WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

На правах рукописи

Зимин Сергей Михайлович ПРОИЗВОДСТВО И ВОСПРОИЗВОДСТВО ЗНАНИЯ: КОГНИТИВНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ Специальность 09.00.01 – онтология и теория познания Диссертация на соискание

учёной степени кандидата философских наук

Научный руководитель доктор философских наук, профессор Беляев Евгений Иванович САРАТОВ – 2004 СОДЕРЖАНИЕ Введение ………………………………………………………………………… 3 ПЕРВАЯ ГЛАВА «Познание как проблема современной философии» ………………………………………………….. 12 1.1. Когнитивно-антропологические основания познания ………….….……. 12 1.2. Познание и язык ……………………………………………………….……. 40 Выводы по первой главе ………………………………………………………. 61 ВТОРАЯ ГЛАВА «Производство и воспроизводство знания: когнитивно-антропологическая модель» ………………… 63 2.1. Алгоритмы познания……………………………….………………………... 63 2.2. Образование с позиций когнитивно-антропологического подхода ……. 100 Выводы по второй главе ……………………………………………………… 139 Заключение…………………………………………………………….……… 142 Литература………………………………………………………….….……… ВВЕДЕНИЕ Э. Гуссерль в одной из неизданных работ дал следующее определение: «Философ – это тот, кто всё время начинает сначала».1 Философия, соответственно, – это наука, которая постоянно обращается к началам. Е.А. Климов пишет: «…Есть темы, проблемы, которые <…> нуждаются в постоянной обновительской работе ([хотя] со стороны может казаться, что диссертант занят чем-то давно известным и устаревшим)»2. Теория познания – одно из таких вечных «начал». Не случайно не было практически ни одного мыслителя, который не обращался бы к этой теме. Во взглядах на познание существует, как известно, два основных подхода: идеалистический и материалистический. Согласно идеалистическому, человеческое познание в той или иной мере причастно божественному знанию, и потому, в меру своей причастности, совершенно и независимо от несовершенной человеческой природы. Чтобы понять, почему познание таково, каково оно есть, не имеет смысла обращаться к человеческой природе, познание же следует изучать «само по себе», и все его свойства выводить из него самого. Согласно строго материалистическому подходу, возможности познания целиком и полностью определяются человеческой природой и природой самой познаваемой реальности. Поэтому все особенности человеческой познавательной деятельности можно и нужно выводить из природы человека и онтологии познаваемого мира. Другими словами, к познанию можно подходить либо с позиции – каким оно должно быть, либо с позиции – каким оно является на самом деле. Истина как всегда находится посередине. В данной работе мы основное внимание сконцентрируем именно на обусловленности особенностей познания природой человека как биосоциального существа, – т.е. на когнитивноантропологическом аспекте процессов производства и воспроизводства знания.

1 Цит. по: Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. – С.-П.: «Ювента», «Наука», 1999. – С. 13. Климов Е.А. О некоторых нежелательных традициях в работе диссертационных советов по педагогическим и психологическим наукам // Бюллетень ВАК Минобразования России. – 2002. – № 1. – С. 23. Эта диссертационная работа была задумана как эксперимент по применению когнитивно-антропологического подхода к исследованию процессов производства и воспроизводства знания. Диссертация и представляет собой изложение материалов этого экспериментального исследования. Актуальность темы исследования связана с положением, сложившимся в современной философии, и, в частности, в философии познания, а именно в недостаточно активном применении когнитивно-антропологического подхода к исследованию проблематики производства и воспроизводства знания. Начавшееся в ХХ и продолжившееся в XXI веке развитие кибернетики и других наук, изучающих машинизированное познание, отвлекло внимание учёных от исследования особенностей познания, присущих именно человеку. Изучение же этих особенностей способствует оптимизации процесса познания, поскольку, несмотря на всё возрастающую механизацию и автоматизацию интеллектуальной деятельности, основным субъектом и одновременно инструментом познания по-прежнему остаётся человек. Человек должен вернуться в познание потому, что именно он порождает смыслы и истины, потому, что в конечном итоге именно для человека и через человека разворачивается вся деятельность по производству и воспроизводству знания. Применение когнитивно-антропологического подхода помогает осознать место и роль в человеческом познании таких операций, как анализ, обобщение, синтез;

создаёт предпосылки для более глубокого исследования данной проблематики, в том числе некоторых нетрадиционных её аспектов. Таким образом, всё это придаёт данному диссертационному исследованию особую актуальность. Анализ литературы по проблемам производства и воспроизводства знания позволил выявить следующее противоречие: при изучении этих проблем в недостаточной степени применяется когнитивно-антропологический подход, позволяющий учитывать влияние человеческой природы на процессы производства и воспроизводства знания. Это обусловило выбор темы исследования: «Производство и воспро изводство знания: когнитивно-антропологический аспект». Объект исследования: процессы производства и воспроизводства знания. Предмет исследования: влияние когнитивно-антропологического фактора на процессы производства и воспроизводства знания. Цель исследования: исследование процессов производства и воспроизводства знания с позиций когнтивно-антропологического подхода. Гипотеза исследования: изучение человека как биосоциального вида, исследование человеческих врождённых и приобретаемых в процессе социализации качеств, влияющих на процессы производства и воспроизводства знаний;

а также изучение самих процессов производства и воспроизводства знания, их особенностей, заданных природой человека, создаёт предпосылки для более глубокого исследования данной проблематики и для оптимизации процессов познания и образования. В соответствии с целью и гипотезой были определены следующие основные задачи исследования: 1. Проанализировать теоретико-методологические основания изучения процессов производства и воспроизводства знания, место и значение когнитивно-антропологического подхода в исследовании познания и обучения. 2. Исследовать связь языка и образно-чувственных данных в процессе познания. 3. С позиций когнтивно-антропологического подхода исследовать процесс познания, выявить особенности познания, определяемые природой человека, уделив особое внимание анализу в познании, исследовать когнитивноантропологические корни такого феномена познавательной деятельности, как логика, логическое мышление, исследовать качественный и количественный подходы как ступени развития познавательной деятельности человека;

составить алгоритмическую схему процессов познания и рациональной (разумной) деятельности, основанных на аналитическом моделировании и принципе аналогии.

4. Исследовать когнитивно-антропологические основания образования как важнейшей составной части системы воспроизводства знания;

с позиций когнитивно-антропологического подхода проанализировать основные рекомендации дидактики. Теоретико-методологической базой диссертационной работы является системная аналитико-синтетическая методология, которая позволяет разделить такой сложный процесс, как познание, на ряд более простых операций и элементов, исследовать их и синтезировать на основе такого исследования модели соответствующих аспектов процессов производства и воспроизводства знания;

а также герменевтический метод, способствующий пониманию исследуемых процессов и явлений, их максимальному «очеловечиванию», что соответствует выбранному когнитивно-антропологическому аспекту исследования процессов производства и воспроизводства знания. В работе применены также системный и структурно-функциональный подходы, позволяющие полнее выявить зависимость каждого элемента процесса познания от его места и функций в общей структуре познавательной деятельности;

обеспечить многоаспектное описание процессов производства и воспроизводства знания. Исследование процессов производства и воспроизводства знания – сложный многоплановый процесс, поэтому в процессе работы был использован целый ряд направлений и подходов, а именно:

- когнитология (К. Крайк, Г. Гарднер, П. Ланц, Д. Деннет, Л. Грегори, Дж. Розенберг, З. Вендлер, Б. Вильямс и др.);

- эволюционная эпистемология (К. Лоренц, Г. Фоллмер и др.);

- генетическая эпистемология (Ж. Пиаже);

- натуралистическая эпистемология (У. Куайн);

- модель метазнания и нейролингвистическое программирование (Дж.

Гриндер, Р. Бэндлер, Р. Дилтс, Т. Эпштейн, Дж. Делозье, Д. Гордн и др.);

- радикальный конструктивизм (Х. фон Фёрстер, Э. фон Глазерсфельд, У. Матурана, П. Ватцлавик, Ф. Варела, Г. Рот и др.);

- концепция «герменевтической речи» (Й. Кёниг, Ф. Щюрманн и др.), теория «герменевтической логики» (Г. Миш, Х. Плесснер);

- антропология познания и близкие к ней концепции (И. Кант, Я. Ф. Фриз, Э.-Ф. Апельт, Г. Дильтей, П. Фейерабенд, И. Элкана, Х. Новотни, Х. Роуз, С. Роуз, Б. Латур, С. Вулгар, Л. Витгенштейн, М. Хайдеггер, К. Гирц, М. Полани, Э. Эванс-Причард, М. Дуглас, Г. Райл, Ф. Знанецкий, А. Щуц, Д. Блур, Н.А. Бердяев, М.К. Мамардашвили, Н.И. Киященко, Т.Б. Романовская);

- методика раннего интеллектуального развития Б.П. Никитина, тео рия развития творческой личности Г.С. Альтшуллера и И.М. Верткина, разработки С.А. Шмакова, Л.В. Самоукиной, Е.Н. Прошицкой, Б.Л. Злотина и А.В. Зусмана. Научная новизна и теоретическая значимость исследования состоит как в особенностях самого подхода к предмету исследования (последовательное и систематическое рассмотрение когнитивно-антропологического аспекта процессов производства и воспроизводства знания), в результате чего восполняется пробел, имеющийся в современных философских исследованиях проблем познания, так и в некоторых полученных результатах: 1. В процессе исследования роли языка в процессе познания предложен новый подход к проблеме значения и смысла, проанализированы и классифицированы разновидности определений. 2. Применение когнитивно-антропологического подхода к изучению познавательных процессов позволило получить следующие результаты: • из несоизмеримости масштабов познаваемой действительности и познавательных возможностей человека выведена неизбежность применения в человеческом познании операций анализа (расчленения объектов и явлений на составляющие элементы), отбора значимых, существенных элементов и генерализации и синтеза из этих элементов идеализированных моделей;

• обоснована обусловленная природой человека принципиальная схема процесса познания как построения моделей из существенных, значимых и генерализованных элементов;

• на основе исследования анализа показаны когнитивноантропологические предпосылки дискретного дихотомического мышления, на основе которого, в свою очередь, строится основанный на принципе «исключённого третьего» последовательно-непротиворечивый логический метод мышления – единственный метод, непосредственно доступный непрерывному контролю сознанием;

• проанализированы логический, дихотомический следующие анализ виды анализа: абсолютнокачественноприблизительный диалектический анализ многозначный, многовариантный (и, как его модификация – количественный) анализ. Показаны их взаимосвязь друг с другом, становление в процессе развития человеческого познания, связь с природой человека;

в процессе исследования дискретного аналитического мышления рассмотрены качественный и количественный подходы как ступени развития познавательной деятельности человека, показана неполная совместимость качественного и количественного подходов при анализе действительности, в результате чего возникают парадоксы «перехода количества в качество»;

• в процессе исследования аналитической деятельности человека с позиций когнитивно-антропологического подхода показано, что на основе абсолютного дихотомического анализа возникла логика, приблизительный качественный анализ дал начало диалектике, комбинация же количественного анализа с абсолютно-логическим, а позже и с приблизительным качественным – дала существование математике;

• введена алгоритмическая схема познавательной деятельности, основанная на применении принципа аналогии: соотнесение вновь поступающей информации с имеющейся в памяти поиск аналогий индуктивное обобщение отнесение анализируемого объекта к классу сходных объектов дедуктивное распространение на анализируемый объект свойств аналогичных объектов;

• впервые составлена совмещённая алгоритмическая схема процессов познания и рациональной (разумной) деятельности человека, основанных на аналитическом моделировании и применении принципа аналогии, представляющая процесс познания в виде развёртывающейся по спирали последовательности интеллектуальных операций с повторением на более высоких уровнях определённого набора алгоритмов познавательной деятельности. 3. Когнитивно-антропологический подход в исследовании процессов воспроизводства знания (образования) позволил обозначить новые подходы к реформированию системы образования, вытекающие из современного состояния информационных процессов и некоторых особенностей природы человека;

предложено ввести в программу общего образования «уроки развития», в т.ч. интеллектуального, имеющего целью освоение основных операций познавательной деятельности;

провести комплексный анализ когнитивноантропологических оснований дидактики, что позволило подвести научнотеоретический базис под выработанные педагогической практикой дидактические рекомендации, несколько уточнить некоторые из этих рекомендаций, и создать предпосылки для более системного, теоретически обоснованного подхода к проблемам обучения. Результаты проведённого исследования сформулированы в следующих положениях, выносимых на защиту: 1. Человеческое познание не может быть «зеркальным отражением» действительности, её полным однозначным воспроизведением в силу несоизмеримости масштабов познаваемой действительности и возможностей познавательного аппарата человека. 2. Из предыдущего тезиса вытекает принципиальная модель человеческого познания, состоящая из следующей последовательности операций: восприятие анализ (расчленение потока чувственных данных на части) отбор и генерализация данных синтез из отобранных и генерализованных данных модели исследуемого явления. 3. Представляется основанная на использовании принципа аналогии алгоритмическая схема процесса познания человека: соотнесение вновь посту пающей информации с имеющейся в памяти поиск аналогий отнесение анализируемого объекта к классу аналогичных объектов дедуктивное распространение на анализируемый объект свойств аналогичных объектов. 4. Совмещённый алгоритм человеческого познания, представляющий комбинацию двух вышеизложенных алгоритмических схем: восприятие анализ (расчленение потока чувственных данных на части) отбор и генерализация данных синтез из отобранных и генерализованных данных модели исследуемого явления соотнесение вновь поступающей информации с имеющейся в памяти поиск аналогий отнесение анализируемого объекта к классу аналогичных объектов дедуктивное распространение на анализируемый объект свойств аналогичных объектов. 5. Основными тенденциями реформирования образования, вытекающими из современной информационной ситуации и некоторых особенностей человеческой природы, являются следующие: образование должно перерасти в метаобразование, в котором основной упор должен делаться не на невыполнимой задаче усвоения всех тех богатств, которые выработало человечество…, а на умении ориентироваться в океане информации, на проблемном обучении, дающем навык самостоятельного поиска и использования знаний;

на передний план в общем (не профессиональном) образовании должна выйти развивающая функция образования, способствующая, в числе прочего, овладению всем многообразием имеющихся в багаже человечества интеллектуальных операций;

развитию интеллектуальных, физических, духовных и иных способностей. 6. Тезис о необходимости более широкого применения в образовании антропологического подхода, выражающегося в учёте в процессе обучения возрастных, половых, ментальных, эмоционально-чувственных, физических и волевых характеристик человека. Практическая значимость предлагаемого диссертационного исследования состоит в том, что его результаты могут быть использованы в качестве методологических принципов дальнейшего исследования процессов производства и воспроизводства знания.

