WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи КРЮЧКОВА НАТАЛЬЯ ДМИТРИЕВНА ОБРАЗ ЖИЗНИ БРИТАНСКОЙ ЭЛИТЫ В ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА Специальность ...»

-- [ Страница 2 ] --

от них требуют, чтобы они внесли в буржуазный круг имена, воспоминания», - писал современник (126). Если же средства не позволяли этого, то хотя бы в одну из новых паблик скулз, насколько это возможно приближенных к модели старых – реформированных старых – школ. С 1850 по 1870 гг. было открыто в три раза больше паблик скулз, чем за весь предшествующий век. К девяти старым школам прибавился ряд новых. С 1840 по 1850 гг. были основаны Челтнем, Мальборо, Россал и Радли. В 1853 г. – Веллингтон, а в 1862 г. целых три школы – Клифтон, Молверн и Хейлибери (127). Эти школы были ориентированы на все возрастающий приток средних классов. Паблик скулз стали важнейшим институтом консолидации аристократии, бизнесменов и интеллигенции. По словам Э.Бриггса, «эта социальная смесь цементировала старую и новую правящие группы, которые ранее оставались отделенными, … через великое социальное разделение 1840-х гг. между лендлордами и бизнесменами был переброшен мост» (128). Этот слой новой элиты был достаточно многочисленным, чтобы удовлетворять потребности в управлении и руководстве Британской империи, но он становился все более отделенным от остальной массы населения. Школьные связи влияли на всю последующую жизнь учеников, они влияли на политические пристрастия, помогали делать карьеры, и стали одним из символов викторианского порядка (129). В публичных школах возвеличивались карьеры, окрашенные идеалами чести и служению обществу – военная, политическая, карьеры в государственной службе и в государственной церкви. Подразумевалось, что только эти виды деятельности являются «подходящим занятием для джентльмена». Карьеры в науке, технике и промышленности, мягко говоря, не поощрялись. Из 524 производителей стали в период с 1850 по 1950 гг. только 33 человека посещали Итон или Харроу (130). Для бизнесменов занятие профессиональной деятельностью означало еще один шаг в высшее общество. Профессиональная деятельность выглядела более привлекательно, чем предпринимательская, и притягивала большое количество наиболее способных людей из мира торговли и промышленности. Словом, в третьей четверти XIX в. существовало достаточно много возможностей для вхождения среднего класса в состав новой элиты. Поэтому невозможно согласиться с тезисами, представленными английским историком Мартином Пью, о том, что высшее сословие в средневикторианский период оставалось закрытой элитной группой, попасть в которую можно было только с помощью браков (131) Однако и противоположные аристократии, заявления об для абсолютной открытости британской которые характерные современников-иностранцев, впервые сталкивались с подобным явлением, оказывались иллюзией (132). Аристократы вовсе не имели намерения отказываться от своей исключительности. Желанием старого дворянства отделить себя от недавно «облагороженных» объясняется стремление аристократов к повышению титулов. Эта практика включала в себя как предоставление пэрских званий Соединенного Королевства носителям шотландских и ирландских титулов, что уже само по себе считалось повышением, так как давало им право заседать в палате лордов и увеличивало их социальный вес, так и пожалования более высоких титулов лицам, уже считавшимся пэрами Соединенного Королевства. В этой связи вопрос, заданный лордом Гренвиллом в палате лордов: «Скажет ли мне кто-нибудь, что в этой палате сейчас нет ни одного лорда, который не желал бы стать виконтом, ни одного виконта, который не желал бы стать графом, ни одного графа, который не желал бы стать маркизом, или маркиза, который не желал бы стать герцогом?» (133), был явно риторическим. Количество предоставлений более высоких титулов неизменно превышало количество новых пэрских пожалований, и с течением времени становилось все более заметным. Попытки аристократии дистанциироваться от предпринимательских групп выражались также в абсолютном неприятии коммерческого мышления и образа действий. С поразительным увеличением притока желающих войти в элитные круги аристократия вынуждена была осуществлять даже более строгий контроль за доступом, чем ранее. Сознавая, что «ее сила в ее театральной внешности и пышности» (134), представители дворянских фамилий прилагали максимум усилий для того, чтобы сохранить тот стиль жизни, который они вели издавна и который, кажется, специально предназначался для того, чтобы одновременно восхищать «неблагородную» публику и подчеркивать свое отличие. И если предыдущие способы объединения могли использоваться либо выборочно, либо в комплексе, в зависимости от конечной цели и возможностей, то имитация образа жизни аристократов, подражание их манерам и привычкам, восприятие их ценностей и идеалов использовались обязательно. В противном случае человек не мог считаться социально приемлемым, даже если он удовлетворял всем прочим условиям. Но ведь и самих выходцев из среднего класса стиль жизни аристократов привлекал в первую очередь. К тому же для них это копирование и попытки приблизиться к культурному облику дворянства, пусть не всегда удачные и убедительные, становились одним из способов саморепрезентации в качестве членов высшего класса. Если еще до восшествия на престол королевы Виктории говорили о том, что «пока положение, приобретаемое умом … открыто только для немногих, положение, которого можно достичь стилем, обманчиво открыто для всех … и так как стиля, который есть творение аристократии, можно достичь, только подражая модному, то каждый человек подражает своему собрату и надеется купить почтительное мнение других тем, что отрекается от независимого собственного мнения» (135), то для третьей четверти XIX в. это было еще более характерно. Процедура и динамика утверждения в высшем столичном (состоящим, главным образом, из титулованной аристократии) и высшем графском обществах существенно отличалась. Лондон предоставлял самые широкие возможности для социальной мобильности. Лондонское высшее общество искало развлечений и просвещения, в светской жизни его члены свободнее смешивались и покровительствовали представителям других социальных слоев, которые выделялись исключительными личностными качествами. Способности, знания, манеры, благородство, остроумие, необыкновенная красота вполне могли служить пропуском в него. Здесь меньше обращали внимание на источники богатства, на происхождение или на наличие земельных владений. Именно в Лондоне создали репутацию, заработали состояния и стали членами элиты практически все знаменитые выходцы из среднего класса. В нем можно было встретить всех, кто добился известности на своем поприще – общественных деятелей и политиков, литераторов (приглашали даже скандально известную Дж.Элиот), ученых, артистов. Представителей других профессий было меньше. Например, Ф.Брэмел писал о том, что журналисты не пользуются благосклонностью высшего общества: «Лорд Пальмерстон сознается, правда, что он встречает иногда в обществе м-ра Дилейна из «Таймса», что он даже «имел честь» принимать его в своем доме … но один Пальмерстон (как одна ласточка) не делает весны» (136). По мнению Б.Дизраэли, чтобы иметь успех в лондонском обществе, нужно или быть знатного происхождения, или быть гением, или обладать миллионом (137). От тех, чьи притязания на признание основывались исключительно на деньгах, требовались поистине колоссальные состояния, и в средневикторианский период такие люди по-прежнему были в абсолютном меньшинстве. А, по словам леди Дороти Невилл: «Простое богатство не было паспортом. Оно [Прим. Н.К. – высшее общество] было самым блестящим кругом, включая в себя многих людей огромных интеллектуальных дарований, которые традиционно имели неоспоримую власть» (138). Причем даже если семья торговца или промышленника и получала признание здесь, ощущение нестабильности сохранялось. Репутации в Лондоне рушились так же быстро, как и создавались. Пожалуй, наиболее ярко эта особенность была отражена на страницах романа Э.Троллопа «Так мы живем». Его главный герой, мистер Мельмотт, человек разбогатевший на финансовых махинациях, пытается стать «настоящим джентльменом». От дел он не отходит, но тем не менее направляет все силы на то, чтобы добиться своего избрания в палату общин в качестве депутата от Вестминстера, покупает поместье Пикеринг-парк, готовит свадьбу своей дочери с лордом и окружает себя «сливками общества». До скандального банкротства его деньги почти беспрепятственно прокладывают ему путь в высшие сферы. Однако даже тогда очень многие из его титулованных знакомых предпочитали общаться с ним в Сити, а не на приемах и балах. Для них он оставался выскочкой низкого происхождения и с сомнительными занятиями. Ну а смесь ликования и морализирования высшего света после банкротства Мельмотта не оставляет никаких сомнений в шаткости положения такого, как он, новичка в светском обществе (139). В графское общество войти было одновременно и легче, и труднее. Легче потому, что здесь не требовалось таких крупных финансовых ресурсов, как в столице, что привлекало сюда собственников с более скромными доходами. Деревенская жизнь была наиболее подходящей для людей, не обладавших блестящими личными данными, которые могли бы гарантировать доступ в лондонские высшие сферы. Здесь, на низшем уровне аристократической иерархии, в рядах земельных джентри особенно ярко проявлялся процесс слияния старой землевладельческой элиты с новой, торгово-промышленной. прослеживается И именно здесь границы между классами становились особенно размытыми. На этом уровне отчетливее всего механизм, посредством которого совершалась трансформация земельного общества. Труднее же потому, что графское высшее общество было намного консервативнее лондонского и весьма неохотно принимало в свои ряды новых членов, особенно если их репутация была запятнана какой-либо связью с бизнесом. Показателем того, что «новичок прижился» в графстве, являлось его назначение мировым судьей. Это означало, что его признали земельным джентльменом, уважаемым в сообществе, что его личные интересы совпадали с местными интересами. До середины XIX в. сюда практически не входили те, кто был связан с торговлей или бизнесом. Конечно, между графствами существовали свои отличия в темпах ассимиляции. сильно, В тех графствах, где традиционализм ощущался наиболее таких как Нортумберленд или Шропшир, существовал прежний образец вливания новой семьи. Здесь, как правило, должно было смениться два поколения для того, чтобы связь с бизнесом, лежащим в основе финансовых успехов семьи, была разорвана и она целиком зажила жизнью сельских джентльменов.

Причины этого очевидны. Сыновья основателя поместья, вероятнее всего, были рождены в то время, когда он еще не добился успеха, их детство и юность проходили в соответствующей обстановке, и обучены они были так, как мог позволить себе простой, хотя и богатеющий, бизнесмен. То есть их опыт накладывал не подходящий для дворянства отпечаток на их личности. Внуки, третье поколение, были первыми, рожденными и воспитанными в деревенском доме, первыми, образованными, как сыновья джентльмена, и, таким образом, вероятнее всего, были первыми, кто предпочитал для себя традиционную жизнь джентльмена. Старшие тяготели к положению сквайров, младшие – к наиболее респектабельным профессиям. Это поколение было воспитано так, что не приобретало ни вкуса, ни способностей к предпринимательству (140). Вместе с тем во многих графствах в третьей четверти XIX в. наблюдается ускорение динамики социальной акклиматизации новых людей. Заметно участились случаи признания таких лиц в течение их жизни, то есть в первом же поколении. К примеру, Джон Джойси, купивший Ньютон Холл в Стоксфилде в 1860 г., не только стал мировым судьей, но и шерифом графства в 1878 г. Джон Баркер, первый владелец Олбрайтон Холла, стал шерифом Стаффордшира. В Эссексе первый владелец поместья Хайлендс Артур Прайор стал мировым судьей (141). Подобные примеры были уже не редкостью. Из вышесказанного видно, что решение вопроса о том, признать или отвергнуть очередного претендента, оставалось прерогативой «судей» из дворянской среды. И уже одно это многократно увеличивало их социальную власть. Поделившись статусом и престижем с представителями других социальных групп, аристократия тем самым укрепила свой собственный престиж. Вошедшие в состав элиты «новички» вовсе не были равноправными партнерами дворян. Последние по-прежнему определяли облик элиты и продолжали смотреть на новых членов, как на нижестоящих, отводя им второстепенные роли. Даже в более поздний период графиня Уорвик полагала, что «армейских и морских офицеров, дипломатов и священнослужителей можно пригласить ко второму завтраку или обеду. Викария, в том случае если он джентльмен, можно постоянно приглашать к воскресному обеду или ужину. Докторов и адвокатов можно приглашать на приемы в саду, но ни в коем случае – ко второму завтраку или обеду. Всякого, кто связан с искусством, сценой, торговлей или коммерцией, вне зависимости от достигнутых на этих поприщах успехов, не следует приглашать в дом вообще» (142). И тем не менее процесс размывания социальных границ между дворянством и средним классом и складывания единой элитной группы, состоящей из джентри, аристократии, крупных предпринимателей, бюрократии высшего ранга, представителей свободных профессий, шел достаточно активно. Эта группа со временем все дальше отделялась от остальной части общества. Во второй половине XIX в. наш соотечественник П.Боборыкин, рассматривая эти категории населения называет их «руководящими классами», а затем оговаривается – «лучше сказать высший привилегированный класс» (143). То есть водораздел в глазах общества проходил уже не между аристократией и средним классом, а между высшим и средним классом. В дальнейшем тенденции изменения социального состава элиты заметно усилились. Это было связано с постепенным уменьшением значения и престижа землевладения, лишь к процесса Первой длительного, мировой окончательно войны. После проявившегося началу сельскохозяйственной депрессии 1870-х гг. в некоторых отношениях начинает уменьшаться экономический потенциал землевладения. Многие старинные семьи джентри, зависящие в своем благосостоянии от сельскохозяйственных источников, все чаще начинали думать о том, чтобы расстаться с землей, на которой их предки жили в течение веков. Новички с новым богатством все чаще устраивались на родовых акрах. Как замечает Дж.Мингей, «закрытие дома и переезд семьи сигнализировали о конце сельского общества, которое уходило в глубь английской истории» (144). Старые узы, связывающие лендлорда и арендатора истончались. Ослабевало превосходство землевладельца в сообществе. Даже те землевладельцы, которые и в поздневикторианский период многое получали от роста стоимости городской земли и земли, используемой под промышленные нужды, постепенно затмевались южноафриканскими главами крупных международных корпораций, а «центр миллионерами, тяжести в свете постепенно перемещался в сторону буржуазного мира» (145). Разрушалась связь между землевладением и пожалованием титулов, начали появляться новые пэры из профессионального и торгового класса, которые были фактически безземельными. Аристократия теряла свою исключительность. Леди Дороти Невилл в воспоминаниях, написанных ею на склоне лет, сравнивала светское общество 1850-60-х гг. с обществом конца века: «Общество сегодня и Общество, каким я знала его раньше, – две абсолютно разные вещи». Дороти Невилл имела в виду то, что богатство узурпировало его. «Желанием старинных нуворишей было попасть в Общество;

