творческая (чем больше в мысли нового), тем менее она автоматична и, отсюда, тем менее она коммуникативна (понятна другим) и наоборот. Отдельным аспектом гносеологического исследования смысла является исследование функционального характера смысла, т.е. специфики смысла в зависимости от той основной функции, которую этот тип смысла выполняет. До сих пор мы анализировали процесс познания с точки зрения возникновения главного объекта всякой гуманитарной науки - смысла. Но основным объектом лингвистического исследования является не любой смысл, но лишь смысл вербальный. Следовательно, в гносеологическом плане нас интересует не только, и не столько вопрос, как возникает смысл вообще, сколько вопрос как возникает вербальный смысл, смысл, основная функция которого - быть коммуникативно-экспрессивным (семиотическим) посредником между мыслительными деятельностями индивидов. А, значит, следует отдельно подвергнуть анализу лингвистическую гносеологию семиотики.

2. 3. Функциональная семиотика и проблема соотношения вербального и невербального смысла Исходя из нашего принципиального размежевания инвариантного (в т.ч. языкового) и фактуального (в т.ч. речевого) смыслов, методологически неизбежным становится разделение вербальных знаков на языковые и речевые. Поэтому свести языковые и речевые знаки в одном понятии можно только через понятие языковой деятельности, к которой они имеют непосредственное отношение. Поскольку от термина "языковая деятельность" нет возможности образовать необходимое прилагательное, а термин "знаки языковой деятельности" несколько громоздок, далее для обозначения обобщенного понятия о языковых и речевых знаках мы будем использовать термин "вербальный знак". Центральным понятием семиотики, естественно, является понятие акта означивания, т.е. образования знака, или, говоря иначе, кодирования некоторой информации (некоторого смысла) средствами той или иной семиотической системы. Последнее положение для нас крайне важно, поскольку оно предполагает наличие: а) смысла, еще не переведенного в код семиотической системы (а, значит, невербального смысла) - иначе не потребовался бы акт означивания;

б) семиотической системы кодирования;

в) самих процессов кодирования и г) результатов кодирования - знаков. Предложенная модель семиотической деятельности далеко не исчерпывает всех проблем, которые могут возникнуть в связи с данным вопросом. Далеко не все семиологи единодушны в понимании характера, объема и структуры смысла, который предстоит кодировать. Устройство и функционирование кодирующих семиотических систем понимают по-разному и, наконец, подчас совершенно противоположны взгляды на продукты означивания. Исходя из структурно-функционального понимания соотношения вербального знака (в частности, лексической единицы) и невербали зованных смыслов (например, когнитивного понятия) (См. Гудавичюс,1985, Лещак,1993), мы попытаемся несколько уточнить логику терминологических отношений между "означаемым" и "означающим". Устоявшееся в семасиологии и семиотике применение этих терминов для номинации двух сторон вербального знака представляется нам до определенной степени нелогичным. Для того, чтобы наша мысль была предельно ясна, зададимся вопросом: какова функция языка в смысловом отношении? Прежде всего язык призван помогать достижению взаимопонимания как цели и следствию межличностного общения. Каким образом? Человек в ходе своей социальной предметно-мыслительной деятельности образует в психике-мышлении (или, точнее, у него в психике-мышлении образуется) некоторый интенциальный смысл, т.е. такой смысл, который необходимо предполагает согласование с другими людьми. Такой интенциальный смысл всегда соотнесен с некоторым конкретным состоянием сознания, т.е. это фактуальный смысл. Фактуальный характер интенциального смысла вовсе не значит, что его возникновение свободно от наличествующих в памяти инвариантных смыслов. Выше мы уже останавливались на том, что фактуальный смысл не может появиться на голом месте, но функционально и генетически базируется на ранее сформировавшихся знаниях, хранящихся в памяти в качестве инвариантных смыслов. Поэтому всякий интенциальный смысл так или иначе связан с системой инвариантных смыслов. Именно за счет этой связи наши смысловые коммуникативные намерения (интенциальные смыслы) не являются простыми рефлекторными реакциями (как их иногда представляют в бихевиористски ориентированных позитивистских теориях), но являются осмысленными (обдуманными) и спланированными. Мы полностью разделяем точку зрения Дж.Миллера, К.Прибрама и Е.Галантера на место и роль плана в предметно-мыслительной (и, в частности, в коммуникативной) деятельности человека (См. Миллер, Галантер, Прибрам,1965).

Этот интенциальный смысл человек с большей или меньшей степенью адекватности кодирует средствами языка (вербализует его). Процесс подобной кодировки предусматривает образование таких знаков, при помощи которых можно было бы выразить необходимый фактуальный смысл. Следовательно, такая семиотическая кодировка предполагает образование не просто вербальных знаков, но именно речевых знаков. Ведь именно речевые знаки обладают главными необходимыми для предметно-коммуникативной деятельности свойствами: фактуальностью смысла и линейностью структуры (для того, чтобы быть преобразованным в физический сигнал, знак должен быть протяженным в пространстве и времени). Именно этими свойствами не обладают языковые знаки. Затем речевой знак без особого труда переводится в форму сигнала (неважно, посредством звуков, графем, жестов или какимилибо другими средствами), а уже этот последний, будучи объектом предметных манипуляций передается партнеру по коммуникации. Однако, как смог человек образовать речевые знаки, и, что еще более важно, как его партнер по коммуникации смог эти знаки воспринять и понять сообщение (пока оставляем в стороне проблему адекватности такого понимания)? Очевидно оба должны были обладать необходимыми знаниями о: а) картине мира и образе мышления друг друга (свойственных данному уровню культуры) и б) языковой картине мира, присущей этнической языковой деятельности, в коде которой велась коммуникация и о вербальных средствах экспликации этой картины (иначе говоря, о языке). Следовательно, для того чтобы образовать речевой знак, нужно либо обладать необходимой информацией о том, какой инвариантный смысл стоит за фактуальной информацией, которую этот знак призван вербализовать и как обычно сообщают об этом смысле в ходе коммуникации (т.е. нужно обладать необходимым языковым знаком в системе индивидуального языка), либо, в случае аб солютной новизны такого фактуального смысла, осмыслить его отношение к системе смыслов психики-сознания, что необходимо приведет к идентификации его с каким-либо из уже существующих инвариантных смыслов (референции) или к образованию на его основе нового инвариантного смысла (генерализации). Последнее, в случае коммуникативной необходимости, может привести к образованию нового языкового знака в информационной базе языка. Возникает вопрос: что означил средствами языка говорящий? Если верить терминам, то означил он именно то, что именуется означаемым, так как "означаемое" - это то, что означивают. Следовательно, знак означивает некоторую информацию, некоторый смысл;

если это знак речевой - то фактуальный смысл, если языковой - то инвариантный. Но, в таком случае, может ли этот смысл, это "означаемое" быть имманентным свойством знака или, тем более, его составной структурной частью? А ведь именно так понимается значение знака. В билатеральной соссюровской трактовке, которую мы поддерживаем, знак есть значение (когнитивный смысл) + выражение (операциональный смысл). Термин "значение" при всей его распространенности и традиционности все же не может быть использован без определенных оговорок. Исходя из структурно-функциональной теории знака, значение языковой или речевой единицы принципиально неотличимо от вербального знака, ибо знак - есть информация. Термин "значение" может быть использован как условный в практике лингвоанализа применительно к отдельным элементам знака (лексическое, грамматическое, эпидигматическое или фоно-графическое). Как только мы выходим на семиотический уровень, термин "значение языкового знака" должен применяться только по отношению к лексическому значению (когнитивному смыслу) в противовес к собственно вербальной (собственно языковой) стороне знака (грамматической, эпидигматической или фоно-графической) - внутриформенному значению. Применительно к речевым единицам номинативного характера (прежде всего словоформам) термин "значение речевого знака" можно использовать как оппозитивный по отношению к конкретному акустическому образу (как плану выражения речевой единицы).