Представленные в диссертации краткая модель процесса познания и алгоритмическая схема процесса познания и рациональной (разумной) деятельности человека могут стимулировать более широкое применение в исследовании процессов познания системного подхода. Результаты, полученные в процессе применения когнитивноантропологического подхода к анализу дидактики и образования в целом, могут быть использованы педагогической наукой и практикой для совершенствования педагогического процесса, а также могут быть учтены в процессе реформирования образования. Апробация работы. Основные положения диссертации получили отражение в опубликованных работах. Они апробировались в ходе изложения авторской позиции и обсуждения на теоретическом семинаре аспирантов кафедры философии Саратовского государственного университета имени Н.Г. Чернышевского;

на межвузовской научной конференции «Бытие и познание», организованной Поволжским региональным отделением философского общества РФ (апрель 1999 г.);

на научной конференции «Философия науки: идеи, проблемы, перспективы развития», организованной Саратовским региональным отделением Российского философского общества и философским факультетом Саратовского государственного университета (май 2002 г.);

на региональной научной конференции «Человек в современном мире», организованной ИДПО СГУ и Саратовским региональным отделением РФО (сентябрь 2002 г.). Структура диссертации определена логикой решения поставленных задач. Диссертационная работа состоит из введения, двух глав, содержащих четыре параграфа, заключения и библиографического списка литературы.

ПЕРВАЯ ГЛАВА ПОЗНАНИЕ КАК ПРОБЛЕМА СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФИИ. 1.1. Когнитивно-антропологические основания познания «Проблема обоснования знания, – пишет К.Л. Ситник, – на протяжении веков являлась узловой проблемой философии. В наш век она приобретает небывалую актуальность, вытесняя на второй план большинство других фундаментальных философских проблем»3. Эпистемологическая проблематика, как и прежде, является в философии одной из центральных4. В последние десятилетия происходит существенная трансформация предмета и методов гносеологического исследования. Теория познания сегодня развивается через усвоение и осмысление идей и фактов, предоставляемых различными дисциплинами, которые изучают те или иные компоненты познавательного процесса. Таковы, в частности, история и социальная психология науки, когнитивная социология науки, когнитивная психология, когнитивная антропология, социология знания, методологический анализ науки, лингвистика, теория и история культуры. Взаимодействие теории познания с указанными дисциплинами – сложный и недостаточно осмысленный до сих пор процесс5. Е.Н. Князева пишет: «Научно-технический прогресс демонстрирует нам сегодня двоякого рода тенденции. С одной стороны, возрастает специализация различных научных дисциплин, знание становится всё более «эзотерическим», доступным только специалистам, экспертам в узких дисциплинарных областях. Оно становится всё более формализованным, в известной мере математизированным, выраженным символическим языком даже в таких исконно гуманитарных областях, как психология, лингвистика, экономика. Оно становится аноСитник К.Л. Новый статус рациональности в контексте постмодерна // Вестн. Моск. Ун-та. – 1999. – № 6. – С. 126. 4 См., например: Ищенко Е.Н. Эпистемология ХХ века: тенденции и перспективы // Вестн. Воронеж. гос. ун-та. Сер. 1, Гуманит. науки. – Воронеж, 2000. – Вып. 2. – С. 166-180.

нимным, ибо стираются черты личности учёного, создавшего ту или иную научную теорию. А с другой стороны, налицо противоположная тенденция – тенденция к интеграции и целостности. Возникают поля полидисциплинарных исследований, где в изучении сложного явления происходит встреча различных научных дисциплин, между которыми возникают взаимные влияния, наводятся мосты взаимодействия»6. «В 50х-70х годах /ХХ в./, – пишет Е.М. Панина, – в сфере изучения человеческого познания произошли изменения, получившие впоследствии название «натуралистический поворот». Для решения проблем, традиционно считавшихся прерогативой гуманитарных наук, стали широко привлекаться естественнонаучные данные, проводилось множество междисциплинарных исследований. В США на смену бихевиоризму … пришла когнитивная психология, /а позднее/ – когнитивная наука»7. Многоплановость естественнонаучных исследований проблем познания выдвинула задачу создания единой науки о мышлении, получившей название «когнитивной науки». «Человек является предметом изучения в антропологии, этнологии, истории, социологии, психологии, философии, – пишет Е.Н. Князева. – Механизмы функционирования человеческого сознания, мышления и творчества исследуются в когнитивной науке, которая, будучи междисциплинарным направлением, базируется на результатах целого ряда научных дисциплин, таких как эволюционная биология, нейрофизиология, когнитивная психология, нейролингвистика, нейрокибернетика и искусственный интеллект, генетическая эпистемология и эволюционная эпистемология, философия»8. «…Когнитивная наука, – пишет Е.М. Панина, – устанавливает контакты сразу между несколькими фундаментальными науками, такими, как лингвистика, психология, философия См. Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. – М., 1977. – С. 22-54;

Лекторский В.А. Гносеология и специальные науки о познании // Диалектика, познание, наука. – М., 1988. 6 Князева Е.Н. Трансдисциплинарные комплексы знаний: синергетическая мудрость в образовании // Полигнозис. – 2001. – № 2. – С. 65. 7 Панина Е. К публикации фрагментов из книги Стивена Пинкера «Языковой инстинкт» // Логос. – 1999. – № 8 (18). – С. 100.

и математика, одновременно привлекая новые теоретические и прикладные дисциплины, зачастую развивающиеся параллельно с ней. Это обстоятельство может служить основанием для рассмотрения когнитивной науки не как особой отрасли знания, а скорее как расширенной исследовательской программы»9. К когнитологии примыкают и частично с ней пересекаются философия когнитивных наук («Cognitive Science»)10, когнитивная психология, когнитивная нейробиология и этология11. Когнитивная наука (когнитология) сформировалась в 70-е годы ХХ века в качестве дисциплины, исследующей методом компьютерного моделирования функционирование знаний в интеллектуальных системах. Правда, «основные представления когнитивистов о природе мышления, – пишет Е.М. Панина, – были сформулированы ещё в 40-е гг. психологом Кеннетом Крайком. Однако до 60-х гг. они не вызывали серьёзного внимания со стороны специалистов. Но как только было обнаружено, что подобные исследования могут найти применение в сфере компьютерных технологий, когнитивный подход приобрёл определённую популярность в научном сообществе»12. Когнитивную науку отличает междисциплинарность, использование компьютерной метафоры в исследовании познания. Лингвистика выступает по от Князева Е.Н. Трансдисциплинарные комплексы знаний: синергетическая мудрость в образовании // Полигнозис. – 2001. – № 2. – С. 66. 9 Панина Е.М. Когнитивная наука и искусственный интеллект // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2000. – № 1. – С. 87. 10 См. Gardner H. The Mind’s New Science. A History of the Cognitive Revolution. – New York, 1985;

Gardner H.: Dem Denken auf der Spur. Der Weg der Kognitionswissenschaft. – Stuttgart, 1989. 11 См. Lanz, Peter: Vom Begriff des Geistes zur Neurophilosophie. Das Leib/Seele-Problem in der angelschsischen Philosophie des Geistes von 1949 bis 1987 // Hgli, Anton / Lbcke, Poul (Hg.): Philosophie im 20. Jahrhundert. Band 2: Wissenschaftstheorie und Analytische Philosophie / bersetzungen aus dem Dnischen von Ralf Marquardt und Gunnar Nielsen. – Reinberg bei Hamburg, 1996, Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH. – S. 270-314;

Dennet D.C. Content and Consciousness. – London, 1969;

Dennet D.C. The Intentional Stance. – Cambridge (Mass.), 1987;

Gregory L.R. The Oxford Companion to the Mind. – Oxford, 1987;

Hampshire St. Thought and Action. – Lоndоn, 1959;

McGinn C. The Character of Mind. – Oxfjrd, 1982;

Oksenberg Rorty A. Explaining Emotions. – Berkeley (Cal.), 1980;

Parfit D. Reasons and Persons. – Oxford, 1984;

Rosenberg J. The Thinking Self. – Philadelphia, 1986;

Strawson P.F. Persons, Minnesota Studies in the Mind-Body Problem // Cognitive Science. – 1986. – № 10. – Р. 301318;

Vendler Z. Res Cogitans. – Ithaca (N.Y.), 1972;

Vendler Z. The Matter of Minds. – Oxford, 1984;

Williams B.A.O. Problems of the Self. – Cambridge, 1973.

ношению к когнитивной науке как важный источник материала об устройстве когнитивных структур. «В Европе, – пишет Е.М. Панина, – «натуралистический поворот» произошёл позднее: чаще всего его начало связывают с выходом в свет книг К. Лоренца «Обратная сторона зеркала» (1973) и Г. Фоллмера «Эволюционная теория познания» (1975). Основной задачей нового направления – эволюционной эпистемологии – было исследование биологических предпосылок человеческого познания, эволюции органов познания и познавательных способностей. Считалось, что люди обладают когнитивным аппаратом, развитым в процессе эволюции человеческого рода и снабжены системой врождённых когнитивных структур. В отличие от американской когнитивной науки европейскую эволюционную эпистемологию интересовали не столько сами познавательные процессы, сколько онтогенез и развитие познавательного аппарата»13. По мнению Л.А. Бобровой, развитие современной эпистемологии идёт одновременно по двум направлениям:14 Во-первых, эпистемология ориентируется на конкретно-научное исследование познания (натурализация эпистемологии). Этот процесс отражает тот факт, что наука накопила достаточно много нового материала в области исследования мышления, психики человека. После второй мировой войны исследованием мышления занимаются учёные самых разных наук. Прежде всего, это программы искусственного интеллекта, развитие компьютерной науки. Нейропсихологи получили интересные результаты о работе мозга, исследуя травмированный мозг. Известность получили работы нейрофизиологов, связавшие сложные перцептуальные процессы со строением и функционированием нервных клеток. Антропологи, этнологи, лингвисты ищут корни развития мышления человека и его познавательных способностей в социальном поведении, в Панина Е.М. Когнитивная наука и искусственный интеллект // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2000. – № 1. – С. 88. 13 Панина Е. К публикации фрагментов из книги Стивена Пинкера «Языковой инстинкт» // Логос. – 1999. – № 8 (18). – С. 100. 14 См. Боброва Л.А. Дискуссия о психологизме в логике. (Обзор) // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 3, Философия: РЖ / РАН. ИНИОН. Центр. гуманит. науч.-информ. исслед. отд. философии. – М., 2000. – № 3. – С. 49-72. культурной практике, в овладении языком. К исследованиям мышления и познания подключились биологи и физики. И, безусловно, лидирующее положение в этих исследованиях занимает психология, значительно расширившая свою область (психология познания, социальная психология, психология обучения, мышления и поведения и т.д.). Одно из важных направлений исследования – инструментальные концепции мышления и познания, концентрирующие внимание на роли мыслительных средств и форм (операциях, языке, понятии, образе)15. Операциональные механизмы мыслительной деятельности детально прослеживаются, в частности, в работах Ж. Пиаже по генетической эпистемологии16. Родоначальником генетической эпистемологии является Ж. Пиаже. Его идеи и разработки в области исследования процессов формирования мышления у ребёнка легли в основу объяснения становления, генезиса мышления человека вообще, они позволили поставить вопрос о реконструкции развития познания в историческом плане. «В начале 70-х годов прошлого века лингвист Дж. Гриндер и математик Р. Бэндлер создали модель метазнания, в основе которой лежит исследование ряда основных аспектов человеческого мышления, базирующееся на работах А. Уайтхеда, Б. Рассела, Г. Бейтсона, А. Кожибского, Н. Хомского и др. Позже в развитие этой модели внесли существенный вклад Р. Дилтс, Т. Эпштейн, Дж. Делозье, Д. Гордн и др. Модель метазнания исходит из того что все когнитивные процессы являются результатом выполнения нервной системой определённых программ, а человеческий опыт представляет собой комбинацию или синтез информации, которую субъект получает и обрабатывает нервной системой. … кроме того, когнитивные процессы связаны с лингвистикой – язык, с одной стороны, является продуктом нервной деятельности, а, с другой, стимулирует эту деятельность и придаёт ей форму… Модель метазнания основана на идее о том, что все психические про См. Gardner H. Frames of mind. The theory of multiple intelligences. – New Jork, 1983. граммы субъекта являются функцией когнитивно-лингвистических программ, которые с большей или меньшей эффективностью служат для достижения определённых результатов… …Со временем прикладные аспекты модели метазнания получили широкое распространение и оформились в проблемную область, получившую название нейролингвистического программирования (НЛП). Этот подход предполагает моделирование и конструирование эффективных когнитивных процессов, которые стоят за эффективным поведением. НЛП заимствовало основные принципы компьютерного программирования и теории систем с целью синтеза различных видов научных теорий и моделей»17. В 70-80-е гг. ХХ в. сформировалось направление эпистемологии, получившее название «радикальный конструктивизм» (основные представители этого направления – Х. фон Фёрстер (Heinz von Foerster), Эрнст фон Глазерсфельд (Ernst von Glasersfeld), У. Матурана (Humberto Maturana)18, П. Ватцлавик (Р. Watzlawick), Ф. Варела, Г. Рот)19. Аргументацию своих тезисов, первичный научный материал авторы, относящиеся к этому направлению, черпают главным образом из кибернетических и синергетических моделей современного научного знания. Направление радикального конструктивизма признаётся одним из самых перспективных в междисциплинарных исследованиях20. «Термин «радикальный конструктивизм», – пишет С.А. Цоколов, – введён в обиход Глазерсфельдом в конце 1970-х гг. как попытка … радикализировать тезис Пиаже о конструировании реальности в процессе познания»21.