сегодня … приглашения льются на них в пропорции к их предполагаемому или мнимому богатству» (146). Они теряли власть судей, которые могли определять членство в «элитном корпусе» британского общества. Гомогенность и самобытность дворянства все сильнее разрушались. Высший свет становился все более плутократическим, выходцы из среднего класса чувствовали себя в нем более уверенно, и аристократии все чаще приходилось сообразовываться со взглядами и желаниями этих новых членов. Да и сам стиль жизни аристократии подвергся более заметной трансформации под воздействием промышленных и торговых моделей. Начавшись с поздневикторианского периода, эти тенденции постепенно набирали силу. Однако в годы правления Виктории аристократия все еще доминировала на социальной сцене. С наибольшей очевидностью процесс «обуржуазивания», «вульгаризации» высшего света произошел при Эдуарде VII в более независимом, демократическом и эгалитарном обществе ХХ века. ***** Таким образом, в третьей четверти XIX в. лидирующие позиции в английском обществе сохраняла аристократия. Она обладала мощной экономической базой, оставалась политической элитой, ее социальный авторитет и престиж были очень высоки. Доминирование аристократии удалось сохранить во многом благодаря важной рольи землевладения. В то же время с середины XIX в. усилилось значение средних классов в общественной жизни. В их руках находилось управление крупными городами, их представительство во властных структурах расширялось. Но более важно было не прямое участие средних классов в управлении государством, а косвенное влияние, которое они на него оказывали. Средний класс формировал общественное мнение, к которому дворянство вынуждено было прислушиваться. Вместе с тем в третьей четверти XIX в. заметным становится расслоение этой группы на высший и низший средние классы. Увеличение экономического потенциала крупных бизнесменов отдаляло эту группу от остальной части среднего класса и меняло ее образ. Ее уже в меньшей степени, чем предыдущие поколения, заботило накопление собственности, а в большей степени начинало заботить влияние и социальный статус. И если раньше средний класс в своем стремлении к ним делал упор на коллективные действия, то теперь наблюдается большая разрозненность. Представители верхней части среднего класса предпочитали действовать самостоятельно, присоединяясь к аристократии. Приток желающих войти в высшее общество стал наиболее характерной особенностью данного этапа интеграции. Тактика, которую использовали средние классы, оставалась традиционной – покупка земли, формирование родственных и социальных связей с представителями старой элиты. Нововведением средневикторианского периода стало лишь обучение в паблик скулз, дававших своим выпускникам высокий социальный статус. Поглощение наиболее выдающихся и богатых членов среднего класса придавало аристократии новую силу и укрепило ее собственный авторитет. Однако высшее общество старалась по возможности сохранить компактность и исключительность. Социальный состав титулованного ядра светского общества практически не изменился (об этом говорит относительно небольшое количество пэрских пожалований). Да и в целом состав лондонского светского общества изменился мало, тогда как в сельской местности перемены были более серьезными. Заметно увеличилось число представителей среднего класса, утверждавшихся как сельские джентри, меньше времени стал занимать процесс их признания в обществе. В то же время на обоих уровнях существовали строгие критерии отбора. Быстрее вливались в высшее общество те части среднего класса, которые не были связаны с предпринимательской деятельностью. Они обладали более высоким престижем и были теснее связаны с аристократией. Но и они не рассматривались как равные в светском обществе. Здесь сохранялись отчетливые статусные градации, заметные не столько между высшим и низшим дворянством, сколько между дворянством, лицами из среднего класса, занятыми на государственной службе и в свободных профессиях, и лицами, связанными с предпринимательством. Более однородным высшее общество стало в последней четверти XIX в.

Глава II. Викторианство как социокультурный феномен §1. Трансформация ценностных ориентиров элитных групп. Викторианство - явление слишком сложное и многоплановое, чтобы можно было дать ему краткую характеристику. Обычно под этим термином понимается комплекс ценностных установок, идеалов, стереотипов, норм и правил, характеризующих британское общество в период правления королевы Виктории. Но ввиду переходного характера эпохи в этот период наблюдалось одновременное существование двух совершенно разных культурных систем – аристократической и предпринимательской, взаимодействие которых и влияние на различные социальные группы было неодинаковым в разные годы XIX в. Однако в третьей четверти XIX в. в стране сформировалась определенная массовая мифология, создавались культурные образцы, на которые ориентировалось подавляющее большинство населения, что позволяет говорить о викторианстве как о едином социокультурном феномене. Не случайно, что само понятие викторианства приобрело символическое значение именно в средневикторианский период, и все без исключения историки, какие бы споры не разгорались среди них относительно хронологических рамок викторианства, признают его существование в это время. Для Дж.М.Янга период триумфа викторианской системы ценностей – 1845-1860-е гг., для У.Е.Хогтона – 1830–1870-е гг., для Китсона Кларка – 1850–1875гг., для А.Бриггса – 1851-1867 гг., для Т.Тингстена – начало 1820-х гг. – первые десятилетия ХХ в. Л.Е.Кертман «викторианским веком» считает 1850 –1870 гг., хотя он больше связывает его с социально-экономическими процессами – «период абсолютной монополии Англии на мировом рынке» (1). Но насколько это явление было уникальным – вопрос по-прежнему дискуссионный. Мнения историков в этом случае определяются их взглядами на сущность викторианства, которые освещались в историографическом обзоре. Те историки, которые видели в нем апогей развития буржуазного духа, обычно отмечали, что сходные явления имели место во многих европейских странах, в России и особенно в Соединенных Штатах, где позиции среднего класса были очень сильны. Те же, кто склонен видеть в викторианстве синтез аристократической культуры и культуры среднего класса, обращали внимание на сохранение в обществе многих Британии облик. Из всего сказанного в предыдущей главе очевидно, что эта точка зрения представляется нам более убедительной. Особенно заметным сближение культур было на высших уровнях социальной иерархии, что отчасти было связано с процессом объединения и части элит. Изменение класса, идеологических установок аристократии среднего идеалов, традиций и привычек, придающих ему неповторимый и свойственный только оформление единой ценностной системы координат высшего общества – это те проблемы, которым будет уделено особое внимание в данном параграфе. Но до рассмотрения изменений в комплексах ценностей того и другого класса, В необходимо основе показать те установки, которые лежали изначально ценности характеризовали их. предпринимательской идеологии либерализма, которые включали свободу, терпимость, гуманизм, веру в свободный рынок, частную собственность и конкуренцию, веру в науку, прогресс и в равенство возможностей, самоценность и достоинство человеческой личности и ответственность человека за свои действия перед собой и перед обществом, в котором он живет. Основной тезис либерализма – это свобода как естественное условие жизни человека и приоритет личности над государством. Государство должно было обеспечивать права и свободы индивида, защищать его от сограждан Человек и угрозы извне, создавать условия для его развития и имеет право самостоятельно выбирать свой образ жизни, финансового благополучия, но ни в коем случае не вмешиваться в его жизнь.

местожительство, сферу деятельности и определять свою судьбу. Он вправе совершать любые действия, не вредящие интересам других (2). Поскольку свобода воли и действий предоставлена каждой личности, то все зависит от того, во благо или во зло она употребит дарованную свободу. Жизнь человека будет тем, чем он сам сделает ее. Предполагалось, что поскольку либеральное общество, хотя и не являющееся по своей природе эгалитарным, представляет широкие возможности для самореализации человека, то любой член этого общества может добиться успеха, если он сам этого захочет. С доктриной свободного выбора была тесно связана вера в необходимость конкурентной борьбы, которая позже нашла отражение в популярности различных биологизаторских социологических теорий, прежде всего социал-дарвинизма. Представители этого направления пытались применить теорию Дарвина о борьбе за существование и выживании сильнейших в растительном и животном мире к отношениям между человеческими личностями и обществами, видя в ней универсальную модель эволюционного прогресса. Естественный отбор благоприятствует наиболее конкурентноспособным личностям, они получают шанс добиться успеха, тогда как несовершенные остаются там, где они и должны быть. Именно конкуренция является стимулом для саморазвития личности. «Положите конец конкуренции, и вы уничтожите прогресс индивидов и классов, вы сохраните повсюду мертвый уровень, вы сделаете общество стереотипным, отнимете повод к соревнованию, и каста со всеми ее ужасами вступит в свои права. Прекратите конкуренцию, и прекратится движение вперед свою индивидуализма, а следовательно, всего общества», - убеждал аудиторию известный проповедник доктрины индивидуализма С.Смайлс (3). Идеалом развития личности являлся “self-made man” – «человек, создавший себя сам», путем постоянных усилий развивший в себе необходимые качества и достигший успеха. Мерилом успеха становилось накопление собственности. Это было характерно для предпринимательской ментальности, отражающей мир в денежных категориях, когда не только вещи, но и нематериальные субстанции переводились в денежное измерение. Примером могут служить такие буржуазные девизы, как «все имеет свою цену», «время – деньги» (4). Деньги, имущество являлись важнейшим критерием личностной состоятельности. Луи Блан отмечал: «Достойный уважения и богатый – это у них почти синонимы …. Они обвиняют бедность в разврате, как в вероятном результате лени и безнравственности» (5). Наиболее деловые силы. Моральный кодекс среднего класса составляли соответствующие протестантские этические добродетели. Здесь на передний план выступает трудолюбие. Знаменитая фраза Т.Карлейля «всякий истинный Труд есть Религия» (6) вполне могла служить их лозунгом. Не случайно, многие британские исследователи весь комплекс предпринимательских ценностей характеризуют как «Евангелие труда». При этом проводилось различие между творческой работой, приносящей удовлетворение и являющейся источником «очищения, обучения, дисциплины и отдыха», работой, которая «просвещает разум и облагораживает чувства» человека, и механической работой «по приказу», более низкой и грубой, являющейся исключительно способом добывания средств к существованию, которая может лишь «обременять и подавлять человеческий дух» (7). Бережливость становилась основой финансовой, а значит, и личной независимости. Забота о фунтах и пенни имела и нравственную значимость: «тот, кто делает долги для того, чтобы жить выше своих доходов, в сущности так же бесчестен, как и тот, кто открыто залезает в чужой карман» (8). Самоконтроль, умеренность и воздержание, скромность, трезвость, аккуратность и методичность образа жизни были тесно связаны с ценными такие достоинствами как человеческой личности в предпринимательской идеологии выступают организаторские способности и качества, инициативность, предприимчивость, рассудочность, умение «держать удар» и ценить время, вера в собственные бережливостью, поскольку позволяли экономить не только деньги, но также силы и время. В идеологии среднего класса постоянно подчеркивались самоценность и высокая нравственная значимость проповедуемых добродетелей, однако в XIX в. на первый план выходила прежде всего их прагматическая ориентация. Это можно ясно увидеть в наводнившей с 1840-х гг. книжный рынок «литературе успеха», где акцент делался прежде всего на значимости проповедуемых добродетелей в улучшении финансового и социального положения человека (9). Развивая идеалы индивидуализма и самоусвершенствования, авторы приводили многочисленные примеры ученых, писателей, общественных и политических деятелей, военачальников, добившихся всего самостоятельно, применяя на практике превозносимые моральные истины. Изложенные выше идеалы и ценности в основе своей являлись едиными для всех социальных прослоек, причисляющих себя к среднему классу. Они были главными характерными чертами предпринимательского взгляда на мир. До середины XIX в. именно они структурировали идентичность среднего класса, придавали ему внутреннее ощущение единства и самобытности. Ценности аристократии являли собой прямую противоположность предпринимательским. Они были связаны с социальной системой сельской местности. В их основе лежал миф об идеальном доиндустриальном сообществе, в котором царит в гармония, наилучших а бедняки, фермеры и В землевладельцы находятся взаимоотношениях.

аристократической идеологии возвеличивались ценности взаимопомощи и покровительства, при которых землевладелец несет ответственность за духовное и материальное благополучие прямо или косвенно зависимого от него населения. Э.П.Худ в «Эпохе и ее творцах» создал образ такого идеального сообщества. Здесь «все протекает очень счастливо, люди не желают ничего другого, торговцы считают полезнее попридержать языки, так как своими шестимесячными и ежегодными счетами они вынуждены хранить мир (10), не придерживаться странных учений, не говорить неприятных вещей, вовсе не читать книг, или только нестоящие книги, не читать газет, если это не «Консерватил Грэбэлл» или «Индепендент Фьюдж» (11). Патернализм, критиковали как который представители автократии, среднего самими класса часто проявление аристократами рассматривался как естественное сопровождение земельного богатства, как одно из главных его оправданий. При этом обычай почтительного отношения, которое должно было проявлять облагодетельствованное население, становился частью системы ценностей аристократии. Идеалы служения культуры. Однако в XVIII в. эти идеалы затмевались галантной культурой придворного общества, которая находила свое выражение в культе наслаждения, апологии праздности, чувственности, откровенной свободе нравов. Превыше всего в это время ценились умение «быть любезным», то есть быть всегда в хорошем настроении, умение нравиться всем, стремление к постоянным социальным контактам, воспитанность, образованность, беззаботность, искусственность и изнеженность. Социальнопсихологическими особенностями дворянства были честолюбие, социальный снобизм, «презрение к черни», демонстративное пренебрежение к деловой активности, да и к общественно-полезной деятельности тоже (12). Вызов новой идеологии средних классов заставил аристократию вновь обратить внимание на ценности, уходящие корнями в средневековье.