Мы полагаем, что сам по себе термин "значение знака" с точки зрения функциональной методологии плеонастичен. Невербализованный смысл обычно значением не называют. Всякий языковой знак может быть таковым только в случае, если он фиксирует в вербальной форме некоторый инвариантный смысл, следовательно, он обязательно должен содержать соотносимое с этим смыслом языковое значение. Всякий речевой знак образуется на основе языкового знака и реализует некоторый интенциальный фактуальный смысл, а, следовательно, обязательно содержит в себе некоторое речевое значение, соотносимое с этим смыслом. Поэтому может ли быть еще какое-то "значение", которое не было бы при этом составной и имманентной характеристикой знака? А раз так, то называть значение "означаемым” терминологически некорректно. В такой же степени некорректно использовать термин "означающее" применительно ко второй стороне знака - его плану выражения. Рассмотренный Ф.де Соссюром на заре развития семиотики акустический образ в качестве означающего, по нашему мнению не более чем предварительная гипотеза, которую следует развить и доработать. Что же такое акустический образ, понятый как форма (план выражения) языкового знака? Действительно ли существует некоторый абстрактный акустический образ слова как единицы, совмещающей в себе фонетическую форму всех возможных словоформ? Каков же он, например, у глагола "идти"? Совпадающий с инфинитивом только потому, что инфинитив был избран лексикографами в качестве начальной формы? А может он каким-то образом совмещает в себе все возможные варианты звучания данного слова в процессе говорения : "иду", "идешь", "шел", "шедший", "пойдем" и т.д.? Что же тогда такое фонематическая сущность данного слова, каковой, очевидно, и является соссюровский акустический образ? Дальнейшее упорство в попытках представить фонематический состав слова как нечто реально существующее в нашей памяти в качестве единого акустического образа, т.е. чисто сенсорной психической единицы, приведет к еще большим абсурдам и путанице. Конечно, можно попытаться включить в фонемный состав слова варьирующиеся звуки, в том числе варьирующиеся в силу исторических причин ("друг // друзья", "носить // ношу" и под.). Это, собственно, уже очень успешно сделано именно с позиций функциональной методологии Н.Трубецким через систему понятий "фонема - архифонема - морфонема". Но как включить в фонематическое слово вариативность морфемную? Как втиснуть в психологическисенсорное представление о звучании слова (акустический образ) парадигму окончаний или формообразующих аффиксов? А как быть с аналитизмом или супплетивизмом? Нам представляется, что выход можно найти только в признании фонематики слова не более чем функциональноинформативниым свойством, значением, совокупностью функциональных модельных предписаний. Мы предлагаем ввести фонематику слова в единую систему вербального значения слова, наряду с грамматическим и эпидигматическим значением. Понятое таким образом фонематическое значение становится не более, чем информацией о связи данного знака с соответствующими моделями озвучивания, точно так же, как эпидигматическое значение несет информацию о связи знака с определенной словопроизводственной моделью, а грамматическое - с моделями порождения речевых единиц. В этом случае у нас появится шанс выбраться из теоретического тупика. Знак становится однородным в сущностном отношении - информационным блоком. Но, с другой стороны, понятый таким образом знак перестает вписываться в привычные лингвистические шаблоны - как соединение некоторого значения с некото рым звучанием (или, в лучшем случае, некоторым представлением о звучании). В принципе, второе определение формы знака могло бы остаться в силе, если только интерпретировать понятие "представление о звучании" как целостную (а не только чисто сенсорнопсихическую) информацию о том, как можно в процессе коммуникации выстроить физические (как правило, акустикоартикуляционные) сигналы, чтобы возбудить в слушающем (воспринимающем) аналогичную интенции говорящего информацию. Представление плана выражения языкового знака в виде сенсорно-психической сущности (акустического образа), во-первых, значительно сужает понимание выразительных средств до звуковых средств (хотя, несомненно, теория знака принципиально применима и к графической речи, и к языку глухонемых и слепоглухонемых, и к другим семиотическим вербальным системам). Вовторых, он противоречит самой методологической позиции де Соссюра, стоявшего на позициях категоризирующей теории и понимавшего языковые единицы (в т.ч. и фонематические) как системные функции, а не отражательно-физиологически, как это принято в позитивизме. Поэтому акустический образ именно в силу своего речевого (фонетического) характера не может быть признан универсальной выразительной частью двустороннего вербального знака. Мы склонны полагать, что акустический образ, т.е. фонетическая цепочка может быть признана частью только речевого знака. В-третьих, и это касается прежде всего языковых знаков, такой подход сильно сужает само понимание языкового (вербального) выражения. К языковым средствам выражения (средствам вербальной кодировки смысла) относятся не только, и не столько фонематические единицы, сколько весь комплекс средств языковой деятельности, как то: стилистическая, синтаксическая, синтагматическая сочетаемость знака с другими знаками, морфологическая, словообразовательная, фонетическая, графическая и другая сочетаемость структурных элементов формы знака и сами эти элемен ты (аналитические и синтетические морфемы, фонемы, графемы и пр.). Как бы не понимали план выражения знака, в любом случае, неверно представлять его как означающее, ибо, с точки зрения билатерализма, таковым является весь знак, а не какая-либо из его частей. В унилатералистских теориях, правда, пытаются представить знак в виде одного означающего, выводя смысл за пределы знака. С одной стороны в такой трактовке нам импонирует безоговорочное признание невербальных смыслов, так как, если знак не содержит в себе смысла, а язык - система знаков, этот смысл - невербален. Однако это сразу же ведет к: а) признанию языка совершенно независимым от когнитивных смыслов и когитативно-познавательной деятельности феноменом, существующем в себе и для себя (а не для выражения смысла и установления межличностных смысловых связей) и б) отрицанию наличия языковой картины мира, отличной от когнитивной картины мира, что ведет к признанию чисто регистрирующей, пассивно фиксирующей функции языковой деятельности. Если стоять на унилатералистских позициях и не различать когнитивно-языковой (инвариантной) и когитативной (фактуальной, воплощающейся в речевых знаках) информации, то как можно объяснить факт постоянного несоответствия интенции говорящего и содержания сообщения у слушающего ("Вы меня не так поняли..."), интенции говорящего и содержания его же речи для него самого ("Я не то хотел сказать... "), но одновременное понимание самых завуалированных речевых высказываний, основанное на общности опыта предметно-мыслительной деятельности, как объяснить непонимание исторических текстов даже недалекого прошлого, взаимное непонимание людей разных культурных слоев и типов цивилизации, непереводимость формы речи, но возможность понять ее смысл и содержание, несоответствие смысла адекватного по языковой форме сообщения у взрослого и ребенка и т.д.

Разделяя с Соссюром идею произвольности знака, мы, тем не менее, склонны трактовать эту идею чисто методологически. Связь плана содержания знака с его планом выражения действительно не является естественно необходимой. Она не телеологична. То или иное когнитивное значение действительно не должно в силу некоторой целеполагающей установки быть выражено именно такими языковыми формальными средствами. Более того, и об этом писал еще до выхода книг Соссюра Н.Крушевский, для того, чтобы слово выражало некоторую идею, нет никакой необходимости, чтобы какие-то части его плана выражения были естественным образом связаны с самим объектом мысли (Крушевский,1894). Достаточно того, что оно используется для обозначения этого объекта. Но ведь все эти рассуждения об арбитрарности знака касаются не отношения составных знака друг к другу, а собственно экстралингвального отношения знака к миру наших органов чувств, т.е. к предметам нашего сенсорного опыта, познавая которые, мы образуем смыслы, и к коммуникативным сигналам, порождаемым все теми же органами предметной деятельности. Но это совершенно не относится к соотношению значения и выражения в знаке. Здесь отношения далеко не столь произвольны. Попытайтесь выразить идею некоторого действия в славянских языках не в грамматической форме глагола, а, скажем через предлог или существительное (имена, вроде русс."хождение", чеш."palba" или поль."gwizd" являются отглагольными, что говорит уже само за себя;

