WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

ТЕРНОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

На правах рукописи

ЛЕЩАК Олег Владимирович МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ

ЯЗЫКОВ) 10.02.19 - общее языкознание, социолингвистика, психолингвистика 10.02.01 - русский язык Диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук

Научный консультант - член-корреспондент МАН ВШ, доктор филологических наук, профессор Немец Г.П.

ТЕРНОПОЛЬ – 1997 2 ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ.............................................................................. ГЛАВА I. Типологические черты функциональной методологии лингвистики § 1. Проблемы онтологии вербального смысла как объекта лингвистического исследования.......................................................... 21 1.1. Тетрихотомия в лингвистической методологии.................... 21 1.2. Функционализм как онтологическая позиция в лингвистике...... 32 1.3. Языковая деятельность как целостный объект функционального лингвистического исследования: к онтологии соотношения языка, речевой деятельности и речевых произведений........................ 44 § 2. Проблемы гносеологии и генезиса вербального смысла............. 75 2.1. Тетрихотомия в гносеологии как исследовании генезиса смысла............................................................................................. ного смысла.......................................................................... ного и невербального смысла............................................... ния................................................................................. 3.1. Лингвистическое и проблема исследование источника базы как... 75. 89.. 99... 138 2.2. Функциональное понимание становления и развития вербаль2.3. Функциональная семиотика и проблема соотношения вербаль§ 3. Типологические проблемы методики лингвистического исследовакоммуникативнодан.138...... предметная мыслительная деятельность. Характер теоретического познания лингвистических ных......................

3.2 Соотношение лингвистического знания и вербального факта в процессе исследования. Тетрихотомия в методике лигвистического исследования............................................................................ ГЛАВА II. Языковая деятельность в свете функциональной методологии § 1. Методологические проблемы структуры и объема вербального смысла и организация информационной базы языка........................ 160 1.1. Функциональное понимание познавательной деятельности и методологические проблемы структуры и объема вербального смысла...................................................................................... 160 1.2. Методологические проблемы формирования объема и структуры информационной базы языка................................................ 191 1.3. Семантическая структура речи и речевых знаков................ 250 §2. Методологические проблемы речевой деятельности и структура внутренней формы языка................................................................. 307 2.1. Составные речевой деятельности и их отражение в структуре внутренней формы языка. Режимы речевой деятельности и модели внутренней формы языка................................................................ 307 2.2...... Структура и функционирование моделей речепроизводства..... 2.3. Фонация и графическое оформление речи и их отображение во внутренней форме языка................................................................. 425 2.4. Знакообразование и словопроизводственные модели внутренней формы языка....................................................................459 2.5. Обобщение: структура внутренней формы языка................. 488 ВЫВОДЫ.................................................................................. 491 ЛИТЕРАТУРА........................................................................... ВВЕДЕНИЕ Всякая теория, если она претендует на роль научной теории, должна содержать в себе, как минимум, два четко определенных положения: об объекте исследования и о наборе методов и приемов научного анализа объекта. Без этого непременного условия всякая теория становится неуловимым, ускользающим от рук и глаз фантомом, который, в лучшем случае, может произвести на читателя благоприятное впечатление и вызвать у него эстетическое удовольствие. Очень немногие лингвисты составляют себе труд определиться как в плане онтологического статуса объекта, так и в отношении гносеологических и методических основ своего исследования. Это совсем не значит, что их лингвистические исследования лишены методологических оснований. Различное видение онтологических, гносеологических и методических аспектов исследования, как правило, имплицитно присутствует в любом теоретическом, а подчас и практическом споре между лингвистами. Многие лингвисты не отдают себе отчет в том, что их теоретическое противостояние с тем или иным оппонентом разрешимо только в том случае, если они стоят на идентичных методологических позициях, в противном случае их спор либо принципиально не может быть разрешен, либо должен быть переведен в плоскость методологической дискуссии о самих основаниях исследования. Понятие методологии, принятое нами в этой работе, согласуется с мнением тех ученых и философов, которые видят в методологии основания теоретической эвристики, т.е. учение о принципиальных основаниях познавательной деятельности и основных критериях выбора и определения объекта, критериях его исследования, включая и выбор тех или иных приемов и методов (М.Ярошевский, Н.Наливайко, Э.Юдин): “... под методологией следует понимать систему общих принципов (способов) организации и трактовки знания, а не только теоретические постулаты, на которых оно базируется” (Ярошевский,1984:329), “Никакая простая совокупность методов не составляет еще методологии” (Наливайко,1990:48), “Методологический подход - это принципиальная методологическая ориентация исследования, точка зрения, с которой рассматривается объект изучения (способ определения объекта), понятие или принцип, руководящий общей стратегией исследования” (Юдин,1978:143). В лингвистике это положение еще не достаточно осмыслено. Ученые не всегда осознают эти аспекты исследования, из-за чего их работы оказываются весьма противоречивыми в теоретическом отношении. Далеко не все лингвисты понимают, что в языкознании, как и в других гуманитарных науках, нет и не может быть т.н. общих мест, трюизмов или аксиом, если только ученый методологически осознанно подходит к своему исследованию. Будучи одной из наиболее древних областей знания, лингвистика, тем не менее, до сих пор представляет собой набор разрозненных рефлексий по поводу чего-то неопределенного, что в быту называют языком. Говоря о неопределенности объекта лингвистики, мы нисколько не преувеличиваем. Термин "язык" безо всяких оговорок, как бы для простоты, очень часто используют и в смысле языковой системы, и в смысле речевой деятельности, и в значении языковой деятельности, и для обозначения результатов речи, причем этот термин используется как в отношении естественной человеческой коммуникации, так и в отношении коммуникации животных или искусственных вспомогательных коммуникативных систем. При этом строгое размежевание данных понятий считается чуть ли не дурным тоном и огрублением, упрощением тонкой и многообразной материи языка. Такой подход к лингвистике, ставший модным в последнее время в так называемых "постмодернистских" течениях, представляется нам существенным отступлением от того уровня научности, которого достигла лингвистика во время расцвета структурализма, особенно в его пражской разновидности. Разногласия (не в смысле конфронтации, но в смысле разноголосицы) в вопросе онтологического статуса объекта исследования и гносеологических основ его изучения, как правило, начинаются уже с вопроса о том, что же должны исследовать лингвисты: письмена, звуки, тексты, значения, поведение, действия и отдельные поступки людей, их психическое или физиологическое состояние, абстрактные идеи или конкретные предметы и наблюдаемые ситуации и т.п. Даже определившись в этом отношении, исследователь еще на закрыл для себя вопрос о методологических основаниях своего исследования. Следует еще ответить на вопрос: а что есть данный объект исследования, где и как он есть, почему и зачем он есть, как мы можем знать, что он есть и почему мы можем быть в этом уверены, каким образом мы сумели обнаружить его и каким образом мы можем что-либо о нем узнавать. Таким образом, первый серьезный критерий лингвистической методологии - онтологический - должен касаться центральной проблемы всякого лингвистического исследования: что есть объект исследования лингвистики и каковы его главные характеристики. Однако само по себе представление об объекте исследования не порождает научную теорию и не образует направления в лингвистике. Для этого необходимо еще осознание гносеологических принципов изучения данного объекта. Мало знать объект своего исследования. Для лингвистики как гуманитарной дисциплины проблема гносеологического критерия является не менее значимой, чем проблема онтологии объекта. Лингвист должен четко отдавать себе отчет в том, что представляют из себя все его познавательные шаги относительно объекта и как следует интерпретировать все наличные и возможные результаты его исследовательской деятельности. Прежде всего он должен понимать сущность связи между объектом его исследования и собственной гносеологической позицией, а также осознавать прямую зависимость между этой позицией и возможными последствиями его исследования. Наконец, третьей составляющей методологической специфики любой теории является позиция ученого касательно характера и места тех или иных научных методов и исследовательских приемов, ко торыми он пользуется в ходе исследования. Методика исследования в значительной степени может испытывать на себе влияние онтологической или гносеологической позиции, но может быть и свободной от них, особенно тогда, когда эти позиции четко не осознаются лингвистом или являются смешанными в типологическом отношении. Последовательно отстаивая позиции апостериорного ментализма, мы полагаем, что по своему объекту лингвистика представляет собой весьма своеобразную отрасль знаний как со стороны онтологии ее объекта, так и со стороны познания этого объекта. Прежде всего, ее объект является одновременно продуктом психической деятельности конкретного индивида и межличностной коммуникации множества представителей некоторого социума, а, значит, он в равной степени естественен и искусственен. Несомненно, языковая способность продукт человеческой деятельности, но это продукт не всегда или всегда не сознательной деятельности. Даже столь крайние формы сознательного лингвистического конвенционализма, как искусственные языки, отличительными чертами которых являются такие рациональные характеристики, как обратимость структуры и однозначность единиц, в случае их социализации и последующей психологизации претерпевают изменения и постепенно приобретают черты всякого естественного языка, как то: полифункциональность единиц, историческая изменчивость, динамичность связей и отношений единиц в системе и функциональная гибкость в их использовании. Именно этот аспект имел в виду Ф. де Соссюр, когда описывал язык в качестве самонастраивающейся системы. Сам по себе процесс самонастраивания системы ни в коей мере не означает ее статичности. С одной стороны, будучи естественным коммуникативным средством, язык подчинен психологическим законам развития человеческого организма (и в этом смысле не терпит вмешательства факторов, являющихся несвойственными его внутренней организации), но, с другой стороны, будучи продуктом межличностной коммуникации и предметной деятельности, язык постоянно приспосабливается к их нуждам, изменя ясь формально и содержательно. Таким образом лингвист имеет дело с постоянно изменяющимся и, вместе с тем, с постоянно целостным объектом. Еще одна специфическая онтологическая черта объекта лингвистики - это его одновременная единичность и множественность. Нет двух людей, обладающих идентичной языковой способностью, идентичными языковыми возможностями и идентичным речевым опытом. Нет человека, чьи языковая компетенция и интуиция оставались бы неизменными на протяжении сколько-нибудь продолжительного временного отрезка. Тем не менее, ни у кого не возникает малейшего сомнения в том, что его язык - это именно его язык (и вчера, и сегодня), что эти два человека говорят на одном и том же диалекте или языке, что все люди говорят на языке (не важно, на какой из его типологических или этнических разновидностей именно). Исследуя язык, лингвист должен постоянно учитывать то, что исследует свой объект одновременно как нечто индивидуальное и нечто социальное. Язык, как известно, по отношению к лингвистике является одновременно и объектом, и средством исследования. “Слово есть философия факта, - писал Лев Выготский, - оно может быть его мифологией и его научной теорией” (Выготский,1982,I:365-366). Это делает любые попытки лингвиста хоть как-то объективировать свою деятельность тщетными, если, конечно, под "объективацией" понимать поиск некоторой объективной, независимой от исследователя истины. Эта проблема имплицирована в науках, исследующих чувственно наблюдаемые объекты (вроде естественных наук) или в науках, изучающих высококонвенциональные смысловые объекты (вроде математики). Так, если естествовед или математик ошибутся, ошибочность их методик и подходов видна практически сразу. Смысловой режим относительно их объектов задан либо естественным развитием человеческого сознания (т.н. "здравым смыслом"), либо теоретической конвенцией исследователей. Практически нельзя встретить естествоведа, который бы усомнился в том, действительно ли то, что он исследует, явля ется "Солнцем", "ветром", "камнем", "растением", "человеком", "животным", "светом", "температурой" и т.д. не в смысле их названий (в этом случае легко и охотно вводятся условные символы), а в смысле их наличия в качестве таковых. Уилфрид Селларс, один из наиболее функционально мыслящих рационалистов об этом написал так: “Структура здравого смысла совершенно ложна, то есть такие вещи как физические объекты и процессы структуры здравого смысла, реально не существуют”, но тут же объясняет, что “конечно это не означает, что не существует столов или слонов. Данное утверждение нужно понимать в том смысле, что столы и слоны реально не существуют так, как они представляются здравым смыслом...” (Селларс,1978:376). Точно так же ни один математик не сомневается в том, что существуют числа, математические действия, что "2" есть продукт прибавления "1" к "1" или вычитания "1" из "3". Иное дело гуманитарий. Нельзя себе представить, например, языковеда (если не брать во внимание дилетантов, ориентирующихся на школьные грамматики), который бы однозначно соглашался с тем или иным высказыванием другого языковеда без учета методологической позиции последнего. В лингвистике метод, подход играет едва ли не доминирующую роль. Подход в лингвистике определяет не только характер и средства исследования, но и самое объект. “Оказывается, что факты, добытые при помощи разных познавательных принципов, с у т ь и м е н н о разные ф а к т ы ” (Выготский,1982,I:359) [выделение наше - О.Л.]. Зная, на каких позициях стоит исследователь, в принципе, можно спрогнозировать результаты его исследований. Вместе с тем, не зная методологических основ той или иной теории, практически невозможно сколько-нибудь верно интерпретировать содержащиеся в ней положения. Это предопределяется именно специфическим характером объекта лингвистики. Истинность или ложность научных представлений в лингвистике целиком зависит от системы координат, заданной тем или иным методом или подходом. Поэтому единственное требование, которое можно выдвинуть к лингвистической теории любой ме тодологической ориентации, - это непротиворечивость положений в пределах заданных теорией критериев. Естественно, данное положение может оказаться губительным для всяческой возможной критики, поскольку всякая теория верна уже сама по себе, если она внутренне непротиворечива. Однако это не так. Для языкознания очень сложно выстроить абсолютно конвенциональную систему координат, которая бы никак не соприкасалась с предметно-коммуникативной деятельностью, т.е. была бы абсолютно спекулятивной. В этом смысле лингвистика напоминает любую естествоведческую дисциплину. В крайнем случае, об объекте можно судить по внешнезвуковым сигналам и поведенческим реакциям испытуемых (что зачастую и принимается за лингвистическое исследование). И все же, указанные феномены, хотя и не являются собственно лингвистическими объектами, могут и должны учитываться как факторы, объективизирующие исследование. Та или иная лингвистическая теория может быть верифицирована (или, скорее, фальсифицирована) не только со стороны собственной внутренней непротиворечивости, но и со стороны предметно-коммуникативных результатов ее применения. Нельзя не согласиться со Стефаном Тулмином, что “изучение отдельного концептуального выбора в науке на его историческом и общекультурном фоне не оправдывает автоматически ни самого этого выбора, ни критериев, которыми он детерминирован. Однако такой анализ дает нам возможность увидеть все богатство рассуждений, которые привели к соответствующему решению, и его следствия, как ожидаемые, так и неожиданные” (Тулмин,1978:189). Важным гносеологическим фактором лингвистического исследования является личность самого исследователя. Знание языка, языковая компетенция и языковая интуиция (именуемая иногда "языковым чутьем") в значительной степени предопределяют и методику лингвистического анализа, и научную картину языка, создаваемую лингвистом в своих работах. Польский лингвист Иренеуш Бобровский на одной конференции обосновал блестящую и очень простую мысль о том, что, несмотря на источник базы лингвистических данных, декларируемый лингвистом в качестве основного или единственного, таковым является всегда только его собственная языковая компетенция и интуиция. Лингвист не в силах обнаружить в речи окружающих то, что не является частью его собственной индивидуальной языковой способности. Вилем Матезиус в заключение статьи “Функциональная лингвистика” заметил, что “Не может быть лингвистом нового типа тот, кто не наделен тонким чутьем языковых ценностей” (Mathesius,1982:38). Значит ли то, что единственным источником базы данных является психика самого исследователя, необходимость использования исключительно интроспективных методов познания? Отнюдь. Каждый психолог знает, что сознательная и целенаправленная интроспекция практически никогда не ведет к удовлетворительным результатам. Менее всего человек способен сознательно объективно охарактеризовать собственные действия, поступки, знания, в том числе и лингвистические. В этом состоит еще один парадокс лингвистики. Лингвистическое исследование по своему направлению может быть только интенциональным, направленным вовне, на чужую языковую деятельность. Но по своей сущностной характеристике оно всегда интроспективно. Иными словами, исследуя других, мы исследуем в первую очередь себя. Но исследовать себя непосредственно, без опосредующего звена в виде партнера по коммуникации невозможно. Константная а к т у а л ь н о с т ь методологической проблематики заключается в том, что, как и всякий другой теоретический или научнопрактический вопрос, вопрос о принципах и критериях исследования также методологически детерминирован. Это значит, что отвечать на этот вопрос приходится также с определенных методологических позиций. А значит, не только теоретические положения или практические результаты, но и самое видение общего положения дел в лингвистике в конечном счете полностью зависит от методологической позиции автора. Именно поэтому смена методологии исследования влечет за собой не просто смену способа лингвофилософской рефлексии или смену методического инструментария, но и смену самого видения картины науки и ее объекта. В современной литературе по данному вопросу существует очень широкий спектр мнений. Отстаивая функциональное понимание методологии лингвистики, мы вынуждены отметить причины неприятия существующих точек зрения на само понятие методологии и на те методологические классификации, которые предпринимаются как самими лингвистами, так и философами языка. Все существующие мнения относительно сущности методологического подхода или течения в лингвистике можно разделить на идеологические, теоретические, дисциплинарные, диахронические, этнические и собственно эпистемологические. Идеологическое понимание методологии досталось современной постсоветской лингвистике в наследство от тоталитарного прошлого и квалифицируется нами как наименее научное. Это практически всегда методологическая дихотомия: диалектико-материалистическая (единственно верная, плодотворная и перспективная) vs. буржуазная (чаще всего, идеалистическая, тупиковая, ошибочная) методология. Подобным пафосом проникнуты не только работы по методологии советского периода (Е.Миллер, Г.Мартинович), но иногда и постсоветские исследования, например, коллективная монография “Методологические основы новых направлений в мировом языкознании” (см.Основы,1992). Очень часто понятие методологических основ лингвистического исследования подменяется понятием его теоретических основ. В этих случаях в ранг методологий возводятся отдельные теории. Так, в работах лингвистов можно встретить выражения о методологии лингвистической относительности, дескриптивной, бихевиористской методологии (Г.Яворская, Т.Харитонова - см.Основы, 1992), генеративно-трансформационной, когнитивной (Петров, 1988) или суждения о специфических методологиях глоссематики, структурализма, общей теории систем (Ж.Пиаже, Э.Юдин), теории речевых актов, теории речевой деятельности, теории коммуникации. Чаще всего теоретическая типология методологических подходов смешивает методологию с методикой, применяемой (часто ad hoc) для подтверждения той или иной теории. Так, методологические черты могут приписываться даже отдельным методическим приемам или конструктам, таким как принцип достаточности, квантитативный анализ или дискурс, введение которых в научный обиход квалифицируется как эпизод методологического переворота (Паршин,1996). Отстаиваемая нами в данной работе структурно-функциональная теория языковой деятельности также ни в коем случае не должна смешиваться с функциональной методологией, на основе которой она строится. Более распространенной и разнообразной является дисциплинарная типология методологии. В этом случае понятие методологии приписывается приоритетам, которым следует лингвист или целая школа в исследовании той или иной стороны объекта или аспектам, в которых осуществляется исследование. Так, можно услышать о биологической, социологической (социолингвистической), психологической (психолингвистической), физиологической или логической методологии лингвистики (А.Хайнц;