На возрождение патерналистского идеала «благожелательного феодализма» и распространение его в кругах высшего дворянства была направлена деятельность возникшей в 40-е гг. XIX в. группы «Молодая Англия». Ее членами были молодые политики-тори, возглавляемые Б.Дизраэли, выдвинувшим тезис «положение обязывает» и агитирующим за обществу, упор на бескорыстие, честь и благородство, консерватизм и приверженность устоям были характерными чертами этой усиление чувства долга и социальной ответственности дворянства. И хотя основной своей цели – объединения трудового народа и его благородных покровителей против общего врага, коммерческого среднего класса, эта организация не достигла, влиятельной партией не стала и никаких практических результатов не дала, мысль о том, что богатство и общественное положение не являются сами по себе целями, а скорее, средствами для оказания помощи ближнему, наложила отпечаток на сознание многих представителей аристократических фамилий и помогла распространению патерналистского аристократического идеала, хотя и в несколько видоизмененной форме (13). В первой половине XIX в. аристократическая и предпринимательская ценностные системы были достаточно четко выражены и противопоставлены друг другу. Идеологическая борьба была частью социальных и политических конфликтов этого периода. И в борьбе за власть и влияние как старый правящий класс, так и его окрепший соперник в лице среднего класса, отстаивали совершенство и превосходство своих идеалов. Ораторы из среднего класса – бентамиты и рикардианцы - выдвигали претензии на моральное превосходство над аристократией на том основании, что порок и зло сосредоточены на противоположных полюсах общества. Высшие классы предаются им от роскоши и развращающей вседозволенности, а низшие – от нищеты и невежества. Только средние слои населения, занимающиеся полезной деятельностью, обладающие более глубокой верой и более высокими моральными устоями, избавлены от этого (14). Они выражали недовольство тем, что высшие классы слагают с себя социальную ответственность, а многие несчастья общества приписывались расточительным привычкам аристократии, которую Т.Карлейль называл «праздным, охраняющим охоту Дилеттантизмом», «много-потребляющей Аристократией», «признанные функции которой есть великолепно потреблять Английские доходы, стрелять Английских куропаток и, в виде приятного развлечения... дилеттантизировать в Парламенте и в Трехмесячных сессиях на пользу Англии» (15). Аристократы, в свою очередь, критиковали промышленный и торговый классы как алчущих прибыли, приземленных и эгоистичных, неспособных на реальную заботу о благе нации. В попытке доказать состоятельность своего морально-этического кодекса они прибегали к сравнению нравственности населения деревенских приходов, где преобладали доиндустриальные социокультурные ценности, с нравственностью жителей промышленных городов, которые впитали в себя новые идейно-психологические ориентиры. Вывод делался не в пользу последних (16). Со спадом социальных бурь и катаклизмов 30-40-х гг. XIX в. уменьшается и идеологическое противостояние, а влияния и интеграции аристократических и социокультурных ценностей ускоряются. Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что в вопросах социокультурного развития какая-либо точная периодизация невозможна и любые обобщения пестрят многочисленными условностями и оговорками, в особенности если исследование проводится не на локальном, а на национальном уровне. Процессы сближения двух культурных систем начались задолго до средневикторианского периода и даже до викторианской эпохи. Это прежде всего относится к усилению религиозности высших классов, ранние проявления которой относятся ко временам, последовавшим за Французской революцией, которые стали еще более очевидными в период радикальных штурмов первой половины XIX в. В условиях, когда одной из главных причин недовольства аристократией было несоответствие между проповедуемой и навязываемой остальным членам общества моралью и моралью самой аристократии, ее изменение стало для аристократии одной из стратегий выживания. Исчезали культ наслаждения, праздность, грубость, ощущение вседозволенности. К середине века отношение аристократов к жизни и своим обязанностям стало процессы взаимного предпринимательских заметно более серьезным. Изменилось отношение к труду. «Человек удовольствия, - с удовлетворением замечал Т.Эскотт,- перестал быть типом, которому, как считалось само собой разумеющимся, должны соответствовать все те, кто родился в пурпуре», теперь «героями и львами общества являются не красивые молодые люди, которые не могут ничего, кроме как хорошо одеваться или хорошо танцевать», а энергичные люди, работающие на благо общества, которые «выполняют свои рутинные обязанности так, как если бы это было необходимо, чтобы поддержать существование» (17). Обычай трезвости, введенный евангелическим моральным кодексом в жизнь средних классов, достиг элиты. В отличие от прошлого, по словам «Экономист»: «Теперь пьянство осуждается, как всякая распущенность и, за исключением Ирландии и университетов, пьяный джентльмен – очень редкое явление в обществе» (18). Действительно, распущенность аристократии постепенно уходила в прошлое. Американец Н.Хоторн в 1855 году замечал, что «… дворяне определенно никогда не были более благородными, чем теперь, никогда, возможно, не были такими рыцарскими, такими высокоразвитыми» (19). Вводя в свою жизнь религиозные ценности, аристократы, по сути, воспринимали морально-этические нормы среднего класса. Однако это восприятие происходило без характерного например, для среднего в класса практического все то же обоснования. служение, Так, работа понимании на аристократов по-прежнему не предполагала труд ради заработка. Это было исполнение общественных обязанностей безвозмездной основе. Да и бережливость воспринималась в «разумных» пределах. Безусловно, аристократия становилась более скромной, она знала цену деньгам и старалась воздерживаться от чрезмерных трат. Однако там, где случай требовал особых усилий – наступление совершеннолетия, королевский визит или выборы, – аристократ не подсчитывал стоимость. Положение, титул обязывали их к крупным расходам, Денежные дела неизбежно подчинялись более важным социальным соображениям.

Моральные добродетели христианства могли прекрасно гармонировать с идеалами служения, и в первой половине XIX в. они были включены аристократами в их систему ценностей, что придавало ей второе дыхание. Олицетворением сочетания традиционных аристократических идеалов и идеалов среднего класса стала королева Виктория. Она могла быть «буржуазной» в своих повседневных привычках: разумной и бережливой хозяйкой, идеальной женой и матерью многочисленного семейства, поборницей добропорядочности и пристойного поведения. Скромный и простой образ жизни королевской семьи резко контрастировал с гедонизмом коронованных предшественников Виктории, двор перестали пятнать скандалы и бесчестные поступки. Но в то же время Виктория самым тщательным образом следила за соблюдением придворной субординации, различий в званиях, поощряла привилегии высших рядов общества. На приемах для дебютанток королева целовала в лоб дочерей герцогов, маркизов и графов, просто протягивала руку дочерям менее благородных людей, дочери торговцев не приглашались вовсе. Когда на одном из приемов королева по невнимательности собралась было поцеловать дочь простого рыцаря, камергер в шоке воскликнул: «Не целуйте ее, Ваше Величество, она не настоящая леди!» (20). Изменения нравов аристократов, произошедшие с начала века, существенно укрепили доверие и уважение к аристократии как к классу. К.Грейвс, анализирующий жизнь викторианцев, используя материалы журнала «Панч», отмечает изменение в тоне и характере сатиры, относящейся к аристократии. До середины XIX в. основной темой карикатур было эгоистичное равнодушие и снобизм титулованных классов по отношению к «обычной публике», и комментарии этого периода отличались особым негодованием и язвительностью. В средневикторианский период сатира смягчается. Излюбленной темой стало «титулованное вторжение в Сити», предпринимательская активность аристократов, паразитирующих на своем имени и титуле в попытке «сделать деньги». На одной из карикатур журнала за 1863 г. была показана сцена в кофейне какой-то гостиницы, в которой посетителей самого разного общественного положения обслуживают родовитые седовласые пэры – «благородные хозяева гостиниц» (21). Но журнал явно преувеличивал. Действительно, высшая аристократия была связана с предпринимательством, но до широкомасштабного вторжения было еще далеко. В высших кругах любая связь с бизнесом оставалась пятном, которое предпочитали скрывать, а не рекламировать. Она оставалась слишком меркантильной, недостойной и подозрительной в глазах общества. (22). Что касается джентри, то здесь связь с предпринимательством вообще отсутствовала. Джентри быстрее усвоили моральные ценности среднего класса, чем политические или социально-экономические. Тогда как высшая аристократия была не чужда либеральным идеям в политике, была более подготовлена к восприятию новых реалий и была способна на политическую инициативу, джентри лишь принимали из ее рук те изменения, которым до смерти сопротивлялись бы, если бы их предложили радикалы из среднего класса (23). Они были заключены в узких пределах своей местности. И на них меньше влияли демократические ценности большого города. Но сельская жизнь тоже менялась. Бурное развитие транспортных средств, сокращавшее расстояние между различными регионами, оживляло контакты между Лондоном и провинцией. Массовое распространение провинциальных периодических изданий, ориентированных на различные слои населения и чаще всего либеральных по духу, приносило новые ценности в деревню. К тому же существовала, впрочем в незначительных масштабах, миграция рабочих из города, где традиционные устои были почти полностью разрушены, в деревню, что стимулировало ломку доиндустриальных взаимоотношений лендлорда и экономически зависимого от него населения. Новые идеи вторгались в провинциальное общество и постепенно сглаживали местные различия. С конца 1860-х гг. и далее чувство почтения, доминировавшее в сельской местности, начало ослабевать. Фермеры проявляли большую независимость работники по отношению проявлять обществе.

к лендлордам, к сельскохозяйственные (24). Однако служить начали интерес профсоюзам тому аристократия менялась намного медленнее, чем можно было ожидать в модернизирующемся Примером может средневикторианская концепция джентльменства. Очень многое в образе викторианского джентльмена было взято из рыцарского наследия. Это касается культа силы, мужества и отваги, презрения к опасностям, твердости и несгибаемости, соблюдения правил «честной игры», при которых нельзя было пользоваться слабостью противника, но нужно было противостоять сильнейшему, бороться до конца. Щедрость, отсутствие меркантильных интересов, присущие идеальному типу джентльмена, также уходили корнями во времена демонстративной траты богатств, когда дарение символизировало удачу, доблесть, великодушие. Отголоском поклонения Прекрасной даме являлось предупредительное и покровительственное отношение к женщине (25). Однако рыцарские представления в XIX в. были откорректированы. Так, идеалы служения по-прежнему были центральными в новом образе, но это было служение не своему сеньору, а всему обществу, что подразумевало подлинное благородство и способность пожертвовать собой ради его блага (26). Идея долга становится приоритетной в сравнении с идеей чести. Рыцарская гордость сохранялась, но она означала не столько самолюбование, сколько чувство собственного достоинства вкупе с уважением к другим. Характеристиками джентльмена стали сдержанность и спокойствие, умение владеть собой, гуманность, учтивость и предупредительность. Викторианский джентльмен – это человек, достойный повелевать, терпимый и деликатный, далекий от хвастовства и снобизма, равным образом вежливый и с вышестоящими и с подчиненными, и в обществе, и в семье, держащийся непринужденно при любых обстоятельствах, к тому же человек глубоко религиозный (27). По определению кардинала Ньюмена, джентльмен – это человек, «который никогда не причинит страдание», «он чуток к робкому, мягок со сдержанным и милосерден к абсурдному, он может вспомнить того, с кем говорит, избегает неуместных намеков или тем, которые могут раздражать, он … никогда не надоедлив» (28). Под влиянием пуританских идеалов новый образ стал более «чопорным» и «благопристойным». Из него исчезла показная роскошь, мотовство, безделье, сексуальная невоздержанность, пристрастие к алкоголю и азартным играм, а также обращение к оружию для защиты своей чести. Дуэль стала рассматриваться как умышленное убийство, и участвующие в ней подвергались общественному осуждению. Предполагалось, что любое оскорбление чести должно разрешаться через суд, если не было принесено извинения. Барон Гейкинг замечал, что извинение в Англии не сопряжено с самоунижением, как на него смотрят на континенте, а только имеет значение должной дани восстановлению нормальных общественных отношений (29). А Ф.Энгельс пояснял принцип, лежащий в основе отношения к извинению: «тот, кто без повода оскорбляет кого-либо другого, лишает чести самого себя, а не оскорбленного … он может восстановить свою честь лишь исправлением, насколько это в его силах, своего несправедливого поступка» (30). Окончательно дуэль выходит из употребления в 50-х гг. XIX в. Викторианского джентльмена часто называют «английским гибридом феодального господина и буржуа» (31), но «господина» в нем было больше, и формообразующими были именно аристократические идеалы. Эти же идеалы культивировались в паблик скулз – «фабриках джентльменов» (32). В историографии, касающейся проблем развития паблик скулз, мы наблюдаем все те же споры о доминировании идеалов, что и в общих исследованиях викторианства. Для У.Арнстейна викторианская паблик скул была «цитаделью против материализма и эгоизма, порожденных новым капитализмом Промышленной революции», которая «делала упор на ценностях непрерывности и традиции намного больше, чем на выгодах утилитарного рационализма», «усиливала аристократический культ любительства и аристократическую традицию общественной службы», «воспитывала чувство самоуверенности, аналогичное уверенности, порожденной аристократической семьей» (33). Г.Перкин, напротив, отмечает, что стиль воспитания и преподавания в школах подвергся сильнейшему идеологическому влиянию среднего класса. Это выразилось в том, что большее значение стало придаваться конкуренции между учениками, когда «основным образовательным принципом стало состязание: академическое соревнование, стимулируемое экзаменами, призами и стипендиями;

социальное соревнование, стимулируемое системой старших учеников, дискуссионными и другими обществами;

и спортивное соревнование в форме организованных игр вместо несостязательных видов спорта на открытом воздухе» (34). Г.Перкин говорит о том, что реформаторы по капле вливали новый предпринимательский идеал в сыновей джентри и аристократии. Но если реформаторы и «вливали по капле новый предпринимательский идеал» в аристократию, то аристократический идеал поглощал детей предпринимателей намного полнее. Конечно, изменения происходили, и это были, в принципе, те изменения, которые происходили в аристократической системе ценностей в целом и обусловливались необходимостью приспособления к новым временам. Однако преувеличивать их значение, как это делает Г.Перкин, не стоит. В третьей четверти XIX в. паблик скулз оставались элитными учебными заведениями, в которых преобладал аристократический дух. Само их окружение - а эти школы в основном располагались вдали от городских индустриальных центров – прекрасные деревенские пейзажи, спокойная атмосфера, казалось, должно было подчеркивать ценность старых доиндустриальных порядков и прелесть образа жизни деревенских сквайров, приверженность устоям и традициям (35). Новые школы также по возможности основывались в сельской местности и так же, как и более старые, они изобретали и культивировали собственные традиции.