16 См. Пиаже Ж. Избранные психологические труды. – М.: Междунар. пед. акад., 1994. – 680 с. Аронов Р.А., Баксанский О.Е. Новое в эпистемологии и хорошо забытое старое // Вопр. философии. – 2004. – № 5. – С. 100. 18 См. Цоколов С.А. Радикальный конструктивизм: эпистемология без онтологии? // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 1999. – № 2. – С. 105-114;

№ 3. – С. 71-83;

Der Diskurs des Radikalen Konstruktivismus. Hrsg. von Schmidt S. – Frankfurt am Main: Suhrkamp. 7 Aufl., 1996. Engels E.-M.: Evolutionre Erfahrung und Realismus. Kritische berlegungen zur realistischen Grundlage der Evolutionren Erkenntnistheorie und eine konstruktivistische Rekonstruktion // Spiel. – 4. – 1985. – H. 1. – S. 41-69. 19 Цоколов С.А. Философия радикального конструктивизма Эрнста фон Глазерсфельда // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2001. – № 4. – С. 58. 20 См. Цоколов С.А. Радикальный конструктивизм: эпистемология без онтологии? // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 1999. – № 2. – С. 106. 21 См. Цоколов С.А. Философия радикального конструктивизма Эрнста фон Глазерсфельда // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2001. – № 4. – С. 38. См. также: Glasersfeld E. von: Einfhrung in den radikalen Konstruktivismus // Watzlawick P. (Hrsg.): Die erfundene Wirklichkeit. – Mnchen, 1998. – 10. Aufl. – S. 16-38. Русский перевод (С.А. Цоколова): Глазерсфельд Э. фон. В конструктивистский дискурс входят «…концепции и теории, принадлежащие … различным областям конкретных наук (в теоретической биологии, нейрофизиологии и нейробиологии, психологии, психиатрии и др.) и междисциплинарным исследовательским программам (в кибернетике, теории самоорганизации), которые … заняты … тем, как /знание/ конструируется живым организмом»22. Этой тенденции противостоит стремление преодолеть натурализм, включить всю познавательную проблематику в контекст культуры. Исследование познания предполагает социокультурную обусловленность познавательной деятельности человека. Этот подход существенно расширяет трактовку субъекта познания, включая коллективного субъекта. В центр внимания выдвигаются проблемы общения (коммуникативная природа не только научного, но и любого другого познания)23, диалога субъектов, и, следовательно, проблема понимания, а также ценностно-личностная природа познавательной деятельности. Принципиальное обращение гносеологии только к миру рационализированного ставит её в неразрешимую ситуацию, так как реальное познание совершается в антропологической среде, включающей живой опыт в его неотрефлексированном виде. Стремясь преодолеть этот неоспоримый факт, гносеологи либо переходили на почву метафизики, изобретая некие онтологические сущности типа «сверхиндивидуального субъекта», сознания вообще и т.п., либо обращались к психологическому, биологическому субъекту. Такова и сегодняшняя ситуация в теории познания, ищущей спасения от релятивизма, например, в биологии (эволюционная теория познания К. Лоренца) или психологии (натуралистическая эпистемология У. Куайна)24. Главные факторы, породившие новые тенденции в понимании природы, структуры и функций познания, – это подход к знанию в единстве с порождающей его деятельностью субъекта, включение познания в социокультурный Введение в радикальный конструктивизм // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2001. – № 4. – С. 59-81. 22 Цоколов С.А. Философия радикального конструктивизма Эрнста фон Глазерсфельда // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. – 2001. – № 4. – С. 58. 23 См. Желнов В.М.: Касавин И.Т. Традиции и интерпретации: Фрагменты исторической эпистемологии. – М. – СПб.: РХГИ, 2000. – 320 с. // Вопр. философии. – 2001. – № 1. – С. 181. 24 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 57. контекст и наиболее значимое – гносеологическое осмысление результатов, полученных такими новыми областями знания, как когнитивная психология, когнитология и исследования в области искусственного интеллекта25. Традиционная гносеология в своей основе является в значительной мере воплощением натуралистского подхода к познанию, состоящего в отвлечении от антропологической, социокультурной размерности, в абсолютизации субъект-объектного видения познания, в предельно суженной абстрактногносеологической проблематике. Теория человеческого познания была лишена самого человека как целостности, ограничивалась абстракцией частичного субъекта, осуществляющего единственную функцию – получение объективно истинного знания26. Познание трактовалось как отражение. М. Мамардашвили пишет: «… предшествующая [Канту] метафизика, в том числе и лейбницевская, едва не испарила мир в знании. Человек как познающее существо, как живое, нравственное существо всё более оказывался призраком, почти элементом божественного сновидения. Всё становилось ирреальным по сравнению с глубиной и бесконечностью божественного знания»27. Кант вновь сделал познание делом человеческим. Последовавший же за Кантом Гегель опять попытался сделать человеческое познание частным случаем самопознания Абсолютного духа. В гегелевской философии индивид был принесён в жертву системе, растворился в абсолютном знании, во всеобщем. В дальнейшем это вызвало протест, выразившийся, в частности, в возникновении философии субъекта – экзистенциализма. Для Ж.-П. Сартра, ведущего представителя этого направления, главным становится антропологическое видение субъекта как человека познающего;

теория познания только тогда позволяет отбросить «всякую идеалистическую иллюзию», когда она показывает «реального человека в реальном мире» и позволяет преодолеть растворение единичного во всеобщих определе 25 См. там же. – С. 10. См. там же. – С. 3-4. 27 Мамардашвили М. Кантианские вариации. – М.: «Аграф», 2000. – С. 64. ниях «человеческой природы»28. Впрочем, шаг к такому положению вещей сделал ещё сам Кант, введя понятие «трансцендентальный субъект». Впоследствии сформировалась концепция (И. Фихте, Э. Гуссерль и другие), согласно которой выявляются как бы два «слоя» субъекта: индивидуальный эмпирический субъект и трансцендентальный… Трансцендентальный субъект понимается как независимый от эмпирического телесного индивида и сообщества других Я, как надындивидуальная структура, обеспечивающая общезначимое объективное знание. Н.А. Бердяев писал: «… В немецком идеализме, как и в учениях, близких к нему, субъект в высшей степени активен, но активность субъекта не означает активности человека, который как бы ничего не привносит в познание. При высокой активности субъекта человек пассивен, он лишь исполняет веления трансцендентального сознания»29. При экзистенциально-антропологическом подходе принцип активности субъекта сохраняется, но делается акцент не на внешней предметной деятельности, а на внутренней активности как построении и утверждении собственно человеческого мира. Теория познания нуждается в такой категории субъекта, когда он понимается в своей целостности, как микрокосм, органически вписанный в макрокосм. Человек, который в господствующих сегодня в науке и некоторых направлениях философии представлениях фактически абстрагирован, удалён из сферы познания, человек, полностью заменённый субъектом как трансцендентальным сознанием, гносеологическим субъектом вне индивидуальности и личности, должен быть возвращён в познание, и оно само должно стать не познанием мирового разума или духа, но человеческим познанием30. Как о свершившемся факте пишет об этом А.А. Гусейнов: «Наука пытается смотреть на мир объективно, т.е. так, как если бы в нём не было человека.

28 См. Сартр Ж.-П. Проблемы метода. – М., 1994. – С. 38. Бердяев Н.А. Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения // Философия свободного духа. – М., 1994. – С. 245. 30 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 40-41. … Философия смотрит на мир человеческим взглядом»31. Один из вариантов решения этой проблемы предложен К. Ясперсом в концепции различных уровней описания человеческого Я, обобщающей существующие трактовки субъекта32. Майкл Полани в своей книге «Личностное знание» пишет: «Если... мы сделаем попытку изучать Вселенную объективно, уделяя одинаковое внимание равным по массе порциям материи, это закончится тем, что на протяжении всей нашей жизни мы будем изучать межзвёздную пыль, делая небольшие перерывы для изучения скоплений раскалённого водорода;

и не раньше, чем через тысячу миллионов исследовательских жизней, наступит момент, когда одну секунду времени можно будет посвятить изучению человека. Нет нужды говорить, что никто – включая учёных – не придерживается такого взгляда на Вселенную, какие бы славословия ни возносились при этом «объективности»....Будучи человеческими существами, мы неизбежно вынуждены смотреть на Вселенную из того центра, что находится внутри нас... Всякая попытка полностью исключить человеческую перспективу из нашей картины мира неминуемо ведёт к бессмыслице»33. Л. А. Микешина пишет: «Для современной философии всё более насущным и значимым становится стремление соотнести абстракции, категории, систему рассуждений и обоснований с самим человеком – чувствующим, мыслящим, познающим, действующим – в целостности всех его ипостасей и проявлений. Эта тенденция во всё большей степени проявляется в трудах исследователей, стремящихся преодолеть кризисные настроения теории познания и эпистемологии, найти новые пути и подходы, обогатить понятийный аппарат и уточнить сам статус этой фундаментальной области философского знания»34. Впрочем, Е. П. Никитин считает, что тенденция к антропологизации в яв Гусейнов А.А. Философия: между знаниями и ценностями // Философские науки. – 2001. – № 2. – С. 66. См. Гайденко П.П. Человек и история в экзистенциальной философии Карла Ясперса // Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Республика, 1994. С. 12-18. 33 Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии. – М.: Прогресс, 1985. – С. 20. 34 Микешина Л.А Философия познания: диалог и синтез подходов // Вопр. философии. – М., 2001. – № 4. – С. 70.

ном или неявном виде «пронизывает практически всю историю философии»35. «Обращение к эмпирическому субъекту, включение его наряду с трансцендентальным субъектом в философию познания рождает множество собственно когнитивных проблем, связанных с принципом доверия, содержательными «процедурами» понимания и интерпретации, выдвижением гипотез вместо строго логического следования, вероятностных неформальных процедур, оценок и предпочтений, требующих осмысления их когнитивной природы и функций, специального анализа этих форм, традиционно считавшихся иррациональными»36. В своей книге «Философия познания. Полемические главы», «стремясь преодолеть всё ещё господствующие представления классической науки – получать объективно истинное знание можно, лишь исключая субъекта из знания, – автор (Л.А. Микешина) принципиально меняет оценки самого субъекта, который предстаёт в исследовании … как целостный человек познающий, которому мы вынуждены доверять, поскольку именно ему открыт окружающий мир…»37 Однако доверие «не сводится к наивному доверию показаниям органов чувств и мышлению, а предполагает осознание предпосылок и пределов такого доверия…»38. Одним из необходимых условий становления современной философии познания является преодоление натурализма. Как следствие можно рассматривать изменение уровня абстракции понятия «субъект», который предстаёт теперь как целостный субъект в единстве чувственности, мышления и деятельности. Тем самым преодолеваются представления о чувственном познании как «низшей» ступени. В последнее время выявлена своего рода гетерогенность чувственного познания, включающего не только образные, но и знаковые компоненты, предНикитин Е.П. Об одной тенденции в развитии философии // Вопр. философии – М., 2001. – № 10. – С. 88. Микешина Л.А Философия познания: диалог и синтез подходов // Вопр. философии. – М., 2001. – № 4. – С. 80. 37 Суворова О.С. Рецензия книги Л.А. Микешиной «Философия познания. Полемические главы» // Вестник РГНФ. – 2002. – № 3. – С. 223.

36 ставляющие собой знаковые обозначения раздражителей физической природы, которая раскрывается лишь опосредованно, логическими и теоретическими средствами: выбор, категоризация, интерпретация, выдвижение гипотез и т.д. Таким образом, познавательный процесс не сводится только к отражательным процедурам получения чувственного образа как «слепка» вещи, но предстаёт сегодня в системе гипотетико-селективной, творчески-проективной, интерпретирующей деятельности субъекта, опосредованной различными по природе знаковыми и предметными репрезентациями, содержащими, как и сама деятельность, квинтэссенцию социального и культурно-исторического опыта. Л. А. Микешина пишет: «Долгое время в отечественной теории познания как бы не замечали тот факт, что познавательный процесс не исчерпывается отражательными процедурами и сам результат – знание как образ познаваемого часто достигается другими по природе средствами или в тесном взаимодействии с ними. С позиций философии познания фундаментальными из них, наряду с отражением, предстают репрезентация – как амбивалентный по природе феномен одновременного представления-отражения объекта и его замещенияконструирования (моделирования);

конвенция – как обязательное событие коммуникативной по природе, интерсубъективной деятельности познания;

наконец, интерпретация, которая не только момент познания и истолкования смыслов, но способ бытия, которое существует понимая. Субъект познания прежде всего и главным образом – это субъект интерпретирующий, поскольку его существование и деятельность развёртываются не просто в объективной действительности, но в мире созданных им образов, знаков и символических форм, присущих самой структуре человеческой жизни. В контексте философии познания под влиянием герменевтики и «онтологического поворота» Хайдеггера, семиотической концепции У. Эко39, обсуждающей, в частности, проблему «непрерывного скольжения смысла», концепции «радикальной интерпретации» 38 Микешина Л.А. Философия познания. Полемические главы. – М.: Прогресс-Традиция, 2002. – С. 159. См. Eco U. The Limits of Interpretation. – Bloomington, Indianapolis, 1990;

Эко У. Два типа интерпретации // Новое литературное обозрение. – 1966. – № 21. Д. Дэвидсона40 когнитивные и экзистенциальные возможности интерпретации должны быть заново переосмыслены. Очевидно, что сущность интерпретации не исчерпывается её операционально-методологической природой или истолковывающей тексты деятельностью, но выходит в сферу фундаментальных основ познания и бытия. Интерпретация, за которой всегда стоит субъект, задающий и считывающий смыслы, выдвигающий предметные гипотезы, объединяет в себе элементы бытийно-экзистенциального подхода, предполагающего как обладание внутренней свободой, так и укоренённость в культуре и социуме, а также собственно когнитивные – гносеологические, методологические и герменевтические – аспекты»41. В русле этой тенденции можно выделить концепцию т.н. «герменевтической речи», разрабатываемую Й. Кёнигом, Ф. Щюрманном и др42. Под «герменевтической речью» здесь понимается модус речи, в котором важную роль играет «читаемый между строк», т.е. не вытекающий из буквального значения слов смысл43. В рамках этого направления развивается и теория «герменевтической логики», понимаемая как «теория логоса» или «теория знания»44. В отличие от традиционной логики герменевтическая логика опирается не на определённые формы дискурса и знания, но охватывает все выразительные и артикуляционные формы человеческого общения, мышления, чувствования и волеизъявления в повседневной жизни и науках45. Ф. Щюрманн вслед за Г. Мишем46 и Х. Плесснером47 интерпретирует герменевтическую логику как «материальную теорию логоса», как «логику жизни», как «антропологическую приму фиСм. Davidson D. Inquiries into Truth and Interpretation. – Oxford, 1984. Микешина Л.А Философия познания: диалог и синтез подходов // Вопр. философии. – М., 2001. – № 4. – С. 80-81. 42 См. Khne-Bertram, Gudrun (Bochum/Berlin): Volker Schrmann: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig // Philosophische Rundschau. Band 48. – Heft 2., Juni 2001. – S. 165-169. 43 См. Schrmann, Volker: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig. – Freiburg/Mnchen, 1999. Karl Alber. – S. 13. 44 См. Khne-Bertram, Gudrun (Bochum/Berlin): Volker Schrmann: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig // Philosophische Rundschau. Band 48. – Heft 2., Juni 2001. – S. 167. 45 См. Schrmann, Volker: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig. – Freiburg/Mnchen, 1999. Karl Alber. – S. 280. 46 См. Misch G.: Der Aufbau der Logik auf dem Boden der Philosophie des Lebens. Gttinger Vorlesungen ber Logik und Einleitung in die Theorie des Wissens. Hg. G. Khne-Bertram u. F. Rodi. – Freiburg/Mnchen, 1994. Karl Alber. – 480 S. 47 См. Plessner, Helmuth: Politik – Anthropologie – Philosophie. Aufstze und Vortrge. Hfsg. von S. Giammusso und H.-U. Lessing. – Mnchen, 2001. W. Fink. Anm. d. Red.