см. Heinz,1978), системологической или динамической методологии (Э.Юдин), семасиологической или ономасиологической методологии (Даниленко,1993, Зубкова,1988), методологии (лингвистической философии) имени, предиката или эгоцентрических слов (Руденко,1993), отражающей приоритетность семантики, синтактики или прагматики (являющихся. как известно, всего лишь аспектами семиотики, выделенными еще Ч.Моррисом) в лингвистическом исследовании и под. Столь же дисциплинарным, а не методологическим, является противопоставление классического структурализма (и соссюровской семиологии) прагматическому или когнитивному функционализму (и пирсовско-моррисовской семиотике) (Т.Линник - см.Основы,1992), поскольку различие между ними не в способе и характере видения и понимания сущности объекта и теории его познания, а в преимущественном интересе к системе языка (в первом случае) и преимущественном интересе к исследованию речевых актов (во втором). Даже в самых новых работах можно встретить противопоставление существующих направлений по методологическому принципу формальности или функциональности (Ньюмейер,1996), который на деле оказывается либо разделением на лингвистику слушающего (семасиологи-ческую, описательную) и лингвистику говорящего (ономасиологи-ческую, объяснительную), где отдается предпочтение одной из сторон коммуникации - восприятию или порождению высказывания, либо разделением на лингвистику преимущественно семантическую и лингвистику преимущественно формально-грамматическую, тяготеющие к исследованию той или иной стороны семиотической деятельности - плана выражения или плана содержания. Иногда методологическая типология может представляться как междисциплинарное явление (напр., принципиальное противопоставление методологии лингвистики и истории О.Ткаченко см.Основы,1992). Смешивание методологии и дисциплины может проявляться также и в требованиях квалифицировать некоторую область познания в качестве науки только в случае наличия единой общедисциплинарной методологии (Цв.Тодоров). В этом вопросе мы разделяем мнение Р.Фрумкиной (Фрумкина,1996) о правомочности и необходимости наличия множества методологических подходов в пределах одной и той же гуманитарной дисциплины, в частности, лингвистики. Очень распространенным видом методологической типологии является также диахроническое понимание методологии, восходящее к куновскому принципу сменяющих друг друга во времени научных парадигм. Такое понимание наиболее свойственно феноменологически (реалистически) ориентированным лингвистам и философам языка, поскольку предвидит наличие на каждом этапе развития науки единой и единственной парадигмы. Различия в подобных трактовках касаются, как правило, только количества парадигм, а отсюда - и способа перехода от одной к другой. Если таких парадигм всего две, то их смена представляет собой колебания маятника или восхождение по гегелевской триаде (П.Паршин), если их три, то они сменяют друг друга по кругу (Д.Руденко), если их бесконечное множество, то они следуют друг за другом чередой (Т.Кун). Иногда можно встретить анализ методологических подходов, типологизированный по этническому или этнополитическому принципу (американский структурализм, английский эмпиризм, французский функционализм, советская лингвистика) (С.Магала, А.Хайнц, Лингвистический энциклопедический словарь) или близкому к нему теоретико-географическому принципу однозначной привязки методологии к той или иной школе (методология Казанской, Лондонской, Женевской, Львовско-Варшавской школ, Пражского, Копенгагенского, Венского кружков и под.), хотя почти всегда в подобные школы входят ученые различной методологической ориентации.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

В данной работе представлена собственно эпистемологическая функциональная, плюралистично-системная версия сосуществования парадигм, предполагающая наличие в современной лингвистике, с одной стороны, стольких методологических подходов, сколько существует самостоятельно мыслящих лингвистов, а с другой, - наличие четырех глобальных методологических направлений, постепенно сложившихся в ходе исторического развития лингвистики вследствие самоограничения и сближения индивидуальных методологий на основе принципиальных онтологических и гносеологических постулатов о сущности объекта лингвистики. По нашей гипотезе, методологические подходы не сменяют друг друга, но, однажды возникнув (оформившись), сосуществуют, трансформируясь и реализуясь в различных теориях и школах. Поэтому, в отличие от перечисленных выше версий, наш подход предполагает одновременное наличие нескольких возможных методологических решений сходных лингвистических проблем, которые могут быть конвертированы в другую методологию только с учетом их типологических различий. В силу своего антропоцентрического характера функциональная методология не может выдвигать претензии на роль единственно возможной методологии. Применительно к лингвистике плюрализм функциональной методологии основывается именно на идее синхронного сосуществования нескольких методологий, предлагающих параллельные пути развития лингвистики в будущем столетии. Отсюда первая проблема, составляющая одну из двух з а д а ч данной работы - проблема определения сущности лингвистической методологии в свете функционализма как методологического направления. Несмотря на кажущуюся несводимость лингвистических исследований, исповедующих различные взгляды на то, что следует понимать под термином "язык", мы попытались ввести в одну парадигму лингвистические школы и направления на основе целого ряда критериев онтологического, гносеологического и методического характера. Нерешенность методологической проблемы в лингвистике делает любое методологическое исследование константно актуальным. А к т у а л ь н о с т ь нашей работы кроме этого состоит также в том, что с выходом постсоветской лингвистики из узких рамок марксистсколенинской идеологии, у лингвистов все чаще проявляется заведомо отрицательное отношение к самому понятию методологии исследования, но говоря о том, чтобы активно разрабатывать и культивировать этот аспект научной деятельности. Об актуальности и, что более важно, нерешенности методологической проблематики, касающейся современного состояния лингвистических и лингвофилософских поисков, свидетельствует повсеместное проведение итоговых научных собраний, симпозиумов и конференций, посвященных принципиальным методологическим вопросам лингвистики конца ХХ века. С одной стороны, причина этому чисто мифологическая - магия числа (вступление в новое тысячелетие), но с другой, - назревшая к концу ХХ века необходимость качественного обновления научного мышления, связанная с крушением глобального идеологического противостояния и переходом многих стран к созданию общества открытого типа. В этом смысле нам представляется, что функциональная методология, вызревшая в гуманистических и плюралистичных по своей сущности концепциях И.Канта, В.Джемса, К.Поппера и других философов, и не получившая своего полноценного воплощения в гуманитарных науках (в т.ч. и в лингвистике) вследствие чрезмерной увлеченности идеями реализма (феноменологией, марксизмом, томизмом, религиозным экзистенциализмом, оккультизмом), эмпирического позитивизма (бихевиоризмом, вульгарным материализмом, натурализмом) или рационализма (логицизмом, сциентизмом, солипсизмом), на общем фоне “бесчеловечности современной лингвистической парадигмы” (Караулов,1986) заслуживает того, чтобы стать одной из равноправных основ для теоретических поисков в лингвистике ХХI века. Основной мыслью, которую нам хотелось бы подчеркнуть, прежде чем приступать к подробному анализу методологических подходов в лингвистике, является то, что в силу изложенной специфики человеческой языковой деятельности в языкознании невозможно построение какой-либо стройной теории без последовательного решения методологических проблем и, в первую очередь, без тщательной синхронизации всех трех составляющих методологии: онтологии объекта, гносеологии исследования и методики исследовательских приемов. Совмещение всех трех позиций представляет один из существенных моментов н о в и з н ы данного исследования. Принципиально новым является также представление тетрихотомической (четырехкомпонентной оппозитивной) модели современной лингвистической методологии и обоснование функционализма как целостного методологического направления, принципиально противостоящего позитивизму (эмпиризму), рационализму (солипсизму) и феноменологии. Второй з а д а ч е й данной работы наряду с анализом существующих методологических подходов к исследованию языка и обоснова нием на их фоне основ функциональной методологии лингвистики является изучение возможности последовательного применения оснований функциональной методологии к исследованию конкретных аспектов языковой деятельности славянского этнокультурного типа. В данной работе мы не ставим перед собой задачи охватить все вопросы и проблемы современной лингвистики и, тем более, дать единственно верные ответы на подобные вопросы. Это и невозможно, так как сам по себе язык (как некая “вещь-в-себе”) непознаваем ни эмпирическими описательными методами, ни трансцендентальными спекуляциями. Познавать можно лишь язык как конкретное явление, т.е. функцию человеческой деятельности. Именно языковую деятельность, понятую как коммуникативно-экспрессивное отношение между предметно-коммуникативной и психомыслительной деятельностью человека, мы представляем в качестве основного объекта лингвистики. Гораздо более важной нам представляется задача полноценного обоснования самой постановки лингвистических вопросов с последовательных позиций функциональной методологии. Отсюда - принципиальное переосмысление сущности объекта лингвистического исследования - языковой деятельности, совершенно новая трактовка структуры языка, речи и речевой деятельности, сущности языкового и речевого знаков, их структурной организации и функционального соотношения. Практическая значимость работы сорстоит в том, что в работе предлагаются пути решения многих противоречивых моментов как в теоретических лингвистических исследованиях, так и в преподавании славянских языков. Результаты исследования могут быть применены как в разработке конкретнонаучных аспектов современной лингвистики, так и в практике вузовского преподавания для разработки методологически последовательных учебных курсов. Структура работы непосредственно отражает поставленные задачи В первом разделе предлагается обоснование основ функциональ ной методологии на фоне принципиально отличных от нее методологических подходов, что предполагает ответ на следующие вопросы:

- чем принципиально отличается функциональная методология лингвистики от других существующих (существовавших) подходов;

- что является объектом лингвистики в функциональной методологии;

- каковы онтические свойства, структура и способ существования, генезис и функционирование этого объекта;

- как следует изучать этот объект, какие приемы и методы следует признать наиболее адекватными функциональному пониманию объекта и его изучению, а во втором - на основе выдвинутых постулатов - излагается собственно авторская версия функциональной теории языковой деятельности как психосемиотической функции активного социализированного индивида, что, в свою очередь, предполагает функциональнометодологическое обоснование ответов на вопросы:

- что есть языковая деятельность, каковы ее составные и каково их структурное соотношение друг с другом, каковы их характеристики;

- каковы единицы составных языковой деятельности и каковы характеристики и свойства этих единиц;

- какова структура единиц языковой деятельности. Вся дополнительная информация, включая историко-философские экскурсы, обоснования частных вопросов функциональной методологии, схемы, таблицы и рисунки вынесены в отдельные “Приложения”. На защиту выносятся следующие положения:

- функционализм представляет собой целостное методологическое направление, отличающееся собственной онтологической концепцией объекта, собственными гносеологическими принципами его исследования и собственной спецификой проведения линвистического анализа;

- в современной лингвистике полноценно развились четыре противостоящих методологических направления - позитивизм, рационализм, феноменология и функционализм;

- объектом исследования в функциональной методологии лингвистики является языковая деятельность обобществленного индивида как единственная онтически реальная форма существования кода человеческой коммуникации, состоящая из трех смежных объектов - языка, речевой деятельности и речи (речевых произведений);

- языковая деятельность представляет собой смысловую психосемиотическую сущность;

языковые и речевые знаки и речевые процессы - это онтически различные сущности в пределах языковой деятельности;

- язык не обладает уровневой структурой и состоит из информационной базы (системы языковых знаков) и внутренней формы (системы языковых моделей);

- речевая деятельность состоит из двух обратно пропорциональных процессов - речепроизводства (синтаксирования, фонации и графического оформления) и знакообразования (образования языковых знаков);

- речь представляет собой линейную синтагматическую последовательность речевых знаков, равно эксплицирующих языковую и внеязыковую мыслительную семантику.

ГЛАВА I. ТИПОЛОГИЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ МЕТОДОЛОГИИ ЛИНГВИСТИКИ § 1. Проблемы онтологии вербального смысла как объекта лингвистического исследования 1.1. Тетрихотомия в лингвистической методологии Лингвистика, равно как и другие гуманитарные науки, своим предметом желает видеть нечто, имеющее отношение к смыслу. Все существующие и существовавшие в лингвистике школы, течения и направления были таковыми (и являются сейчас) только потому, что они объединялись тяготением их представителей к единообразной постановке вопроса о смысле. Проблемы дефиниции языка, его составных, функций, устройства, истории, функционирования, форм представления и т.п. всегда были и будут производными от этой главной методологической проблемы: что есть смысл, где он, как возникает и существует и зачем он есть. Естественно, приступая к вскрытию любой научной проблемы, следует понимать, что и само исследование, и его результаты a priori “освящены” методологической позицией исследователя. Не является исключением и эта работа, хотя одним из объектов наблюдения будут именно различные методологические позиции. Субъективизм подобного предприятия очевиден, поскольку с одной методологической позиции будут рассмотрены не просто результаты чьих-то исследовательских действий, которые, казалось бы, лежат на поверхности, и даже не сами методы и приемы такой деятельности, а то, что движет этими методами и приемами и заставляет прийти к подобным результатам - методологическая позиция исследователя.. Одной из самых больших сложностей методологической работы является вопрос о методологии как критерии организации научнофилософской деятельности как отдельного исследователя, так и це лых групп, именующих себя школами, течениями или направлениями. М.Хайдеггер прав, говоря: “Поскольку современная наука есть теория... в любом ее рассмотрении решающее первенство принадлежит способу “смотрения”, т.е. характеру прослеживающе-устанавливающего подхода, т.е. методу” (Хайдеггер,1993: 246). Сторонники абсолютного методического плюрализма в науке при тщательном анализе их работ оказываются сторонниками онтологического плюрализма, в то время как сторонники школ и “парадигм” - так или иначе поддерживают идеи инвариантного единства мира или инвариантного единства сознания. Даже те, которые решительно опротестовывают решающую роль онтологии в науке, сами оказываются выразителями некоторой онтологии. Нельзя не согласиться с М.Вартофским, что “... попытка что-либо понять связана с признанием чего-то в качестве реального и с рассмотрением суждений относительно этого реального как истинных” (Вартофский,1978:87). Поскольку одним из основных законов функционирования сознания является закон экономии (инертности) (в этом мы полностью разделяем мнение Дж.Агасси - см.Агасси,1978), а основным мыслительным приемом - аналогия, оказывается, что в расхожей сентенции “Все новое - это хорошо забытое старое” есть много правды. Подавляющее большинство ученых и философов не столько продуцируют новое путем вскрытия или изобретения абсолютно нового и доселе небывалого, сколько по-новому интерпретируют чьи-то идеи, которые, в свою очередь и в свое время, были такими же интерпретациями. Базисные идеи, подвергшиеся новой интерпретации, просто были ранее не замечены или не до конца продуманы, неточно сформулированы или же неверно применены в ходе их социализации. Причин может быть множество. Не последняя из них - опережение автором своего времени и пренебрежение к мнению современника, всегда господствовавшее и поныне господствующее в науке. Проникновение новых взглядов (интерпретаций) в широкую теоретическую сферу (социализация идей) занимает определенное время. Это время можно назвать пе риодом формирования школы, течения (“парадигмы”). Затем он сменяется периодом критики и забвения. Мы совершенно не согласны с идеей Т.Куна (см.Кун,1977) о том, что “парадигмы” совершенно несводимы друг к другу и научным понятиям одной парадигмы нет места в другой, а “научная революция” призвана сменить одну парадигму другой. Это было бы возможным только в том случае, если бы наука (или философия) была полностью априорной и никак не детерминированной со стороны предметно-коммуникативной деятельности ученого или философа и была бы чистой работой мозга. Но это не так. Научная или философская деятельность - лишь рефлексия над обыденным сознанием, являющимся их онтической и эпистемологической базой. Мы полностью разделяем мнение Патрика Серио, что “в лингвистике (и вообще в гуманитарных науках) парадигмы не сменяют друг друга и не отрицают друг друга (в смысле “не устраняют” - О.Л.), но накладываются одна на другую, сосуществуют в одно и то же время, игнорируя друг друга” (Серио,1993:52). Но мы бы не хотели впадать ни в одну из крайностей - ни в крайность полного отрицания возможности существования течений и школ, как это делают некоторые критики науки, ни в крайность обратную - отрицания всякой возможности построения новой концепции (в том числе методологической) и самой возможности различных взглядов на решение одной и той же или аналогично понятой проблемы. Сущность функциональной методологии, основы которой мы здесь рассматриваем, состоит в том, что взглядов на одну и ту же проблему может существовать столько, сколько возможно различных постановок вопроса, т.е. бесконечное количество;

но, вместе в с тем, общность которой предметноэти коммуникативной деятельности, рамках возникли взгляды, детерминирует их единство по более высокому принципиальному критерию. Таким наивысшим критерием является обыденная жизнедеятельность и обыденное сознание со всеми его достоинствами (многовековым опытом открытий и познания) и со всеми его недостатками (многовековым опытом заблуждений и предрассудков).

Это генетическая онтологическая предпосылка единения (но не холистического единства) взглядов. Есть и функциональная посылка - это научно-теоретическая коммуникативная деятельность ученого (преподавательская или академическая), сопровождающая получение им образования, участие в научных дискуссиях (конференции, публикации, защита диссертаций) или самообразование (конспектирование, рецензирование). Вольно или невольно он оказывается втянутым в некоторый социум единомышленников (реальный или условный, номинальный - через заочное знакомство по публикациям). Но, несмотря ни на что, нет такой степени единства взглядов, которая бы полностью поглощала индивидуальность ученого. Следует иметь в виду, что первичной и базисной онтологической формой существования науки или философии, с точки зрения функциональной методологии, все же остается теоретизирующая деятельность индивидуального сознания. В этом смысле нам вполне понятна та настойчивость, с которой Имре Лакатос разграничивал “внутреннюю” и ”внешнюю” историю науки (См. Лакатос,1978). Намечая контуры собственной методологической позиции, мы тем самым уже подошли к постановке главного вопроса лингвистической методологии - вопроса об онтологии смысла как объекта исследования (познания). Трудность оценки возможных методологических позиций, как нам кажется, состоит прежде всего в том, что выражение мысли, ее оформление и обоснование требует апелляции к предыдущему опыту, но нет никакой уверенности в том, что наши аргументы и авторитеты, к мнению которых мы будем апеллировать, не окажутся совершенно ничего не значащими для тех, кто стоит на иных методологических позициях. Однако с этим придется примириться из-за отсутствия иных способов изложения мысли. В данной работе мы пытаемся обосновать лингвистическую методологию на базе кантовского понятия трансцендентальности человеческого познания. Говоря о выдвинутом И.Кантом понятии "трансцендентальное", мы намечаем основные точки отсчета в методологиче ском вопросе о смысле. Такими точками нам представляются пространственная и временная проблема смысла, иначе говоря, проблема локализации смысла и его темпорального определения. Как это ни странно, но у ученого или философа нет иной возможности ответить на вопрос "что есть смысл?", как ответить на вопрос “где и когда есть смысл?” или “где и когда он возникает и существует?” Категории времени и пространства представляют собой одни из очень немногих общих понятий, принимаемых в самых различных теоретических построениях в качестве аксиом человеческого мышления. Во всяком случае, не найдется человека, который бы в своей деятельности смог обойтись без представления о пространстве и времени. Понятия пространства и времени влекут за собой другую пару понятий, с которыми они неразрывно связаны, которые они обусловливают, но вместе с тем и сами являются обусловленными ими - это понятия предметности (субстанции) и процессуальности (действия и состояния). Определяя что-то как предмет, мы выделяем его в пространстве среди других нетождественных или тождественных предметов. Но, определяя нечто как предмет, мы тем самым и определяем его бытийность, т.е. то, что он есть, он действует во времени. В лингвистическом отношении эти достижения человеческого сознания обрели форму имени и глагола, категорий, присущих всем без исключения человеческим языкам. Именно это побуждает нас поступить вполне естественным (человеческим) образом и, задавая себе вопрос о смысле (выражающемся, например, во всех славянских языках именем существительным), отвечать на него так, как если бы дело обстояло с определением некоего предмета (доселе невиданного и незнаемого), т.е. локализировать его в пространстве, а затем (или одновременно с этим), установив его бытийность, определить его временные характеристики. Только в связи с этими процедурами и после них мы решимся на определение сущности смысла применительно к лингвистике.