Основной целью воспитания и образования в паблик скулз являлось формирование характера джентльмена нового типа – «христианского джентльмена», сочетавшего силу и отвагу с богобоязненностью и высокими моральными принципами. Ключевое значение при этом приобретало понятие мужественности. Исторически мужественность была аристократическим идеалом, но изнеженность и рафинированность, с одной стороны, и буйства английской аристократии XVIII – нач. XIX вв. - с другой, серьезно подрывали его. Со времен Т.Арнольда ее культ в паблик скулз возрождается. Именно мужественность рассматривалась как основа всех остальных добродетелей. Пьянство и разгулы, характерные для паблик скулз георгианских времен, были изжиты во многом благодаря тому, что стали рассматриваться как немужественные (36). Для того чтобы воспитать в учениках мужественный характер, упорство и железную силу воли, в паблик скулз вводилась система физических наказаний, при которых мальчик должен был стоически выносить удары розги, сознавая их справедливость. В обществе время от времени даже раздавались жалобы на то, что обитатели работных домов лучше накормлены и снабжены лучшим жильем, чем ученики Итона. Суровость и подчас жестокость жизни в паблик скулз объяснялась убеждением, что тепличная атмосфера не подходит для выработки характера будущих правителей. Согласно пропагандируемым постулатам Ч.Кингсли, «мускулистого Т.Хьюзом и другими христианства», христианскими социалистами и получившим широкое распространение в паблик скулз, христианин должен был бороться со злом и несправедливостью, причем бороться не только проповедями, но и кулаками, если это необходимо. В школах борьба приобретает исключительное значение. «В конце концов, чем была бы жизнь без борьбы, желал бы я знать? - восклицает главный герой средневикторианского бестселлера «Школьные годы Тома Брауна». - С колыбели и до могилы борьба, если ее понимать правильно, есть дело, настоящее, высшее и почетнейшее дело каждого сына человеческого» (37).

Вместе с этим повышается значение атлетики и спортивных игр, которые рассматриваются не просто как упражнения или развлечения, но как главный инструмент формирования характера. В играх юные джентльмены должны были учиться выносливости, честности, самообладанию и храбрости, а также умению работать в команде, ставить интересы общего дела выше личных, быстро принимать решения и учиться правилам «честной игры» не только на спортивной площадке, но и в мире за стенами школы. Также организованные игры поощрялись с целью развить дисциплину в школьниках, которые в нереформированных паблик скулз часто искали развлечения в организованных беспорядках (38). Понятия «спортсмен», «спортивное поведение» в известной степени заменили понятия «рыцарь», «рыцарское» (39). Но упор на физическое воспитание, тренировку тела и формирование духа команды определялся все тем же образом храброго и мужественного рыцаря, который тренировал свое тело для того, чтобы защищать других, и был верен братству, к которому принадлежал. Почти мистическая любовь к сообществу, культивируемая в школах, впоследствии должна была переноситься в парламент, колонии и т.п. и олицетворять собой идеал служения обществу. Верность школе и школьным традициям рассматривалась как гарантия верности стране. В «Школьных годах Тома Брауна» Том, только пройдя через школьные ворота, уже начал гордиться тем, что был учеником Рагби, а впервые услышав еженедельную проповедь доктора Арнольда в ставшей впоследствии знаменитой рагбийской часовне, начал гордиться также тем, что был одним из учеников Арнольда (40). Одной из важнейших целей системы было формирование личности, которая могла, с одной стороны, не теряя достоинства, подчиняться вышестоящим, а с другой – быть способной к управлению (например, командовать полком или возглавлять правительство), она должна была уметь сочетать свободу и порядок, глубоко, но не рабски уважать чужое мнение. По традиции воспитанники паблик скулз пользовались значительной свободой в частной жизни, что должно было развивать индивидуальность, самостоятельность и независимость. Самоуправление, подчинение младших учеников старшим поощряло самодисциплину, чувство ответственности друг за друга и соблюдение субординации (41). Формирование характера было приоритетным направлением деятельности паблик скулз, в сравнении с которым интеллектуальное развитие учеников отходило на второй план. Для Арнольда, например, сила интеллекта, не подкрепленная высокой моралью, была более отвратительна, чем самое беспомощное слабоумие;

академический успех или провал были менее важны, чем моральные или религиозные принципы. Отец Тома Брауна размышлял о причине, по которой он отправлял сына в Рагби. Она была не в том, чтобы создать хорошего ученого: «Меня не заботит его знание греческих суффиксов, не больше заботит это и его мать», но в том, чтобы его сын стал «храбрым, надежным, правдивым англичанином, джентльменом и христианином» (42). Учебный курс также был направлен в большей степени на формирование характера, а не на получение знаний. Да и сами знания оставались односторонними. Как писала «Таймс», ученики редко могли отлично успевать по различным дисциплинам, и тот, кто отличался, например, в математике, имел более скромные успехи в классических дисциплинах (43). Уже отсюда выводилась необходимость определения приоритетов. Такими приоритетными направлениями, помимо религии, оставались история, словесность, древние языки – латинский и греческий. Господство классических дисциплин в учебных программах опиралось на широко распространенные представления о том, что «Греция и Рим вкупе с Христианством – те столпы, которыми держится европейская цивилизация» (44). Предполагалось, что изучение классических языков и классической литературы поможет культивировать в учениках – будущих правителях Британской империи - любовь к государственным учреждениям и порядкам, уважение к закону, которыми отличались правители Афин и древнего Рима.

Несмотря на то что подавляющее большинство учеников, налегая на грамматику и тренируясь в написании сочинений, выносили из паблик-скулз мало реальных знаний даже об античном мире, методы преподавания классических дисциплин не менялись. Считалось, что они воспитывают привычку к запоминанию и систематическому мышлению и тем самым уже дают достаточно для будущей карьеры выпускников. Дж.Уолтер, выступая в парламенте, говорил, что самая главная цель любого образования - это научить юношей общаться со своими согражданами, а это зависит от риторики. И только классическое образование может привить им красноречие (45). Классическое образование в средневикторианский период оставалось символом элитарности. Отсутствие утилитарного значения подчеркивало аристократизм и увековечивало культ любительства. Оно помогало выработать определенные мировоззренческие ориентиры и придать светский лоск. Позже Б.Шоу называл их работу рутиной, «отягощающей культурное филистерство умонастроениями воинственных краснокожих» (46). Критики культа мужественности неоднократно заявляли, что в школах воспитывают первоклассных боксеров и игроков в крикет, спортсменов и солдат, людей чувственных, беззаботных и ненавидящих книги. Данную позицию разделяли и многие представители интеллектуальной элиты, в частности Дж.Рескин, М.Арнольд, У.Коллинз и другие. Проблема была настолько острой, что в 1864 г. стала частью исследований комиссии Кларендона, рассматривающей деятельность 9 старейших паблик скулз – Итона, Харроу, Уинчестера, Шрусбери, Вестминстера, Сент-Полз-Скул, Мерчант-Тейлорз Скул, Чартерхауса и Рагби. Комиссия предложила корректировку учебного плана (47) и некоторые реформы в управлении, но в целом осталась вполне довольной работой школ. Более серьезные реформы были проведены лишь в поздневикторианский период, когда уже не характер, а способности и компетентность становились более редким и поэтому востребованным даром.

Мы не случайно уделили так много внимания паблик скулз. В третьей четверти века они внесли больший, чем любой другой институт, вклад в психологическую унификацию представителей старого дворянства и «нового богатства». Несмотря на определенные отличия между паблик скулз, существовал единый стандарт их деятельности, однородность в отношении критериев и организации учебно-воспитательного процесса, что гарантировало общий кодекс поведения и ценностных установок новой управляющей элите. Формировался некий единый тип «выпускника паблик скул». Оксфордский и Кембриджский университеты использовали те же формы и методы в своей деятельности, так что, на наш взгляд, нет смысла останавливаться на них отдельно. Несмотря на то что комплекс школьных ценностей был мало созвучен индустриальным взглядам на мир, многие из его идеалов находили отклик в душах представителей средних классов. Так, например, хотя обращение к национальным чувствам не были изначально свойственно британскому либерализму, в отличие от многих европейских стран, те же либеральные средние классы в середине века искренне верили в то, что «викторианское государство – самая удивительная картина на поверхности земли» (48). Исполненные самоуверенности и оптимизма, они были убеждены, что привилегированное положение, в которое «Бог» или «История» поместили Британскую империю, было оправдано характером и достоинствами английской нации. Их патриотизм в третьей четверти XIX в. был выражен не менее отчетливо, чем аристократический идеал патриотизма, и подчас мог граничить с ксенофобией. Не случайно, что империалистические доктрины последней четверти XIX в. выросли из социал-дарвинизма, распространенного в средних классах. Многих иностранцев уязвляло высокомерное и пренебрежительное отношение со стороны англичан. На иностранцев смотрели часто со снисхождением, «как на детей, которых надо беспрестанно учить и которым надо много прощать». По мнению В.Боткина, исключение составляют только люди высокообразованные и аристократы, много путешествующие и обладающие более широким кругозором, знающие иностранные языки и относящиеся более терпимо к людям, «не удостоившимся чести» быть гражданами Великобритании (49). Идеалы служения стране, долга перед ней прекрасно сочетались с предпринимательскими лозунгами личного участия во всех улучшениях, проводимых во благо государства. Такая ценность традиционного общества, как вера в справедливость иерархической структуры и преклонение перед авторитетом, достаточно прочно укоренилась в сознании средних классов и проявлялась, может быть, и не в таких формах, как в сельских сообществах, но вполне определенно. В любом доме можно было найти «Книгу пэров», которую А.Конан Дойл с иронией называл «замечательным памятником трудолюбия и учености», а У.Теккерей – «второй Библией англичанина» (50). Достаточно пролистать его работы или произведения Ч.Диккенса, чтобы почувствовать силу снобизма среднего класса и «раболепства и угодничества перед знатью» (51). На первый взгляд странное сочетание столь сильно развитого «сословного чувства», как характеризовали эту черту англичан иностранные наблюдатели (52), с либеральной идеологией, для самих средневикторианских средних классов было вполне логичным. Можно даже говорить о том, что либеральные идеи в определенной степени подпитывали их «иерархическое сознание». Если человек сам, своими силами, трудом и своими личными качествами способен подняться до самых высоких ступеней общественной лестницы, то он вряд ли будет чувствовать недовольство в отношении того, что эта лестница существует. Вот почему все те почести, которые оказывались аристократам, никоим для образом не считались наверх, оскорблением для других слоев населения. Возрастание социальной мобильности, широкие перспективы продвижения открывавшиеся перед индивидами в новом обществе, только укрепляли иерархические ценности.

Эта позиция была озвучена профессором клинической медицины Дж.Oглом в стенах парламента в ходе дебатов по вопросу о классовых отличиях в Оксфорде (53). «То, что всем студентам следует быть на равной основе в отношении академических привилегий и прав, - доказывал профессор, - вполне согласуется со случайным неравенством, которому дают повод титул и богатство, и отличия, основанные на таком неравенстве, далеки от того, чтобы быть каким-либо оскорблением;

очень желательно … чтобы умы молодых людей были дисциплинированными так, чтобы признать их, не чувствуя какого-либо унижения от этого;

довольными от сознания того, что при свободных институтах своей страны, достижение таких отличий, волей Провидения, открыто как для них самих, так и для тех, кто уже достиг успеха …» (54). Но то, что стремление к таким отличиям в средних классах То же желание утвердиться в качестве предполагало отказ от активной превращалось в поиск связей с аристократией, уже означало отход от предпринимательской идеологии. профессиональной деятельностью земельных собственников, заниматься государственной, общественной или конкурентной борьбы, от непосредственного управления собственным предприятием и существенно ослабляло предпринимательскую инициативу и значимость делового потенциала личности. Менялись и социальные, и этические приоритеты этих групп. В конце XIX в. Т. Веблен в «Теории праздного класса» доказывал, что только показным досугом и показным потреблением богатые могли достичь статуса, к которому стремились (55), причем афиширование богатства становилось наиболее важным. Слово «парвеню» стало синонимом «человека, щедро тратившего деньги» (56). Во что это выливалось, чуть позже показывал Т.Эскотт на примере разбогатевшего биржевого маклера: «Он легко делает свои деньги и легко тратит их в обеспечении всей роскоши существования. Он женится на красивой жене … запасается выбором вин, нанимает французского повара, у него есть экипажи и лошади, ложа в опере, кресла в партере в театре и бесчисленных концертах. Он принадлежит к одному или двум хорошим, хотя и не всегда перворазрядным клубам. Он заводит знакомства в высочайших кругах и поздравляет себя с тем, что находится в обществе» (57). Естественно, что такой образ жизни был уже абсолютно несовместим с добродетелями усердия в работе, воздержания, скромности, умеренности, умения жить по средствам. Особенно наглядно отдаление средневикторианских средних классов от духовного наследия своих предшественников проявилось в строительном буме. В то время как в аристократической среде к середине века он явно шел на убыль, нувориши тратили колоссальные средства на сельские или загородные дома. Их строительство, реконструкция, отделка и меблировка становились полем для конкуренции между новыми владельцами. Здесь особое значение резиденций, а приобретала желание даже не имитация впечатление аристократических грандиозностью произвести архитектурных замыслов, показ богатства и нового статуса, что вело, по словам архитектора Дж.Эммета, к «самым отвратительным излишествам, которые когда-либо видел мир в строительной сфере» (58). А «Форнайтли ревью» замечал, что «архитектор, который в наши дни строит для богача простой каменный дом, красота которого заключается в его пропорциях и хорошем исполнении … отважный человек», ибо у него вряд ли будет много клиентов (59). Крупные бизнесмены с течением времени все меньше походили на своих пуританских предшественников первой половины XIX в. Часто менялась даже их конфессиональная принадлежность. К сожалению, точных данных на этот счет мы не имеем. В это время была проведена только одна религиозная перепись 1851-1853 г., ставшая «триумфом неангликанцев» (60). Но многочисленные случаи перехода предпринимателей-нонконформистов в лоно англиканской церкви дают основания предполагать, что с течением времени этот «триумф» серьезно ослаб (61).