41 лософии». Герменевтическая логика при этом конструктивно способствует «построению герменевтической философии жизни»48, и представляет собой обоснование и расширение традиционной логики и «чистых форм науки»49. Преодоление парадигмы «познание есть отражение» предполагает прежде всего уточнение и ограничение содержания самого понятия отражения. Принцип отражения не может быть абсолютизирован как исчерпывающий для объяснения природы познания, а операция отражения – лишь одна из базовых операций наряду, в частности, с такими, как репрезентация, интерпретация и конвенция, связанными с коммуникативной природой познавательной деятельности. Отражение во многих случаях носит опосредованный характер и с необходимостью предполагает операцию репрезентации как представления сущности познаваемого явления с помощью посредников – моделей, символов, а также знаковых, логических и математических систем. Фундаментальный характер репрезентации как использования в познавательной деятельности посредников, «когнитивных артефактов» обусловлен тем, что она входит во все сферы познания через символические системы в языке, науке и искусстве, через понимание таких средств и перевод во внутреннюю духовную жизнь способов когнитивной практики. В качестве репрезентантов могут рассматриваться любые модели-аналоги, математические модели, модели как вычислительные устройства или механизмы для вывода и др.50. Модель репрезентирует не только «внешний мир», но и самого познающего субъекта. Это происходит потому, что «модель фиксирует определённое отношение к миру или к моделируемому ею объекту и вовлекает в это отношение самого творца или пользователя…»51. Новые подходы к знанию и познавательной деятельности предполагают поиск форм и приёмов, фиксирующих культурно-исторические и антропологи Schrmann, Volker: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig. – Freiburg/Mnchen, 1999. Karl Alber. – S. 315. 49 См. Khne-Bertram, Gudrun (Bochum/Berlin): Volker Schrmann: Zur Struktur hermeneutischen Sprechens. Eine Bestimmung im Anschlu an Josef Knig // Philosophische Rundschau. Band 48. – Heft 2. – Juni 2001. – S. 167-168. 50 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 27-30. ческие смыслы знания и познавательной деятельности. «Всё более осознаётся, что там, где человек присутствует, он всегда значим и не может быть элиминирован без последствий для видения и понимания самого процесса познания или события»52. «Антропологический подход к познанию, – пишет Л.А. Микешина, – на полном основании … становится ведущим в эпистемологии и философии науки последних лет»53. Обращение к различного рода когнитологическим, т.е. имеющим дело со знанием, дисциплинам позволяет выявить и в дальнейшем использовать новые для гносеологии структурные единицы знания, в частности, такие как текст, схема, ситуационная модель, сценарий или фреймы и другие. Все эти и подобные им «человекоразмерные» элементы не представлены в традиционных гносеологических и эпистемологических структурах и единицах знания, хотя они столь же значимы, как и общепринятые логические формы54. Существующие попытки соотнесения логико-методологических и когнитивно-структурных (информационных) форм представления знания показывают всю сложность этой проблемы, решение которой с необходимостью упирается в современное переосмысление прежде всего традиционных логических и эпистемологических форм55. Представление знания с помощью когнитивных структур типа схемы, карты, фрейма в отличие от привычных форм – понятия, высказывания (суждения, умозаключения) или факта, метода, гипотезы, теории и т.д. – позволяют обосновать новое видение знания, отличное от традиционных гносеологических представлений о познавательной деятельности, в частности на уровне восприятия, понимание природы которого является квинтэссенцией для учения о Вартофский М. Модели. Репрезентация и научное понимание. – М.: Прогресс, 1988. – С. 21. Микешина Л.А Философия познания: диалог и синтез подходов // Вопр. философии. – М., 2001. – № 4. – С. 74. 53 Микешина Л.А. Фундаментальный поворот в понимании структуры научного знания // Философия, наука, цивилизация. / Под ред. В.В. Казютинского. – М.: Эдиториал УРСС, 1999. – С. 126. 54 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 8. 55 См. там же. – С. 119.

познании56. При когнитивно-структурном подходе существенно меняется представление о восприятии, его роли в познании в целом. Восприятие понимается как непрерывный процесс возникновения, смены, функционирования когнитивных форм, которые организуют и структурируют обобщённое, преимущественно эмпирическое знание, являющееся фоном, предпосылкой и условием активно осуществляемого восприятия. Восприятие при этом предстаёт как единство настоящего, прошлого и будущего. «Фоновое» знание не явлено непосредственно, не вербализовано, но вместе с тем оно присутствует в самом субъекте как не сводящееся только к памяти его личностное знание, с позиций которого он «видит» новые сенсорные данные, придаёт им предметный смысл. Восприятие осуществляется в контексте реальной жизнедеятельности субъекта, но при этом должны существовать знаниевые структуры, которые отслеживают включённость восприятия. В качестве таковых и могут рассматриваться когнитивные схемы и фреймы57. Когнитивные образы, в явном, знаковом виде представленные в форме схем, планов, карт или фреймов, существуют, как правило, в неявном виде и, по-видимому, могут рассматриваться как формы бытия невербализованного, но структурированного неявного знания. Иными словами, неявное знание представлено не только навыками и умениями или традициями и различного рода предпосылками и ценностями, но и своего рода «образными» матрицами и стереотипами, с помощью которых новая информация (сенсорные данные) понимается и интерпретируется, вписывается в конкретный контекст58. Как отмечает когнитивный психолог У. Найссер, когнитивная схема – это «не только план, но и исполнитель плана. Это структура действия, равно как и структура для действия… Если прибегнуть к генетическим аналогиям, схема в любой данный момент напоминает скорее генотип, чем фенотип»59.

56 См. там же. – С. 8, 117. См. там же. – С. 116. 58 См. там же. – С. 119. 59 Найссер У. Познание и реальность. Смысл и принципы когнитивной психологии. – М.: Прогресс, 1981. – С. 75. Анализ опыта соотнесения логико-методологических и когнитивноструктурных форм представления знания позволяет сделать следующие принципиальные выводы:60 возможно выделение общей рубрики «формы и способы представления знания» и включение в неё эпистемологического подхода к знанию как одной из форм его представления, что создаёт основания для соотнесения логикометодологических и когнитивно-структурных форм типа фрейма;

сопоставление когнитивных форм различных по знаковому выражению, напоминает эпистемологу о том, что речевая, словесная форма при всей её значимости лишь один из способов представления и структурирования знания. Кроме того, этот способ уже по природе своей содержит возможность «умолчания», т.е. невербализации информации, лишь предполагаемой, подразумеваемой или даже неосознаваемой субъектом речедеятельности;

представленность знания в форме когнитивных структур типа схемы или фрейма предполагает не только предметное содержание знания, но и определяет познавательно-интерпретативную деятельность субъекта, его поведение, а также фиксирует связи и отношения, непосредственно не представленные в традиционных эпистемологических структурах. Одновременно могут быть указаны и важные методологические следствия. В принципе возможно корректное соотнесение эпистемологического и когнитивно-структурного подходов к знанию и его структуре, но при выполнении, по крайней мере, следующих требований:61 при анализе форм знания необходимо различать их когнитивный образ и знаковую структуру, представленную в речевом или неречевом виде. В качестве необходимой предпосылки такого анализа должно быть принято положение о том, что когнитивный образ может содержать неосознаваемые, неявные компоненты;

методологически некорректен прямой перенос результатов анализа См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 122123. 61 См. там же. – С. 123. фреймовых и подобных структур в эпистемологический или логический тексты. Сопоставление этих форм представления знания способствует выявлению новых проблем, элементов структуры, свойств знания, скрытых при одностороннем подходе, но не снимает их специфики как экзистенциального или технологического знания. В трактовке познания и истины можно выделить логикометодологическую и экзистенциально-антропологическую традиции. Они не равноценны, хотя обе имеют право на существование и являются своего рода завоеванием философии. Первая традиция оказалась тесно связанной с научным познанием, его объективностью и фактуальностью, хорошо вписалась в идеалы рациональности и парадигму отражения, соответствовала натуралистическому подходу в познании. Именно эти особенности стали причиной её глубокого внедрения в европейскую науку и культуру. Но при всей её значимости она приложима только к идеализированному миру теоретизма, где господствуют абстракции сознания вообще, претендующие на выражение сущности и отвлечение от всего несущественного. При этом в разряд несущественного попадают важнейшие параметры человеческой личности и жизнедеятельности, её социальной и культурно-исторической обусловленности. Традиционный гносеологический и логико-методологический подходы к познанию и истине сыграли историческую роль в философии, науке, культуре в целом, наработанные понятия и идеи должны по-прежнему широко использоваться в мире «теоретизма», но одновременно должна быть выявлена природа этих абстракций, осознаны их действительные смыслы, а также «нежизненность», ограниченность и определённого рода искусственность и инструментальность. Очевидно, что абстракции этих подходов построены не просто по принципу «существенное – несущественное», это своего рода оправдательная идеология принципиальной элиминации субъекта, исключения «человеческого измерения», которое и объявлялось «несущественным», хотя для человеческого познания таковым быть не могло.

В этой традиции преодоление психологизма и релятивизма достигалось хирургическим способом: удалением самого человека из его познания. Именно эту традицию характеризует Г. Зиммель, когда он пишет: «Из всех особых областей культуры ни одна не является столь самостоятельной по отношению к жизни, столь автономной, столь отрешённой от всех волнений и страданий индивидуализации и судеб жизни, как познание»62. Вторая – экзистенциально-антропологическая традиция познания и истины – не имела в европейской философии, науке, культуре в целом такого значения, как первая, и именно прежде всего в этом они не равноценны. Для неё как бы ещё не пришло время, не вызрели идеи, не сложился понятийный базис, а гуманистическая значимость концепции ещё не могла победить опасений впасть в психологизм и релятивизм. Но они неравноценны также и потому, что вторая традиция относится не к некой автономной области «научного» или «вненаучного» знания, но ко всему познанию в целом, где эти области лишь виды знания. Тем не менее, антропологическая традиция глубоко укоренена в европейской истории философии и представлена яркими и плодотворными идеями крупнейших философов. Необходимость её развития, как и смены фундаментальных идей теории познания, осознавалась ими в полной мере. Новые образы и измерения истины, субъекта, познания – это, по существу, хорошо забытые, недостаточно разрабатываемые, а часто и третируемые традиционными объективизмом и натурализмом, но существующие в культуре и философии антропологические идеи и представления. Этой традиции соответствует рассмотрение в целостности различных типов знания, признание правомерности их существования и выполнения различных функций. При этом признаётся их гносеологическое своеобразие и понятие «научный» не выполняет оценочные функции, но лишь обозначает один из типов знания. Свойства того или иного знания выводятся не «из традиционных вечных» критериев рациональности, но из свойств познающего субъекта и Зиммель Г. Конфликт современной культуры // Культурология. ХХ век. Антология. – М.: Юрист, 1995. – практических контекстов его деятельности и общения63. «Обращение к антропологическим идеям Канта, – пишет Л.А. Микешина, – подтверждает укоренённость проблематики «человеческой размерности» познания не только в экзистенциально-герменевтической традиции, но и в подходах и размышлениях представителей рационалистической философии. Сочетание этих традиций не должно рассматриваться как «эклектика», «релятивизм», отход от «научной рациональности», «смешение гносеологии и социологии» и т.п., но как обогащение и расширение видов и форм рациональности, их необходимое взаимодополнение при исследовании познания, которое должно осуществляться всегда только как человеческое, в контексте культуры, социума и коммуникаций»64. М. К. Мамардашвили в «Стреле познания»65 представил набросок совершенно оригинальной теории познания, реализующей самобытный феноменологический подход и понятийный аппарат. Л. А. Микешина пишет: «…Осуществлённое им обоснование необходимости выйти к действительной, «органической» теории познания, преодолевающей неполноту (мир не обязан держаться в рамках нашего ума) и одновременно экспансию чисто ментального видения познания, позволяет понять необходимость новых интерпретаций всей познавательной деятельности человека и соответственно нового предметного поля, уже не теории, но скорее философии познания»66. «Обращаясь не столько к традиционной гносеологической абстракции субъекта, сколько к целостному человеку познающему, именно философия познания тем самым выдвигает новые и актуализирует давно существующие в истории философии проблемы, не выявленные или отвергавшиеся в традиционной гносеологии. … Возникает необходимость рассматривать теорию познания (гносеолоС. 388. См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С.90-94. 64 Микешина Л.А. Фундаментальный поворот в понимании структуры научного знания // Философия, наука, цивилизация. / Под ред. В.В. Казютинского. – М.: Эдиториал УРСС, 1999. – С. 125. 65 См. Мамардашвили М.К. Стрела познания: Набросок естественноисторической гносеологии // Под. ред. Сенокосова Ю.П. – М.: Языки рус. культуры, 1996. – С. 13, 17, 19, 82 и др. 66 Микешина Л.А Философия познания: диалог и синтез подходов // Вопр. философии. – 2001. – № 4. – С. 73.

гию), эпистемологию и философию науки как структурные компоненты более широкой области – философии познания, где они сохраняют свою абстрактногносеологическую и логико-методологическую природу и форму, но одновременно получают экзистенциально-антропологическое, «историкометафизическое» и эволюционно-эпистемологическое осмысление»67. И далее: «В философию познания также входят критикуемые и отвергаемые гносеологией и эпистемологией феномены познания, под влиянием критериев и норм классической рациональности оказавшиеся «изгоями», «маргинальными» формами, с которыми боролись, наивно и утопично надеясь на победу. Я имею в виду прежде всего психологизм, историзм и, как следствие, релятивизм;

существование наряду со знанием и сомнением когнитивной веры;

а также признание одновременно с логическим дискурсом феномена понимания и интерпретации её не только в частных – логико-методологических, но и экзистенциально-герменевтических, содержательно ценностных смыслах. Очевидно, что все эти феномены предполагают развёрнутое, объёмное представление о знании и познавательной деятельности, где субъектом познания становится не частичный – гносеологический, но целостный человек познающий, а знание не сводится к научному, но предполагает также обыденные, вненаучные, художественные и другие формы, границы между которыми имеют «скользящий» характер»68. Об этом пишет и Н.И. Киященко: «…современная эпистемология перестала быть чисто рациональной гносеологией, вырванной из культуротворческого процесса человечества. Она теперь, опираясь на когнитивную психологию, всё чаще ищет пути гармонизации художественного и научного познания, преодолевая их прежнее резкое размежевание»69. Одна из особенностей современного познания – обнаружение новых и не фиксируемых ранее компонентов познавательной деятельности и знания. Они не представлены в явном виде, существуют как подтекст, скрытые основания и 67 Там же. – С. 76. Там же. – С. 76. 69 Киященко Н.И. Стратегия образования в XXI веке // Полигнозис. – 2001. – № 2. – С. 78. предпосылки знания, образующие нерефлексируемый до поры до времени слой в структуре знания. Возникает необходимость освоения проблематики неосознанного (личностное неявное знание), бессознательного. Необходимо включить всю познавательную проблематику в контекст культуры, а также, что особенно важно, рассматривать познание как человеческое познание, в его антропологических смыслах и аспектах. Именно в органическом взаимопроникновении философии познания и философской антропологии видится возможность преодоления традиционной гносеологии70. Осмысление антропологического содержания познания предполагает не только выявление его социокультурной обусловленности, но и исследование бытийственного статуса познавательной деятельности в системе отношений «человек и мир», что бесконечно расширяет понимание самого человека познающего, а познание не сводит к взаимодействию субъекта и объекта как сознания и бытия71. Антропологическая теория познания, признавая присутствие целостного человека в познании, в качестве фундаментального вводит принцип доверия субъекту познания. Антропологический аспект обнаруживается даже в такой, казалось бы, сугубо объективированной сфере познавательной деятельности, как наука. Так, в 1999 г. Т.Б. Романовской защищена докторская диссертация «Человекоразмерность и объективность научного познания», в которой показано, что в методологических принципах и формах конструирования научного знания присутствуют следы субъекта научной деятельности72. Одним из предшественников антропологического подхода к изучению познания можно считать немецкого философа Я.-Ф. Фриза (1773-1843)73. Он не См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 5. См. там же. – С.6. 72 См. Шингаров Г.Х. Обзор тематики докторских диссертаций по философским наукам, рассмотренных ВАК Минобразования России в 1999 г. // Бюллетень ВАК Минобразования России. – 2001. – № 4. – С. 16-17. 73 См. Солонин Ю.Н., Дудник С.И. Философия в движении от классического к современному образу // Мысль: Философия в преддверии XXI столетия: Сб. статей / Редкол.: А.И. Бродский и др. – СПб.: Издательство С.Петербургского университета., 1997. – С. 49.

