WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Уральский государственный университет им. А.М. Горького На правах рукописи ДЕНИСЮК ЕЛЕНА ВИКТОРОВНА МАНИПУЛЯТИВНОЕ РЕЧЕВОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ Специальность 10.02.01. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Золотова 1998 Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. - М., 1998. – 528 с. Под общей ред. д.ф.н. Г.А. Золотовой. Ильин 2000 Ильин Е.П. Мотивация и мотивы. – СПб: Изд-во Питер, 2000. – 512 с.: ил. – (Серия «Мастера психологии»). Иссерс 1997а Иссерс О.С. «Паша – «Мерседес», или речевая стратегия дискредитации // Вестник Омского университета, 1997. № 2. – С. 51 – 54. Иссерс 1997б Иссерс О.С. «Посмотрите, на кого он похож!» // Вестник Омского университета, 1997. № 3. – С. 81 – 84. Иссерс 1999 Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи: Монография. – Омск: Омск. Гос. Ун-т, 1999. – 258 с. Иссерс 2000 Иссерс О.С. Коммуникативный успех как прогнозируемая категория // Культурно-речевая ситуация в современной России. / Под ред. Н.А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – 379 с. Канетти 1999 Канетти Э. Элементы власти // Психология и психоанализ власти. Т.1. Хрестоматия. – Самара: Бахрах, 1999. Карабан 1988 Карабан В.И. Пропаганда в свете теории речевых актов // Социальная лингвистика и общественная практика. – Киев: Вища школа, 1988. Караулов 1989 Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М.: Наука, 1989. – 264с. Карасик 1992 Карасик В.И. Язык социального статуса. М.: Ин-т язкознания. РАН – ВГПУ, 1992. – 330 с. Карнеги 1991 Карнеги Д. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Как вырабатывать уверенность в себе и влиять на людей, выступая публично. Как перестать беспокоиться и начать жить. – М., 1991. Картер 1991 Картер Г. Эффективная реклама. М., 1991. – 279 с. Кассирер 1990 Кассирер Э. Техника современных политических мифов. / Вест.Моск. унта. Сер.7. Философия, 1990, 2 – с. 58 – 69. Киселева 1971 Киселева Л.А. Язык как средство воздействия (на материале эмоционально-оценочной лексики сов. рус. языка) Лекции спецкурса. – Л., 1971. – 60 с. Киселева 1978 Киселева Л.А. Вопросы теории речевого воздействия. – Л., 1978. Клюканов 1988 Клюканов И.Э. Единицы речевой деятельности и единицы языкового общения // Языковое общение: процессы и единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1988. – С. 41 – 47.

Кобозева 1986 Кобозева И.М. «Теория речевых актов» как один из вариантов теории речевой деятельности [Вступ. ст.] // Новое в зарубежной лингвистике. – Вып. 17. Теория речевых актов. – М.: Прогресс, 1986. – 7 – 22. Ковалев 1987 Ковалев Г.А. Три парадигмы в психологии – три стратегии психологического воздействия // Вопросы психологии. – 1987. - № 3 – С. 41 – 49. Койт, Ыйм 1988 Койт М.Э., Ыйм Х.Я. Понятие коммуникативной стратегии в модели общения // Уч. Записки Тарт. Ун-та, Вып. 793. Психологические проблемы познания действительности: труды по искусственному интеллекту. Тарту, 1988. – С. 97 – 110. Кон 1967 Кон И.С. Социология личности. М.: Наука, 1967. – 383 с. Клюканов 1988 Клюканов И.Э. Единицы языковой деятельности и единицы речевого общения // Языковое общение: процессы и единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1988. – 132, [1] с. – С. 41 – 47. Крысин 1989 Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка / Отв. ред. Ю.Д. Дешериев;

АН СССР, Ин-т языкознания. – М.: Наука, 1989. – 186 с. Куницына 2001 Куницына В.Н., Казаринова Н.В., Погольша В.М. Межличностное общение. Учебник для вузов. – СПб: Питер, 2001. – 544 с.: ил. – (Серия «Учебник нового века»). Лакофф, Джонсон 1987 Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Язык и моделирование социального взаимодействия: Переводы / Сост. В.М. Сергеева, П.Б. Паршина;

Общ. ред. В.В. Петрова. – М.: Прогресс, 1987. – 462, [2] с. – С. 126 – 173. Левин 2001 Левин К. Психологическое поле. // Психология социальных ситуаций. / Сост. и общая редакция Н.В. Гришиной. – СПб.: Питер, 2001. – 416 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). – С. 37 – 41. Леонтьев 19… Леонтьев А.А. Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. Леонтьев 1969 Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. – М.: Просвещение, 1969. – 214 с. Леонтьев 1971 Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы, эмоции. М.: МГУ, 1971. Леонтьев 1974а Леонтьев А.А. Лингвистическое моделирование речевой деятельности. // Основы теории речевой деятельности. М.: Наука, 1974. С. 36 – 63. Леонтьев 1974б Леонтьев А.Н. Общее понятие деятельности // Основы теории речевой деятельности. М., 1974. - С. 5 – 21. Леонтьев 1977 Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1977. 304 с.