имена же, вроде русс."дождь", укр."завiрюха" или поль."wiatr" только содержат элементы процессуальной семантики, но не выражают значения действия), попытайтесь выразить убежденность в некотором мнении, не используя соответствующих синтаксических и просодических средств, попытайтесь дать определение некоторого понятия без использования составного именного сказуемого, попытайтесь выразить идею предстоящего характера некоторого действия, не обращаясь к грамматическим средствам выражения будущего времени. С другой сто роны, попытайтесь совершенно абстрагироваться от словообразовательных связей между словами, от того, что та или иная флексия в силу исторического развития связана с выражением определенного типа грамматических отношений, а эти последние неминуемо влекут за собой определенные когитативные смыслы. Наконец, можно было бы вспомнить и о многочисленных работах в области фоносемантики и истории языка, которые, как нам кажется, доказывают то, что прежние состояния человеческих языков знали гораздо большую каузальную связь между лексической, грамматической и словообразовательной семантикой и фонематикой слова. Наконец, достаточно хоть немного позаниматься архитектоникой поэтических текстов, чтобы убедиться, что в эстетической сфере языковой деятельности эта связь в некоторой степени сохранена и поныне. Недоразумения в этом вопросе возникли именно от непонимания сущности двустороннего характера знака (1) и сущности самого процесса означивания (2). Смысл двусторонности знака состоит не в том, что знак структурно и онтически двусторонен, потому что состоит из плана содержания м плана выражения, т.е. является гетерогенным образованием, своеобразным гибридом двух принципиально отличных сущностей. Это расхожее заблуждение. Обе стороны знака однородны в онтическом отношении - это информация. Соссюр был абсолютно прав, когда говорил о том, что языковой знак психичен как со стороны смысла, так и со стороны выражения. Смысл двусторонности состоит как раз в обратном: знак состоит из плана содержания и плана выражения, потому что он двусторонен. А двусторонен он потому, что является семиотической функцией, соотношением предметно-мыслительной и предметно-коммуникативной деятельности. Одним источником происхождения знака является познавательная деятельность общественного индивида, а вторым его сигнальное общение с другими членами этого же социума. По этому, в любом языковом знаке содержится две информации - информация о картине мира и информация о коммуникативных средствах сигнализации. И связь между этими двумя типами информации настолько сильно детерминирована целым рядом исторически сложившихся факторов (деривационных, морфологических и синтаксических), что назвать ее произвольной затруднительно. Ведь несомненно, что в каждом слове мы найдем информацию о мире (о наших знаниях о мире) и информацию собственно языковую, которая напрямую не относится к передаваемой информации: это стилистическая, синтаксическая, синтагматическая, морфологическая, словопроизводственная и собственно сигнальная (в том числе фонетико-фонематическая и графическая) информация. Признание же знака односторонней сущностью сводит всю проблему вербализации только к речепроизводству, причем возникающему из ничего и исчезающему в никуда. Это идея чисто референцирующая, т.е. восходящая к позитивистскому и рационалистскому отрицанию системности и инварианта и сведению смысла к хаотическому многообразию фактов. Поэтому мы полностью согласны с Н.Арутюновой, что "знак в принципе не может быть односторонним, не перестав быть знаком" (Арутюнова,1968:69). Об этом же читаем у Выготского: “Нет вообще знака без значения, смыслообразование есть главная функция знака” (Выготский,1982,I:162). С точки зрения функциональной методологии, по меньшей мере, странно звучат рассуждения о том, что происходит со знаком после того, как он утрачивает значение: “Знак, утративший значение, - это просто предмет материального мира, использование которого ограничивается его собственными материальными свойствами, следовательно значение неотъемлемо от знака (! - О.Л.). Однако, с другой стороны, значение находится вне знака (!? - О.Л.), так как в самом знаке, кроме некоторых материальных свойств, нет ничего” (Шахнарович,Юрьева,1990:15-16). Аналогично трактует знак и Л.Резников. (Резников,1958). Это чисто позитивистская трактовка знака. В функциональной же методологии знак рассматривается исключительно как смысловая функция. Это касается как языковых знаков, так и речевых. И одни, и другие являются онтологически смысловыми феноменами. Абсолютно прав А.Бондарко, когда отмечает, что и в отношении языковых, и в отношении речевых знаков следует применять термины семантики: “На наш взгляд, целесообразно ставить вопрос именно о порождении семантики (одного типа) на базе семантики (другого типа), а не о порождении формальных элементов” (Бондарко,1978:82). И от одних, и от других следует отличать собственно физические феномены, каковыми являются сигналы. В семиотике делают серьезную ошибку, когда рассматривают вербальные знаки наряду с внешними физическими сигналами, не различая их онтологической сущности. Принципиальное отличие сигналов от вербальных знаков (и от других психических двусторонних знаков) заключается в их одностороннем, чисто физическом характере. При этом, уже среди сигналов можно выделять собственно речевые сигналы (физические звуки, зримые начертания, движения рук или губ, неровности на бумаге и прочие осязаемые объекты, специально созданные или преднамеренно используемые в коммуникативных целях по правилам языка). Речевые сигналы связаны с языковыми знаками через речевые знаки, поскольку являются, собственно, сигналами речи, а не языка. Кроме речевых сигналов обычно выделяют еще и другие, прямо не относящиеся к языковой деятельности. Это символы-сигналы культуры (произведения искусства, ритуальные предметы и под.), следы и признаки (непроизвольные следствия деятельности живых существ или осязаемые результаты естественных процессов, освоенные человеком в качестве сигналов) и симптомы (естественные следствия физических, физиологических, эмоциональных и др. состояний живых существ и состояний в природе, также освоенные в качестве сигналов). Обычно в работах по семиотике ничего не говорится об отношении этих сенсорно воспринимаемых, внешних человеческой психике объектов к их функциональному статусу знака. А ведь только тогда эти предметы и явления могут восприниматься в качестве сигналов (сигнал - это их функция, а не онтологическая сущность), когда в сознании общественного индивида присутствует соответствующий смысловой семиотический феномен - знак. И только этот последний, как двусторонняя психическая сущность, может рассматриваться в качестве объекта семиотики, как вербальный знак - в качестве объекта лингвистики. Таково видение проблемы соотношения вербального знака и сигнала в функциональной методологии. (Подробнее о различных типах семиотических единиц см. Горелов,Енгалычев,1991) Очень часто речью называют собственно сигналы речи, откуда стремление изучить физические характеристики речи (см., например, работы Н.Жинкина, а также работы многих позитивистски ориентированных фонетистов, особенно Ленинградской школы). Но можно ли назвать речью проистекающие изо рта человека звуки, даже если они организованы сообразно законам языка? Можно ли назвать речью напечатанный или написанный текст? Предположим, что мы не знаем языка, на котором заговорил к нам случайный прохожий, или не знаем языка, на котором написана найденная нами при археологических раскопках книга. Где гарантии, что те звуки, которые издает незнакомец или те чернильные следы в книге речь, а не бессмысленный, необработанный поток звуков или начертаний? Речью они станут для нас только тогда, когда мы сможем наполнить их содержанием, т.е. соотнести их с определенными понятиями и представлениями о мире. Можно, конечно, и проще объяснить нашу позицию. Признав звучащий поток речью, мы тем самым соглашаемся, что в речи единицы одноплановы, т.е. в них есть только план выражения. Нет и не может быть содержания в потоке воздуха. Нет и не может быть его и в разбросанной по бумаге типографской краске. Содержание появляется у текста или вы сказывания, синтагмы или словоформы только тогда, когда книгу открывает живой человек, знающий язык, на базе которого и был создан этот текст. Таким образом, речь - это либо процесс говорения (с одновременным осознанием говоримого), либо процесс слушания (с одновременным осознанием слышимого). То же касается процессов писания или чтения. Так что, употребляя выражения "речь-говорение", "речь-слушание", "речь-писание" или "речьчтение", мы имеем в виду нейропсихофизиологические процессы, сопровождающие эти физико-физиологические действия. То есть, в строгом смысле речь идет о "психическом говорении (слушании, писании или чтении)". А.А.Леонтьев и И.Торопцев называли этот процесс внутренним проговариванием, которое нельзя путать ни с внутренней речью, ни со звучащим потоком. Идея внутреннего проговаривания возникла, впрочем, не в функциональной, а в рациональной методологии, в частности, в интеллектуалистской психологии вюрцбургской школы. Писал об этом (без использования термина) и Лев Выготский: "Новейшие экспериментальные работы показали, что активность и форма внутренней речи не стоят в какойлибо непосредственной объективной связи с движениями языка или гортани, совершаемыми испытуемым" (Выготский,1982,II:110). Поэтому, и "звук", и "буква" должны восприниматься как единицы физические, прямого отношения ни к языку, ни к речи не имеющие. В речи же можно выделить фоны (представления о звуках, психологические образы отдельных звуковых сигналов, использующихся в языковой деятельности) и графы (представления о буквах, психологические образы отдельных графических сигналов, использующихся в языковой деятельности). В языковой системе им соответствуют единицы модельного характера (компоненты языковых моделей не обладающие знаковой функцией) - фонемы и графемы (подробнее это будет рассмотрено ниже). Но сами по себе фонемы и графемы или фоны и графы - еще не знаки. Одно восприятие сигнальной оболочки еще не гарантирует возникновение в созна нии некоторого смысла. Мы совершенно согласны с мнением Н.Горелова и В.Енгалычева, что в случае восприятия совершенно незнакомого вербального сигнала мы еще не имеем дела со знаком: “Полностью вербальным такой знак считать нельзя. Одна вербальная оболочка (форма) еще не делает знак знаком” (Горелов, Енгалычев,1991:53). Весьма показательно, что традиционная лингвистика, а также смежные дисциплины (психолингвистика, философия языка, герменевтика) пребывают буквально “в плену” фонетики и орфографии. Более того, даже общетеоретические и философско-методологические построения иногда базируют на фонетических и графических феноменах. В частности, Гадамер анализирует введенную Августином параллель между христианской идеей Троицы и триединством идеи (Дух), внутреннего (незвучащего) слова (Отец) и внешнего (звучащего) слова (Сын), а также томистскую параллель: Троица / мысль-слово-вещь (Гадамер,1988:487). Конечно, такой взгляд на речевую деятельность и речьрезультат может показаться слишком радикальным, поскольку он сильно усложняет привычное манипулирование с произносимыми или изображаемыми сигналами как с речевыми (а значит, двусторонними) знаковыми единицами или, что также часто встречается, как с языковыми инвариантными знаками. Однако, иной возможности систематически исследовать речь, а через нее - язык, нет. Единственное, что при этом следует иметь в виду, - это то, что писаный (печатный) или звучащий текст - не речь, а лишь ее сигнальная передача, ее след. Впрочем, эта мысль покажется не такой уж и парадоксальной, если вспомнить свой жизненный опыт и учесть, что ни один печатный текст не может отразить адекватно устную речь, которая всегда первична по отношению к речи письменной. Что же касается устной речи, то практически не встречаются случаи адекватного восприятия такой речи. И причины здесь не в различиях на уровне когнитивных или языковых систем, но в элементарной человече ской невнимательности, рассеянности, во всевозможных отвлекающих факторах внешнего и внутреннего свойства. Следовательно о речи как таковой можно говорить только как о продукте актуальной речевой деятельности ее субъекта (говорящего-пишущего или слушающего-читающего). А значит, в строгом смысле слова речью является именно процесс внутреннего проговаривания, необходимо сопровождающий внешнюю физическую сигнализацию. Вторая проблема, далеко не всеми лингвистами и семиологами понятая, касается сущности процесса означивания. Ее можно сформулировать следующим образом: "Что же означивается?", "Знаком чего является знак?" Ответ, казалось бы, напрашивается сам собой: "знак - это знак реальной действительности". А если все сказанное - сплошь и рядом одна абстракция, поток чувств, субъективных переживаний и фантазий? Сказав, что знак обозначает (или означивает?) предметы и явления реальной действительности, мы не только не ответили на вопрос, но и поставили несколько новых: "Что такое действительность?", "До какой степени она реальная?", "Какую реальность замещает знак?" и "Есть ли принципиальная разница в процессах означивания и обозначения?". Ответ на первый из этих вопросов целиком зависит от методологической гносеологической позиции исследователя. Мы уже затрагивали этот вопрос выше, когда речь шла об объекте лингвистического исследования и онтологии смысла. Для человека нет иной действительности, кроме той, которая является объектом его предметной и психомыслительной деятельности. О всем том, что не является сферой нашего прошлого, настоящего и будущего (т.