71 относится к мыслителям, определявшим судьбы и повороты европейской философии. Изучение истории идей Фриза обнаружило, однако, довольно глубокое, хотя и не слишком распространённое влияние его воззрений на философию. Чаще всего Фриз воспринимается как кантианец, стремившийся модифицировать критику разума и перетолковать её в психологическом плане. Его главный труд «Новая, или антропологическая критика разума» излагает суть этой модификации. Недостаток критики разума у Канта Фриз усматривает в отсутствии антропологического измерения и недостаточном учёте в критическом анализе аппарата и возможностей логики. Антропология у него – психологическая интерпретация познания и духовной деятельности человека. Исходя из этого, Фриз разработал программу психологизации философии и теории познания. Крупнейшим последователем Фриза в XIX в. являлся Э.-Ф. Апельт (18121859). Ему принадлежит оригинальный труд «Теория индукции» (1854), в своё время привлёкший внимание необычностью трактовки логических представлений. П. Фейерабенд в своё время, ставя задачу «гуманизации науки», предложил ввести в гносеологию «антропологический метод» и чуть ли не заменить традиционную эпистемологию «антропологией познания»74. Наука, понятая таким образом, перестаёт быть «отчуждённым знанием», она вновь обретает утраченное в новое время «человеческое лицо», соразмеряется с природой человека. Эта лишь намеченная Фейерабендом программа была подхвачена западной социологией науки и научного знания, в частности, такими её представителями, как И. Элкана, Х. Новотни, отчасти Х. Роуз, С. Роуз, Б. Латур, С. Вулгар и др. 74 См. Касавин И.Т. Теория познания в плену анархии. – М.: Наука, 1987. – С. 106. См.: Mendelsohn E., Elkana I. (Eds). Sciences and Cultures. Anthropological and Historical Studies of Sciences. – Dordrecht, 1981;

Nowotny H., Rose H. (Eds). Counter-Movements in the Sciences. The Sociology of the Alternatives to Big Science. – Dordrecht, 1979;

Rose H., Rose S. (Eds). The Political Economy of Science. Ideology of/in the Natural Sciences. – L., 1976;

Latour B., Woolgar S. Laboratory Life. The Social Construction of Scientific Facts. – L., 1979. Своё программное изложение «антропологии познания» Элкана начинает с выдвижения двух противоположных тезисов. Поскольку, полагает он, мы не можем полностью обосновать принятие той или иной культуры, не войдя в неё, а приняв её, мы утрачиваем необходимость в каком-либо обосновании, следует осознать «двуслойность», противоречивость нашего сознания, актуальную совместимость в нём реализма и релятивизма. Ясно, что уже этот факт свидетельствует против гносеологизированной картины сознания и мышления, в соответствии с которой наука рассматривается как воплощение логикодедуктивных процедур, а убеждение, заблуждение, иллюзия, обман не принимаются в расчёт или оцениваются как то, что должно быть отброшено. Впрочем, ясно, что антропология познания представляет собой нетрадиционный вариант теории познания, разрабатываемый в новейшей западной философии и социологии науки. Она предполагает анализ тех измерений познавательного процесса, которые соразмерны человеческим возможностям и потребностям. Антропология знания возникает в 70 – 80-е гг. ХХ в. как критическая реакция на объективистскую трактовку познания, опирающуюся на принципы фундаментализма, интернализма, корреспондентную теорию истины и попперовскую концепцию «трёх миров». Идейные истоки антропологии познания прослеживаются у позднего Л. Витгенштейна (знание как форма жизни), в герменевтическом методе Г. Дильтея, в семиотической культурологии К. Гирца, в социальной антропологии Э. Эванс-Причарда, М. Дуглас, в аналитической философии (понятие «полного описания» Г. Райла), в социологии знания (Ф. Знанецкий), в феноменологической социологии (А. Щуц). Основные идеи и принципы антропологии познания формулируются П. Фейерабендом, И. Элканой, Д. Блуром, Х. Новотни. Антропология познания противопоставляет себя нормативному направлению в западной философии науки, представители которого наделяют научное знание особым статусом, настаивают на демаркации науки от ненауки, исходят из внеисторических стандартов научной рациональности, на основе которых якобы возможна адекватная «рациональная реконструкция» истории познания.

Сторонники антропологии познания расширяют предмет гносеологического исследования, включая в него все виды знания и сознания, в том числе и те, которые обычно исключаются из рассмотрения (миф, религиозное и магическое знание, мистика, художественные образы, нравственные нормы);

допускается исследование знания, не имеющего интерсубъективной знаковой формы, а также всякой социальной практики с точки зрения её познавательных результатов. Традиционный методологический арсенал сдвигается в сторону использования герменевтических, феноменологических, этнометодологических и других социологических и культурологических способов анализа знания. Антропология познания стремится решить проблему рациональности знания, рождённую столкновением нормативной методологии науки и социальной антропологии во второй половине ХХ в. Первая рассматривала в качестве парадигмы рациональности науку с присущими ей системностью, логичностью, доказательностью и объяснительным потенциалом, а вторая показывала, что так называемые примитивные культуры вырабатывают иной тип знания, который обладает своими собственными, столь же основательными, рациональными характеристиками (особой логикой, объяснительными схемами, способностью удовлетворять социальные и интеллектуальные потребности, ориентировать практику). Социальная антропология вынудила гносеологию сделать своим предметом не отдельный, «высший» вид знания, но многообразие форм познавательного опыта, соразмеряя их с множеством способностей и потребностей человека. В рамках такого подхода основным становится не противопоставление одного типа знания другому, знания – заблуждению, разума – фантазии, интуиции, вере, рационального – нерациональному, но описание всего того, что предстаёт для человека в форме знания. Подобный «антропологический метод» Витгенштейн использовал при описании разного рода «языковых игр». Фейерабенд противопоставляет такой метод «рациональной реконструкции» знания, осуществляемой извне, с точки зрения некоторых идеальных норм, независимых от содержания знания. По Фейерабенду, метод антрополога лучше метода логики: «антропологический метод», или «внутренний» подход, «призван изучать познавательные традиции «изнутри», путём принятия идей и методов, используемых в данном сообществе, и реконструкции мира таким, каким он представляется его членам»76. Антрополог, согласно Фейерабенду, участвует в жизни сообщества, отвлекаясь от известных ему социологических и лингвистических теорий и проникаясь смыслом его ритуалов и языка. Предельно эмпирические и конкретные понятия, в которые он облекает своё знание, должны быть нагружены исключительно внутренним, а не заимствованным из другой культуры смыслом. Тем самым всякий гносеологический анализ уподобляется как бы исследованию чужой культуры, несоизмеримой с позицией самого гносеолога, и здесь особую значимость обретают методы интерпретации и понимания. Один из наиболее влиятельных вариантов онтологической интерпретации человеческой субъективности принадлежит М. Хайдеггеру. Его попытка вырваться из тисков рационализированного и объективизированного познания, имеющая несомненную ценность, по сути дела предстаёт как предложение иных понятий и категорий, иного способа всё той же рационализации. Человек познающий в его целостности, не исчерпываемый Dasein, по-прежнему остаётся за пределами рассмотрения познания как имманентного бытию, а традиционный гносеологический подход оказывается заменённым, но не преодолённым. Вместо человеческого познания – «опрашивание языка», «прислушивание» к бытию, человек же исчез. В этом смысле у Хайдеггера проблема человека не поставлена по-настоящему, а философская антропология не является основой его философии77. Интересно обращение к опыту виднейших русских философов, стремившихся при разработке своих концепций синтезировать фундаментальные идеи философии Запада и, в конечном счёте, преодолеть традиционную гносеологию. Так, Н.А. Бердяев пути преодоления кризиса современной философии видит «в возврате к бытию и к живому опыту, в преодолении всех искусственных Feyerabend P. Science in a free Society. – L., 1978. – P. 171. и болезненных перегородок между субъектом и объектом»78. Образ знания, создаваемый антропологией познания, представляет его как совокупность замкнутых и даже несоизмеримых субкультур, законы взаимодействия которых столь же прихотливы, как характер общения непохожих друг на друга и незнакомых людей. Знание предстаёт также в качестве эпифеномена порождающей его практики, оно вплетено в последнюю, несамостоятельно, лишено внутренних источников развития, подчинено задаче адаптации человека в мире. Содержание знания формируется не в процессе отражения и исследования объективного мира, но как выражение потребностей и интересов личности;

понятия истины, объективности утрачивают свой изначальный смысл. Антропологии познания трудно дать однозначную оценку. С одной стороны, антропология познания несёт в себе позитивные тенденции гуманизации и гуманитаризации познавательного процесса, острую критику сциентистской философии науки, усваивает результаты и методы социальных наук о познании и культурологических дисциплин, принципы экологического подхода к культуре. Но с другой стороны, она ещё не представляет собой разработанной, теоретически убедительной концепции, и подобной разработке существенно препятствуют её релятивистские и субъективистские предпосылки в понимании познания79. Антропологические идеи Л. Фейербаха, М. Бубера (философия Я – Ты), М. Бахтина о диалоге, «ответственном участном мышлении» и другие могут быть плодотворно использованы для понимания природы коллективного субъекта, коммуникативной природы познания. В свете антропологических и социокультурных идей иной предстаёт и операциональная структура познавательной деятельности, не сводимая к отражательным процедурам, но существенно обогащаемая не менее значимыми приёмами репрезентации, интерпретации, конвенции, и другими операциями, проявляющими коммуникативную, 77 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 54-56. Бердяев Н.А. Философия свободы;

Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 103. 79 См. Касавин И.Т. Познание в мире традиций. – М.: Наука, 1990. – С. 91-96. ценностно-личностную природу познавательной деятельности. Существенно меняются также представления об истине, преодолевается её трактовка как независимой «ни от человека, ни от человечества» в традициях классического естествознания и наивного реализма80. Со времён Платона в философии господствует взгляд на познание как на нечто «не вполне человеческое», как на деятельность, через которую мы причастны Божественному Разуму. Сегодня этот подход видоизменился и принял вид отношения к познанию как к некоему объективированному, независимому от человека и его природы процессу;

причины же, обуславливающие те или иные особенности познавательной и, шире, мыслительной деятельности человека, как правило, выводятся «за скобки», остаются вне рассмотрения. Такой подход внешне менее мистичен, чем платоновский и гегелевский, но, тем не менее, оставляет за границами изучения достаточно простые и очевидные объяснения целого ряда феноменов человеческого познания. Учёт «антропологического» фактора позволяет подойти к этой проблеме не со стороны сверхличного Божественного Разума (хотя такой подход тоже полностью нельзя отбрасывать), а со стороны собственно человека.

См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 7. 1.2. Познание и язык Познание и мышление настолько тесно связаны с языком, что зачастую считают, что без языка они вообще существовать не могут. Поэтому при изучении познания и мышления нельзя не уделить существенного внимания роли языка в этих процессах. В этом параграфе мы, в частности, коснёмся проблемы соотношения языка и реальности, обозначать которую он призван, рассмотрим в этом ключе проблему определения понятий, а также проанализируем некоторые примеры определения основных понятий теории познания. Начнём мы с проблемы соотношения языка и реальности. Б. Рассел отличал «знание по описанию» от «знания по знакомству»81. Последнее он считал фундаментом познания, единственно гарантирующим адекватность идентификации, поскольку оно предшествует любым характеристикам и описаниям. Знание по знакомству Рассел связывает с некоторым «полным комплексом переживаний», образующим единое целое из зрительных, слуховых, осязательных и других восприятий и впечатлений. Именно знание по знакомству фигурирует при использовании имён собственных, а также указательных местоимений, необходимость в которых, согласно Расселу, «связана с нашим способом приобретения знания и исчезла бы, если бы знание было полным»82. Представители «модели метазнания» и НЛП считают, что «язык – репрезентация опыта точно так же, как, скажем, карта репрезентирует территорию. Слова имеют значение только в том смысле, что они указывают на первичный опыт, являясь по существу кодами реальности»83. Итак, познание может происходить двояким путём: 1. Либо оно идёт от вещей, когда человеку через органы чувств являются предметы, свойства, признаки, действия и т.д. – которым даётся какое-либо наименование. Если этому встретившемуся явлению наименование уже дано, чеТульчинский Г.Л. О существенном // Мысль: Философия в преддверии XXI столетия: Сб. статей / Редкол.: А.И. Бродский и др. – СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 1997. – С. 114-139. 82 Рассел Б. Человеческое познание: его сферы и границы. – М., Изд. иностр. лит., 1957. – С. 343. 83 Аронов Р.А., Баксанский О.Е. Новое в эпистемологии и хорошо забытое старое // Вопр. философии. – 2004. – № 5. – С. 101. ловек узнаёт об этом, задав вопрос «Как это называется?»84. 2. Второй путь – это познание, идущее от слова85. Такая ситуация встречается значительно чаще, чем первая, поскольку слов, вообще говоря, больше, чем явлений, ими обозначаемых. В этом случае человек задаёт вопрос «Что обозначает это слово?». Ответ на этот вопрос предполагает, во-первых, понимание, и, во-вторых, определение. Понимание, несомненно, является одним из основных философских понятий86. Обращение к проблеме понимания, как считают Л.А. Микешина и М.Ю. Опенков87, является одним из признаков нового видения познания. Методология и философия понимания, разрабатываемые традиционно герменевтикой, не распространялись на гносеологию и чувственное познание в частности. Последние десятилетия феномен понимания выявлен и исследуется и в этих областях философского знания. В семантической концепции понимание рассматривается как интерпретация, т.е. приписывание, придание или выявление смысла. И поскольку любое восприятие предполагает предметную осмысленность сенсорных данных, постольку мы постоянно имеем дело с этим первичным уровнем понимания уже в самих исходных актах чувственного познания. «Понимание» – довольно сложное и неоднозначное понятие. В самом общем смысле «… понять – значит выявить в неизвестном черты известного…»88. Область значений термина «понимание» сразу следует разделить на две сферы: понимать можно кого-то, и понимать можно что-то. «Понимание кого-то» – это преимущественно сопереживание, возмож Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6-ти т. Т. 2. – М.: Педагогика, 1982. – С. 104. 85 См. Кемеров В.Е. О философской моде в России // Вопр. философии. – 2000. – № 11. – С. 10. 86 См. Schmidt, Nicole D.: Philosophie und Psychologie: Trennungsgeschichte, Dogmen und Perspektiven. – Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH. Reinbek bei Hamburg, 1995. – S. 128;