Задаваясь вопросом о месте локализации смысла (как первом онтологическом критерии), невольно приходится вооружаться тем, что Кант называл трансцендентальным или критическим мышлением, т.е. априорно подыскивать место смыслу в своем представлении о мире. И здесь мы сталкиваемся с очередной трудностью методологического характера: смысл есть где-то, или это я сейчас пытаюсь втиснуть его во что-то. Можно поставить проблему шире: смысл есть вне человека (любого, каждого) или же вне человека никакого смысла нет. Таким образом мы выстроили первую дихотомию касательно локализации смысла: “в человеке // вне человека” (Подробно обоснование именно такой постановки вопроса представлено в монографии “Языковая деятельность”;

см. Лещак,1996б:20-22). Все существующие теории смысла, а следовательно, и теории языка как средства сохранения, передачи или порождения смысла в методологическом отношении расходятся по две стороны локальной (пространственной) оси: феноменализм (онтологический объективизм) - ментализм (онтологический субъективизм). Историко-философский экскурс о возникновении феноменализма и ментализма и их основных разновидностей - эмпиризма, феноменологии и рационализма дан в приложениях (См. Приложение 1 ). Во втором случае носителем смысла, а следовательно, языковым субъектом оказывается человек, а в первом - некий объективно существующий феномен (текст, предмет, сигнал) или сам язык, Дух, Бог, мир и т.п. Обычно принято считать, что подобная дистрибуция автоматически исключает в менталистских теориях признание какого бы то ни было соответствия смысла некоей вне человека существующей реальности, а в феноменалистских (реалистских) теориях - наличия каких бы то ни было субъективных смыслов. Тем не менее, они встречаются весьма часто. Однако это второстепенные постулаты, либо выходящие за пределы проблемы смысла (как "вещь-в-себе" или природа как возможный опыт в трансцендентальной теории Канта), либо касающиеся частных проблем теории (как множественность ин терпретаций или личностные смыслы в герменевтических или описательных лингвистических теориях). Поэтому при оценке той или иной теории с методологических позиций следует соизмерять важность постулируемых положений по отношению друг к другу и их месту в теории. Естественно, вынося смысл в сферу объективного (объективизм), т.е. утверждая, что “содержание познания независимо от субъекта и от человечества и относительно существования объективной действительности оно дано объективно” (Schaff,1965,98) и что “Дух... есть сама себя поддерживающая абсолютно реальная сущность” (Гегель,1992:234), ученые и философы далеко не всегда соглашались в вопросе о характере бытования смысла, формах его существования, т.е. относительно процессуальных, а следовательно, темпоральных свойств смысла. Одни исследователи связывали смысл только с конкретными физическими феноменами, скептически относясь к наличию неких универсальных (абстрактных) смыслов, детерминирующих наличие смыслов "реальных", другие же, выводили смысл за пределы конкретных жизненных (эмпирически осязаемых) проявлений в область виртуального, потенциального. Позицию первых можно было бы назвать условно апостериорной (онтологически детерминированной), позицию же вторых - априорной (онтологически индетерминированной). К.Поппер выдвинул подобную классификацию методологических воззрений относительно объективистских теорий. Он размежевал в рамках историзма (концепции вынесения смысла за пределы сознания и психики человеческой личности) методологический эссенциализм, характеризующийся тенденцией к телеологии и поиску сущности, скрытой от непосредственного чувственного созерцания, и методологический номинализм, акцентирующий внимание на единичных фактах бытования вещей в конкретных событийных ситуациях (См. Поппер,1994,I:84-90). У В.Джемса это размежевание обозначено как противостояние рационализма (интеллектуализма), под которым он понимает реалистическую платоно-гегелевскую традицию и эмпириз ма (сенсуализма), которым он именует распространенный в конце ХIХ века физико-биологический позитивизм (См.Джемс,1995:8-13). Этот же темпоральный критерий, как нам представляется, лежит в основе размежевания и менталистских теорий. Здесь также нет единства в вопросе о темпорально-процессуальных свойствах смысла в человеческом сознании (психике, душе). Одни исследователи полагают, что смысл наличествует у человека до и вне опыта как способность к порождению смысла. При этом сам смысл приобретает процессуальное, нестабильное свойство: он порождается в ходе реализации этой врожденной способности. Другие исследователи считают, что смысл детерминирован общественным укладом, социальными отношениями, является продуктом предметной (и эмпирически ориентированной мыслительной) деятельности индивида и характеризуется стабильностью и инвариантностью. Так, в частности, Кант писал: “Всякое познание вещей из одного чистого разума есть не что иное, как призрак, и лишь в опыте есть истина” (Кант,1993:192). Так выкристаллизовалась вторая ось, которую можно было бы назвать временной или темпоральной: индетерминированность (онтологический априоризм) - детерминированность (онтологи-ческий апостериоризм). Как следует из сказанного, все теории смысла, во всяком случае те, которые получили более менее завершенное оформление, можно противопоставить в методологическом отношении по двум глобальным критериям характеризации смысла: локальному (менталистские и феноменалистские) и темпоральному (априорно индетерминированные и апостериорно детерминированные). Следовательно, таких методологически дистрибуированных направлений может быть четыре: апостериорно-феноменалистское (позитивистское, сенсуалистское, эмпирическое), априорно-феноменалистское (реалистское, эссенциалистское, феноменологическое), априорноменталистское (субъекти-вистское, солипсическое, рационалистическое, логико-позитивист-ское) и апостериорно-менталистское (функциональное, прагматистское, деятельностное). Аналогичные тетрихо томические модели в классификации лингвофилософских теорий находим и у других исследователей (об этом см. Приложение 2). Такое размежевание методологических позиций имеет несколько условный характер. В чистом виде оно встречается крайне редко, однако методологическая нечистота лингвистических теорий, если и не бросается в глаза сразу, то весьма существенно сказывается на стройности теории, доказуемости ее положений, концептуальной согласованности задач, приемов, методов и результатов исследования. Одним из центральных моментов противопоставления методологических позиций в лингвистике является вопрос о формах бытования смысла, который, прежде всего, сводится к проблеме понимания инварианта. Философские основания этой проблемы изложены нами в Приложении 3. Одна и та же методологическая посылка относительно признания или непризнания наличия инвариантного смысла наряду с единичным может присутствовать в онтологически противоположных теориях (инвариант не признают как натуралистические, так и логические позитивисты, в то время как оба модуса существования смысла признают феноменологи и функционалисты). Но это сходство лишь поверхностное, поскольку атомизм (фактуализм) позитивистов второй половины XIX века и вульгарных материалистов XX далеко не идентичен логическому, субъективно-рациональному фактуализму представителей Венского кружка, Львовско-Варшавской школы и американской школы логической семантики. Столь же различны понятия инварианта в традиции гегельянства, феноменологии и герменевтики и в традиции функционального структурализма. Таким образом критерий признания или непризнания той или иной формы бытования смысла прямо не совмещается с рассмотренным нами ранее локально-темпоральным критерием. Для различения теорий по их тяготению к признанию или непризнанию "реальности" (в любом возможном понимании) инварианта следует ввести термины "категоризирующие" и "референцирующие" методологические направления.

Существенное различие между категоризирующими и референцирующими теориями смысла состоит прежде всего в самом понятии о сущности и понимании ее места в методологических построениях. Референцирующее представление о смысле - чисто фактуальное. Здесь если и встречается понятие сущности или инварианта, то оно резко противопоставляется понятию явления как ирреальное - реальному со всеми вытекающими отсюда методологическими последствиями. У нас не вызывает сомнения собственно субъективный характер инварианта (поскольку именно так понимается инвариант в функционализме). Сомнение вызывает безапелляционное признание реальности (объективной реальности) явления и, отсюда, истинности единичного знания, фактуального знания в позитивистских методологических построениях, а также произвольность и полная индивидуальность единичного смысла в рационалистских теориях. К тому же сама сущность инварианта в позитивистских теориях представлена все так же референциально, атомистически - как простого множества или суммы единичных смыслов. Подобное понимание инварианта находим у В.Солнцева: "Понимание языка как реального средства (орудия) общения, а речи как применения, использования этого средства заставляет считать, что язык состоит из того же, из чего состоит речь - из конкретных экземпляров, но представленных в виде классов или множеств, названия которых (т.е. исследовательские конструкты О.Л.), отображающие свойства этих множеств, и есть инварианты" и, далее, "Значение любой единицы само по себе инвариантно и служит основой для объединения в вариантный класс разных экземпляров единицы, обладающей этим значением. Разные значения одного и того же слова не варьируют, а аккумулируются в слове" (ЛЭС,1990:81). Такого рода трактовки инварианта - как суммы вариантов или как чисто искусственного конструкта - мы относим к референцирующим методологическим направлениям. Таковы физикалистский позитивизм и логический рационализм. В отличие от них, феноменология и функционализм должны быть отнесены к категоризирующим методологи ям, поскольку в теориях этого типа признается несомненная реальность инварианта. Принципиальное различие между ними - признание внеличностной реальности инварианта у феноменологов и признание психологической реальности инварианта у функционалистов.

1.2. Функционализм как онтологическая позиция в лингвистике Функциональная лингвистика как методологически оформившееся направление языковедческой мысли появилась в начале XX века. Это наименее разработанное в методологическом отношении течение в лингвистике. Вопрос о научно-теоретических и философских истоках функционализма был частично затронут в связи с размежеванием функционального и рационального подходов в пределах субъективно-менталистской методологии (См. Приложение 1 ). Здесь уместно еще раз подробнее остановиться на тех теоретических положениях т.н. трансцендентальной критики И.Канта, которые обычно затушевываются исследователями его взглядов. Речь идет о попытке Канта совместить в пределах одного методологического подхода трансцендентальный субъективизм и эмпирический детерминизм. Внимательное прочтение работ И.Канта с опорой на новейшие исследования в области психологии человеческой деятельности и нейрофизиологии мозга позволяют увидеть в теории И.Канта нечто совершенно новое, до сего времени не оцененное по достоинству и не подвергнутое современной интерпретации. Анализируя субъективизм Протагора, Декарта и Канта, Мартин Хайдеггер совершенно верно выделил из этого ряда Р.Декарта как собственно субъективиста, тогда как Канта причислил к последователям Платона. Что же заставило Хайдеггера так поступить, если априоризм и субъективизм Канта в современной науке практически не подвергаются сомнению и считаются характерными признаками кантианства? Хайдеггер в качестве доказательства своего тезиса, в частности, приводит цитату из Канта: "Условия возможности опыта вообще суть одновременно условия возможности предметов опыта" (Цит. по: Хайдеггер,1993:163). Однако, как нам кажется, Хайдеггер редуцировал как второстепенное то обстоя тельство, что понятие опыта у Канта и у Платона и платоников не идентично. Опыт в системе трансцендентализма И.Канта - это чисто субъективное, менталистское, антропологическое положение. Это не опыт как абсолютный дух, но опыт человека как такового. Понятие опыта или, точнее, возможного опыта нам представляется центральным в кантовской методологии смысла. Это тот момент, который, с одной стороны, делает возможным существование мира, а в нем человека как части этого мира, а с другой, ограничивает существование мира для человека условиями его (человека) возможного опыта. Мир, таким образом, существует для человека в той мере и в той форме, в которой человек способен, может (категория "возможности") его опытно постичь. Однако сами эти возможности постоянно изменяются. Изменяясь, они изменяют характер человеческого опыта и тем самым меняют понимание самого мира как природы, как возможного опыта. Поэтому мир (как его видит и понимает человек) меняется вместе с человеком. Но формула возможности опыта гораздо более емкая. В ней есть фактор нереализованности, будущее время человеческого познания. Опыт, как возможный опыт, это не только то, что человек (человечество) уже познал или познает сейчас, это также (а, может быть, прежде всего) то, что он способен познать в будущем. Однако в понятии возможного опыта есть и ограничительный гносеологический момент, который рассматривается большинством философов как агностическая позиция Канта. Агностицизм Канта состоит собственно в том, что в силу ограниченности эмпирикосенсорных возможностей и в силу наличия трансцендентальных форм познания в виде категорий времени и пространства, у человека сложился определенный тип познания мира, а именно понятийно-субстанциальный, в пределах которого мы и постигаем природу, мир как возможный опыт. Возможности постижения мира в этих формах и этим способом практически безграничны, но выйти за пределы своего возможного опыта для человека значило бы выйти в сферу невозможного, такого, для познания чего у нас нет никаких опытных оснований. Такой онтологический статус человеческого сознания позволяет одновременно видеть в человеке субъект предметной деятельности (опыта) и субъект формирования смысла, под которым понимается форма видения мира сквозь призму прошлого, настоящего и возможного опыта. Именно этим можно объяснить, почему человеку удается правильно прогнозировать и реализовать свою предметную деятельность, и, вместе с тем, почему на каждом новом этапе реализации возможного опыта человек несколько по-иному понимает мир, чем его предшественники. Ограниченность же нашего познания состоит именно в том, что мы мыслим наш мир в категориях субстанции и процесса, а следовательно - пространства и времени. Кант сам попал в ловушку этого способа мышления, когда стал говорить о непознаваемом, небывалом, не могущем быть понятым, как о вещи. В эту же ловушку попадают и его критики, обращающиеся с понятиями "предел разума" или "граница" между явлением и вещью-в-себе так, как если бы речь шла об опушке леса, линии на доске или меже на поле. Впрочем, в некоторых случаях Кант, все же, не забывает отметить, что “каковы вещи в себе, я не знаю и м н е н е з а ч е м э т о з н а т ь, потому что вещь никогда не может предстать мне иначе как в явлении” (Кант,1964:325) [выделение наше - О.Л.]. Э. де Боно писал, что "может потребоваться значительная деятельность нешаблонного мышления, чтобы понять, что существуют проблемы, которые невозможно сформулировать" (де Боно,1976:71). К таким, без сомнения, относится идея мира как невозможного опыта - как вещи-в-себе (критический анализ кантовского понятия вещи-в-себе дан нами в монографии;