И это в высшей степени показательно, ибо нонконформисты воплощали ту идеологию и ценности, которые характеризовали средний класс на раннем этапе его существования. Различные диссидентские деноминации, среди представителей которых было много по-настоящему богатых и влиятельных людей, и в средневикторианский период продолжали руководствоваться железной дисциплиной, преданностью работе и интересам предприятия, их частная жизнь сохраняла простоту и непритязательность. Даже в тех случаях, когда некоторые из них, как, например, Самуэль Морли или Джон Райлендс, покупали сельские поместья, они делали это скорее, для того чтобы получить более широкие возможности участия в общественных и политических делах, чем для того, чтобы стать членами высшего общества. Стиль их жизни мало напоминал аристократический, и они не только не делали попыток его перенять, но и намеренно подчеркивали свое отличие (62). Предпринимательская идеология в том виде, в каком она существовала среди нонконформистов, поддерживалась владельцами крупных иностранных компаний, размещенных в Лондоне. Например, греческие компании в Англии находились под очень сильным влиянием Стефана Ралли, который на своем предприятии ввел правило, не позволяющее ни партнерам, ни служащим «вести жизнь чрезмерно роскошную или расточительную» (63). Влияние таких людей в промышленности, торговле и финансах было необыкновенно сильным, и еще больше усилилось в третьей четверти века. И хотя они не определяли облик высшей части средних классов и в численном отношении составляли меньшинство, их примеры говорят, что те тенденции изменения ценностных приоритетов, о которых мы писали, не являлись единым направлением развития предпринимательской элиты. Она оставалась мультикультурной средой. То есть выдвинутый в начале главы тезис о формировании единого культурного поля вовсе не означает существования в обществе универсального набора ценностей, определяющих образ мыслей и образ жизни викторианцев. Более характерными были разнообразные сочетания отдельных элементов этой системы. Можно полностью согласиться с замечанием Д.Ливена, что «не так просто вынести обобщенные заключения относительно поведения целых классов и даже отдельных семей в этой сфере» (64). Мы можем лишь констатировать общие изменения аристократии в сторону постепенного «обуржуазивания», а среднего класса – в сторону «аристократизации», или «джентрификации». В то же время в тех группах, которые входили или хотели войти в высшее общество, единообразие стандарты, ценностных в установок было и выражено достаточно виде, отчетливо.Высшее общество формировало социокультурные символы и которые, преломленном трансформированном заимствовались другими общественными слоями. §2. Унификация стандартов публичного поведения Если в предыдущем параграфе затрагивалась в основном область идеологии и ценностей, то целью данного параграфа является рассмотрение реализации этих ценностей на практике, то есть объектом изучения становятся социальные нормы и их воздействие на поведение людей. Нужно заметить, что в средневикторианский период власть разнообразных норм и установлений в обществе была беспрецедентно велика. Чрезвычайно жесткие требования их соблюдения – одна из главных характерных черт викторианства. Другим важным моментом является их унификация. Тогда как в традиционных сообществах социальные нормы существенно варьировались в различных прослойках, в викторианском обществе наблюдается если не полное единообразие, то, по крайней мере, существенное сближение стандартов поведения. Это было вполне объяснимо и обоснованно. Росло население, росли города, увеличивалось число безличных социальных контактов, которые были немыслимы в малых сообществах доиндустриального периода. В таких условиях бесконфликтные социальные отношения напрямую зависели от дисциплинированности, предсказуемости поведения людей и общего понимания поведения. И выработка, и соблюдение точных правил, стандартизирующих поведение и регулирующих взаимоотношения, становились превентивной мерой против анархии, преступности и беззакония, источником социальной стабильности и порядка. Невозможно осознать значение социальных норм в повседневной практике, если, хотя бы вкратце, не остановиться на таком понятии, как «репутация», и связанным с ней понятием «респектабельность». Термин «репутация» можно охарактеризовать как оценку личности обществом. Эта оценка могла быть как позитивной – «хорошая репутация», так и негативной – «плохая репутация». В отличие от репутации, респектабельность, которая также являлась критерием оценки личностных качеств, могла существовать только со знаком «плюс». Она означала признание обществом достоинств индивида и давала ему внутреннее сознание своей значимости. Критерий респектабельности распространялся на все общество, и в любой социальной группе могло устанавливаться свое деление на «грубых» и «респектабельных». Причем эта градация интересовала викторианцев даже в большей степени, чем социальная, прежде всего потому, что не зависела от случайностей происхождения и находилась, по крайней мере в теории, в пределах досягаемости всех желающих. Непременным условием принадлежности к респектабельным была экономическая независимость. Декларировалось, что даже беднейшие слои, не имеющие достаточно средств к существованию, могут считаться респектабельными при условии, что они терпеливо сносят лишения и довольствуются малым. Конечно же, в каждой общественной группе респектабельность определялась соответствующим уровнем достатка, и, безусловно, важными были материальные атрибуты респектабельности (местожительство, дом, одежда и т.д.). Логика, лежащая в ассоциации стоимости осязаемых атрибутов респектабельности с ценностью человека как личности, может быть проиллюстрирована советами для врачей:

«Экипаж подразумевает богатство, богатство – следствие обширной практики, а обширная практика должна означать серьезные медицинские познания;

следовательно, экипаж означает большие медицинские познания, и это, конечно, существенное дополнение к репутации врача» (65) Однако последний пункт подчеркивался реже. Больший акцент делался на соблюдении правил поведения. Эти правила могли отличаться в зависимости от конфессиональной принадлежности группы, ее статуса или географии проживания. Но несмотря на отличия, главные признаки респектабельного поведения были едины, поскольку были основаны на едином своде этических ценностей. К.Маркс писал, что если рассматривать не социальную или профессиональную принадлежность, а обратиться к повседневной жизни, «то один «респектабельный» англичанин настолько похож на другого, что даже Лейбниц вряд ли смог бы обнаружить между ними разницу» (66). Респектабельность предполагала законопослушность граждан и надлежащее уважение к господствующей морали. Поскольку в викторианском обществе было трудно отделить этические аспекты от теологических (атеизм неизменно связывался с аморальностью), на практике это означало обязательное отказ проявление от религиозности в – посещение дни, церковных служб, развлечений воскресные благотворительную деятельность. Респектабельность также выражалась в строгой семейной жизни, соблюдении норм сексуальной морали, в приличии в речах и поведении, опрятности, трезвости и соблюдении статусной субординации (67). Ввиду того что оценку респектабельности давало общество, ориентация на общественное мнение являлась первостепенным фактором, определяющим публичное поведение. Общественное мнение (власть «миссис Грунди») становилось поистине всемогущим: для большинства викторианцев более важным было то, что скажут о них в обществе, чем то, как они сами оценивают свои поступки. Они говорили «правильные» вещи, делали «правильные» вещи, и, по выражению У.Хогтона, «искренность они приносили в жертву пристойности» (68). Эта особенность, пожалуй, стала главной мишенью для насмешек и обвинений самих же викторианцев. Пример тому Джорджа Роберта Симса: Труд, отдых, снова труд, а в воскресенье С семейством в храм – вот наша жизнь – садок. В нем крепко держит некоторых бог, Всех остальных – общественное мненье (69). Дж.Ст.Милль критиковал столь сильно развитое в англичанах «порабощение общественному мнению» с большей прямолинейностью: «Общество в Англии в наше время незаконно возводит свои личные, излюбленные наклонности в нравственные законы». Итогом этого, по мнению Милля, становилось уравнивание «человеческих характеров под один общий тип» и создание «массовой посредственности» (70). Столь сильное давление на личность общественного мнения, требований социального соответствия противоречили принципам свободы, индивидуализма, плюрализма и терпимости, то есть идеалам прежде всего среднего класса. И в то же время именно в средних классах давление ощущалось особенно сильно. К тому же морально-этический кодекс здесь был особенно суров и подчас противоречил самой человеческой природе. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что в этих группах подавление или сокрытие личных убеждений и желаний носило практически всеобщий характер и вело к тому лицемерному конформизму, который для многих потомков стал коннотацией слова «викторианство». Это лицемерие могло иметь различные формы и причины. В одних случаях оно было неосознанным: люди не желали углубляться в самоанализ и вели себя определенным образом просто в силу укоренившихся обычаев или правил, привитых им еще в детстве. В других случаях двуличие осознавалось лишь частично и принимало форму самообмана. Стремление к слова из эпиграммы моральному совершенству, неустанно пропагандируемое в средних классах, зачастую выливалось в претензии на моральное превосходство над ближними и, как следствие, в ханжество (71). Очень часто лицемерие могло быть вполне сознательным и рассчитанным на социальные дивиденды. Впрочем, далеко не все викторианцы, осознанно практиковавшие конформизм, руководствовались, в первую очередь, корыстными мотивами. Во многих случаях конформизм был оправдан, так как жизнь человека, не соблюдающего установленные правила, существенно осложнялась. Ему труднее было сделать карьеру, мало того, он вообще мог лишиться работы. Законодательство, бюрократия, социальная иерархия, профессиональная жизнь были изрешечены правилами, обычаями, традициями, практикой, которые поддерживали моральное и религиозное соответствие (72). Несмотря на то что к рассматриваемому периоду многие законы, дискриминировавшие католиков и сектантов, были отменены, полной свободы совести достигнуто не было. Атеизм вел к снижению кредита доверия во всех сферах жизнедеятельности. Человек, игнорирующий установленные нормы, становился объектом подозрения и подвергался социальному остракизму. С.Смайлс отмечал: «Большая часть людей … находится в нравственном рабстве у того сословия или той касты, к которой принадлежат. Между ними существует что-то вроде нравственного заговора против отдельных личностей. Каждый отдельный кружок, разряд и класс имеют свои особые нравы и обычаи, считаться с которыми необходимо;

от несоблюдающего … все сторонятся, как от зачумленного» (73). И даже если человек сам был готов к таким жертвам, он не имел морального права подвергать им свою семью. Для таких людей конформизм становился формой самозащиты. В особо трудном положении оказывалась интеллектуальная элита, в которой было много по-настоящему свободомыслящих и совестливых людей. Даже тогда, когда забота о личном благополучии не была для них фактором первостепенной важности, таким фактором вполне могла стать забота о всеобщем благе. Самым острым в этом плане был религиозный вопрос. Очень многие отказывались от откровенного высказывания своего мнения из опасения, что они могут подорвать нравственные устои общества, разрушить надежду, посеять сомнение и неверие и тем самым лишить людей смысла жизни. Дилемма была мучительной: они не могли ни говорить, ни молчать с чистой совестью. Честность несла чувство вины за нанесение вреда обществу, молчание же означало лицемерие и обман (74). Хотя некоторые представители интеллигенции, как, например, Дж.Элиот, находили выход в том, что рассматривали религию не как догму (ее они считали неверной), а как символ, олицетворявший высшие нравственные законы, спасающие мир от рабства неконтролируемых страстей. Такое восприятие религии облегчало компромисс между благом и истиной (75) Те же проявления конформизма мы можем найти и в дворянских кругах. Моральные принципы в средневикторианский период являлись частью той системы правил и условностей, которыми руководствовалось высшее общество. Это прежде всего относится к графскому обществу, где более отчетливо, чем в столице, проявлялось следование этическим принципам викторианства, что объясняется характером жизни деревенского общества, отсутствием анонимности и неизбежным рассмотрением на публике многих поступков землевладельцев. Поведенческие ориентиры сельской местности непосредственно вытекали из свода патриархальных ценностей, которые описывались выше. Землевладелец, претендовавший на общественное уважение, обязан был играть роль заботливого благодетеля по отношению к местному населению и при всяком удобном случае демонстрировать собственную высокую нравственность. Публичные посещения церкви, пристойное проведение воскресных дней они, так же как и средние классы, считали само собой разумеющимся. Землевладельцы были покровителями деревенских церквей и школ, а также благотворительных организаций. Г.Тэн подсчитал, что, помимо налога на бедных, стандарт расходов на благотворительные подписки для землевладельцев составлял около 1/10 части дохода (76). Жены и дети аристократов посещали больных, помогая им лекарствами и едой, раздавали уголь, одежду и другие предметы первой необходимости нуждающимся семьям, часами читали книги старикам в бедных домах. «Мне случалось, писал Г. Тэн, - видеть одного богача, обладателя 30 миллионов, который обучал в школе по воскресеньям маленьких девочек пению» (77). Местные сквайры строили дома для работников, часто обеспечивали население сельским клубом, читальнями, площадками для игр. Лорд Вэнтидж, например, снабдил жителей своих деревень Ардингтон и Локинг школами, прекрасными коттеджами, кооперативным магазином, сберкассой и дружеским обществом (78). Любовь и восхищение, которые проявляло местное население к герцогу Нортумберлендскому, во многом объяснялось его усилиями содействовать образованию и материальному благополучию жителей своего графства. «Он хочет, чтобы все мы жили в достатке», отзывался о своем благодетеле один из нортумберлендских крестьян (79). Землевладелец, постоянно проживающий в одной и той же местности, обыкновенно вникал во все деревенские новости и проблемы. Дж.Мингей приводит картину жизни типичного сквайра, вместе с управляющим руководящего делами из своего кабинета: «В одно утро он [Прим.Н.К. управляющий], возможно, пришел бы поговорить со сквайром о ясене, который они собирались спилить следующей зимой, или о дубовой коре, которая не была оплачена… Телега нуждалась в новой паре колес или оглобле. Одному из арендаторов нужно было построить новый сарай, но это не казалось необходимым: старый был бы еще очень хорош, если бы люди не были так неугомонны. Жена или дочь одного из жителей коттеджа выпивала или пошла по плохой дорожке. У того или иного фермера умерла овца … и так далее, по всем деревенским сплетням» (80).