Apel, Karl-Otto: Die Erkren-Verstehen-Kontroverse in Transzendental-pragmatischer Sicht. – Frankfurt/M.: Suhrkamp, 1979;

Schndelbach, Herbert: Philosophie in Deutschland 1831-1933. – Frankfurt/M.: Suhrkamp, 1983. – S. 139. 87 См. Микешина Л.А., Опенков М.Ю. Новые образы познания и реальности. – М.: РОССПЭН, 1997. – С. 22-23. 88 Гусев С.С., Пукшанский Б.Я. Обыденное мировоззрение: структура и способы организации. – СПб.: «Наука», 1994. – С. 33-34. ность испытать, или, по крайней мере, представить себе те чувства и мысли, которые испытывает тот человек, по отношению к которому проявляется понимание. Понимать кого-то – это испытывать такой же (если речь идёт о полном понимании) комплекс ощущений, чувств, представлений, который испытывает какой-то субъект. Такое «субъект-субъектное» понимание представлено, например, у Дильтея, согласно которому понимание – это проникновение в духовный мир автора текста, неразрывно связанное с реконструкцией культурного контекста его создания. «Понимание чего-то», «субъект-объектное» понимание направлено на предметное содержание термина, речи, текста и т.д. Понимать чью-то речь (устную или письменную) – это значит придавать словам, выражениям, высказыванию (тексту) в целом те же значения и смыслы, которые вкладывает в них говорящий (пишущий)89. «Знать язык, – пишет С. Пинкер, – значит уметь перевести ментальные образы в слова и наоборот»90. «Понимание начинается с перехода от словесной формы текста к той действительности, которая в нём описана. Слова и их сочетания переводятся в их непосредственные значения» – зрительные, слуховые, тактильные, вкусовые и иные образы. – «…При этом в памяти сразу всплывают известные нам сведения об описываемой действительности.…»91. Здесь следует сделать небольшое отступление и коснуться проблемы соотношения языка и мышления. Хотя до сих пор ещё «… высказываются сомнения по поводу принадлежности несловесных актов к мышлению, – пишет Н. Т. Абрамова – между тем исследования, проведённые в лингвистике, психолингвистике, коммуникативной психологии, философии, психопоэтике и др., в значительной мере подорва См., например: Dummett M.A.E.: Truth and Other Enigmas. – London 1972. – P. 216;

Husted, Jorgen: Michael Anthony Eardley Dummett: Realismus und Antirealismus // Hgli, Anton / Lbcke, Poul (Hg.): Philosophie im 20. Jahrhundert. Band 2: Wissenschaftstheorie und Analytische Philosophie / bersetzungen aus dem Dnischen von Ralf Marquardt und Gunnar Nielsen. – Reinberg bei Hamburg, Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH, 1996. – S. 456-457. 90 Пинкер С. Языковой инстинкт // Логос. – 1999. – № 9 (19). – С. 49. 91 Развитие творческой активности школьников. – М.: Педагогика, 1991. – С. 109. ли саму идею о жёсткой зависимости между языком и мышлением»92. И далее: «Ныне всё более широко признаётся, что наша способность соотносить себя с миром посредством интенсиональных состояний, мнений, желаний, предпочтений и т.д. более фундаментальна, чем вербальная способность»93, что последняя составляет лишь вершину айсберга. Преодолеть инерцию классического взгляда на тесную связь речи и мышления удалось после того, как само представление о такой взаимосвязи стало развиваться в другом направлении. В науках, связанных с изучением процессов порождения речи, всё более утверждался взгляд, согласно которому мысль не всегда облечена словом, что мысль может и предшествовать появлению речи94. Появление идеи об отличии единиц мысли от единиц речи стало той вехой, которая предопределила поворот в учении о речемыслительной деятельности. Так, например, Л.С. Выготский писал: «Речевое мышление не исчерпывает ни всех форм мысли, ни всех форм речи»95. В ходе проведённых А.М. Иваницким исследований мыслительного процесса было установлено, что «…вербализация могла происходить лишь на определённом этапе…»96. Каждому из нас «знакомы состояния, когда мы на собственном опыте ощущаем раздельное существование мысли и речи. Когда мы не можем «пробиться» к своей собственной мысли;

когда мысль просто ускользает и её невозможно сформулировать ясно и отчётливо..., когда мысли не совпадают друг с другом или же мысленные процессы, различные по интенсивности и широте, протекают одновременно»97. «Отвечая на вопросы, как протекают операции мышления без языка, как складывается цепочка, которая предопределяет путь мысли к речевому выскаАбрамова Н.Т. Являются ли несловесные акты мышлением? // Вопр. философии. – М., 2001. – № 6. – С. 68 См. Серль Дж. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Теория речевых актов. Вып. 17. – М., 1986. 94 См., например: Chafe W. Verbal and nonverbal thought // Intuitive formation of meantng: Symp. Held in Stockholm, Apr. 20-21, 1998. – Stockholm, 2000. – P. 53-64. 95 Выготский Л.С. Мышление и речь. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 108. См. также Цветкова Т.К. Проблема сознания в контексте обучения иностранному языку // Вопр. психологии. – 2001. – № 4. – С. 68. 96 Иваницкий А.М. Главная загадка природы: как на основе работы мозга возникают субъективные переживания // Психологический журнал. – 1999. Том 20. – № 3. – С. 96. 97 Абрамова Н.Т. Являются ли несловесные акты мышлением? // Вопр. философии. – М., 2001. – № 6. – С. 6970.

93 зыванию, пришли к более широкому пониманию природы мышления: мышлением стали называть любой интеллектуальный поиск;

любые операции, связанные с поисками выхода из любой проблемной ситуации98. Именно идея о том, что появлению речи предшествует работа мысли, оказала решающее влияние на развитие представлений о разнообразии форм несловесных мыслительных актов, о том, что такая мыслительная деятельность весьма разнопланова и может включать в свой состав самые разнообразные мыслеформы»99. Стивен Пинкер пишет: «Многие творческие люди утверждают, что в моменты наивысшего вдохновения они думают не словами, а ментальными образами. Физики … непреклонны в том, что их мышление геометрическое, а не вербальное»100. «Многие исследования показывают, – пишет И. А. Шмелёва, – что в зрительной системе имеются механизмы, обеспечивающие порождение нового образа. Это означает, что зрительные образы являются необходимым условием, более того, орудием мыслительной деятельности»101. «Вообще понять в значительной мере означает представить себе образную схему какого-либо явления или процесса. Как показывают многочисленные исследования, человеческое мышление стремится оперировать с визуализируемыми образами и стимулами, создавая себе «картинку» ситуации конкретного бытия»102. «…Идеепорождающая и системопорождающая функция разума – понимание – всегда осуществлялась и осуществляется лишь в образной форме»103. «Утверждение Беркли о невозможности представить себе содержание того или иного понятия было опровергнуто в начале ХХ в. специальными пси См. Кубрякова Е.С. Определение основных понятий в структуре речепорождающего процесса (превербальные этапы) // Человеческий фактор в языке. Язык и порождение речи. – М., 1991. – С. 51. 99 Абрамова Н.Т. Являются ли несловесные акты мышлением? // Вопр. философии. – 2001. – № 6. – С. 75 100 Пинкер С. Языковой инстинкт // Логос. – 1999. – № 9 (19). – С. 45-46. 101 Шмелёва И.А. Синтез традиционных и инновационных технологий в преподавании психологии на пороге XXI века // Прикладная психология. – 1999. – № 1. – С. 35. 102 Донцов А.И., Баксанский О.Е. Схемы понимания и объяснения физической реальности // Вопросы философии. – 1998. – № 11. – С. 81. 103 Автономова Н.С. Метафорика и понимание // Загадка человеческого понимания. – М.: Политиздат, 1991. – хологическими экспериментами. Работы А.Бине, К.Коффки и Э.Титченера показали, что наряду с конкретными представлениями … человек является носителем также обобщённо-абстрактных (нечётких, неопределённых, неконкретных) представлений»104. Вполне можно обобщённо представить себе человека здорового или болезненного вообще. По-видимому, каждый человек имеет собирательные образы (представления) изобилия, справедливости, жестокости, хорошей погоды и т.д.105. «Даже самые абстрактные знаковые модели по мере овладения ими приобретают качества наглядности и придают интеллектуальным процессам черты визуального мышления»106. Таким образом, понимание – это установление связей между словами (или другими знаками, символами и т.д.), с одной стороны, – и имеющимися в памяти чувственными образами, – с другой107. Слова (знаки и т.д.), обозначающие наиболее известные нам предметы, явления и т.д., – наиболее нам понятны. Чем тоньше, неуловимей, опосредованней связь между словом (знаком, символом) и чувственным образом (например, в абстрактных понятиях), – тем в меньшей степени можно говорить о понимании: «… Труднее всего для человека познать именно … наиболее общее, ибо оно дальше всего от чувственных восприятий»108. Но даже по отношению к таким понятиям нужно пытаться применять операцию «понимание». Так, И. Кант убеждал в необходимости «сделать чувственным всякое абстрактное понятие, т.е. показать соответствующий ему объект в созерцании, так как без этого понятие … было бы бессмысленным, т.е. лишённым значения»109. В раннем детстве, когда ребёнок только начинает овладевать языком, С. 111. Аренхейм Р. Визуальное мышление // Хрестоматия по общей психологии. Психология мышления. – М.: Издво МГУ, 1981. – С. 103. 105 Айдинян Р.М. Система понятий и принципов гносеологии. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. – С. 142. 106 Калмыкова З.И. Продуктивное мышление как основа обучаемости / Науч.-исслед. ин-т общей и пед. психологии Акад. пед. наук СССР. – М.: Педагогика, 1981. – С. 172;

см. также Гамезо М. В. Знаки и знаковое моделирование в познавательной деятельности: Автореф. докт. дис. – М., 1977. 107 См. Wittgenstein L.: Philosophische Untersuchungen. – Frankfurt, 1960. – §§ 73, 139/140, 143;

Wuchterl, Kurt: Methoden der Gegenwartsphilosophie. – Bern, Stuttgart: Haupt, 1987. – S. 70. 108 Аристотель. Метафизика. 982а. – М.-Л., Соцэкгиз, 1934. 109 Кант И. Сочинения. Т. 3. – М., «Мысль», 1964. – С. 302.

связь между словами и их значениями ещё довольно неустойчива. Речь на этом этапе тесно связана с пониманием – осознанием значения произносимых (слышимых) слов. По мере овладения языком понимание значений слов всё более оттесняется в подсознание. Туда же отходит и большинство ментальных операций, тем более, что процессы обработки чувственных данных – достаточно древние, по большей части врождённые или генетически предзаданные автоматизмы, и потому эти процессы происходят обычно без участия сознания, более того, осознанию, контролю и регулированию сознанием поддаются с трудом110;

протекают эти операции очень быстро;

оцениваются нами как "интуитивные" и самоочевидные;

до сознания же доходят только их результаты – как готовые интуитивно ясные знания. На поверхности – в сознании – остаются только слова, всё же остальное протекает преимущественно в глубинах подсознания. Вообще, человек – существо довольно пластичное, и здесь возможны дальнейшие трансформации. Так, восприятие речи – двигательно-слуховой процесс: воспринимая звуки речи, мы как бы проговариваем их «про себя». При овладении письменностью к процессу восприятия подключается зрение;

при переходе от чтения вслух к чтению про себя из процесса исключается слуховое восприятие;

овладение же скорочтением связано, по-видимому, с исключением из процесса восприятия (или, скорее всего, – с уходом в подсознание) внутреннего проговаривания – при скорочтении начертание слов связывается непосредственно с обозначенными этими словами чувственными образами, представлениями и схематизированными моделями. Смысл слов, их значение – это те чувственные данные (образы, представления, схематичные модели), которые мы связываем с теми или иными словами. Соответственно, понимание – это установление и актуализация связи между словами (как определённым набором звуков) и какими-либо чувственными данными (зрительными и иными образами111, представлениями, схематичными 110 См. Гримак Л.П. Общение с собой: Начала психологии активности. – М.: Политиздат, 1991. – С. 77. Автономова Н.С. Метафорика и понимание // Загадка человеческого понимания. – М.: Политиздат, 1991. – С. 111. моделями). Чем с более известными нам образами и представлениями связано слово, тем оно нам понятнее. Чем тоньше, опосредованней, неуловимей, отдалённей эта связь (например, в абстрактных понятиях), тем в меньшей степени можно говорить о понимании. Так, в Древней Греции была достаточно хорошо развита геометрия, и весьма слабо – арифметика. Проблема состояла в том, что числа и действия с ними обозначались в то время словами. Помимо того, что всё это было весьма громоздко, очень много времени и сил у математиков и философов уходило на то, чтобы понять, что эти числа и действия обозначают. Это послужило одной из причин создания ряда теорий (например, Пифагором, Платоном и др.), в которых числа пытались связать с некими сущностями, т.е. по существу осмыслить их, понять, что они означают, что за ними стоит: «Душа вынуждена недоумевать, искать, будоражить в самой себе мысль и задавать себе вопрос, что же это такое – единица сама по себе?»112. Когда же в математику ввели символьные обозначения чисел и действий с ними, голову над этой проблемой ломать перестали, поскольку эти символы и стали фактически выполнять роль смысла и значения чисел и математических операций, и процесс понимания свёлся в большинстве случаев к мысленному представлению этих символов. Немецкий математик Гильберт утверждал: «Наглядное понимание играет первенствующую роль … и притом не только как обладающее большой доказательной силой при исследовании, но и для понимания и оценки…»113. Такую же важную роль наглядность играла и в физике: «Говорят, Лагранж страшно гордился тем, что его «Аналитическая механика», помимо прочих достоинств, обладала ещё тем достоинством, что в ней не было ни одного чертежа. Использование рисунков вместо тысяч слов облегчило (если не сделало возможной) жизнь современному поколению физиков…»114.