см.Лещак,1996б:45-47). Специфика человеческого мышления состоит в том, что человек мыс лит абстрактное как конкретное, а новое как старое. Отсюда и та легкость, с какой диалектическая логика справляется с любым препятствием. Поппер очень остроумно подметил, что “для могущественного диалектического метода этого мастера логики (Гегеля - О.Л.) было детской забавой вытаскивать настоящих физических кроликов из чисто метафизических цилиндров” (Поппер,1994,II:34). Неуязвимость гегелевской диалектики обусловлена ее собственно человеческим, мифологическим характером. Это качество человеческого мышления прекрасно иллюстрируется свойствами языков, например, выражать любой смысл именем существительным (от предметности до качества, действия или обстоятельства действия) или легко превращать любое утверждение в вопрос или отрицание изменением интонации или прибавлением отрицательных частиц. Особенно ярко эта способность стирать границы проявляется в искусственных типах мышления (научнотеоретическом и художественно-эстетическом), где сильно ослаблен контроль со стороны предметной деятельности. Таким образом, осознав мифологизм обыденных "солнце встало", "ветер подул", "листок упал", ученые порождают новые мифы, вроде гадамеровских "разум достигает своего предела", "разум остается целиком и полностью у себя самого", "предел может быть самим собой лишь снимая себя самого" и под., подчас забывая, что это не более чем речевые обороты, а также метонимии и метафоры мышления. Наверное, этим и объясняется появление множества аналитических модальных логик, ограничивающих мифологическую "вольницу" диалектики, ориентированных на принятие конвенциональных условий логичности того или иного суждения. Существенное отличие кантовского понятия опыта от эмпирического опыта картезианского субъекта состоит в том, что опыт у Канта - это обобщенный, инвариантный опыт, а не элементарный опыт понимания конкретного положения вещей (подробнее об этом см.Приложение 3 ). Кант противопоставляет суждения восприятия и суждения опыта по критерию наличия или отсутствия маркированного состояния сознания. В процессе конкретного сенсорного восприятия, по Канту, состояние сознания маркировано, опытное же суждение - есть суждение нейтрального, т.е. инвариантного состояния сознания. Странно было не заметить еще в "Пролегоменах" высказанное тем самым суждение о языке и речи, о памяти и мыслительном процессе. Именно это - размежевание потенции и акта, динамис и енергейи сближает позицию Канта и Платона, как сближает позиции феноменологии и функциональной методологии. Однако существенно то, что Кант экстраполировал эти идеи на человеческое сознание как субъект смысла, чего не сделали феноменологи. Категория опыта, тесно связывающая познавательную (смыслообразующую) деятельность индивида с предметным миром через предметную деятельность этого индивида, содержит в себе еще один существенный момент, отличающий функционального языкового субъекта от картезианской языковой личности. Это момент общности опыта. Опыт в отвлечении от конкретной эмпирической ситуации оказывается обобщенным опытом. Введение понятия "состояние сознания" есть не что иное как ролевая установка или функция потенциального отношения. В каждую конкретную минуту деятельности, в каждом акте речемыслительной деятельности сознание человека пребывает в состоянии выполнения определенной функции или ролевой установки, но в это же время человек не перестает потенциально быть готовым к выполнению массы иных функций и ролей. Каждый из нас характеризуется тем, в какие отношения он включен с предметным миром. Следовательно, наше сознание - это функция соотношения нас с природой, вещами, с обществом, с друзьями, близкими, родными, коллегами по работе, соседями. “Быть человеком, - писал В.Франкл, означает находиться в отношении к чему-то или кому-то иному, нежели он сам” (Франкл,1990:77). Все это не может не отразиться на состоянии нашего сознания в момент общения с различными людьми и в момент осуществления всякого иного рода предметной деятельности (например, манипулирования с предметами). В такой момент наше сознание и наш язык входят в определенное состояние, выполняют определенную функцию отношения. Но в это же время мы остаемся тем, что мы из себя представляем как инвариантная совокупность этих функций. Кант, наряду с основными понятиями нашего сознания - понятиями субстанции и действия, в которых мы мыслим мир, называет и понятие взаимодействия (взаимности) как основное условие функционирования первых двух. Именно через понятие взаимности Кант приходит к выводу о реальности сосуществования (См.Кант,1993). А что же это, как не принцип детерминированности смысла предметной деятельностью, а языка - речевой коммуникацией, иначе говоря, - социальной деятельностью этого индивида. Именно в социальной и предметной детерминированности состоит сущность смысла в функциональной методологии. Именно ролевой, функциональный характер отличает субъект языковой деятельности в функционализме от картезианского субъекта в рационалистической методологии. Эту двусторонность человеческого сознания, его функциональную ориентированность одновременно на предметный мир и на свое внутреннее духовное “Я” Виктор Франкл выразил в формуле: “... я не только поступаю в соответствии с тем, что я есть, но и становлюсь в соответствии с тем, как я поступаю” (Франкл,1990:114). Столь же решительно определяет сущность социального индивида и Лев Выготский: “Мы сознаем себя, потому что сознаем других, и тем же самым способом, каким мы сознаем других, потому что мы сами в отношении себя являемся тем же самым, чем другие в отношении нас. Я сознаю себя только по стольку, поскольку я являюсь сам для себя другим...” (Выготский,1982,I:96). С позиций функциональной методологии язык - не просто субъективная способность личности, но социально ориентированная функция мозга человека, необходимая и возможная именно в силу необходимости и возможности вступать в отношения с другими людьми и с окружающим миром нашего возможного опыта. К сожалению, философские основания функционализма И.Канта так и не были до конца развиты в философии. Те отдельные идеи и положения, которые можно охарактеризовать как принципиально функциональные, проникали в лингвистику не непосредственно, а опосредованно через рационализм и феноменологию. Наиболее значительный вклад в развитие кантовских идей внесли Вильям Джемс и Карл Поппер. Они по разному шли к функционализму. Один - отталкиваясь от феноменологии, через критику не удовлетворявшего его эмпирического позитивизма (Джемс), а второй, также принципиально отрицая феноменологический историзм (эссенциализм), через критику зашедшего в тупик рационализма в его неопозитивистской ипостаси (Поппер). Оба взяли у Канта главное - гуманистическую идею человеческой личности как causa finalis смысла, функциональный дуализм предметноопытного и трансцендентального познания и прагматический релятивизм (агностицизм) истины (о развитии функциональных взглядов Канта в философии ХХ века см. Приложение 4, а также Лещак,1996а). К функциональным методологическим идеям лингвисты и психологи пришли все же не через философию, а через научнотеоретическую деятельность в своей области. Первые серьезные шаги в разработке теоретических основ функционального понимания языка предпринял Ян Бодуэн де Куртенэ, совершенно четко определивший язык как психосоциальное явление, форму челове ческой деятельности, в равной степени обращенную как внутрь человеческого сознания, так и вне его - на предметный, эмпирически постижимый мир. Такая постановка проблемы выявляла в языке основное его сущностное свойство - быть функцией, отношением, переменной между работой сознания человека и его предметной коммуникативной деятельностью: "Объяснение языковых изменений может быть только психологическое и до некоторой степени физиологическое. А психическая и физиологическая жизнь свойственна только индивидууму, но не обществу. Психические процессы и физиологические изменения происходят только у единиц, но никогда не происходят в обществе. А то, что у разделенных между собой индивидуумов они происходят подобным образом или даже одинаково, то это зависит, во-первых, от одинаковости уклада и условий существования, во-вторых, - при психических изменениях - от само собой разумеющегося взаимного общения обобществившихся индивидуумов" (Бодуэн де Куртенэ, 1963,I:224). В другом месте читаем: "... человек совершил проекцию своей психики во внешний мир и, путем смешения понятий, навязал внешнему миру то, что существует только психически" (Бодуэн де Куртенэ,1963,II:118). Почти одновременно с Бодуэном де Куртенэ, идею языка как системы психологических по своей сущности знаков, предназначенных для обеспечения социальнокоммуникативной, прагматически ориентированной деятельности человека, в Америке обосновали Чарльз Пирс и Вильям Джемс, а в Швейцарии - Фердинанд де Соссюр. Роль Бодуэна де Куртенэ и Соссюра в становлении функционализма как методологического направления в лингвистике не раз подчеркивал основатель пражской школы структурно-функциональной лингвистики Вилем Матезиус (См. Mathesius,1982:43). Двусторонний психический характер языкового знака в теории Соссюра прямо указывает на функционально-психический онтический статус языка. Соссюр писал, что для наличия языкового факта "необходимо наличие с о о т в е т с т в и я, но ни в коей мере с у б с т а н ц и и и л и д в у х с у б с т а н ц и й " (Соссюр,1990:129) и, далее: "Любой языковой факт представляет собой отношение;

в нем нет ничего, кроме отношения" (Там же,197). Н.Слюсарева подчеркивает, что, по мнению Соссюра, предмет познания формируется познающим субъектом и что Соссюр, хотя и трактовал язык как социальное явление, все же не толковал языковые законы как социальные (Слюсарева,1975:105-108). Это объясняется тем, что Соссюр, очевидно, разводил онтический психологизм и функционально-гносеологический социологизм языковой деятельности. Еще одним важным научно-теоретическим источником функциональной методологии лингвистики была психология языковой деятельности, у истоков которой стоял Лев Выготский. Следует отметить, что серьезную базу для его функциональной психологии подготовила русская рефлексология, позитивистская психология Джемса и структурализм гештальтпсихологов. Центральным положением психологической теории языка Выготского стало признание субъекта языка многоместным субъектом, микросоциумом. Он резко выступил против того, что социальное понимается "грубо эмпирически, непременно как толпа, как коллектив, как отношение к другим людям. Общество понимается как объединение людей, как добавочное условие деятельности одного человека. Эти психологи не допускают мысли, что в самом интимном, личном движении мысли, чувства и т.п. психика отдельного лица все же социальна и социально обусловлена... Именно психология отдельного человека, то, что у него есть в голове, это и есть психика, которую изучает социальная психология. Никакой другой психики нет" (Выготский,1986:26). Точно такую же трактовку соотношения психологического (психического) и социального встречаем и у Э.Сепира: “Мы будем исходить из того, что любое психологическое учение, объясняющее поведение индивида, объясняет также и поведение общества постольку, поскольку угол зрения психологии пригоден и достаточен для изучения социального поведения” (Сепир,1993:594) и, далее, “... бессмысленно подразделять человеческие поступки на имеющие изначально индивидуальную и изначально социальную значимость” (Там же,596). Вообще следует заметить, что методологические позиции и, что самое главное, причины и пути определения этих позиций у Сепира и Выготского очень похожи. логического Показательно, что Выготский в одной из своих Методологическое исследование” (Выготфундаментальных работ, а именно, в “Исторический смысл психокризиса. ский,1982,I: 291-436) последовательно строит свою методологию социально-психологического исследования, отрицая базисные положения всех трех методологических направлений, существовавших в его время: гештальтпсихологии и понимающей психологии (за феноменологизм), вюрцбургской школы и К.Бюлера (за логицизм и рационализм), а также русских рефлексологов и бихевиористов (за позитивизм). Хотя сам он называл свое методологическое понимание генетическим, однако факты свидетельствуют о том, что именно Выготский стал основателем функциональной методологии в общей психологии и в психологии языковой деятельности. В отличие от Выготского, Сепир определял свою методологическую позицию, отстраняясь лишь от двух источников - феноменологии (в частности, в ее юнговской форме) и бихевиоризма. Поэтому в позднем периоде научной деятельности он постепенно переходит на рационалистские позиции. В определенной мере становлению функционализма способствовала швейцарская функциональная психология, и, в частности, работы Эдуара Клапареда, а также и австрийская психологическая школа (ближе всех к собственно функциональному пониманию языка и сознания подошел ее видный представитель Виктор Франкл).

Мы полагаем, что именно Кант, Джемс, Бодуэн де Куртенэ, Соссюр и Выготский создали тот теоретический фундамент, на котором их ученики и последователи (Н.Крушевский, Е.Поливанов, Р.Якобсон, Н.Трубецкой, Л.Якубинский, В.Матезиус, Ф.Данеш, Э.Сепир и др.) построили несколько лингвистических концепций, которые можно определить как функциональные в методологическом отношении. Специфика взглядов всех функционалистов состоит в том, что они непременно видят в социальном - психологическое, в психологическом - социальное и признают человека единственным субъектом смысла, язык - коммуникативной и экспрессивной (а в целом, - семиотической) функцией сознания человека, реализующейся в ходе предметно-коммуникативной деятельности. Американский лингвист Эдвард Сепир, чьи взгляды постоянно колебались между функционализмом и позитивизмом, совершенно верно отметил, что “у нас нет иного выхода, как признать, что язык есть вполне оформленная функциональная система в психической, или “духовной” конституции человека (Сепир, 1993:33). Логическим продолжением развития ментализма в лингвистике (и не в последнюю очередь - функционализма) стало появление психо- и нейролингвистики. Т.Ахутина отмечает, что “наиболее тесная связь объединяет [психолингвистику] с наследниками Казанской школы И.А.Бодуэна де Куртенэ Л.В.Щербой, Л.П.Якубинским, Е.Д.Поливановым и особенно с Пражской школой функциональной лингвистики, создавшей целостную теорию функционирования языка” (Ахутина,1989:22). Именно работы в области психо- и нейролингвистики позволили по-новому осмыслить кантовский трансцендентальный априоризм в органичном единстве с идеей природы как возможного опыта. Наибольший вклад в развитие функциональных идей внесли Пражская лингвистическая школа, французские и английские функционалисты, хотя именно в силу неразвитости философско методологических основ функционализма в научных разработках представителей этих школ зачастую перемежевываются методологические посылки разных направлений.