Как мировые судьи, землевладельцы не только «подавали добрые примеры своей добродетелью и благочестием», они также обязаны были внимательно следить за поведением населения на управляемых территориях. Прокламация королевы Виктории от 9 июня 1860 г. прямо вменяла в обязанность акцизным и мировым судьям «весьма бдительно и строго разыскивать и преследовать и наказывать всех лиц, виновных в распущенных, безнравственных и беспорядочных поступках» (81). Сквайр предписывал, как должен вести себя работник, как он должен развлекаться, отдыхать и как спасать свою душу, словом, считал себя вправе распоряжаться свободным временем работника и контролировать его частную жизнь. Многих угнетало такое давление, и оно стало (наряду с низкой заработной платой и гнетущим однообразием деревенской жизни) одной из причин того, что многие рабочие в надежде обрести независимость покидали деревню и отправлялись в близлежащие промышленные центры (82). Собственники с «новым богатством», пытаясь приобрести положение в деревне, обычно старались исполнять традиционные роли не менее усердно, чем сельские сквайры. Но для них был характерен отказ от несистематической, случайной благотворительности. Больше внимания они уделяли улучшению стандартов ведения сельского хозяйства на своей земле, поощряли образование, видя в этом более реальную помощь бедным. Например, лорд Оверстоун, уже упоминавшийся банкир, ставший землевладельцем, в ответ на просьбу преп. Дж.Джойса о пожертвовании в пользу бедных писал: «Убеждены ли вы, что пожертвования для облегчения симптомов беды, которые не основаны на каком-либо принципе, направленном на исправление причин беды, будут работать эффективно и хорошо? Случайная благотворительность, осуществляемая только под влиянием добрых чувств и не направляемая принципом эффективного исправления причин зла, обычно делает мало даже кажущегося, не говоря уже о реальном, блага» (83).

Нобилитет во время пребывания в деревне полностью перенимал вышеозвученные нормы. Но в Лондоне их поведение отличалось большим разнообразием. Аристократы и здесь делали щедрые пожертвования, являлись организаторами многочисленных благотворительных балов и базаров. Лорд Вестминстерский, к примеру, тратил колоссальные суммы на благотворительность и щедро помогал нуждающимся. Леди Сент Хельер рассказывала, что, когда он услышал об одном замечательно умном молодом человеке, который был слишком беден и собирался поступить на должность банковского клерка, лорд, поставив условием, что имя его будет сохранено в тайне, оплатил молодому человеку все расходы на университет. А такие расходы, например на Оксфорд, составляли от 720 до 1 000 ф.ст. в год (84). И в то же время сам герцог жил чрезвычайно скромно для своего положения, что доходило до смешного: он выставлял на буфете роскошные корзины с восковыми фруктами, потому что считал расточительностью покупать настоящие (85). Многие аристократы, например, лорд и леди Эгертон, придерживались строгих моральных правил сами и внимательно следили за соблюдением приличий со стороны окружающих (86). В семье Литтлтонов, рассказывал О.Литтлтон, его матери был сделан выговор за то, что она пригласила леди, вовлеченную в серьезный скандал (87). Лондонская аристократия старалась по возможности удерживаться от публичных скандалов и стала более лицемерной, чем раньше, видя в этом дань уважения общественному мнению. Требования серьезности и добродетельного поведения, предъявляемые королевским двором, конечно, играли определенную роль в изменении нравов придворных, в формировании светских обычаев, однако не такую большую, как можно предположить. Богатые и обладающие влиянием аристократы не столь уж сильно зависели от двора. Сама Виктория неоднократно жаловалась на то, что в сущности многие аристократы оставались пустыми, бессердечными и легкомысленными (88). К тому же в средневикторианский период многие аристократы имели минимальные контакты с королевской четой. Пока Альберт был жив, он предпочитал компанию бизнесменов и ученых, после его смерти «виндзорская вдова» на два десятилетия отдалилась от жизни светского общества. В то же время в Лондоне среди высшей аристократии могли встречаться случаи открытого пренебрежения викторианскими предписаниями. Поведение некоторых ее представителей очень напоминало стиль жизни георгианских времен. К великому огорчению королевы, к данной категории принадлежал еще молодой тогда принц Уэльский, чьи взгляды были полной противоположностью идеалам его родителей. Он был законодателем моды и лидером скандально известной группы Мальборо-сет (89). Бесчисленные связи с замужними женщинами, продолжавшиеся до рассвета буйные пирушки, во время которых гости развлекались, съезжая по лестнице на подносах, или устраивали дуэли на сифонах с газированной водой – это лишь немногие из муссировавшихся бульварной прессой «подвигов» принца и его друзей (90). Викторианцев, ведущих серьезный образ жизни, его круг считал невероятно скучными людьми и высмеивал их поведение и образ жизни. Его члены не считали нужным платить лавочникам и вообще беспокоиться насчет денег, за исключением способов избавления от них. Они собирались в свои клубы, обедали, пили и проводили вечера за картами. Наиболее ценимым качеством здесь был шик. Человек, претендующий на признание этого круга, должен быть изысканно одет, обладать безупречными манерами, блистать везде, где только можно, сиять и сверкать должны были и его экипажи, кучера и лошади. Известно, что 5-й граф Хардвик приобрел широкую популярность тем, что изобрел препарат, придающий дополнительный блеск его цилиндру, лорд Лондесбороу – тем, что экипаж его был столь безупречен, что допускался за ограду Букенгемского дворца по торжественным случаям (91). Но шик был дорогим удовольствием. Скаковые лошади, актрисы, расточительные развлечения стоили дорого, и поэтому в этой среде часто возникали серьезные финансовые затруднения. Так, лорд Лондесбороу был вынужден продать существенную часть своих имений, лорд Хардвик стал банкротом, маркиз Гастингс - один из крупнейших пэров Англии – из-за увеселений и азартных игр умер разоренным человеком в 26 лет, а 2-й герцог Букингемский по той же причине до самой смерти в 1861г. находился на содержании своего старшего сына. Сквайр Осболдстоун, известный спортсмен, любитель охоты и пари, погряз в долгах и в конце концов продал свое обширное поместье за 190 000 ф.ст., которые ушли на погашение требований кредиторов. В 1870-х гг. с банкротством столкнулись герцог Ньюкастлский, граф Винчелси и лорд Де Молей (92). «Аристократизация» средних классов могла повлечь за собой сходные результаты, но чаще плоды пожинали их потомки в последней четверти XIX в. Так, например, развлечения третьего поколения семьи Барингов привели к банкротству один из самых престижных банков Сити. Фирма “Джардин Мэтесон” в 1890 г. оказалась в состоянии, близком к банкротству, из-за того, что ее владельцы больше предпочитали аристократическую праздность и удовольствия (93). При этом откровенно шокирующее поведение в кругах нового среднего класса в средневикторианский период все же оставалось редкостью. Оно закрывало перспективы социального продвижения, и подобный образ жизни мог встречаться разве что в той прослойке, занятия которой были связаны с миром развлечений - театрами, спортом, ресторанами и т.п. В элитных кругах так же, как и в обществе в целом, банкротство, юридические правонарушения или несоблюдение моральных норм являлись источниками социального позора и разрушали репутацию. Но в то время как менее высокопоставленные дворяне, пренебрегающие моральными нормами, могли быть немедленно удалены из «порядочного общества», обладатель титула высшего ранга, если он не стремился к общественной или политической карьере, страдал от этого не так уж сильно. Он мог не допускаться ко двору, но статус его от этого не менялся, и в обществе чаще всего его продолжали принимать. Но считался ли он при этом джентльменом – спорный вопрос. М.Джироуард, например, полагает, что нет. В статье «Викторианские ценности и высшие классы» он условно делит светское общество на три группы: «серьезных викторианцев», которые перенимали ответственное и моральное отношение к жизни, «викторианских щеголей», интересующихся лишь модой и развлечениями, и «джентльменов», в которых соединилось внутреннее благородство первой группы и внешний блеск второй (94). На наш взгляд, это разделение выглядит не очень убедительно. Выделять джентльменов как особую группу не стоит. Высшие классы лучше разделить на тех, кто соблюдал стандарты пристойного поведения, и тех, кто не соблюдал их. Вряд ли кто-нибудь в обществе мог оспаривать право «серьезных» аристократов называться джентльменами, тем более что среди них было очень мало, если они вообще были, людей, не заботящихся о своем внешнем виде и манерах. Что же касается «щеголей», то в глазах огромной массы людей, в особенности из нижестоящих социальных групп, они являлись джентльменами. На это им давали право их титул, стиль, богатство, хотя в том смысле, который приобрело слово «джентльмен» к средневикторианскому периоду, считаться таковыми «щеголи» не могли. Идеал джентльмена в этот период являлся, по сути, видоизмененным, применительно к высшим кругам, идеалом респектабельности (правда, частое использование термина «респектабельность» в переписке и дневниках аристократов свидетельствует о том, что это понятие не было чуждо и представителям знати). Требование финансовой независимости на этом иерархическом уровне превращалось в требование состоятельности, которая позволяла вести образ жизни джентльмена. в Так же, как принадлежность к респектабельным, принадлежность к джентльменам в средневикторианский период определялась большей степени поведенческими, чем наследственными показателями, и так же оценку давало общество, членом которого человек являлся или желал являться. Основа поведенческих идеалов джентльмена, то есть моральные аспекты, соответствовала основам респектабельности, а отличия между ними были теми самыми статусными вариациями, о которых мы упомянули в самом начале. «Корнхилл Мэгэзин» в 1862 г. отмечал: «В настоящее время это слово [Прим. Н.К. - джентльмен] подразумевает сочетание определенной степени социального положения с определенной суммой качеств, которые должно подразумевать обладание таким положением;

но существует постоянно увеличивающаяся склонность настаивать больше на моральном и меньше на социальном элементе этого слова» (95). Кстати, во многих случаях отождествление этих понятий наблюдалось и на других уровнях иерархической лестницы. И в рабочей среде, и в низах среднего класса, если поблизости не было «настоящих» джентльменов, любой человек, который выделялся большим достатком и проявлял в своем поведении больше приличий, чем окружающие, мог считаться джентльменом. Г.К.Честертон как-то сказал: «Джентльмен - очень редкий зверь среди человеческих особей» (96). Но как идеал это понятие получило распространение в широких кругах населения. Он проповедовался многими известными личностями, такими как Э.Троллоп, С.Смайлс, У.Моррис, Э.Берн-Джонс. И даже рабочие, которые не могли внешне соответствовать образу джентльмена, вдохновлялись установками джентльменства. Правила джентльменского поведения были кодифицированы в этикете. Этикет базировался на тех ценностных приоритетах идеала, которые мы описывали в предыдущем параграфе. Такт и уважение к чувствам других являлись его моральной основой. Узость тем разговора, внимание к формальностям и т.п. объяснялись опасением задеть чувства людей, о которых было мало или ничего не известно. Принцип здесь был следующий: «понятия долга глубже впечатляются при умножении внешних форм» (97).

Но в этикете форма довлела над содержанием.