Платон. Государство. 524е // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – С. 307. См. также: Платон. Государство. 525d // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – С. 308. 113 Гильберт Д., Кон-Фоссен С. Наглядная геометрия. – М.: Наука, 1981. – С. 6. 114 Купер Л. Физика для всех. Введение в сущность и структуру физики. Т. 2. Современная физика / Cooper Leon N. An Introduction to the Meaning and Structure of Physics. – Harper & Row, Publishers., New York, Evanston, Ещё раз подчеркнём, что процесс понимания – это один из множества имеющихся в человеческой деятельности автоматизмов. И как для всякого автоматизма, отпадает необходимость доведения всех этапов этого процесса до уровня сознания. Поэтому происходящая при восприятии слов, других знаков и символов актуализация связанных с ними образно-чувственных представлений и ощущений проходит, как правило, на уровне подсознания. Вообще, операция «понимание» выходит на поверхность нашего сознания тогда, когда в этом появляется необходимость, когда нам что-то непонятно. Если же смысл произносимых нами или кем-то слов нам ясен, операция соотнесения слов и их значений протекает в основном в подсознании, и на поверхности остаётся лишь ощущение «понятности» произносимого, ощущение понятности или непонятности воспринимаемых слов, знаков и символов. Правда, человеку недостаточно представлять только внешний чувственный образ того или иного явления. Он стремится познать его внутреннее устройство, его функционирование, установить связанные с этим явлением причинно-следственные цепочки. «Понимание является частью знания как»115 – пишет Г. Райл. Однако понимание включает в себя не только знание и представление о том, «что?» и «как?», но и, по возможности, знание «зачем?» и «почему?»116. Но и понимание внутреннего устройства того или иного объекта, его функционирования, имеющихся у этого объекта внутренних и внешних причинно-следственных и иных связей – всё это также, как правило, строится на основе образно-чувственных представлений и схем. Итак, понимание – это сложный процесс, основу которого составляет актуализация (возбуждение) существующих в памяти образно-чувственных представлений, ощущений и т.д., происходящая при восприятии того или иного слова, предложения, текста, тех или иных знаков, символов, художественных или каких-либо иных произведений и т.д. В частности, понимать чью-то речь (устную или письменную) – это значит придавать словам, выражениям, выскаLondon, 1968, 1970. / Пер. с англ. С.Н. Бреуса. Под ред. Ю.А. Кравцова. – М.: «Мир», 1974. – С. 270-271. Райл Гилберт. Понятие сознания. Пер. с англ. – М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. – С.62. 116 См. Райл Гилберт. Понятие сознания. Пер. с англ. – М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 1999. – зыванию (тексту) в целом те же значения и смыслы, которые вкладывает в них говорящий (пишущий). Кроме того, неотъемлемой составной частью понимания, без которой оно было бы неполным, является знание внутренних и внешних причинно-следственных, структурных, функциональных и иных связей. Понимание – это сведение неизвестного (непонятного) к известному (понятному), представление неизвестного (непонятного) через известное (понятное): через редукцию (разложение на составные части) и через аналогию (сопоставление неизвестного (непонятного) с известным (понятным)). Механизм понимания заключается в переведении слов и иных знаков и символов в зрительные образы, составляющие основу знания и понимания. Проблема определения – далеко не простая и не однозначная, но чрезвычайно важная в любом исследовании, вообще в жизни. А.А. Гусейнов (институт философии РАН) пишет: «Сократ с удивлением обнаружил: люди не знают, что такое мужество, справедливость, прекрасное и прочие понятия, которые они считают самыми важными и самыми желанными. … Ситуация оказывается чрезвычайно парадоксальной: люди пользуются определёнными понятиями, считают их самыми ценными, но не дают себе в них отчёта»117. Поэтому ещё Фрэнсис Бэкон предлагал любой диспут начинать с определения значений применяемых в нём терминов118. Действительно, прояснение смыслов позволяет сделать исследование более понятным, ясным и чётким. Определение осуществляется либо путём указания на объект, который это слово обозначает;

либо попыткой описания обозначаемого этим словом объекта при помощи других, более известных и понятных слов119. Определения, таким образом, делятся на две группы: «Определения, как известно, бывают остенсивные, когда значение определяемого термина достигается с помощью чувственных восприятий, и вербальные, когда смысл опреде С. 59-68. Гусейнов А.А. Философия: между знаниями и ценностями // Философские науки. – М.,2001. – № 2. – С. 5051. 118 См. Бэкон Ф. Сочинения. Т. 2. – М.: Мысль, 1978. – С. 18-24. 119 См. Локк Дж. Избр. филос. произв. – М.: Мысль, 1969. – Т. 1. – С. 430.

ляемого термина задаётся через указание смыслов определяющих терминов»120. Наиболее простой, базовый, исходный способ определения – это так называемое остенсивное определение121, при котором указывают на какие-либо предметы, явления, действия, свойства, признаки и т.д., и приводят их названия122. Такое определение преобладает на ранних этапах социализации, в начале обучения ребёнка языку123. При этом предполагается, что исследование свойств указанного предмета или явления может быть произведено человеком самостоятельно с помощью зрения, осязания, вкуса и т.д. Исходным постулатом здесь является высказывание Николая Кузанского «… в рассудке нет ничего, чего раньше не было бы в ощущении»124. Адекватность (соответствие реальности) результатов, полученных при исследовании окружающей действительности при помощи органов чувств, обеспечивается миллионами лет эволюции органов восприятия: «В течение многих миллионов лет биологической эволюции … органы чувств складывались так, чтобы обеспечить … адекватное представление о реальности. … Если организм не был бы оборудован … аппаратом, ведущим к достаточно истинному представлению реальности, этот организм не выжил бы …»125. Когда ребёнок только начинает познавать мир и его языковой «эквивалент», каждое слово у него фактически является личным именем, обозначающим определённый предмет, явление, действие, свойство, признак, отношение и т.д. Однако со временем выясняется, что этим же словом (например, «стол») обозначается ещё целый ряд предметов (действий, свойств и т.д.), в чём-то похожих на тот первый предмет, который он узнал как «стол». В результате это Петров Ю.А. Принципы идеализации и относительность истинности // Полигнозис. – 2001. – № 2. – С. 33. См. Попа К. Теория определения. – М.: «Прогресс», 1976. – С. 123. 122 См. Wittgenstein, Ludwig: Philosophische Untersuchungen (Mit einer engl. bers. von G. E. M. Anscombe. Hg. v. R. Rhees u. G. E. M. Anscombe. – Oxford, 1953, 2. Aufl., 1958. – §§ 27-30, 32-34;

См. также Flor, Jan Riis: Der junge Wittgenstein: Sprache und logische Form // Hgli, Anton / Lbcke, Poul (Hg.): Philosophie im 20. Jahrhundert. Band 2: Wissenschaftstheorie und Analytische Philosophie / bersetzungen aus dem Dnischen von Ralf Marquardt und Gunnar Nielsen. – Reinberg bei Hamburg, 1996, Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH. – S. 216-217. 123 См. Горский Д.П. Определение. – М., «Мысль», 1974. – С. 83-90. 124 «Простец об уме» (Idiota de mente) // Николай Кузанский. Сочинения. – М., Мысль, 1979. – Т. 1. – С. 392. 125 Хахлвег К., Хукер К. Эволюционная эпистемология и философия науки // Современная философия науки. – 121 слово ассоциируется с неким обобщённым представлением, в котором сконцентрированы основные, как правило, наиболее существенные свойства и признаки ряда сходных объектов. Чаще всего роль обобщённого представления играет центральный, наиболее типичный представитель группы объектов, который обычно называют прототипом126. Прототип очень тесно связан с остенсивным определением. В результате же обычного вербального определения, задающего некоторые, как правило, наиболее существенные признаки и свойства определяемого явления, формируется некоторая схематическая модель, состоящая из набора идеализаций (абстракций), вычлененных из реально существующих объектов. Впрочем, если в результате такого определения через построение (синтез) идеализированной модели получается нечто, не очень сильно оторванное от реальной действительности, наша память старается подобрать соответствующий этой идеализированной модели реальный прототип – реально существующий предмет, действие, признак, свойство, отношение и т.д., либо воображение стремится синтезировать некий конгломерат, состоящий из реально существующих признаков, свойств и т.п. Если такая работа памяти и воображения увенчается успехом, и схематическая модель «обрастёт плотью» и «оживёт», – можно говорить о понимании, о том, что человек соотнёс абстрактное описание с реально существующим прототипом (или их совокупностью), что и означает, что он «понял» то или иное состоящее из языковых или иных символов выражение. Перед дальнейшим исследованием проблемы определения нам необходимо определить термины «значение» и «смысл»127, которые часто будут нам встречаться и без прояснения употребления которых необходимая степень ясности в рассмотрении проблемы определения не может быть достигнута. К. Айдукевич писал: «Несмотря на важность, которой обладает понятие М.: Наука, 1994. – С. 107. См. Шехтер М.С., Потапова Л.Я. О возможной роли прототипов в опознавательном процессе // Психологический журнал. – 1999, том 20. – № 2. – С. 66;

см. также: Anderson J. R. The adaptive nature of Human categorization // Psychol. Rev. – 1991. – V. 98. № 3. – P. 409-429 и др. 127 О проблеме смысла см., например: Айдукевич К. Язык и смысл (Aidukiewicz K. Sprache und Sinn // смысла в теории познания, … нигде … это понятие точно не было определено;

большей частью довольствовались обращением к некоторому «вниканию», некоторой «интуиции» того, что понимается под «смыслом»»128. Понятие «смысл», как и многие другие сложные понятия, не имеющие чёткого денотата, очень трудно поддаётся определению. Такие «размытые» понятия каждый понимает по-своему, исходя из личного опыта их употребления. Соответственно, определения таких понятий «конструируются» исходя из интуитивного понимания, что именно за объект они обозначают. Здесь нами предлагается «контрастное» определение понятия «смысл» – в сопоставлении его с понятием «значение». В частности, предлагается термин «значение» закрепить за отдельными словами, «смысл» же относить к словосочетаниям и высказываниям, состоящим из некоторого ряда слов. В таком случае под смыслом языковых выражений понимается, на наш взгляд, пересечение (в том смысле, в каком этот термин применяется в математике в теории множеств) областей значений входящих в это языковое выражение слов. Итак, существует определённое различие между значением слова – представлением о реальном или идеальном объекте (предмете, признаке, свойстве, действии и т.д.), который обозначается этим словом;

– и смыслом, или, точнее говоря, смыслами слова, в объём которых, кроме значения, входит вся совокупность возможных связей, нюансов значений и употреблений данного слова129. Это показывает недостижимость полной (абсолютной) истины, невозможность полного определения, исчерпывающего описания какого-либо понятия, явления, объекта – невозможность в конечной операции описания (определения) представить практически бесконечное многообразие свойств, признаков, Erkenntnis. – 1934. – № IV. – S. 100-138) // Логос. – 1999. – № 7 (17). – С. 67-93. Айдукевич К. Язык и смысл / Ajdukiewicz K.: Sprache und Sinn // Erkenntnis – IV B, 1934. – Verlag von Felix Meiner in Leipzig. – S. 100-138. Пер. с нем. Б. Домбровского. Пер. дополнен и испрален В.Л. Васюковым с учётом изменений, внесённых Айдукевичем в текст книги: Ajdukiewicz K. Jzyk i poznanie. – PWN, Warszawa, 1985. – S. 145-174 // Философия и логика Львовско-Варшавской школы. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. – С. 309. 129 См., например: Lanz, Peter: Vom Begriff des Geistes zur Neurophilosophie. Das Leib/Seele-Problem in der angelschsischen Philosophie des Geistes von 1949 bis 1987 // Hgli, Anton / Lbcke, Poul (Hg.): Philosophie im 20. Jahrhundert. Band 2: Wissenschaftstheorie und Analytische Philosophie / bersetzungen aus dem Dnischen von Ralf Marquardt und Gunnar Nielsen. – Reinberg bei Hamburg 1996, Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH. – S. 283-284;

Kripke S. Naming and Necessity. – Oxford, 1972 / 1980;

связей того или иного объекта, явления, слова, понятия, мысли… Наличие у большинства слов множества значений делает необходимым так называемое контекстуальное определение130, при котором конкретное, актуальное именно в данном случае значение слова понимается из контекста его употребления в речи, ибо «слово имеет смысл только в контексте, только в целом;

слово в отдельности изолированно не существует»131. Однако порой такое непрямое определение требуется не только для уяснения значений и нюансов употребления того или иного слова. Контекстуальное определение приходится применять также к понятиям, не имеющим чёткого денотата (значения) – как правило, к понятиям, образованным в результате большей или меньшей степени абстракции, отвлечения, идеализации. Л.С. Выготский привлекал понятие «контекст», когда необходимо было объяснить соотношение смысла и значения. Известно его афористическое изречение: «Слово приобретает смысл в конце абзаца, абзац – в конце книги, книга – в конце всего творчества автора»132. Итак, поскольку слова обладают, как правило, не одним, а целым рядом значений, то, какое из этих значений актуализируется в том или ином случае – зависит от контекста. Это конкретное значение, вообще говоря, и будет смыслом отдельного слова в том или ином конкретном случае. Пересечение же областей значений слов, входящих в словосочетание, фразу, простое высказывание, – даст смысл этого словосочетания, фразы, высказывания. В современных языках большинство слов – это предельно обобщённые понятия, каждое из которых обозначает целый класс объединяемых этим понятием объектов. Поэтому, если мы хотим сказать нечто определённое о чёмлибо конкретном, мы вынуждены соединять вместе несколько слов, пересечеKripke S.: Name und Notwendigkeit. – Frankfurt / M., 1981;

См., например: Bentham J. Works. Ed. by J. Bowring. Bd. 8. – S. 188;

Scholz, Oliver R.: Willard Van Orman Quine: Naturalisierter Epistemismus // Hgli, Anton / Lbcke, Poul (Hg.): Philosophie im 20. Jahrhundert. Band 2: Wissenschaftstheorie und Analytische Philosophie / bersetzungen aus dem Dnischen von Ralf Marquardt und Gunnar Nielsen. – Reinberg bei Hamburg 1996, Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH. – S. 403. 131 Булгаков С. Н. Философия имени. – СПб.: Наука, 1998. – С. 19. 132 Цит по: Матяш Н.В. Проектный метод обучения в системе технологического образования // Педагогика. – 2000. – № 4. – С. 39.