1. 3. Языковая деятельность как целостный объект функционального лингвистического исследования: к онтологии соотношения языка, речевой деятельности и речевых произведений Рассматривая проблему онтологии объекта лингвистики, мы в основном сосредоточились на вопросе онтологии смысла как такового (в частности, на разграничении инвариантно-языкового и фактуально-речевого смыслов), в то время как информативный аспект не покрывает всю область объекта лингвистического исследования. Обязательной составляющей такового (кроме, собственно, смысла) является операционально-процессуальный аспект языковой коммуникации, т.е. весь комплекс речевых (и, шире, речемислительных) процедур, сопровождающих межличностную коммуникацию. Следовательно, целостный функциональный подход к лингвистическому исследованию требует несколько иной, более широкой постановки самого вопроса об объекте, чем локализации его только на языке или только на текстах. Таковым объектом мы, в развитие взглядов Ф. де Соссюра, полагаем целостную языковую деятельность общественной личности, включающую как собственно языковые или речевые смыслы, так и сами процессы и механизмы их порождения. В связи с этим естественно встает вопрос онтологии структуры этого целостного объекта и функциональных отношений между его составными. Исходя из специфики функциональной методологии, языковую деятельность [langage] можно определить как осуществляемую человеком в процессе предметной и нейрофизиологической жизнедеятельности совокупность мыслительнокоммуникативных (вербализация, девербализация, запоминание, воспоминание и хранение в памяти) и предметно-коммуникативных действий (говорение, фиксация в изобразительных знаках, слушание и чтение) [1], взятую вместе с их фактуальными смы словыми продуктами (текстами, высказываниями и другими речевыми произведениями) [2] и системой информативных знаков (инвариантных смыслов) и правил (механизмов) вербальной коммуникации [3]. В терминах де Соссюра первое и второе можно иначе именовать речью [parole] (речевой деятельностью и речьюрезультатом), третье - языком [langue]. Далеко не все лингвисты сумели правильно и по достоинству оценить то величайшее открытие в лингвистике ХХ века, которое сделал Соссюр, разграничив понятия языка и речи и представив их составными (но не аспектами!) единой языковой деятельности. Во вступительной статье Н.Слюсаревой к "Заметкам по общей лингвистике" Ф.де Соссюра (М.,1990) довольно убедительно доказана неправомерность перевода соссюровского термина "langage" как "речевая деятельность" и необходимость использования в качестве перевода термина "языковая деятельность". [В необходимости подобной поправки убеждают и комментарии других ученых, имевших отношение к изданию “Заметок...” (См. Бокадорова,1992, Нарумов,1992)]. Неадекватность этих понятий очевидна. Языковая деятельность включает в себя и язык как совокупность знаний о том, как и при помощи каких средств можно общаться с другими людьми, и речевую деятельность как совокупность действий (поступков, операций), направленных на общение при помощи языка, и сами продукты такой деятельности (речь-результат, текст, языковой материал - в терминологии Л.Щербы). Лингвисты самостоятельно пришли к необходимости решать проблемы виртуального и актуального смысла в специальнонаучном ракурсе. Впервые о необходимости разводить понятия актуального и виртуального заговорили именно представители функциональной методологии в лингвистике Ян Бодуэн де Куртенэ и Фердинанд де Соссюр. Наиболее важным результатом разведения понятий виртуального и актуального смысла стало последо вательное размежевание языка (языковой системы) и речи (речевой деятельности и ее продуктов) в рамках единой социальнопсихологической языковой деятельности. Идея множественности ипостасей одного и того же слова присутствовала в языкознании с древних времен, однако теоретическое обоснование инвариантного единства языкового знака (во вне- и функционально доречевом модусе) в качестве его имманентного свойства стало возможным и необходимым только после того, как окончательно оформился феноменологический взгляд на смысл в концепции Гегеля и герменевтической теории В.Дильтея. Такое обоснование с самого начала приобретает двоякие черты: феноменологические (феномен у Э.Гуссерля, имя в концепции А.Лосева, сущность у М.Хайдеггера, социальный объективизм "Курса общей лингвистики" Ф.де Соссюра в трактовке А.Сеше и Ш.Балли, социологический априоризм Л.Ельмслева, трактовка фонемы в Московской фонологической школе) и функциональные (социально-психологическая церебрация, фонема и морфема у Я.Бодуэна де Куртенэ и в работах представителей Казанской лингвистической школы, психологическая трактовка знака и социально-психологический апостериоризм языковой деятельности в "Заметках по общей лингвистике" Ф.де Соссюра, последовательное размежевание фактов языка и речи в концепции Пражского лингвистического кружка). Наиболее значимым вопрос об инварианте стал для появившихся в начале ХХ века многочисленных структуралистских теориях. Жан Пиаже в своей книге "Структурализм" отмечал, что "действительно главная проблема всего структурализма: созданы ли единства от века - тогда каким образом или кем - или же они изначально (и все еще) находятся в стадии становления? Иными словами, требуют ли структуры формирования, или их характеризуют лишь большие или меньшие видоизменения. Следовательно, структурализму для того, чтобы продвигать ся далее приходится либо выбирать, либо устранять противоречия между генезисом, лишенным структуры, который лежит в основании атомистических ассоциаций и к которым приучил нас эмпиризм (т.е. эмпирический позитивизм - О.Л.) и единствами или формами, лишенными генезиса, которые из-за этого постоянно угрожают переходом в сферу трансцендентных сущностей, платоновских идей или априорных форм" (Piaget,1971: 36-37). Нам кажется, Пиаже лукавит, когда рисует перед структурализмом (который он понимает эпистемологически) два равных методологических пути: позитивистский и феноменологический (хотя, действительно, во время возникновения структурализма наиболее развитыми методологическими течениями были эти два). Еще до появления первых работ по структурализму (Соссюр в лингвистике, В.Келер и К.Коффка в психологии) уже были созданы предпосылки для трихотомической методологии: феноменология // позитивизм // субъективизм. К тому же, структурализм с самого момента своего появления ориентировался не столько на проблемы онтологии смысла (т.е. воспринимался не как онтологическая теория), сколько на способы познания и понимался как разновидность методики, т.е. как гносеологический прием. Тем не менее, определенные онтологические пристрастия в структурализме все же были. Сама идея системы, как единства, а не простого множества элементов, так или иначе заставляла структуралистов выбирать именно категоризирующую (а именно, холистическую) позицию. Несколько позже, когда структурализм окончательно стал восприниматься чисто методически, как исследовательский прием, его стали использовать представители практически всех методологических направлений с той единственной разницей, что в феноменологии и функционализме этот принцип объединялся с онтологическим и гносеологическим основанием методологии, а в позитивизме и рационализме он использовался для объяснения строгих зависимостей между отдельными фактами мира или отдельными логическими фактами (вспомним классификацию структуралистских течений Ю.Степанова, о которой мы вспоминали выше). Нас интересует именно категоризирующая трактовка инвариантного единства в структурализме, поскольку она максимально погружена в сферу онтологии смысла. Пиаже понимал это, поэтому склонялся к идее категоризирующей и апостериорной методологии, определяемой нами здесь как функционализм. Сам Пиаже определял свою позицию как функциональную и психогенетическую (кстати, как и Л.Выготский). К структурализму же у него выработалось явное предубеждение: он так и не увидел принципиального отличия между структурными теориями Блумфилда с дескриптивистами, Ельмслева, Хомского, с одной стороны и "пражцев", с другой. Судя по тому, как Пиаже критиковал атомизм позитивистов, логицизм неопозитивистов и идеи врожденности Хомского, а также феноменологический холизм Ельмслева, он искал свой, четвертый путь, а именно функциональный. Особую роль в становлении обеих концепций инварианта (феноменологической и функциональной) сыграли работы Ф.де Соссюра. Факт приписывания Соссюру своих мыслей издателями его "Курса..." практически не вызывает сомнения у современных лингвистов (См. об этом, в частности, Слюсарева,1975, Слюсарева, 1990). Однако, далеко не все осознают ту принципиальную разницу, которую представляют взгляды, изложенные в "Курсе...", и взгляды, изложенные в записках и дневниках самого Соссюра. Причин такого непонимания несколько. Одной из немаловажных причин является привычность, шаблонность восприятия Соссюра как основоположника структурализма, социологизма и объективизма в лингвистике и нежелание переосмыслить и сломать стереотип. Однако это причина чисто внешняя. Глубже спрятано желание многих эссенциалистски (феноменологически) настроенных лингвистов удержать Соссюра в рамках своей методологии как весьма авторитетное прикрытие для собственных построений. Принципиальным в концепции де Соссюра нам представляется ее детерминистский характер. Его языковой инвариант, в отличие от феноменологической первичной идеи, является не онтологической моделью речевых вариантов (речевых фактов), а возникает как обобщение фактов ("в языке нет ничего, чего бы не было в речи"). Имманентность этой мысли соссюровской теории ни у кого не вызывает сомнения. Столь же несомненен и принципиальный ментализм онтологических взглядов де Соссюра ("в языке нет ничего кроме отношений" и "знак является двусторонней психологической сущностью"), что совершенно противоречит эссенциалистской позиции Гегеля, Гуссерля, Лосева и других основоположников классического структурализма. “Весь смысл соссюровского определения заключается в том, что язык во всей полноте его системности, его связей и отношений содержится именно в сознании говорящих” (Слюсарева, 1975:12). Следует обратить внимание на неразрывность соссюровских положений об онтологическом психологизме знака и его функциональном характере ("знак как система отношений", "ценность знака"): "Для упрощения... можно не проводить коренного различия между пятью вещами: ценностью, тождеством, единицей, реальностью (в смысле - лингвистической) и конкретным лингвистическим элементом" (Соссюр,1990:23). Поэтому совершенно недостаточно просто принимать системный характер смысла (психики-сознания, языка, знака), как это делали многие последователи де Соссюра (например, Ельмслев). Мы совершенно однозначно поддерживаем мнение, что понятие ценности (в наших терминах - функциональности) является концептуально центральным в теории Соссюра (См. Слюсарева,1975). В отрыве от его функционального, прагматического характера, в абстрактном отвлечении от речевой деятельности, от межличностной коммуникации во всех ее проявлениях смысл превращается в метафизический самостоятельный феномен, в некоторую дегуманизированную сущность, т.е. в феноменологический эйдос, Дух, объективный закон. Кстати, именно такого онтологизирующего понимания инвариантного смысла в структурализме боялся Жан Пиаже: "Хотя, с одной стороны, "структуры", о которых идет речь, выработаны ad hoc в это же время существует внутренняя тенденция структурализма - говорится ли об этом вслух или нет - к вскрытию "естественных" структур, при чем это понятие, до некоторой степени многозначное и пользующееся недоброй славой, включает в себя либо идею глубокого проникновения в природу человека (а с ней и опасность возврата к априоризму), либо, наоборот, - идею абсолютного существования, в определенном смысле независимого от природы человека, который вынужден к системе просто приспособиться (с этим вторым пониманием приходит опасность возврата к трансцендентным сущностям)" (Piaget,1971:57). Фраза Пиаже не совсем ясна, поскольку он не приводит примеров теорий, в которых наблюдается эта "внутренняя тенденция". Если речь идет о феноменологической методологии, то непонятно, почему Пиаже противопоставляет эти подходы. Если под "природой человека" понимается биологическая или физиологическая природа и инвариантность смысла относится на счет врожденных свойств, то в методологической оппозиции должны состоять не врожденное системное восприятие мира (априоризм инвариантного смысла) и полученное свыше (трансцендентность инварианта), а индетерминизм смысла (в который войдут оба предыдущих случая) и его прагматический детерминизм. Но под "природой человека" можно понимать и усвоенную от предыдущих поколений способность воспринимать мир системно (инвариантно), тогда оппозиция Пиаже верна, поскольку противопоставляется феноменологическое и функциональное понимание онтологии смысла. Однако в этом случае нас не удовлетворяет оценка такого положения как угрожающего, ведь априоризм методический (дедукция) далеко не всегда связан с гносеологическим априоризмом. Скорее всего, Пиаже так и не смог в своих взглядах окончательно избавиться от эмпирического позитивизма. А то, что подобный подход до определенной степени близок Пиаже видно по его пристрастию к полному сенсорно-эмпирическому гностицизму, проявляющемуся в его настойчивых поисках системного инварианта в природе (См. там же раздел о структурализме в физике и биологии). В данном случае для нас важно то, что Пиаже сумел увидеть методологически различное усвоение идеи системы как единства разными учеными, которых внешне определяют как структуралистов. Соссюр представил собственно функциональную трактовку системного единства, что оказалось настолько новым для его времени, что не могло быть воспринято однозначно. Одни оценили его открытие в чисто позитивистском или рационалистическом плане (как метод описания), другие - феноменологически - как отражение естественного или сверхъестественного положения вещей. Именно так, феноменологически, восприняли идею структуры (системы) структуралисты 50-60 гг., а еще раньше - Л.Ельмслев. Однако вернемся к истокам собственно функционального понимания инварианта. Наряду с Ф.де Соссюром и независимо от него к функциональному видению смысла пришли Ян Бодуэн де Куртенэ и (может быть, в меньшей степени) его ученик Николай Крушевский. Бодуэн де Куртенэ был одним из очень немногих ученых конца XIX - первой трети XX века, кто сумел разглядеть рациональное зерно кантовской теории гуманистического трансцендентализма и не отойти при этом от идеи возможного опыта. Именно у представителей Казанской школы встречаем первые последовательно социально-психологические исследования языко вой деятельности как отношения церебральной деятельности мозга к коммуникативно-предметной деятельности телесных органов обобществившегося индивида. Одним из наиболее принципиальных положений теории Бодуэна де Куртенэ, что он сам неоднократно подчеркивал, является то, что язык по онтической структуре своей психичен (локальный методологический аспект), а по функциональной детерминированности - социален (темпоральный методологический аспект). Кстати, как видно по вступительной статье к избранным трудам Бодуэна де Куртенэ, Витольд Дорошевский так и не понял этого основополагающего момента функциональной методологии (См. Бодуэн де Куртенэ,1963,I:28-29). Собственно кантовские истоки взглядов Бодуэна де Куртенэ хорошо видны из следующего пассажа: "Причинной связи, закона зависимости в какой бы то ни было области не укажет ни самый чувствительный микроскоп, ни далее всех достигающий телескоп. Причинную связь, научный закон досоздает человеческий р а з у м " (Там же,225) [выделение наше - О.Л.]. Вместе с тем, Бодуэн де Куртенэ отстаивал опытную, эмпирическую основу знаний, коренящуюся в практической деятельности социализированной личности. Языковая единица в его концепции слагается как обобщенный инвариант из множества речевых смыслов. Именно таково его понимание фонемы и морфемы, а также слова как единства всех его возможных речевых проявлений. Именно такое принципиальное совмещение ментализма и опытной детерминации находим в традиции Канта: "Идеализм состоит в утверждении, что существуют только мыслящие существа, а что остальные вещи, которые мы думаем воспринимать в воззрении, суть только представления мыслящих существ, не имеющие вне их на самом деле никакого соответствующего предмета. Я же, напротив, говорю: нам даны вещи в качестве находящихся вне нас предметов наших чувств, но о том, каковы они могут быть сами по себе, мы ничего не знаем, а знаем только их явления, т.е. представления, которые они в нас производят, действуя на наши чувства. Следовательно я признаю во всяком случае, что вне нас существуют тела, т.е. вещи, хотя сами по себе совершенно нам неизвестные, но о которых мы знаем по представлениям, возбуждаемым в нас их влиянием на нашу чувственность и получающим от нас название тел, - название, означающее. таким образом, только явление того для нас неизвестного, но тем не менее действительного предмета" (Кант,1993:59-60). И далее: "Всякое познание вещей из одного чистого рассудка или чистого разума есть не что иное, как призрак, и лишь в опыте есть истина" (Там же,192). Целый ряд положений функционализма Казанской школы можно почти напрямую выводить из философии И.Канта. Идея опытного характера инвариантного языкового смысла не раз встречается как в работах самого Бодуэна де Куртенэ, так и в работах Н.Крушевского (См.Бодуэн де Куртенэ,1963,II:39, 217, 281, 289;