Каким бы высоконравственным не было поведение человека, если в нем отсутствовала определенная спонтанность, легкость, свобода, он вряд ли мог стать привлекательным для общества (98). Манеры оставались главным средством создания репутации. Пренебрежение ими рассматривалось не столько как оскорбление морали, сколько как прямое оскорбление общества. Приведем еще одну выдержку из «Корнхилл Мэгэзин». Она, может быть, пространна, но в высшей степени показательна. Знакомя своих читателей с правилами поведения джентльмена, автор статьи утверждает: «Так, равным образом несовместимо с характером джентльмена сморкаться без помощи носового платка, явно лгать или не уметь читать;

но из этих трех проступков первый наиболее очевидно и существенно несовместим с характером, о котором идет речь. … Из этого следует, что, когда мы говорим о джентльмене, мы не имеем в виду хорошего человека или мудрого человека, но человека приятного обществу, и мы считаем его доброту и мудрость, его моральные и интеллектуальные качества уместными по отношению к его требованиям считаться джентльменом только пока они увеличивают его социальную привлекательность» (99). Крестины, свадьбы, приемы в саду, утренние визиты, балы, путешествия, пикники и похороны - все это регулировалось целым сводом предписаний надлежащей одежды, разговора и поведения, которые отличались в зависимости от события, места и времени суток. Не оставалось ни одной сферы социального взаимодействия, которая бы не попадала под юрисдикцию этикета. Частная жизнь оставляла больший простор для спонтанного выражения чувств и регламентировалась лишь частично. Но и здесь существовали свои многочисленные правила. Дженни Черчилль вспоминала жизнь в Мальборо – родовом имении своего мужа, Рэндольфа Черчилля: «Когда семья оставалась в Бленхейме одна, все происходило по часам. Были определены часы, когда я должна была практиковаться на фортепиано, читать, рисовать, так что я вновь почувствовала себя школьницей» (100). В аристократических домах прием пищи, отход ко сну, да и многие другие, казалось бы, рутинные действия, превращались в своего рода церемониал. И делалось это не только из самоуважения, но и из необходимости проявлять определенный уровень формальности и показа перед свитой прислуги, ибо, как замечал в 1859 г. М.Л.Михайлов, «малейшее отступление их [Прим. Н.К. - господ] от правил и законов, предписываемых неподвижным обычаем, обсуждается строжайшим образом в кухонном контроле …» (101). Да и сам штат прислуги – «маленькая, хорошо дисциплинированная армия со строгим разделением на ранги», находясь в доме, также должен был соблюдать установленные правила в общении друг с другом и еще строже - в отношениях с хозяевами (102). Степень формальности в доме также зависела от присутствия людей, не проживающих в нем. Так, завтрак, на который обычно не приглашали гостей, или 5-часовой чай, на который собиралась только женская половина, были процедурами менее формальными, чем ленч, на который приглашались гости обоих полов. Обед регламентировался еще более строго: «Час обеда для профессионального и высшего классов варьируется с 6 до 8 пополудни. Гостям следует приезжать не позже, чем через четверть часа после назначенного времени, но ни минутой раньше» (103). Порядок рассаживания гостей представлял собой целое искусство, не менее важное, чем выбор меню с несколькими переменами блюд. Неизменно соблюдались правила проведения обеда. Сразу после него гости разделялись на мужскую и женскую половины. Женщины собирались в гостиной, а мужчины задерживались за столом за мужскими разговорами, сигарами и вином. Вечер завершался каким-либо развлечением: выступлением певцов или танцоров, или играми гостей.

Публичные же формы общения превращались в парады особо строгого протокола, где главной целью было подчеркнуть статус. Действительно, этикет во многом способствовал консервации статусных отличий. Местничество, при котором степень почета на публичных церемониях варьировалась в зависимости от титула, сохранялось на протяжении всей викторианской эпохи. Иностранцев эти правила поражали особенно. Л.Фоше, например, никак не мог понять, почему в стране демократии при придворных представлениях премьер-министр – «представитель парламентского всемогущества, идет после последнего из фатов или олухов, украшенных графским или герцогским титулом» (104). И.С.Тургенев, присутствовавший на обеде в Обществе литературного фонда, был немало удивлен тем, что на самом почетном месте рядом с председателем сидел не человек, связанный с литературным миром, а «какой-то маркиз с идиотическим выражением лица, наследник громадного имения герцогов Бриджватерских» (105). А Дионео писал: «Если на evening party попадут Дж.Мередит и какой-нибудь седьмой шестнадцатилетний золотушный сын пэра, то поведет к столу хозяйку именно этот юноша, а не Мередит. Ему будут представлены все остальные гости» (106). Любопытно, насколько схожие выражения авторы используют в своих оценках. Статусные отличия проявлялись и в том, что этикет предписывал обязательное использование титула: «леди», «лорд», «сэр», «достопочтенный», «преподобный» и т.д. Тогда как между равными по возрасту и положению часто использовалось обращение «мистер», «миссис». Дифференциация общественных положений фиксировалась даже в мельчайших деталях этикета. Известный венгерский путешественник А.Вамбери вспоминал: «Один раз знакомая дама, увидевшая меня наверху омнибуса, куда я забрался, чтобы лучше видеть, что делается на улице, заметила волне серьезно: «Милостивый государь, постарайтесь, чтобы вас больше там не видели, если хотите, чтобы вас продолжали принимать в аристократическом обществе» (107). Многие леди, которые по каким-либо причинам не могли воспользоваться семейным экипажем, предпочитали ходить пешком, чтобы не прибегать к услугам омнибуса или кэба (108). Жесткие правила этикета были направлены на защиту социальных границ от наплыва «снизу». Джентри, учитывая, что стиль их жизни был достаточно прост и скромен и что по финансовым ресурсам и потреблению они часто уступали новичкам, поддерживали свой статус особенно внимательным соблюдением формальностей. В строгом соответствии с этикетом протекала процедура установления новых социальных контактов. Знакомства могли завязываться на частных приемах. Гостей в этом случае представлял хозяин дома, он нес ответственность за репутацию присутствующих, и уже это служило гарантией того, что новичок достоин оказанной чести. В тех случаях, когда человек, по имущественным критериям претендующий на право считаться джентльменом, приезжал в новую местность, он должен был подождать, пока члены местного общества не нанесут ему первый визит или оставят у него свои визитки. Тогда, когда у него имелись рекомендательные письма (в них автор просил выказать «дружеское расположение» к нему и, следовательно, брал ответственность на себя), он не относил их сам. Письма принято было посылать вместе с собственной визитной карточкой, само оформление которой уже сообщало «неуловимую и безошибочную информацию», ставящую «незнакомца, чье имя она носит, в выгодное или невыгодное положение» (109). А затем ожидался визит лица, на имя которого было адресовано письмо должны были делать ближайшие соседи. Словом, истэблишменту, прекратить право сделать первый шаг принадлежало местному причем этот шаг не накладывал никаких дальнейших (111). Право решать уже самим этикетом или приглашение от него (110). В крупных городах «комплимент посещения» обязательств: «если партия не желательна в качестве знакомых, очень легко отношения» предоставлялось высшему кругу, так как, по английским правилам, инициатива поклона как знака, который подразумевал, что с человеком желают продолжить знакомство, принадлежала тем, кто занимал более высокое общественное положение. С этикетом во многом сливалась мода. Она также обладала отчетливо выраженной охватывая и дистикнтивной нематериальные функцией и влияла как, на социальную мода на дифференциацию. И она также сказывалась в самых разных явлениях жизни, субстанции, например, развлечения, на увлечения, о которых будет сказано позже, и вполне осязаемые предметы, такие как жилье, меблировка, предметы домашнего обихода (112). Наиболее динамично изменения моды отражались в костюме. Здесь особенно силен был эффект «просачивания» модных образцов вниз, к другим социальным слоям, и быстрее возникала новая мода (113). В средневикторианский период законодателем мужской моды был принц Альберт, затем его сменил принц Уэльский. Женская мода была по большей части подвержена французским влияниям. Почти в течение всего средневикторианского периода господствовал кринолин, главная мишень насмешек «Панча» (114). Но отделка, фактура, расцветка менялись постоянно (115). Мода являлась статусно-символическим благом, но все-таки она прежде всего воплощала уровень материального благосостояния. Для обозначения и сохранения групповой идентичности более важным был стиль. Он мог выражаться в интонации и речи: в аристократических кругах существовал свой особый выговор, который не был литературно правильным, но подчеркивал близость к избранному кругу (116). Об этом же свидетельствовали походка, манера держаться, знание принятых норм и правил, по которым судили, следует или нет признавать очередного новичка в высшем обществе: «хорошие манеры – лучшее рекомендательное письмо» (117).

Простейшим способом обучения, естественно, являлось подражание образцам «хорошего тона». Как писал кардинал Ньюмен, «изысканные манеры и благовоспитанное поведение, которых так трудно достичь и … которыми так восхищаются в обществе, в обществе же и приобретаются». Только высшие круги - столица, двор, великие земельные дома являются, по его мнению, «часовнями утонченности и хорошего вкуса» и истинной «школой манер» (118). Но для этого необходимо было уже вращаться в обществе, что могло превратиться в замкнутый круг. Выходом для многих людей, которым не доставало ни воспитания, ни знания света, главным источником информации, необходимой для смешения с фешенебельным обществом, стали пособия по этикету. «Это написано не для тех, кто знает, но для тех, кто не знает, что является правильным, для большей части в высшей степени респектабельных и уважаемых людей, которые не имеют возможности познакомиться с обычаями, скажем так, «лучшего общества», - гласило одно из таких пособий (119). Подобные руководства могли предназначаться как мужчинам и женщинам, так и детям. Даже сами названия пособий иногда указывали на адресата, например «Книга этикета и руководство по вежливости для джентльменов», «Руководство для леди по совершенной благовоспитанности в манерах, одежде и разговоре», «Как быть леди: книга для девушек», «Руководство для молодого человека», «Воспитатель молодежи дома и за границей» (120). Имена аристократов на титульном листе придавали особую привлекательность руководствам такого рода и гарантировали продажу и аутентичность, хотя они встречались крайне редко. Чаще всего авторыаристократы прятались за общими псевдонимами типа «Английская леди по положению», «Человек мира», «Человек моды» и др., поскольку дворянство старалось не афишировать свое участие в занятиях, столь явно предназначенных для зарабатывания денег. Часто авторами таких руководств были учителя танцев, артисты, да и просто «выскочки» из среднего класса, знакомые с правилами поведения в обществе (121).

Руководства были схожими по объему и цене, так же как и по стилю и содержащейся информации. У некоторых современников возникало ощущение, что авторы просто-напросто списывали друг у друга. Но это сходство проистекало скорее из стандартности норм и правил. Композиционное построение таких пособий было следующим. В начале книги давалось определение термину «джентльмен» и его женскому эквиваленту – «леди». Подчеркивая те преимущества, которые давало соблюдение изложенных в пособии правил, авторы убеждали публику в том, что при желании человек с их достатком и положением может стать настоящим джентльменом. То есть, превращая в капитал стремление средних классов продвинуться наверх, авторы пособий по этикету не только предполагали, но и стимулировали их честолюбивое поведение. Далее следовал набор точных предписаний, касающихся того, что следует и чего не следует делать во избежание вульгарности, неловких ситуаций и, как следствие, провала в обществе. Большинство таких пособий были комплексными и проводили своих читателей через все возможные жизненные обстоятельства («Законы этикета, или краткие правила и замечания по поведению в обществе», «Манеры и социальное обращение»), некоторые концентрировались на отдельных темах («Этикет для бальных зал», «Этикет разговора») (122). Пособия по этикету, нацеленные на средний класс, впервые появились в тридцатых годах XIX в., и сам факт их появления был связан с усилением социальной мобильности. Но на протяжении первой половины XIX в. намного большей популярностью у читательской аудитории пользовались так называемые руководства по поведению – издания, акцентировавшие внимание на ценностях и внутреннем мире, в большинстве своем написанные в форме лекций, суровым тоном, подчас внушающим страх читателям перед перспективой моральной деградации. Манеры в литературе такого рода рассматривались лишь как видимое выражение высоких моральных принципов (123). Со второй половины XIX в. руководства по поведению в высших средних классах полностью вытесняются пособиями по этикету, что явно свидетельствовало о смещении акцентов с моральных правил поведения на стиль поведения. В общем, этикет выполнял двойственную функцию. С одной стороны, он был механизмом защиты высшего общества от «недостойных претендентов», а с другой стороны, он предполагал, что социальное положение и статус не только даются от рождения, но и приобретаются. Словом, он одновременно и ограничивал, и содействовал социальному продвижению. Но в любом случае он вынуждал «новых людей» сообразовываться с аристократическим кодексом поведения. Характерно, что именно представители среднего класса становились самыми непримиримыми сторонниками буквального следования этикету. Вчерашние новички, с трудом пробившись в респектабельное общество сами, особенно бдительно отслеживали любое нарушение культивируемых условностей со стороны своих собратьев. В этом сказывается и непрочность их положения, и сохранившееся в них обывательское ханжество. В своем стремлении приспособиться к правилам высшего общества они могли быть даже более «аристократичны», чем сами аристократы. Но имитация, пусть даже и вполне убедительная, легко распознавалась. Новички были либо слишком чопорны и слишком боялись сделать что-то не так, либо слишком показными в своих хороших манерах. Эта разница видна в приведенном И.С.Тургеневым кратком описании двух государственных деятелей, один из которых был рожден в высшем свете, а другой нет: «Фигура у него [Прим. Н.К. – автор говорит о лорде Пальмерстоне] аристократически изящная, манеры человека, привыкшего властвовать и породистого, чего нет, например, у Дизраэли, который смотрит фатом и артистом» (124). Бесспорно, и среди аристократов могли встречаться образчики «благовоспитанной деланности», такие как мисс Бланш Ингрэм – персонаж романа Ш.Бронте «Джен Эйр», - речи и выражение лица которой «были предназначены, казалось, для того, чтобы не только вызывать восхищение, но прямо-таки ослеплять своих слушателей», и в то же время «в ней не чувствовалось ничего своего, она повторяла книжные фразы, но никогда не отстаивала собственных убеждений, да и не имела их» (125). Этикет и аристократам оставлял достаточно скудные возможности для самовыражения, им также приходилось играть разные роли на публике. Однако они в большинстве своем могли исполнять эти роли с легкостью и непринужденностью, могли позволить себе быть нешаблонными и допускать легкую эксцентричность в своем поведении и в своем внешнем виде, не опасаясь, что им может изменить вкус или чувство меры. Их стиль был врожденным. «Грация – физиологическое достояние расы», - говорил об аристократии У.Беджгот. Он признавал, что хорошие манеры и грация могут встречаться и в среднем классе, но «в аристократии она должна быть, и если аристократ хоть отчасти лишен ее, то, по всей вероятности, он от рождения страдает пороками нервной организации» (126). Но каковы бы ни были отличия между аристократами и неаристократами, важно то, что стандарты их поведения стали едиными. Один их пласт, касающийся норм пристойного поведения, распространялся на общество в целом. Другой, касающийся внешних форм, - прежде всего на светские круги, но не только на них. Любой, кто желал добиться уважения со стороны окружающих, неважно на какой ступени общественной лестницы он находился, старался придерживаться хотя бы элементарных правил этикета. И если на формирование первой группы социальных законов в большей степени оказало влияние мировоззрение среднего класса, то вторая своим могуществом обязана исключительно аристократии. Подводя итог сказанному, еще раз отметим, что характерной чертой викторианской эпохи как переходного времени являлось одновременное сосуществование в ней двух совершенно разных культурных систем – аристократической, уходящей корнями в средневековье и базирующейся на идеалах сельского сообщества, и новой городской, предпринимательской. Эти системы соприкасались и взаимодействовали, в конечном счете формируя общее культурное поле, получившее название викторианства. В викторианский период менялся облик носителей этих культур. Происходила постепенная «аристократизация» или «джентрификация» высшего среднего класса и «обуржуазивание» аристократии. Перемены в образе аристократии сказывались в первую очередь в том, что она усвоила моральные ценности среднего класса. Наиболее заметным их влияние на жизнь дворянства было в ранневикторианский период, когда от изменения нравов аристократии зависели ее позиции в обществе. Но это влияние не разрушало аристократическую систему ценностей, оно лишь облагораживало ее и придавало новую силу. В третьей четверти XIX в. давление моральных норм было особенно мощным, но зримых изменений в жизни дворянства происходило меньше. Более явными перемены стали уже в последней четверти века, когда под давлением экономической необходимости аристократы включались в предпринимательскую активность и в большей степени воспринимали социально-экономические ценности индустриального мира. В средневикторианский период сближение культур происходило в основном за счет изменения среднего класса и было самым непосредственным образом связано с интеграцией социальных групп. Войти в высшее общество представители среднего класса могли только при условии, что они будут признаны джентльменами членами этого общества. А образ джентльмена, на который они ориентировались, составляли по преимуществу аристократические идеалы. Соответствие кодексу поведения и стилю джентльмена, которые были зафиксированы в целом своде правил этикета, приобретало исключительно важное значение и меняло внешний облик выходцев из среднего класса. В то же время не мог не меняться и их внутренний мир. То, что они сами стремились к аристократическому стилю жизни, говорило о смене жизненных приоритетов и о серьезных сдвигах в мировоззрении этих групп. А обучение в паблик скулз закладывало новые идеи и представления в сознание подрастающего поколения новых членов британской элиты. То есть, средние классы менялись отчасти осознанно, отчасти нет, отчасти по своему желанию, отчасти по вынужденной необходимости. Характерно, что, заставляя выходцев из среднего класса меняться по своему образу и подобию, аристократы далеко не всегда следовали ими же проповедуемым идеалам и правилам. Их положение в высшем обществе было достаточно прочно, и они могли позволить себе отклонения от стандартов. Впрочем, на публике это проявлялось реже, так как им приходилось заботиться о своем авторитете в обществе. Тем не менее существование единого свода правил поведения, единой системы ценностей обеспечивало определенную культурную гомогенность нового класса, представители которого изначально принадлежали к различным культурам.