е. возможного) опыта, мы не только не знаем, но и никогда не узнаем. Следовательно, если и есть что-то вне нашего возможного опыта, то это никак не может быть признано действительностью. Степень же реальности действительности нашего возможного опыта определяется целиком уровнем современного познания объектов нашей предметно-психической деятельно сти. Совершенно условно мы можем разделить действительность нашего возможного опыта на "реальную" ("объективную") и "ирреальную" ("субъективную"). Грань, разделяющая эти два вида действительности, очень зыбка. К несомненно "реальной" действительности можно отнести только физические осязаемые предметы, однако их "реальность" сильно ослабляется тем, что они не являются простыми самотождественными сущностями, "вещами-в-себе", но, во-первых, представляют собой функциональные предметы ("вещи-для-нас"), во-вторых, представляют собой составные сущности (состоят из частей, также являющихся "вещами-для-нас"), в третьих, в онтологическом отношении представляют из себя вещественные сущности (являются состоящими из какого-то вещества, материала, отличного от них самих в понятийном отношении). Как видим, нет ни одной "реальной" вещи, которая до определенной степени не была бы детерминирована сознанием познающего индивида. Вернее было бы сказать: мы не знаем ни одной такой реальной вещи, знание о которой не было бы замешано на специфически человеческом видении мира, т.е. которая бы не была одновременно частью нашей картины мира, а следовательно, - не была бы "ирреальной". Что же замещает знак? Следуя логике функционализма, знак замещает в коммуникативной деятельности элементы человеческой картины мира, а не собственно элементы самого этого мира. Знак - есть знак понимания, видения мира, знания о мире, знак "субъективной действительности", но такой "субъективной", которая возникает в ходе совместно-человеческой, социально детерминированной предметно-мыслительной деятельности. При таком понимании семиотической деятельности совершенно утрачивает свой смысл противопоставление терминов "означивание" и "обозначение". Только при релевантности различения мира и картины мира для семиотического процесса эта оппозиция имеет смысл. В нашем же случае мир как таковой, как объективная дей ствительность, как "в-себе-бытие" совершенно чужд процессу семиотического замещения, не имеет к этому процессу никакого отношения. Поэтому, терминологическая пара "означивание" и "обозначение" в равной степени могут использоваться для определения отношения знака к объекту семиотического замещения с той лишь разницей, что, в силу деривативно-грамматических причин, русский термин "означивание" более довлеет к использованию в качестве понятия процесса, а термин "обозначение" - в качестве понятия акта или результата. Однако в последнем смысле используется термин "знак". Что означивает такой базисный вербальный знак, как слово, какой именно элемент картины мира он замещает? Мы полагаем, что таким объектом означивания может быть только когнитивное понятие. Дело в том, что история развития человеческой мысли и многочисленные факты расхождений в обыденных (отраженных в языке) и научных представлениях о мире (действительности) убедительно свидетельствуют об опосредованности языковой картины мира когнитивной картиной мира, а этой, в свою очередь, сенсорной (чувственной) картиной мира. Проще говоря: мы называем не только не предметы и явления действительности, и даже не свои ощущения или восприятия (не данные своих органов чувств), но свои мысли. И, при этом даже не мысли о действительности, но мысли о своих чувствах, ощущениях и представлениях об этой действительности. Именно в этом и состоит суть субъективизма как гносеологической позиции функциональной методологии в языкознании. Но это только одна сторона функциональной гносеологии. Такое видение процесса познания было бы не только не полным, но и принципиально не отличалось бы от позитивистского, поскольку принимало бы только одностороннее направление познавательного и семиотического акта: от предмета к знаку через ощущения, восприятия, представления и когнитивные понятия. Б.Рассел, в отличие от Юма, совершенно верно полагал, что “хотя ощущение и есть источник познания само по себе, оно не является - в любом обычном смысле - познанием” (Рассел,1957:456). Функциональный же подход тем и отличается от позитивистского, что предполагает образование базисного знания, каковым является когнитивное понятие, как функционального отношения полученных в ходе предметно-сенсорной деятельности представлений и системы когнитивных понятий, сформировавшейся в ходе предметнокоммуникативной мыслительной деятельности. Таким образом, когнитивное понятие оказывается следствием столкновения системы понятий, ориентированной на общечеловеческий этнический) многовековой предшествующий опыт (национальномыслительно коммуникативной деятельности и фактуальных знаний, полученных в процессе конкретно-личностной жизнедеятельности. Более того, функциональный характер психики-мышления у современного человека распространяется и на немыслительную сферу психической деятельности, в частности, на образование представлений (наглядных образов), а подчас и чувственных восприятий. А. Бондарко отмечает, что “говоря о мыслительном (понятийном, смысловом, логическом) содержании, мы включаем в это понятие и аффективный (эмоционально-экспрессивный) компонент содержания” (Бондарко,1978:4-5). Последнее выражается в том, что цивилизованный человек очень часто видит, слышит, воспринимает на вкус, обонянием или осязанием не то, что представляет из себя сам объект с точки зрения инвариантного смысла, а то, что в данный момент ему диктует система когнитивных понятий. Говоря терминами функциональной семиотики, он неверно осуществляет референцию когнитивного понятия, распространяя понятие на "чужой" объект. Таким образом, все психические образования в большей или меньшей степени представляют из себя функции (двусторонние отношения). Значит, в семиотическом процессе в качестве означаемого языкового знака выступает не его значение и не предмет или явление предметного мира, но когнитивное понятие (или представле ние, как в случае с междометиями), а для речевого знака таким означающим является определенная разновидность фактуального смысла, которую пока трудно терминологически определить. Ясно одно, объектами номинации являются не реальные вещи, а понятия нашего сознания, так как “... отношение языковых форм к обозначаемым ими материальным действиям опосредуется мыслью, идеальным отражением этих действий” (Сабощук,1990:126). В качестве означающего в семиотическом процессе по отношению к инвариантному смыслу (когнитивному понятию или представлению) выступает языковой знак в совокупности обеих своих сторон - лексического значения и языковой формы, а по отношению к мысли во всех ее фактуально смысловых вариациях - речевой знак, также в совокупности предметно-когнитивного содержания (смысла) и речевой формы. Для определения роли составных вербального знака в семиотическом процессе можно использовать термины "эксплицируемое" и "эксплицирующее". Почему именно такая терминология? Слово в языке обозначает и означивает понятие, но (в силу своей социально-коммуникативной ориентации) далеко не полностью покрывает его объем, который (из-за предметно-познавательной ориентации когнитивных понятий) постоянно изменяется. Значительная часть наших знаний о мире остается невербализованной. Зачастую она скрыта не только от наших партнеров по коммуникации, но даже от нас самих. Этим объясняется значительно большая способность человека понимать и распознавать, чем созидать и передавать. Однако существует часть объема когнитивного понятия, которая вследствие социальной коммуникации оказывается вербализованной знаком, т.е. в сознании целой группы индивидов она оказывается связанной с определенной языковой формой. Следовательно, она стала частью языкового знака. Причем, такой частью, которая присутствует (или, точнее, участвует) в каждом акте коммуникации, когда на базе этого языкового знака образуется речевое произведение. Эта часть когнитивного понятия (т.е. значение языкового знака) и есть эксплицируемая, выражаемая его часть. Языковая же форма (план выражения знака) эксплицирует не все когнитивное понятие как таковое, но только эту часть понятия. Поэтому значение знака можно определить в функциональном отношении как "эксплицируемое", а форму знака - как "эксплицирующее". Сходное понимание соотношения значения и когнитивного понятия находим и у А.Бондарко : “... мыслительное и языковое содержание, не будучи тождественными, образуют единство” (Бондарко,1978:5). При этом мыслительное содержание может и вовсе не означиваться или означиваться невербальными средствами. “Мыслительное содержание имеет и такие формы существования, которые являются внеязыковыми, оно может опираться и на неязыковые средства выражения, и на сочетание взаимодействующих языковых и неязыковых средств” (Бондарко,1978:56). (Подробнее об этом см. Горелов,Енгалычев,1991). Функциональные отношения в знаке и знака к когнитивному понятию можно выразить в схематической форме (См. табл.2 в Приложении 7) Изложенное понимание вербализации вполне соответствует сущности семиотических отношений в интерпретации Ч.Огдена и Л.Ричардса (См.Ogden,Richards,1936), известной в лингвистическом мире под названием семиотического треугольника. В углы треугольника помещены Знак (слово) - Мысль (концепт, понятие) Вещь (референт, предмет действия). Причем связь первого и третьего обозначена пунктиром, что символизирует ее опосредованный мыслью характер. Нам кажется, что схема семиотического замещения Огдена-Ричардса может быть интерпретирована самым различным образом в зависимости от методологического подхода. Так, воспринимая Знак унилатерально можно представить эту схему в чисто позитивистском ключе как отношение реального ("действительного") объекта к реальному физическому сигналу (Знаку) через широко понятое сознание индивида (Мысль). Однако авторы схемы отстаивали вслед за Соссюром собственно психический характер языкового знака (Слова). Воспринятая таким образом модель вербализации становится диспропорциональной, поскольку содержит наряду с двумя психическими сущностями (Мыслью и Знаком) одну физическую - Вещь. В книге Ч.Огдена и Л.Ричардса ясно определен этот последний член триады как Референт, т.е. через функцию, которую он выполняет, а не собственно как физический предмет. Поэтому мы полагаем, что третий компонент схемы так же психичен, как и первые два. Следовательно, функционально данный семиотический треугольник может и должен быть преобразован в пятичленную структуру, крайние элементы которой выходят за пределы психики человека, так как представляют из себя физические объекты: предмет когнитивный смысл вербальный знак] сигнал [представление о предмете Внутренняя триада данного соотношения и представляет, собственно, семиотический треугольник, но ни объекты т.н. "реальной действительности", ни физические сигналы не являются непосредственными участниками семиотической деятельности. Сходную логику рассуждения можно встретить у Л.Новикова, который заменяет триаду Огдена-Ричардса параллелограммом. Естественно, данная схема должна быть конкретизирована отдельно для вербализации инвариантных и фактуальных смыслов. Чаще говорят только о ситуации собственно языковой вербализации, по отношению к которой данная схема должна выглядеть так: когнитивное понятие совокупность представлений о предметах комплекс предметов языковой знак комплекс сигналов, где предметы и сигналы прямо не участвуют в процессе вербализации, так как их самотождественность полностью зависит от понятийной картины мира и языковой системы данного индивида. Для того, чтобы знать каковы предметы или что они есть, а также какими сигналами о них можно сообщить в ходе коммуникации не нужно не только иметь конкретного наличного представления о конкретном предмете или о конкретном сигнале, но и нет необходимости, чтобы они (эти предметы и эти сигналы) где-либо в данный момент реально существовали. Они возможны, но не необходимы. В отношении же речевой вербализации данная схема должна выглядеть несколько иначе:

актуальное понятие (мысль) представление о предметной ситуации предметная ситуация речевой знак сигнал, где обязательна некоторая предметная ситуация, повлиявшая на возникновение данного вербализационного процесса, а также желателен (хотя и не необходим) в качестве результата вербализации некоторый конкретный сигнал. Может сложиться впечатление, что это совершенно автономные процессы, никак между собой не связанные. Но это не так. Языковая семиотическая модель (модель языковой вербализации) возникает как следствие многочисленно повторяющихся процессов речевой вербализации (в результате генерализации). Наряду с этим большинство актов речевой вербализации совершается в процессе экстраполирования уже существующей модели языковой вербализации на конкретную фактическую ситуацию предметнокоммуникативной деятельности (процесс референции). Языковая и речевая вербализации различаются не только своей функцией в системе предметно-коммуникативной мыслительной деятельности, но и функцией соответствующих им вербальных знаков, а также структурно-функциональными отношениями между составными этих знаков. Языковой знак призван хранить инвариантную опытную информацию, речевой - возбуждать аналогичную фактуальную информацию в психике-мышлении партнера по коммуникации (или, в случае ее отсутствия, провоцировать психикумышление реципиента к порождению такой информации). По своей внутренней структуре языковой знак системен. Двусторонний, и тем самым, гетерогенный характер языкового знака является чисто функциональной характеристикой его отношения к предметнокоммуникативной мыслительной деятельности. В онтическом же структурном плане языковой знак однороден. Все его составные в качестве смысловых элементов входят в единую структуру парадигматических и синтагматических отношений. При этом парадигматическая иерархия элементов и функциональносинтагматическая их значимость в структуре знака целиком зависят от их роли в процессе речевой вербализации смысла. Характер структуры речевого знака иной. Он линеен. И линейность его распространяется на все элементы знака: лексическое, грамматическое и фонографическое значения. Специфика линейности речевого знака была вскрыта Вилемом Матезиусом, предложившим в качестве объясняющего критерия идею рематематического предикативного соположения речевых единиц. Линейность речевого знака опирается на процесс рематического вычленения отдельных элементов языкового знака, смежностного модально-предикативного соположения их по отношению ко всем остальным (тематическим). Этот процесс обычно называют актуали зацией. К традиционному пониманию процесса актуализации мы хотели бы только добавить то, что он охватывает не только лексическое значение языкового знака, но всю его структуру: это полное структурное переустройство языкового знака, а, говоря точнее, речевой образование знак, т.е. на основе элементов отнесен языкового к знака в совершенно отличной психической сущности, каковой является речевой знак языковому смежностном функционально-генетическом плане. Именно в этом смысле следует употреблять термины "актуальное значение" (как значение речевого знака) и "виртуальное значение" (как значение языкового знака). Но совершенно ошибочно, с точки зрения функциональной методологии, было бы говорить об "актуальном" и "виртуальном" значении одного и того же знака. Так, говоря "дерево облетает", мы образуем на основе сложной иерархической системы языкового лексического знака "ДЕРЕВО" линейную рема-тематическую структуру "растение со стволом, номинированное стилистически немаркированным конкретным существительным среднего рода второго склонения (тема) + один представитель этого класса, обладающий листьями, осознается в качестве субъекта действия, связанного с его сезонными циклами, является подлежащим в высказывании, что выражается в морфологических значениях именительного падежа и единственного числа (рема)". Языковой же знак "ДЕРЕВО" содержит в себе все эти и еще целый ряд не упомянутых здесь семантических элементов in potentia. Мы полагаем, что планом содержания речевого знака "дерево" в высказывании "Дерево облетает" следует считать не какой-то один семантический элемент этого рема-тематического соположения (синтагматического поля-ряда), но все указанное соположение целиком (т.е. тема + рема), а функцию плана выражения выполняет уже упоминавшийся выше акустический образ. При этом обе стороны речевого знака - изоморфны, они представляют из себя линей ное образование, что позволяет частям плана содержания синхронизироваться с частями плана выражения (акустического образа). Для макроречевых знаков (вроде текста, текстового блока, высказывания или словосочетания) минимальной подобной синхронизированной единицей является словоформа, а для словоформы - ее структурные элементы: формообразующие морфы и морфные комплексы (основа словоформы). Все указанные единицы речи представляют из себя двусторонние образования, сопряженные с фактуальными смыслами и функциями, но уже преобразованными в языковом коде в вербализованную форму. Именно поэтому речевые знаки, в отличие от языковых, обладают двойной семантической отнесенностью - собственно фактуальной и инвариантноязыковой. С одной стороны, речевые единицы могут быть декодированы в нормативные конкретные фактуальные смыслы (порожденные их автором и сопорождаемые реципиентом) только с опорой на языковую (инвариантную) семантику (и эту функцию максимально реализует их внутренняя форма: морфный состав словоформ, структурные отношения в словосочетании, высказывании, текстовом блоке или тексте). А с другой,- речевые единицы могут (а, в некоторых типах речемыслительной деятельности, и должны) декодироваться в специфические конкретные фактуальные смыслы, которые максимально реализуются в их внешних структурных отношениях, например, введением ненормативных морфов или квазиморфов в морфную структуру словоформы ("жратеньки", "напиши-ка", "я-то говорил", "chodil-li" или "компуктер" вм. "компьютер", "регбус" вм. "ребус", "между протчим" вм. "между прочим"), образованием ненормативных сочетаний слов, ненормативного порядка словоформ и словосочетаний в высказывании, ненормативного сочетания или порядка высказываний в текстовом блоке (сверхфразовом единстве) или текстовых блоков в тексте. Опираясь на инвариантно-языковую информацию, можно сопородить (понять) только нормативный фактуальный смысл речи своего партне ра по коммуникации, т.е. языковое содержание его речи. Целостная же семантика речи (ее содержание и смысл) может быть вскрыта только при учете всех внутренних и внешних функций как самого речевого сообщения в целом, так и всех функций его составляющих. Во всех случаях речевая семантика так или иначе оказывается связанной с архитектоническими (фоно-графическими) средствами экспликации, т.е. с образами сигналов, соответствующими разным типам речевых знаков: фонами (речевыми звуками), интонационными и ритмическими контурами синтагм и фраз, аллитерациями и ассонансами и пр. Однако, во всех случаях планом выражения речевого знака служат не физические звуки с их высотой, тембром, частотой и т.д., а именно обобщенные и упорядоченные, систематизированные образы физических сигналов. А значит, речевые знаки так же психичны по онтической сущности, как и языковые. Поэтому их нельзя смешивать с внешнекоммуникативными сигналами (например, физическими звуками, жестами или начертаниями). Еще одной важной отличительной чертой речевого знака, непосредственно восходящей, во-первых, к его линейному структурному характеру, а во-вторых, к его двойной смысловой отнесенности (к непосредственному состоянию сознания и к инвариантным смыслам памяти), является недискретность (диффузность) его семантики. С одной стороны, семантика речевого знака неотделима от семантики речевого произведения, частью которого он является (семантика словоформы неотделима от семантики словосочетания или высказывания, в которых она употреблена, а семантика высказывания неотделима от семантики текстового блока или текста), т.е. семантика речевого знака формируется с учетом семантики более крупных речевых единиц. Так, например, семантика словоформы "светает" может быть понята только через призму содержания высказывания "Светает.". С другой стороны, диффузность семантики речевого знака (например, словоформы) заключается в том, что элементы семантики соответствующего ему языкового знака (слова) оказываются в речи как бы "разбросанными" по другим, синтагматически соотнесенным с данным речевым знакам. Так, например, семантика слова "МОРГНУТЬ" предполагает наличие глаза, но это не мешает нам использовать эти слова в одном словосочетании "моргнуть глазом". С такой же легкостью мы образуем предложные сочетания глаголов с существительными, используя предлоги, семантика которых дублирует семантику глагола: "выходить из", "входить в", "заходить за" и под. С этим же связано широко известное явление избыточности и плеонастичности речи. Именно поэтому речевые знаки могут рассматриваться как таковые только в их отнесенности к языковым знакам и соответствующим языковым моделям речепроизводства. Таким образом, именно диффузность когнитивной семантики и подчиненность в структурно-функциональном отношении языковым знакам и моделям позволяют игнорировать когнитивную семантику речевого знака в качестве самостоятельной и полноценной стороны знака, определяющей место знака в линейной структуре речи. Это место определяется не когнитивной, а именно вербальной семантикой: стилистикой, синтактикой, синтагматикой и морфологией речевого знака. Когнитивная же семантика через посредство словообразовательного значения входит в единую семантическую структуру речевого знака и вместе со всеми другими семантическими компонентами составляет его план содержания. Планом же выражения является собственно акустический образ, который задает линейность всей структуре речевого знака. Совершенно иначе с позиций функциональной методологии представляется соотношение структурных составляющих языкового лексического знака (слова). Вследствие его структурноиерархического устройства, никак нельзя согласиться с мнением, что, как и словоформа состоит из морфов, слово состоит из морфем. Морфема одновременно может быть охарактеризована в се миотическом отношении как одностороннее и двустороннее явление. В глобальном семиотическом плане морфема и морфемный комплекс (основа, формант) являются односторонними структурными составными гомогенного языкового знака (слова), а именно, составными его плана выражения. Именно поэтому морфемы не являются языковыми знаками. Если же рассматривать морфему в локальном семиотическом плане - уже как составную формы слова - то она несомненно функциональна, т.е. двусторонняя единица, так как совмещает в себе два различных типа информации: эпидигматическую и фоно-графическую (словообразовательные морфемы) или морфологическую и фоно-графическую (формообразующие морфемы). Говоря о морфемах как элементах формы слова, уместно вспомнить размышления Н.Арутюновой над проблемой морфемного единства слов с супплетивными формами: "Признавая супплетивизм на уровне слова,...ученые отрицают возможность подобного явления среди морфем. Вместе с тем формула о том, что слово состоит из морфем, никем не отрицается" (Арутюнова,1968:84). Функциональная методология, ориентированная на смысл, просто обязана отрицать эту формулу. Ни лексическое или грамматическое значение в отдельности, ни знак целиком не разлагаются на компоненты, изоморфные морфемному составу формы знака, а следовательно не вступают в жесткие дистрибутивные отношения с определенными фонетическими цепочками или фонематическими комплексами плана выражения. Обычно в словах славянских языков различают морфемную словообразовательную рамках первой и морфемную собственно грамматическую морфемную (формообразовательную, словоизменительную) структуры. При этом в различают (морфемноэтимологическую) и собственно словообразовательную структуры. Во всех случаях единицами указанных структур являются морфемы (понимаемые, чаще всего, как двусторонние знаки) или морфемные комплексы - основы (основа слова - производящая или производная, основа словоформы) или форманты. Наблюдение за словоизменением и словопроизводством в славянских языках убеждает в том, что совершенно отличные по форме (по фонетическому составу) морфемы могут участвовать в образовании слов или словоформ с идентичным словообразовательным или грамматическим значением, т.е. имеет место широкая синонимия средств экспликации того или иного смысла. Вместе с тем, одна и та же морфема оказывается втянутой в процесс образования языковых или речевых знаков совершенно различной семантики. Это общеизвестное явление впервые было серьезно научно обосновано С.Карцевским и названо ассиметрией знака. Интерпретируя это явление с функциональных методологических позиций, следует заметить, что причиной подобной ассиметрии является именно функционально изменчивый характер связи между сторонами знака, что было бы совершенно невозможно при феноменологической интерпретации знака как изначально данной и самотождественной двусторонней сущности. Однако это лишь один аспект проблемы. Вторым является то, что функциональный характер языкового знака не идентичен функциональному характеру его составляющих. Ассиметрия знака состоит не в том, что составляющие его плана выражения могут связываться с каким угодно элементом его плана содержания и выполнять какую угодно функцию, а составляющие плана содержания могут находить себе какую угодно форму выражения. Именно так зачастую превратно истолковывают соссюровскую идею арбитрарности знака. Ассиметрия знака состоит в том, что план содержания данного знака может быть выражен только планом выражения этого же знака, в то время как никакой элемент одной из сторон знака не обладает столь же прямой и однозначной функциональной связью с каким-либо элементом другой его стороны помимо всех остальных составляющих. А это значит только одно - семиотически двусторонним является только знак целиком. Никакого другого в том же смысле двустороннего элемента в знаке нет. Лексическое значение знака частично или целиком выражается не каким-то одним элементом в плане выражения (например, корнем: вспомним однокорневые слова с совершенно различным лексическим значением), а всем планом выражения знака. Оно присутствует во всех словоформах (речевых знаках), образованных на базе данного языкового знака вне зависимости от их морфемного состава (вплоть до супплетивных). Если анализировать словообразовательное значение того или иного слова, можно заметить, что ни производная основа, ни формант в отдельности не выражают каких-то отдельных частей лексического значения, совокупив которые, можно было бы получить это значение целиком. Так, в слове "баскетболист" ни производящая основа "баскетбол-" (означающая "относящийся к баскетболу"), ни формант "-ист- + система флексий 2-го склонения" (означающий "деятель") в отдельности не несут информацию о спортсмене, занимающимся баскетболом. Такую информацию несет только все слово целиком. Основа (или корень) могут лишь указывать на лексический мотив словопроизводственного акта (а через него - на другие слова, относящиеся к той же тематической сфере информационной базы языка). Последнее только при условии, если в системе сохраняется живая функциональная связь между этими словами, подкрепляемая их совместным использованием в определенных ситуациях общения. Формант же "-ист- + система флексий 2-го склонения" обладает собственной функцией быть составляющим определенной словообразовательной модели только в той мере, до которой данная модель является живой моделью данного языка и используется для образования определенного рода слов. По мере развития языковой системы данная модель может трансформироваться или полностью исчерпаться, что ведет к деэтимологизации или декорреляции морфемной структуры слов, образованных ранее по этой модели. В любом случае, и корневая морфема (или произ водящая основа), и формант (или отдельный аффикс) оказываются лишь опосредованно отнесенными к лексическому значению слова (т.е. к плану содержания лексического языкового знака), т.е. оказываются и со стороны своей фонематической структуры, и со стороны своей семантической функции (быть частью словопроизводственной модели или словообразовательного гнезда) полностью отнесенными к собственно языковой, т.е. выразительной стороне знака, а не к его когнитивно-понятийной стороне. А это значит, что словообразовательные элементы слова не могут рассматриваться как такие же двусторонние знаковые образования, каковым является само слово. Их структура неизоморфна структуре знака. Последнее вовсе не значит, что морфемы являются односторонними единицами. Они двусторонни, но их обе стороны относятся к плану выражения языкового знака. План содержания словообразовательной морфемы словообразовательное (лексикословообразовательное или категориально-словообразовательное) значение данного слова, а план выражения - некоторый фонемнографический набор. То же, но еще более очевидно, касается и грамматических морфем. Их содержание (смысловая функция) полностью обращено в сферу собственно языкового, т.е. плана выражения знака. Видовые префиксы и суффиксы, временные и аспектуальные суффиксы и вспомогательные элементы аналитических временных форм и форм наклонения славянского глагола, компаративные и суперлятивные аффиксы и вспомогательные элементы аналитических форм степеней сравнения славянских прилагательных и наречий, флексии всех возможных форм словоизменения - все эти морфемы, хотя и помогают так или иначе эксплицировать некоторые когнитивно-семантические смыслы, но делают это опосредованно, через систему собственно языковых, выразительных смыслов, каковыми являются морфологические значения. Именно морфологические значения (как элементы плана выражения языкового знака) являются планом содержания таких морфем.