Крушевский,1883:10-11, 18, 45, 67-69, 108). Для справедливости скажем, что функциональное понимание инварианта как у Бодуэна де Куртенэ, так и у Крушевского выразилось скорее на практическом уровне в конкретном лингвистическом анализе, чем на уровне методологическом. Социологизм и ментализм их взглядов подчас причудливо переплетался с чисто позитивистским атомизмом и физикализмом. В частности, однозначно и неоднократно отстаивая психосоциальную реальность индивидуального языка и противопоставляя языковую и речевую реальность, Бодуэн де Куртенэ, все же теоретически не обосновал идею системности, инвариантности языковых единиц в сравнении с актуально-конкретным характером речевых произведений. Язык и речь у него противопоставлены не так в плане "общее // частное", как в плане "психическое // физико-физиологическое", где "психическое" - это и речевые психические процессы и собственно языко вые знания индивида, а "физико-физиологическое" - это внешние сигналы речевой коммуникации и физиологические процессы подачи таких сигналов. Поэтому, инвариантные языковые единицы Бодуэном де Куртенэ иногда трактуются как простые совокупности речевых использований ("Разные формы известного слова не образуются вовсе одна из другой, а просто сосуществуют. Конечно, между ними устанавливается взаимная психическая связь, и они друг друга обусловливают и путем ассоциации одна другую вызывают" [Бодуэн де Куртенэ,1963,II:143]), а иногда как модели, предписывающие образование речевых единиц ("... громадное большинство форм возникает в нашей психике благодаря не только простому воспроизведению усвоенного, но вместе с тем путем производства, творчества, путем решения своеобразной пропорции" [Там же,281]). Если инвариант - это просто совокупность вариантов, то усвоение языка превращается в механическое усвоение бесконечного множества речевых фактов путем простого количественного накопления. "Решения своеобразных пропорций" (т.е. использования алгоритмов образования единиц) не потребовалось бы, если бы все варианты языковых единиц находились в памяти просто как части некоторого множества. При подобном (чисто позитивистском) решении вопроса отношения в языке становятся чем-то похожим на отношения числовых понятий в математике, а морфологические и синтаксические правила напоминают математическую логику. Бодуэн де Куртенэ настаивал на том, что языковые инвариантные единицы представляют из себя не научно-логические конструкты, но реальные психические сущности (при этом не врожденные, а выработанные в ходе межличностной коммуникации). Если внимательно посмотреть на его обоснование инвариантного единства фонемы, морфемы или слова, можно легко обнаружить, что такие единицы предполагают не просто механическое сосуществование в их составе некоторого множества речевых проявлений, но эти проявления сосуществуют одновременно: "Фонема - соединение нескольких дальше не разложимых произносительно-слуховых элементов... в о д н о е д и н о е целое благодаря одновременности всех соответствующих работ и их частных результатов" (Бодуэн де Куртенэ,1963,II:289-290) [выделение наше - О.Л.] Одним из важных моментов различения позитивистского и собственно функционального начал во взглядах Бодуэна де Куртенэ можно считать его понимание инвариантной целостности индивидуального языка в противовес простой совокупности постоянно сменяющих друг друга речевых ситуаций. В работе о Н.Крушевском Бодуэн де Куртенэ говорит об инвариантности онтологического субъекта смысла - психики-сознания человека. Несмотря на то, что "все люди пользуются различными языками в различные моменты жизни;

это зависит от различных душевных состояний, от различного времени дня и года, от различных возрастных эпох жизни человека, от воспоминании о прежнем индивидуальном языке и от новых языковых приобретений" (Там же,200)" и то, что "Язык... все время прерывается, все время переносится с личности на личность и у каждой личности должен заново воспроизводиться (терминологически "язык" и "речь" у него еще не разведены - О.Л.). Однако в понятии, в абстракции можно приписать языку длительность, если длительностью обладают, с одной стороны, языковая традиция, а с другой, п с и х и ч е ская основа (субстрат) языка у отдельных индивидуумов” [выделение наше - О.Л.] (Бодуэн де Куртенэ,1963,I:188). Абстрактному, конструктивному по своей природе "языку" (как социальному образованию) Бодуэн де Куртенэ противопоставляет в качестве реального факта индивидуальный языковой субстрат. В приведенной выше цитате наряду с психологическим субстратом инвариантностью, по мнению Бодуэна де Куртенэ, обладает также "языковая традиция". Если бы не постоянные упоминания в текстах Бодуэна де Куртенэ о личностном, психологическом характере языка как реального средства общения, можно было бы подумать, что "языковой традиции" он приписывает сущностные свойства. "Языковую традицию" следует понимать как имманентное свойство все того же индивидуально-психологического субстрата. Его социально детерминированный ментализм как нельзя лучше вскрывается в тех случаях, когда он говорит о соотношении понятий "индивидуум // общество", "индивидуальный язык // общественный язык", "развитие // история": "Необходимым условием подлинной истории как прерывающегося развития, но опосредствованно соединенного, является непрерывная продолжаемость общения индивидуумом. Индивидуумы, существующие одновременно, взаимно воздействуют друг на друга. Вновь рождающиеся и подрастающие поколения непрерывно сцепляют одних индивидов с другими, образуя так называемое современное поколение, и так далее без конца. Если прервется нить взаимного общения, прервется и история общества, а следовательно, и история языка." (Там же,224). Двусмысленность некоторых положений Бодуэна де Куртенэ, причина которых состоит в несоответствии терминологического и понятийного аппарата лингвистики конца XIX начала XX веков, препятствовала широкому признанию его нового понимания сущности языковой деятельности. Так же, как и в случае с Соссюром, взгляды Бодуэна де Куртенэ были восприняты соответственно времени: одни (Л.Щерба и ленинградская фонологическая школа) продолжили его собственно эмпирические, детерминистские традиции и построили на их основании позитивистские лингвистические теории, другие (Р.Аванесов и московская фонологическая школа) развили категоризирующие черты его методологии и воплотили их в чисто феноменологическом духе, и лишь немногие (Н.Трубецкой и Пражская школа), по нашему мне нию, сумели максимально точно увидеть и теоретически разработать функциональную основу взглядов Бодуэна де Куртенэ. Конечно, далеко не со всеми выводами и положениями теории языковой деятельности Соссюра можно и должно соглашаться, но нельзя не согласиться с его принципиальной позицией, а именно положением о том, что язык и речь суть онтически различные явления. Если язык - это система вербализованной информации и правил ее использования в ходе коммуникации, то речь - это общение с использованием языка. Иначе говоря, язык и речь соотнесены между собой не просто как онтически различные составные единой языковой функции человеческой психики (языковой деятельности), но и как онтически смежные, а не сходные явления. Язык не становится речью, как речь не может стать языком. Положение Соссюра о том, что язык и речь суть составные языковой деятельности следует понимать буквально, а именно: они не покрывают друг друга, не переходят друг в друга, не являются разными ипостасями одного и того же, не представляют "диалектического единства", но соотносятся друг к другу как средство коммуникации и сама коммуникация. Очень четко это принципиальное положение теории Соссюра отметил И.Торопцев в своей блестящей и до сих пор неоцененной по достоинству книге "Язык и речь" (См.Торопцев,1985). С какими же позициями теории Соссюра необходимо согласиться, а какие следует пересмотреть? Согласиться следует прежде всего в том, что язык (как система-код) и речь (как деятельность) принципиально не сводимы в один феномен, как не сводимы смысл и оперирование смыслами. Выше мы рассматривали онтологию смыслов, теперь же остановимся на анализе онтической сущности речевых процессов. Во второй части "Fundamentals Of Language" Роман Якобсон выделил два типа нейропсихологических реакций, лежащих в ос нове речемыслительных процессов: субститутивные и предикативные (Jakobson,Halle,1971). Первые лежат в основе ассоциаций сходства, вторые - в основе ассоциаций смежности. Иными словами, предикативные реакции - это соположение в психике индивида всех элементов знания о мире, установление связей смежности, рема-тематических отношений, в результате которых возникает некоторый речемыслительный континуум или континуальная картина мира. Субститутивные же реакции лежат в основе процессов выделения определенного участка речемыслительного континуума, установления его границ (дискретизации), иерархического структурирования дискретизированной информации в ходе актов сравнения и противопоставления и фиксации ее в памяти. Очень условно можно было бы предположить, что в механизмах речевой деятельности и мышления превалируют предикативные реакции, а в механизмах организации языка и памяти - реакции субститутивные. Но это вовсе не значит, что когнитивные (связанные с хранением информации) или когитативные (связанные с оперированием информацией) процессы разобщены и могут протекать независимо друг от друга. Они взаимно предполагают друг друга. Это две стороны функционирования человеческой психикисознания. Неразумно даже ставить вопрос о первичности (онтоили филогенетической) какой-либо из указанных сторон психической деятельности. Нельзя выстроить речемыслительный континуум при отсутствии дискретизированных информативных блоков. Точно так же невозможно образовать подобный блок при отсутствии образованного ранее целостного представления о каком-либо участке действительности. Ни одно из существующих когнитивных понятий не представляет собой автономный, самодостаточный феномен. Все они являются только потому таковыми, как они есть, что связаны многочисленными отношениями сходства и смежности с огромным множеством других понятий. Понятие соз дается своим окружением. Проблема соотношения языка и речи может быть более или менее адекватно разрешена лишь при экстраполировании ее на проблему соотношения психики-сознания (в смысле инвариантной совокупности рациональных знаний, чувственных переживаний и воспоминаний о сенсорных, волевых и эмотивных ощущениях) и психики-мышления (в широком операциональном смысле - как процесса создания информации в ходе оперирования элементами психики-сознания). Естественно, в таком плане мышление представляет собой не столько упорядоченный линейный процесс (или как его иногда называют "поток сознания"), сколько собственно процессуальное состояние появления в психике-сознании множества рема-тематических связей и отношений, скорее всего, в виде "клубка" ассоциаций, который может в результате предикативных речемыслительных операций трансформироваться в некоторые более или менее упорядоченные линейные структуры. Линейность нами понимается как протяженность в пространстве и последовательность во времени. По нашему глубокому убеждению мало выделять в структуре психических процессов только мыслительную деятельность. Наряду с ней нужно говорить и о более глубоком оперативном слое психики мыслительном состоянии. В то время как первая так или иначе может эксплицироваться в речевых и других семиотических структурах (в том числе и в линейном по своей сущности предметном поведении индивида), второе принципиально неподвластно волевым процессам и присутствует в человеческой психике на протяжении всей его жизни во всех ее состояниях. Однако ни мыслительная деятельность, ни мыслительное состояние не составляют собственно сущности психики-сознания. Они принципиально изменчивы. Психомыслительные состояния никогда не повторяются. Если бы мы в определении человеческой личности руководствовались положением (к которому склоняются многие позитивисты), что личность есть совокупность психических состояний, нам пришлось бы прекратить всяческие поиски этой личности, так как психомыслительные состояния не образуют никакой совокупности, но постоянно сменяют друг друга. Следовательно нам пришлось бы каждый раз говорить о другой личности. Тем не менее, опыт межличностной коммуникации и предметномыслительной деятельности нам подсказывает, что без всякого сомнения можно говорить о разных состояниях одного и того же сознания (психики), когда мы говорим о том или ином конкретном человеке. Бесспорно, встречаются случаи, когда психический инвариант личности не образуется или разрушается. Тогда память как таковая (если она и присутствует), представляет из себя постоянно изменяющуюся хаотическую совокупность впечатлений и отдельных, не связанных между собой воспоминаний. Отсутствие инвариантного смысла и инвариантной системы смыслов в целом означает только одно - отсутствие личности или ее распад, встречающийся при ряде психических заболеваний. Однако, даже при сильных нарушениях в области психики-памяти (и же - сознанияпамяти), как правило, в большей или меньшей степени сохраняется способность осуществлять те или иные психические действия, так или иначе реагировать на влияния внешней среды. И.Кант писал, что “невозможна... такая психологическая темнота, которую нельзя было бы рассматривать как сознание” (Кант,1993:87). Когда говорят о так называемом "рациональном" ("разумном") или "цивилизованном" ("культурном") поведении, чаще всего имеют в виду его предсказуемость и стабильность. В терминах функциональной методологии это значит наличие стройной функциональной системы инвариантных социально детерминированных смыслов, к которым может регулярно апеллировать как сам их носитель, так и вступающий с ним в предметно-коммуникативное взаимодействие субъект. Мы полагаем, что сущность личности состоит не в динамических операциональных структурах (психомыслительных состояниях, мыслительной деятельности, речевой деятельности), а именно в инвариантных информационных системах (ее психике-сознании, семиозисе и языке). Только после субститутивной обработки информация, содержащаяся в операциональных структурах, может быть преобразована в инвариантную форму и может приобретать вид категориальной иерархической структуры, элементы которой соотносятся между собой как в виде гипо-гиперонимической и парадигматической понятийной структуры (организованной по субститутивному принципу "класс единица"), так и в виде полевой структуры (организованной по предикативному принципу "ядро - периферия"). Именно в таком двояком состоянии информативные единицы психики-сознания - когнитивные понятия - закрепляются в памяти. Понять эту мысль нетрудно. Речь идет о том, что каждое когнитивное (обыденное) понятие в нашем сознании содержится одновременно в двух структурах, т.е. связано с другими понятиями двумя типами связей - предикативными (смежностными, соположительными) и субститутивными (сходственными). Именно эти связи и отношения структурируют когнитивное понятие и позволяют при необходимости изъять его из системы для оперирования в ходе мыслительной деятельности. За счет наличия этих двух типов отношений между когнитивными понятиями (отношений парадигматического сходства и синтагматической смежности) структурируются как сами понятия (инвариантные смыслы), так и вся система таких смыслов - психикасознание (подробно нами этот вопрос рассматривался в диссертационной работе, см. Лещак,1991). Ф.де Соссюр совершенно правомочно развел на онтологическом уровне смысловой и операциональный аспект языковой деятельно сти. Однако далеко не все критерии размежевания языка и речи, представленные в "Курсе общей лингвистики" (вне зависимости от того, принадлежат ли они по праву авторства самому Соссюру, или же это плод позднейших интерпретаций его редакторов), могут полностью удовлетворить функциональную методологию. Так, как нам кажется, совершенно неверно интерпретировано положение о социальности (и обобщенности) языка и психологизме (индивидуальности и единичности) речи. Исходя из вышеизложенного взгляда на локальную онтологию смысла, всякий смысл и инвариантный, и фактуальный - является психологическим (об этом же, кстати, писал и сам Соссюр, рассматривая вопрос о психологизме языкового знака). Вместе с тем, с точки зрения темпоральной онтологической характеристики всякий смысл - и языковой, и речевой - является социальным. Всякая речь социальна по функции, даже если это внутренняя речь. Речь - как речевая деятельность - это всегда общение или подготовка к нему. Она не нужна ни для чего иного, кроме как для общения. Речь - как речевое произведение - построена по общепринятым правилам языка и изначально предназначена для реципиента, для того, чтобы быть кем-то услышанной, прочитанной и понятой, хотя бы самим ее субъектом, понимаемым в функциональной методологии как микросоциум. Язык же, понимаемый как социокультурное образование в любой из форм - как человеческий язык, как национальный язык или диалект - является ни чем иным, как структурной функцией конкретного индивидуального языка, т.е. психологического по своей онтологической сути явления. Всякие попытки представления индивидуального языка производной (элементом класса) реально существующего социального языка (национального, литературного, диалектного), встречающееся у многих прогегелевски и марксистски настроенных лингвистов, мистифицируют понятие социального и отрывают его от его психологиче ской основы. Нам видится совершенно противоположное соотношение понятий индивидуального и социального языка. Поскольку всякий индивидуальный язык социален по функции, а всякий социальный - индивидуален по онтической сущности, все возможные социальные формы существования языка (национальная, литературная, диалектная) могут и должны интерпретироваться как структурные функции индивидуальной языковой деятельности и составные индивидуального языка, т.е. аспекты его системы. Такое же понимание онтологии индивидуального языка находим и у ряда функционально ориентированных философов (Д.Дубровского, А.Сабощука, Я.Рудняньского, А.У.Мура и др.): “... язык имеет не только общественную, но и индивидуальную форму реализации. так как с у щ е с т в у е т и с к л ю ч и т е л ь н о в р е ч е в о й (языковой О.Л.) д е я т е л ь н о с т и ж и в у щ и х л ю д е й ” (Сабощук,1990:92) [выделение наше - О.Л.]. Ошибкой (или недоработкой) Соссюра было невведение в свою теоретическую систему однозначного понимания индивидуального языка как единственной онтологически реальной сущности, что, кстати, последовательно делал Бодуэн де Куртенэ. Проблема соотношения социального и индивидуального иногда совершенно неправомерно подменяется проблемой соотношения общего и единичного или, того хуже, проблемой соотношения объективного и субъективного. Социальное далеко не всегда означает общее, и уж тем более никогда - объективное. Равно как индивидуальное - не всегда единичное и не всегда только субъективное. В принципе, гораздо более правомочно говорить о соотношении социально-психологического и индивидуальнопсихологического, так как нет и быть не может ничего социального, т.е. общественно-человеческого, что не было бы онтологически привязанным к психике индивидуального человека, что существовало бы в качестве социального безотносительно к множеству конкретных личностей, входящих в определенный социум. И то, и другое (т.е. социально-психологическое и индивидуально- психологическое) в равной степени субъективно, так как является порождением психической и предметной деятельности человека. Человек же, или, точнее, человеческая личность, представляет из себя сложную функцию, соотношение индивидуального и социального. Не найдется человека, в котором социальное (т.е. совместное с другими людьми) знание не было бы преломлено через его индивидуальное видение мира, через его индивидуальную систему ценностей и через его индивидуальный опыт психической и предметной деятельности. Точно так же, в психике какого-либо конкретного человека не найдется чего-то настолько единичного в своем роде, чему не могло бы быть аналога в психике другого конкретного человека. Социальное всегда индивидуализировано, а индивидуальное всегда социализируемо. Польский праксеолог Ярослав Рудняньски в работе “Эффективность мышления” писал: “... человек в состоянии бодрствования (т.е. не в состоянии сна) практически беспрерывно должен изымать информацию из окружающей его действительности. “Должен” - это значит, что в случае, если он ее не изымает на протяжении определенного времени (от 4 часов до 6 дней;