Глава III. Особенности частной жизни высшего общества в третьей четверти XIX в. §1. Семейно-брачные отношения Основными проблемами данной главы являются следующие: какое место занимала категория «частного» в жизненном пространстве средневикторианской элиты, чем наполнялась частная жизнь и каковы были ее связи с внешним миром, какое влияние оказывали идеологические и культурные факторы на частную жизнь. Из всех аспектов человеческой жизнедеятельности с понятием частного наиболее тесно связана семья. Но ее развитие как основного института существования человека и общества неотделимо от развития других общественных структур. По словам М.Г.Муравьевой, семья выступает «как своеобразный перекресток социальных, экономических, политических и собственно демографических процессов» (1), и анализировать ее можно с разных позиций. В данном параграфе мы попытаемся рассмотреть указанные проблемы, главным образом, сквозь призму гендерного анализа. Словосочетание «викторианская семья» обычно вызывает в памяти типичную семью среднего класса. Это вполне объяснимо, так как именно с его появлением связано возникновение нового типа семьи и новой концепции семейной жизни. Их истоки уходят в ранее новое время, но окончательно они оформляются в конце XVIII – нач. XIX вв. Излишне говорить, что главную роль в этом играли социально-экономические изменения, вызванные индустриализацией. Домохозяйство из места работы превращалось в место потребления, семья вытеснялась из мира работы, а само понятие работы и рабочего места сильно бюрократизировалось, родилось понятие офиса. Семья отделялась не только от производства, но и от внешнего мира вообще. Семья жизни среднего класса. Характеризующая его откликом на новые психологические и дом сливались в единое понятие «home», которое стало воплощением частного в уединенность являлась Дом становился проблемы.

своеобразной психологической нишей, убежищем от окружающей действительности, «оазисом мира и покоя», местом, где стрессы, вызванные динамикой жизни и борьбой за существование, должны сниматься. Он должен был создавать иллюзию защиты и стабильности, и чем резче был его контраст с окружающим миром, тем лучше. Как отмечает Р.Зидер: «В то время как в хозяйственной и деловой жизни, в науке и в политике торжествовал холодный расчет и целесообразная рациональность, требования к эмоциональной жизни в браке и семье повышались» (2). Тем самым на первый план выходила эмоциональная функция семьи Эта функция реализовывалась в семейном общении: общении супругов друг с другом, общении родителей и детей. Связующим звеном между супругами выступала любовь. В идеологии среднего класса она включала в себя прежде всего уважение и духовную близость партнеров. Человек должен любить в другом его душу, его ум. Красивую внешность отныне любили только ради ее более прекрасного внутреннего содержания. Любовь освящалась как самое чистое и благородное чувство, которое должно найти свое высшее завершение в браке. Брак стал почетным званием, ставившим женатых и замужних над холостыми. Вместе с тем он стал нравственным учреждением, единственной законной формой половых отношений. Прелюбодеяние рассматривалось как преступление против морали (3). В теории «сексуальное пуританство» распространялось на оба пола. Воздержание в вопросах секса (как и в других сторонах жизни) стало одним из главных достоинств мужчин. А идеальный образ женщины был покрыт аурой добродетели и невинности. Для замужней женщины наиболее высоко ценимым качеством незамужней – непорочность. Моральное оправдание половой акт получал только в желании воспроизвести потомство. Дети становятся высшей целью брака. Они уже не рассматриваются как дополнительная рабочая сила, а как божественная милость. Повышается интерес к индивидуальности детей. Убеждение в была верность, а для возможности концепцию формирования «чистого листа за родителей личности бумаги») будущее (вспомним приводила своих просветительскую к увеличению привитие им ответственности детей, нравственных и религиозных ценностей. Вместо физических наказаний члены среднего класса в отношении с детьми практиковали убеждение и попытки понять внутренний мир ребенка, мотивы его поступков. Отношения между детьми и родителями, так же как и между супругами, приобретали все более интимный характер. Однако в семьях среднего класса существовали строго определенные отношения властизависимости. Безусловным главой, которому подчинялись домочадцы, был отец. В доме он должен был ощущать незыблемость своего авторитета и положения. Фактически «домашний очаг» становился местом, где, по замечанию Р.Олтик, «отец семейства, когда он возвращался домой из офиса после трудного дня конкуренции в джунглях бизнеса, правил как лорд и хозяин за столом и у камина. Его жена, хотя и высший судья домашних дел, была угодливой с ним, покорной женой и матерью часто слишком многих детей» (4). Личностное доминирование мужчины в семье было закреплено и юридически. Закон, по которому все состояние жены и доходы, получаемые ею в браке, становились неотчуждаемой собственностью ее мужа, был изменен только серией реформ 1870 –82 гг. До 1857 г. развод был возможен лишь через парламентский акт, предоставляемый на каждый индивидуальный случай. Несмотря на то что в 1857 г. был принят новый закон о разводе, существенно упростивший процедуру расторжения брака, разница в отношении к мужчинам и к женщинам сохранялась. Муж мог развестись со своей женой просто на основании супружеской измены, но жене приходилось доказывать не только неверность мужа, но и дополнительные преступления, такие как жестокость, изнасилование или кровосмешение.

Другой момент, в котором неравное положение мужа и жены проявлялось особенно зримо и от которого женщины страдали, пожалуй, больше всего, – это решение вопроса об опеке над детьми. До 1839 г. женщины, которые жили отдельно от мужей, неважно по какой причине, теряли своих детей;

в этом году закон был изменен, и им разрешалось сохранять опеку над детьми до 7 лет, а в 1873 г. этот возраст был увеличен до 16 лет (5). Опека над несовершеннолетними детьми являлась мощным оружием, посредством которого муж мог оказывать давление на жену и удерживать ее в лоне семьи. «Муж и жена принимаются за одну личность, и эта личность – муж» фраза, высказанная Ф.Коббом в эссе «Преступники, идиоты, женщины и меньшинства», в самом названии которого перечисляются основные категории лиц, лишенных многих гражданских и всех политических прав, как нельзя лучше отражала юридический статус викторианских женщин (6). Патернальный тип взаимоотношений в семье был тесно связан с разделением частной и публичной сфер.

Работа на производстве, да и любая другая публичная деятельность, считалась зоной мужской активности. Муж обеспечивал дом, и только от него зависел достаток семьи. Можно сказать, он защищал и представлял дом в окружающем мире. Но мужчина обладал свободой по желанию переходить от публичного к частному (7). Женщина такой свободой по большей части не обладала. На ее долю оставалось домашнее пространство. Она воспринималась как жрица домашнего очага. Все дела, связанные с воспитанием детей, ведением домашнего хозяйства и его управлением, рассматривались как женская прерогатива. Причем эта однообразная домашняя рутина описывалась как «царство женщины, ее владения – ее мир», в котором она правит «любовью, добротой и кротостью» (8). Хотя исследования, проведенные учеными-феминистками после 1970 г., и показывают, что женское участие в публичной жизни было более широким, чем предполагают такие стандарты (они активно интересовались общественными вопросами, работали в качестве гувернанток, медсестер, учителей, некоторые зарабатывали на жизнь творчеством (9), однако по большому счету и политическая деятельность, и государственная служба, и старые профессии в средневикторианский период оставались для них недоступны (10). К тому же предубеждения против женщин, вовлеченных в иные сферы активности, были достаточно сильны. Исключение составляла только филантропия. Работа вне дома указывала на неспособность мужа или отца прокормить семью. Естественной «карьерой» и предназначением женщины, безоговорочно признаваемой обществом, было замужество. Этот новый взгляд на присущие полам роли в идеологии среднего класса получал научное обоснование. Считалось, что природа мужчины и женщины абсолютно различна. Как высказался по этому поводу Ч.Дарвин, мужчина отличается от женщины так же, как бык от коровы, кабан от свиньи, жеребец от кобылы и т.д. (11). Психологические различия мужчин и женщин регистрировались в таких бинарных структурах, как активность - пассивность, смелость – робость, самостоятельность – зависимость, честолюбие – скромность, настойчивость – непостоянство, оригинальность – подражательность, лидерство успеха – подчиненность, типичными сдержанность свойствами – эмоциональность, стереотипа – рациональность – аффективность и т.д. Маскулинная природа социального объяснялась мужского ориентацией на достижения, соревновательностью, умением владеть собой (12). Это отличие можно увидеть в характеристике мужского и женского начал, данной Дж.Рескиным: «Сила мужчины активная, прогрессивная, охранительная. Он по преимуществу деятель, изобретатель, защитник. Его ум спекулятивный;

его энергия сказывается в предприятиях, в войнах и завоеваниях, поскольку война справедлива и завоевания необходимы. Но сила женщины в управлении, а не в борьбе, а ее ум создан не для изобретений и не для творчества, а для водворения порядка, правильного устроения и для справедливого суда» (13).

Своеобразной компенсацией за отсутствие достижений становился моральный авторитет, которым наделялись женщины. В сфере нравственности первенство неоспоримо признавалось за ними. Женщина как создание чистое и возвышенное, тонко чувствующее, преданное и любящее, способное к состраданию и самопожертвованию, считалась источником морального влияния, очищающим ожесточенных в борьбе за выживание и преуспевание мужчин. И только она могла создать в семье необходимую нравственную атмосферу. А если к этому добавить распространенный миф об интеллектуальной неполноценности женщин и вспомнить, что в физическом отношении они слабее мужчин, то вывод оставался только один – самой природой определено место мужчины в обществе, а место женщины - в доме. Такое понимание взаимоотношений полов, гендерные стереотипы и культ семьи, который в средневикторианский период воспевался сильнее, чем когда-либо ранее, стали неотъемлемой частью культуры среднего класса и вместе с другими моральными ценностями наложили серьезный отпечаток на дворянские круги в конце XVIII - начале XIX. И к средневикторианскому периоду облик дворянских семей был достаточно близок к облику семей среднего класса, хотя различия оставались. Первостепенное значение для дворянства в рассматриваемый период сохраняла семья в широком понимании, охватывающая несколько поколений и степеней родства. Главой такой семьи обычно являлся наследник, получивший фамильное поместье и титул. Его голос был решающим во всех вопросах, связанных с делами семьи. Его покровительства ожидали братья кузены и даже самые дальние родственники, и покровительство им давалось обычно в виде мест на государственной службе, в церкви или армии. Интересы такой семьи были важнее потребностей как отдельных ее членов, так и малых семей, находящихся в ее составе. Широкая земельная семья на протяжении многих веков была основным институтом династической власти аристократии. Времена, когда политику определяла горстка «великих домов», уходили, но отдельные элементы семейной политики дореформенной эры, как это отмечалось в первой главе, затянулись до последней четверти XIX в., и в средневикторианский период такие дома, как Олник, Кливеден, Хетфилд, Рэби, Четсворт, оставались символами власти земельной аристократии и на местном, и на национальном уровне (14). Семья обеспечивала основную составляющую социальной власти аристократии – связь поколений. Отчетливее, чем представители любого другого класса, британские дворяне сознавали себя и свою группу во времени. Они вели семейные хроники, знали, кем были их предки, гордились их славой в боях и уважали заслуги в мирное время, изучали историю своих родов;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.