Планом выражения для них, так же, как и для словообразовательных морфем, являются фонемно-графические комплексы. При этом следует подчеркнуть, что словообразовательная семантика слова неразрывно связана с морфологической именно через морфемную структуру формы слова. Лексическая же семантика связана с фоно-графической через словообразовательную и морфологическую, т.е., в конечном итоге, также через морфемноморфологическую структуру плана выражения. Если обратить внимание на соотношение лексической (когнитивно-понятийной) семантики и синтактико-синтагматического значения в славянских языках, можно заметить, что семантика предметности (субстанциальности) обычно реализуется в синтаксических функциях подлежащего или дополнения, а семантика процесса - в синтаксической функции сказуемого. В конечном счете, это отношение закрепляется в качестве типологического для морфологического (частеречного) значения слова, а именно: функция предмета-подлежащего/дополнения закрепляется в морфологической семантике существительного, а функция процесса-сказуемого - в морфологической семантике глагола. Таким образом, оказывается, что определенный когнитивный смысл также может выражаться в синтактике знака через посредство морфологического значения, хотя эта связь не столь что не детерминирована, синтактика а, как в случае с морфологической объясняется морфологии тем, и или словообразовательной семантикой. Это и является производной словообразования, положение, характер так наоборот, морфология словообразование производны от синтактики и синтагматики. Это методологическое детерминистский как выражает каузальный, для функциональной методологии, которой инвариант - это обобщение на основе фактов, а языковое значение - обобщение речевых. Мы пока говорили только о свойствах морфемы и ее месте в структуре языкового знака. Открытым остался вопрос онтической сущности морфемы. Если морфема двустороння, то она - функция, но если она не содержит в себе элементов лексического значения, а касается только собственно языкового в знаке, то она - не вербализующая функция сознания, а эксплицирующая функция языкового знака, т.е. часть его плана выражения. А значит, морфема - не знак, и, даже, не структурный элемент языкового знака (в отличие от морфа, который может быть рассмотрен в качестве структурного компонента речевого знака), но лишь структурный элемент формы языкового знака - его плана выражения. Такая структурная неизоморфность языкового и речевого знаков является следствием их различного функционального предназначения: языковой знак является знаком невербального знания о мире, его план содержания - когнитивный смысл, предназначенный для вербализации, а план выражения - языковая информация о средствах вербализации (среди которой не последнее место занимает морфемная структура);