ние областей значений которых (в математическом – взятом из теории множеств – смысле) даёт более или менее определённый, достаточно узкий и точный смысл: этот стол, коричневый стол, стол на трёх ножках, круглый стол, письменный стол и т.д. Для иллюстрации рассмотрим употребление личных имён. Так, назвав какое-либо имя, мы не всегда можем быть уверены, что собеседник будет иметь в виду того же человека, что и мы, поскольку круг людей, носящих такое же имя, довольно широк. Людей, носящих одинаковую фамилию, также может быть довольно много. Если же мы соединим вместе фамилию, имя, да ещё и отчество, то круг людей, обладающих таким сочетанием, скорее всего, сузится до одного человека, и мы можем быть уверены, что наш собеседник по этому сочетанию однозначно идентифицирует именно того человека, которого имеем в виду и мы. Разумеется, ситуация с личными именами несколько отлична от ситуации с общими понятиями, но в целом алгоритм сужения области значений до конкретного смысла, позволяющего однозначно идентифицировать тот или иной объект, – именно таков. Нередко для того, чтобы получился достаточно определённый и чёткий смысл, приходится объединять воедино столько слов, что получается целое предложение, фраза, текст. На это указывал ещё Г. Фреге (так называемый «контекстуальный принцип»), до него Кант, а впоследствии – Карнап, Шлик, Витгенштейн133. Итак, можно предложить следующее разведение значений терминов «значение» и «смысл». «Значение» можно было бы отнести к отдельному термину (слову). Значение слова (термина) – это обозначаемое этим словом представление (чувственный образ, схематическая модель), а чаще – целая совокупность представлений (образов, моделей). Термин же «смысл» целесообразно было бы отнести не к отдельному слову, а к их сочетанию. Тогда «смысл» – это результат пересечения (в матемаСм. Mayer, Verena: Semantischer Holismus. Eine Einfhrung. – Berlin, 1997., Akademie. – S. 116;

Bertram, Georg W. / Liptow (Gieen), Jasper: Bausteine einer Theorie sprachlicher Bedeutung. Rezeptionen der (post)analytischen Sprachphilosophie // Philosophische Rundschau. – Band 47. Heft 4. – Dezember 2000. – Tbingen: тическом – взятом из теории множеств – смысле) областей значений слов, входящих в простое словосочетание, высказывание, предложение, фразу, текст. Таким образом, смысл простого словосочетания, высказывания, предложения, фразы – это представление (чувственный образ, схематическая модель), являющееся результатом пересечения (в математическом смысле) областей значений слов, входящих в данное словосочетание, высказывание, предложение, фразу. Или, другими словами, смысл слова (если всё же применять этот термин и к отдельным словам), словосочетания, фразы – это узкое, конкретное, относящееся непосредственно к данному случаю значение данного слова, словосочетания, фразы. Правда, следует оговориться, что это относится к коротким простым фразам и предложениям. Если же предложение сложное, содержит несколько смысловых групп, смыслом такого предложения может быть объединение смыслов входящих в данное предложение смысловых групп. Таким образом, смыслом достаточно сложного предложения (текста), содержащего несколько смысловых групп, будет комбинация пересечений и объединений областей значений входящих в данное предложение (текст) слов. Впрочем, и для больших и сложных текстов отчасти сохраняется понимание смысла именно как пересечения, сужения необъятной области значений: под смыслом текста часто понимают его основную, наиболее значимую мысль;

под смыслом же той или иной деятельности («смысл жизни», например) зачастую понимают некую направленность этой деятельности, цель, ради которой совершается и к достижению которой приближает эта деятельность. Кроме того, следует учитывать, что события в нашем мире разворачиваются не только в пространстве, но и во времени. Поэтому на смысл может влиять не только состав, но также и последовательность слов, входящих в данную смысловую группу, интонация и, возможно, другие факторы. Смысл наиболее далеко отстоит от значения для слов, не имеющих чёткого денотата, для многозначных слов. Для таких слов конкретное значение, факJ. C. B. Mohr (Paul Siebeck). – S. 311. тически являющееся смыслом, определяется из контекста. Если же термин имеет определённый денотат, если у слова только одно неизменное значение, – то это значение и будет смыслом этого слова. Но такая ситуация является чисто гипотетической, поскольку на практике каждое слово соотносится с целым полем значений. Поэтому уточнение смысла, определение конкретного значения достигается, как правило, лишь в процессе построения словосочетания, фразы, предложения, – т.е. из контекста, либо в процессе специальной операции – определения. Каждое словосочетание, высказывание, предложение, фраза, текст – имеет свой смысл. Соответственно, слово в разных словосочетаниях, высказываниях, предложениях, фразах, текстах – приобретает – в зависимости от контекста – разные оттенки и нюансы значения. Объединение этих оттенков и нюансов даёт совокупность возможных смыслов данного слова. Поскольку словосочетаний, высказываний, предложений, фраз, текстов, в которых может быть употреблено то или иное слово, – бесконечное множество, то контекстуальных смысловых оттенков и нюансов может быть достаточно много. Из того факта, что каждое слово (термин, понятие), помимо основного значения (обозначаемого этим словом представления, чувственного образа, схематической модели), как правило, имеет ещё множество контекстуальных смысловых оттенков, вытекают двоякие требования к определению. Определение термина, с одной стороны, – это процесс уточнения значения этого термина, с другой же стороны в определении следует учесть и хотя бы основные контекстуальные смысловые оттенки определяемого термина – только основные, поскольку учесть все оттенки и нюансы, как было показано выше, – практически невозможно. Наиболее часто употребляемый вид определения – через родовое понятие и видовые признаки – применяется к явлениям, которые ранее подверглись классифицированию. В этом случае приводят родовое, более общее понятие, подразумевая, что все его свойства и признаки известны, и перечисляют видовые, отличительные признаки определяемого явления. При этом перечисление видовых признаков должно соответствовать условию необходимости и достаточности – приводятся лишь необходимые, наиболее важные, существенные признаки, которых, в то же время, должно быть достаточно, чтобы однозначно идентифицировать определяемое явление. При выделении же существенных признаков определяемого объекта ориентируются в первую очередь на те, которые делают этот объект именно этим объектом: «…к чему сводится определение того или иного феномена? К указанию на то неизменное, что сохраняется в нём на протяжении всего его существования, независимо от всех его поверхностных метаморфоз»134. Определение через род и видовые признаки – это, по существу, определение по аналогии, т.е. в данном случае говорится, что определяемое явление похоже на то-то, но отличается от него по таким-то и таким-то признакам, т.е. определение здесь фактически сводится к отграничению определяемого понятия от других сходных. Само слово «определение» происходит от греческого слова horos, что означает «пограничный столб». Такие столбы в Греции ставились для отделения одного участка от другого. И в русском языке слово «определение» происходит от слова «делить» (устанавливать предел, границу)135. Родовидовое и, шире, определение по аналогии удобны тем, что, назвав объект, с которым сходен определяемый нами объект, мы как бы делаем на него ссылку, а в определении приводим только те качества, которыми наш объект отличается от аналогичного (при условии, разумеется, что этот объект, на который мы ссылаемся, хорошо известен). Определение по аналогии (в т.ч. родовидовое), таким образом, существенно сокращает описание свойств и признаков определяемого объекта за счёт указания на аналогичный объект, свойства которого предполагаются нам хорошо известными. К понятиям, которые не удалось классифицировать, т.е. подвести их под более общее, родовое понятие, применяется определение-описание, при котором называют определяемое явление и пытаются перечислить все более или менее Хоцей А.С. Теория общества. Философская проза. II том: Становление бюрократии. Цивилизации. – Казань: Изд-во «Матбугат йорты», 2000. – С. 233. 135 Горский Д.П. Определение. – М., «Мысль», 1974. – С. 95. существенные его признаки136. В случае математических и некоторых других простых искусственно образованных сущностей с ограниченным набором свойств и признаков – описанием этих свойств и признаков достигается однозначное определение изучаемого явления. Попытки же определить таким образом сложные явления нередко оказываются неудачными, поскольку практически в любом явлении можно вычленить огромное количество его свойств и признаков, и потому полнота (достаточность) такого определения всегда более или менее относительна. Поэтому описательное определение, как и остенсивное, – это, как правило, открытое определение, определение принципиально неполное, предполагающее возможность дальнейшего изучения явления с открытием всё новых и новых его свойств. По мере удаления в дебри абстрагирования, идеализации, умозрительного моделирования процесс определения всё более усложняется. Появляется необходимость определения всё более тонких, более отвлечённых, абстрактных понятий, понятий, обозначающих то, что невозможно увидеть, пощупать руками, попробовать на вкус (такие как добро и зло, свобода и справедливость и т.д.)137, к которым уже невозможно применить остенсивное определение. Приблизительное значение таких понятий помогает иногда понять сравнение их с другими, менее абстрактными понятиями. В этом случае можно указать, что по каким-то свойствам они аналогичны тому, по иным свойствам противоположны этому, и т.д. В результате получается хотя и приблизительное, но всё же позволяющее понять сущность исследуемого понятия описание. В случае, когда описываемая конструкция имеет какое-то отношение к действительности, можно попытаться докопаться до такого реального основания. Если такие «раскопки» окажутся удачными – есть надежда, что удастся дать и адекватное описание исследуемого явления. Если же обсуждаемая умозрительная конструкция от реальной действи Яскевич Я.С. В поисках идеала строгого мышления. – Мн.: Изд-во «Университетское», 1989. – С. 8. тельности слишком уж отвлечена, – единственно возможным остаётся формальный подход. Спорный термин сохраняется либо для наиболее распространённого его толкования, либо ему придаётся наиболее широкий (и, соответственно, – наиболее туманный) смысл, для уточнения же других значений вводятся дополняющие и уточняющие этот термин слова, или другие (новые) термины. Например, для понятия «культура», определений которого – великое множество, можно ввести наиболее широкое, синтетическое значение;

частные же, более конкретные смыслы этого широкого понятия можно обозначать через такие, к примеру, термины, как «художественная культура», «материальная культура», «культура поведения» и т.д. Итак, можно выделить следующие разновидности определения: т.н. остенсивное определение, при котором указывают на какие-либо предметы, явления, действия, свойства, признаки и т.д., и приводят их названия;

определение-описание, при котором называют определяемое явление и пытаются перечислить все более или менее существенные его признаки;

определение через сравнение (определение по аналогии): при таком определении отмечают, что по каким-то свойствам определяемый объект аналогичен тому, по иным свойствам противоположен этому, и т.д.;

определение через родовое понятие и видовые признаки – применяется к явлениям, которые ранее подверглись классифицированию. В этом случае приводят родовое, более общее понятие, подразумевая, что все его свойства и признаки известны, и перечисляют видовые, отличительные признаки определяемого явления. Определение через род и видовые признаки – это, по существу, также определение по аналогии, т.е. в данном случае говорится, что определяемое явление похоже на то-то и то-то, но отличается по таким-то и таким-то признакам, т.е. определение здесь фактически сводится к отграничению определяемого понятия от других сходных.

См. Чернейко Л.О. Лингво-философский анализ абстрактного имени. – М.: Изд.-во МГУ, 1997. – 320 с. Приведённые разновидности определений относятся преимущественно к определению понятий, или даже, точнее говоря, к определению-описанию объектов, обозначаемых тем или иным термином. Если же обратиться к определению терминов, то здесь придётся сначала определить (описать) значение определяемого термина – либо основное, наиболее часто употребляемое, либо наиболее широкое (общее) его значение. Однако такого определения, скорее всего, будет недостаточно, поэтому кроме основного, или наиболее общего значения определяемого термина, придётся ещё привести (определить, описать) наиболее часто употребляемые смыслы. Если же смысловых оттенков у какого-либо термина слишком много, то приходится надеяться на так называемые контекстуальные определения, при которых конкретный смысл того или иного термина уясняется из контекста именно того предложения, фразы, текста, в котором (которой) этот термин в данном случае встретился. Таким образом, в определении терминов можно выделить: определение основного (наиболее употребительного), либо наиболее широкого (общего) значения термина;

определение смыслов и смысловых оттенков, которыми обладает термин. Каждое слово, понятие, термин не является чем-то неизменным. Понятия развиваются «вширь», «захватывая» всё новые и новые области значений. К изначальному значению добавляются всё новые и новые смыслы, порой самые неожиданные. В идеале новые смыслы и оттенки значения должны добавляться к центральному, первоначальному значению, понятие же при этом как бы «расширяется», его значение становится всё более общим, расплывчатым и неопределённым. При этом вокруг базового, центрального понятия образуются другие, производные понятия, смысловые оттенки которых подчёркиваются дополнительными прилагательными. От этого общего (фактически – родового) понятия с наиболее широким значением при определении «опускаются» к частным (видо вым), образованным добавлением к общему понятию уточняющих слов. Впрочем, нередки случаи, когда то или иное понятие приобретает значения, выходящие за рамки самого широкого обобщения. В этом случае возникают слова-омонимы, значения которых пересекаются между собой лишь очень малой их составляющей. Например, между девичьей косой, морской косой, косой, применяемой для кошения травы, общее лишь то, что все они имеют вытянутую форму. И никакие ухищрения не позволят придумать какое-то определение, походящее для всех этих «кос» – для каждой из них будет своё, отдельное определение. В таких случаях одно слово фактически объединяет два, три, или более разных понятия с совершенно различными значениями. Выводы по первой главе В первом параграфе мы проанализировали существующие методы исследования познания и установили, что всё большее значение приобретают когнитивный и антропологический подходы, позволяющие полнее учесть, обосновать и смоделировать особенности человеческого познания. Далее была исследована проблема языка и познания. Мы видим, что соотнесение языка и представляемой этим языком действительности – проблема весьма сложная и неоднозначная. Соответственно, сложна и неоднозначна и проблема определения понятий, однако без прояснения этого вопроса невозможно достичь какой-либо ясности ни в каком научном исследовании. Нами предложена следующая классификация определений: 1. Определение понятий (объектов, обозначаемых понятиями): – остенсивное определение;

– определение-описание;

– определение через сравнение (определение по аналогии);

– определение через родовое понятие и видовые признаки. 2. Определение терминов: – определение основного (наиболее употребительного), либо наиболее широ кого (общего) значения термина;

– определение смыслов и смысловых оттенков, которыми обладает термин. Кроме того, рассмотрена проблема значения и смысла, предложен новый подход к пониманию этих понятий.

ВТОРАЯ ГЛАВА ПРОИЗВОДСТВО И ВОСПРОИЗВОДСТВО ЗНАНИЯ: КОГНИТИВНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ 2.1. Алгоритмы познания В данном параграфе мы ставим перед собой следующие задачи: с позиций антропологического подхода исследовать аналитический аспект процесса познания, выявить особенности познания, определяемые природой человека;

исследовать антропологические корни такого феномена познавательной деятельности, как логика, логическое мышление;

исследовать качественный и количественный подходы как ступени развития познавательной деятельности человека;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.