в зависимости от степени минимализации возбудителей), что становится возможным в основном в лабораторных условиях, происходят нарушения в функционировании организма...”(Rudniaski,1969:122). А.Мур однозначно утверждал, что “не только в своем происхождении, но и в своем непрерывном развитии и действии [сознание] должно быть всегда функцией всей той целостной социальной ситуации, которая его породила” (Цит. по Хилл,1965:321). Проблема же соотношения общего и единичного или целого и элемента применительно к языковой деятельности выглядит еще сложнее. Если проецировать эту проблему на понятие смысла, следует различать несколько уровней соотношения общих и единичных смыслов, как минимум, следующие:

- универсальный смысл (объективная истина, божественный или абсолютный Дух) // общечеловеческий смысл (гуманистическая относительная истина) - на этом уровне проблему смысла так или иначе решали Платон, Г.Лейбниц, Г.Гегель, Ф.Шеллинг, К.Маркс;

- общечеловеческий смысл // этнокультурный смысл (культурно-национальный, национально-языковой) - здесь наиболее показательны теории В.фон Гумбольдта, М.Хайдеггера, Х.-Г.Гадамера (как разновидность подобной оппозиции можно представить противопоставление национально-языкового - территориально- или социально-диалектному);

- этнокультурный смысл (национальный или диалектный) // индивидуально-личностный смысл - впервые проблему в лингвистике поставили рационалисты Пор-Рояля, Гумбольдт и младограмматики, теоретически обосновал Я.Н.Бодуэн де Куртенэ. Наконец, эта проблема может быть поставлена и в ключе "индивидуальный обобщенный смысл // индивидуальный ситуативный смысл", если противопоставлять инвариантные и фактуальные смыслы в пределах одной конкретной человеческой психики. Так впервые стали смотреть на языковые смыслы позитивисты XIX века (младограмматики), а серьезное обоснование эта оппозиция получила в "Логико-Философском трактате" Л.Витген-штейна и в некоторых генеративистских версиях рационалистской методологии. Впрочем, в этом ракурсе мы уже рассматривали проблему смысла выше. Здесь же еще раз подчеркнем неправомочность смешения проблемы общего // единичного (целого // части), касающегося размежевания структурных форм бытия инвариантного смысла (в виде индивидуально-личностного, группового, диалектного, национального, общечеловеческого и универсального) и проблемы общего // частного (инвариантного // фактуального), касающегося функциональных модусов бытия смысла как такового. Поэтому Ф.де Соссюр, рассматривая язык как социальное явление, брал его как нечто единое, социально-психологи-ческое во всех своих формах бытия, противопоставленное как общееинвариантное речевому смыслу (смыслу речевых произведений) как единичному-фактуальному, соотносимому только с наиболее конкретной и базовой структурной формой языкового смысла - индивидуально-языковым смыслом. Отсюда - все терминологические, а, подчас, и теоретические проблемы восприятия взглядов Соссюра. Речь, понимаемая как речевые произведения, действительно может быть противопоставлена языку (притом, именно индивидуальному языку) по критерию "общее // частное", чего нельзя сделать в случае противопоставления языку речи, понимаемой как речевой деятельности. По нашему глубокому убеждению главной ошибкой Соссюра в его размежевании языка (langue) и речи было именно сведение речи как процесса (речевой деятельности) и речи как текста (речевого произведения) в единое понятие "речь" (parole). Позже это привело как к неверному восприятию его понятия языковой деятельности (langage), которое в русском переводе подано как "речевая деятельность", так и к неверной интерпретации всей теории Соссюра в вопросе соотношения языка и речи (в частности, к фальсификации самой онтологической разницы между ними представлением речи линейной формой языка или языком в действии). Наиболее существенным критерием размежевания языка и речи как речевого произведения, из выдвинутых Соссюром, является критерий "системность // линейность", что в итоге означает просто структурную сторону проблемы "общее // частное". Действительно, только инвариантный смысл может и должен обладать структурным свойством одновременного присутствия равноценных (признанных равноценными) сходных и смежных элементов или компонентов. Конкретная предметно-коммуникативная ситуация никак не предполагает наличия понимания того или иного явления как класса или как представителя класса. Ни по чему не видно, что данный куст, данное облако, данный жест данного человека, данный звук или данная совокупность созерцаемых или мыслимых сейчас и здесь предметов и явлений, их отношений и свойств, определяемая как событие или ситуация, являются лишь представителем некоторого класса кустов, облаков, жестов, людей, звуков, событий или ситуаций. Всего этого нет и быть не может в сиюминутном фактуальном смысле, структурированном в линейном отношении. Действительно, любая единица речи - от слога до текста представляет собой рема-тематическое соположение двух компонентов: базы (темы, старого) и модальной характеристики этой базы (ремы, нового). Любая речевая единица всегда является последовательностью соположенных во времени и пространстве составляющих. В этом моменте мы полностью соглашаемся с Соссюром, что основное отличие языка и речи состоит в их различных структурных характеристиках: язык - система парадигматически и синтагматически связанных единиц, а речь - линейная синтагма. Только смешение понятий языка и речи может заставить лингвистов искать парадигматические отношения в речи. Нетрудно убедиться в том, что мы осознаем формы одного слова в речи как таковые не потому, что что-то в тексте сигнализирует об их парадигматических отношениях, но потому, что в своем сознании (языке) обладаем необходимой парадигматической информацией касательно данного слова. То же касается таких понятий как синонимия или антонимия, словообразовательный тип или категория, понятий части речи или грамматической категории, типа предложения или типа текста. Всей этой информации нет и не должно быть в тексте. Но, несмотря ни на что, мы можем без особого труда не только подобрать нужную или отсутствующую в тексте форму или единицу, но и обнаружить ошибку. Обнаружение ошибки, наличествующей в тексте, как ничто другое подтверждает факт отсутствия парадигматики в речи и присутствия ее в языке. Еще лучше подтверждает этот же тезис факт необнаружения ошибки человеком, слабо ориентирующимся в правилах языка. Это означает, что, если в языковой парадигме данного индивида нет необходимой информации, он никогда не сможет обнаружить ее в тексте. Это касается и неизвестных слов и выражений, и незнакомых форм и конструкций. Элементарный анализ любой синтагмы как единицы речи может проиллюстрировать отсутствие парадигматики в речи. Рассмотрим синтагму "деревянный стол". В ней отсутствует а) парадигма числа и падежа опорного слова;

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.