в то же время, речевой знак - это знак вербализуемой мысли, его план содержания - вербализованная мысль в ее функциональной связи с языковым знаком (языковыми знаками), а план выражения - сенсорный образ сигнала (для естественной устной речи это акустический образ). Структура языкового знака - иерархична. Морфемная структура в качестве составной его плана выражения представляет из себя информацию о структуре речевых знаков, обобщением которых является данный языковой знак, а морфема - информацией о функционально нагруженном элементе этой структуры. Однако это не единственная и не главная функция морфемы и морфемной структуры. Как показывают наблюдения за т.н. деэтимологизированными формами, в которых произошли опрощения, перераспределения, усечения или наложения морфем, а также за "пустыми" в семантическом отношении атавизмами, вроде бывших детерминативов славянских существительных (-es-, -ent-, -er-, -en-, -j- в существительных бывшей мягкой разновидности склонения на -о- и -а-) или бывших тематических и классификационных показателей глаголов (-i- и производный от него -j-, повлиявший на целый ряд чередований и переразложений в формах 1.лица ед.ч. настоящего времени глаголов на -i-, а также отглагольных существительных, страдательных причастий прошедшего времени и формах несовершенного вида, образованных от таких глаголов, -a-, -nou-, -ova-, -e- в формах 2, 3 лица ед.ч. и 1, 2 лица мн.ч. настоящего времени глаголов бывшего 1-3 классов), морфемы имеют свойство утрачивать свое значение и, вследствие этого - исчезать. Функция морфемы, а, следовательно, и ее семантика, зависит не только, и не столько от роли ее морфов в конкретном речевом знаке, сколько от наличия или отсутствия в языковой системе определенной словоизменительной или словопроизводственной модели, а также (что непременно) и от наличия соответствующей информации о такой модели в данном языковом знаке. Поэтому, говоря о морфеме как структурной единице языка, следует иметь в виду, что она:

- не является знаком (не является самостоятельным заместителем некоторого когнитивного смысла);

- не является элементом слова как языкового знака (слова не состоят из морфем);

- не состоит из фонем, но - является минимальной значимой двусторонней структурной (формальной) единицей языка, входящей как информация одновременно в состав языкового словесного знака информационной базы языка и в состав словопроизводственной или словоизменительной модели внутренней формы языка;

- является составной формы языкового словесного знака, заключая в себе одновременно словообразовательную или словоизменительную и фоно-графическую внутриформенную информацию. Подытожив сказанное, можно отметить, что с точки зрения функциональной методологии рассмотрение семиотики языковой деятельности будет неполным и искаженным, если последователь но не различать два типа вербализации смысла и два типа вербальных знаков: языковые и речевые знаки, обладающие не только различной семиотической функцией (когнитивно-ментальной - языковой знак и когитативной - речевой знак), но и совершенно различной структурой (системно-иерархической - языковой знак и линейно-морфной - речевой знак). Отсюда, и совершенно различное понимание дихотомии "содержание // форма" применительно к различным типам вербального знака. То, что для речевого знака является планом содержания (например, грамматическое или словообразовательное значение), для языкового знака является частью формы, то же, что для речевого знака является формой - акустикозрительный образ (психический отпечаток некоторого звукоряда или некоторого графического комплекса), в языковом знаке вовсе отсутствует. Вместо него в плане выражения языкового знака наличествует обобщенная фонематическая информация, единицами которой являются морфонемы, архифонемы и фонемы в их вариативном соотношении друг к другу. Следует заметить, что вариативность наряду с воспроизводимостью является едва ли не самой основной характеристикой именно языкового знака. Речевой знак не вариативен, а фактуален. Сам по себе он не предполагает никаких вариаций ни в плане содержания, ни в плане выражения. Для того, чтобы понять, что та или иная словоформа является одной из вариаций одного и того же явления, следует знать это, т.е. обладать соответствующим языковым знаком, где и хранится эта информация. Сведение речевых знаков в парадигматический комплекс возможно только в пределах языкового знака. Это касается и лексической семантики речевого знака, и его лексико-грамматического отнесения к той или иной части речи, и его синтактикоморфологических характеристик и, тем более, его формы. Не зная парадигмы склонения или спряжения, нельзя понять, что "стол", "столы", "столом", "столами" или "иди", "иду", "шел", "шли", "будут идти" являются речевыми знаками, парадигматически вариативны ми в языковом отношении, т.е. соотносимыми с двумя инвариантными языковыми знаками, которые, ввиду невозможности прямой адекватной презентации, здесь условно можно обозначить как "СТОЛ" и "ИДТИ". Но это собственно содержательная вариативность языкового знака. В той же степени лишен речевой знак и формальной вариативности. Нет никаких собственно речевых оснований воспринимать знаки русс. "весной" // "весною", укр. "чоловiку" // "чоловiковi", чеш. "myslit" // "myslet", как чисто формальные варианты одного речевого знака. Ведь не считаем же мы "столом" вариантом "стол" только на том основании, что они созвучны и что первый речевой знак содержит в себе второй: "стол-ом". На том же основании можно было бы счесть вариантами того же явления и речевые знаки "стол-ик", "стол-б", "стол-овый", "стол-кнуть". Однако, подобные фантазии не приходят даже увлеченным эйдетической идеей феноменологам, которые подчас считают "одним и тем же словом" все однокорневые слова одного языка или, что не менее удивительно - переводные, исторически родственные или заимствованные формы из разных языков (См. Хайдеггер,1993:101, 132, 163, 232, 234;

Гадамер,1988:148,446, 530, Гейзiнга,1994:40 и др.). Единственным основанием сведения какого-то ряда речевых знаков в одну единицу и объявления их вариантами является наличие в системе языка инвариантного языкового знака. На этом основании мы хотим еще раз подтвердить релевантность для современной функциональной методологии лингвистики соссюровского положения о синтагматичности структуры речевых единиц и двояком (парадигматико-синтагматическом) характере структуры единиц языковых. Проблема вариативности, таким образом, является чисто языковой проблемой, поскольку только языковой знак и, прежде всего, его план содержания оказываются стержнем единения множества речевых знаков, их узнавания и их порождения. Если носитель языка абстрагируется от фонетических или морфемных различий между речевыми знаками (хорошо - лучше, я - мне, друг - друзья, идти - шли и под.) и считает их формами одного и того же слова, это, как ничто другое, свидетельствует в пользу того, что морфемный или фонемный состав не является фактором тождества языкового знака. Если выразиться проще, слова сохраняются в памяти и употребляются при необходимости не в зависимости от фонемного или морфемного состава своей формы, но в зависимости от значения, функционально им присущего. Еще сложнее обстоит дело с идентификацией гетерогенных речевых знаков, выполняющих номинативную функцию, т.е. отнесенных к соответствующим гетерогенным языковым знакам (клишированным словосочетаниям, фразеологизмам, клишированным высказываниям, пословицам и поговоркам, клишированным текстам) с варьирующимися составными формы. Очень часто единственным идентификационным критерием оказывается собственно категориальное значение такого знака, т.е. информация о месте данной единицы в системе информационной базы языка. Именно оно позволяет идентифицировать существенно отличающиеся тексты как варианты текста одной и той же песни (чаще всего, народной), того же стихотворения или анекдота, различные высказывания или словосочетания как варианты того же клише или фразеологизма. Следовательно, только языковой знак оказывается критерием единства и средством дискретизации и идентификации речевых знаков.

§ 3. Типологические проблемы методики лингвистического исследования 3.1. Лингвистическое исследование как коммуникативно-пред-метная мыслительная деятельность. Характер теоретического познания и проблема источника базы лингвистических данных Любая лингвистическая теория, чтобы быть целостной, должна быть однозначно определенной в методологическом отношении. Составными такой методологической определенности являются:

- онтологическая определенность объекта исследования;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.