Леонтьев 1981 Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. 4-е изд. М., Изд-во Моск. Унта, 1981. – 584 с. Леонтьев 1982 Леонтьев А.Н. Мотивы, эмоции, личность // Психология личности. М., 1982. Леонтьев 1997 Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. – М.: Смысл, 1997. – 287 с. Леонтьев, Панов 1963 Леонтьев А.Н. Панов Д.Ю. Психология человека и технический прогресс // Философские вопросы высшей нервной деятельности и психики. – М., 1963. Ломов 1984 Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984. – С. 120 - 121. Лурия 1979 Лурия А.Р. Язык и сознание. – М.: Изд-во МГУ, 1979. – 319 с. Матвеева 1995 Матвеева Т.М. К лингвистической теории жанра // Collegium. № 1-2. – Киев. 1995. – С. 57 – 65. Магун 1983 Магун В.С. Потребности и психология социальной деятельности личности. Л., 1983. Майерс 1998 Майерс Д. Социальная психология. – СПб., 1998. – 313 с. Маклаков 2003 Маклаков А.Г. Общая психология: Учебник для вузов. – СПб.: Питер, 2003. – 592 с.: ил. – (Серия «Учебник нового века»). Маслоу 2003 Маслоу А. Мотивация и личность. 3-е изд. СПб.: Питер, 2003. – 352 с. – (Серия «Мастера психологии»). Михальская 1996 Михальская А.К. Русский сократ: Лекции по сравнительноисторической риторике: Учебн. пособ. для студ. Гуманит. Фак. – М.: Академия, 1996 – 190 с. Мф. Евангелие по Матфею. // Новый завет. Восстановительный перевод. Анахайм, 1998. – С. 1 – 174. Ниренберг, Калеро 2000 Ниренберг Дж., Калеро Г. Невербальная коммуникация: составляющие жестов. // Морозов А.В. Психология влияния. СПб.: Питер, 2000. – 512 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). Остин 1986 Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М. Прогресс, 1986. с. 33 – 130. Панкратов 1999 Панкратов Ф.Г., Баженов Ю.К., Серегина Т.К., Шахурин В.Г. Рекламная деятельность: Учебник для студентов высших учебных заведений. – 2-е изд., перераб и доп. – М.: Информационно-внедренческий центр «Маркетинг», 1999. – 364 с. Петровский 2001 Петровский В.А. Метасловарь трансактного анализа. // Берн Э. Трансактный анализ в психотерапии: Системная индивидуальная и социальная психиатрия. / пер. с англ. – М.: Академический Проект, 2001. – 320 с. – («Концепции»). – С. 7 – 26.

Пиз 2000 Пиз А. Язык телодвижений: как читать мысли окружающих по их жестам / Пер. с англ. Т. Новиковой. – М..: Эксмо-Пресс, 2000. – 272 с. – (Психологический бестселлер). Пиз, Гарнер 2001 Пиз А., Гарнер А. Язык разговора. – М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001. – 224 с. Поварнин 1996 Поварнин С.И. О теории и практике спора. / Обложка С. Григорьева. – СПб.: Лань, 1996. – 160 с. Почепцов 1998 Почепцов Г.Г. Теория коммуникации. М.: Центр, 1998. – 252 с.: ил. Почепцов 2000а Почепцов Г.Г. Имиджеология. М.: «Рефл-бук», К.: «Ваклер» - 2000. – 768с. Почепцов 2000б Почепцов Г.Г. Коммуникативные технологии XX века. М.: «Рефл-бук», К.: «Ваклер» - 2000. – 352 с. Почепцов 2000в Почепцов Г.Г. Психологические войны. М.: «Рефл-бук», К.: «Ваклер» 2000. – 528с. Психофизиология 2001 Психофизиология. Учебник для вузов. / Под ред. Ю.А. Александрова. – СПб.: Питер,2001. – 496 с.: ил. – (Серия «Учебник нового века»). Пушкин 1989 Пушкин А.А. Прагматические характеристики дискурса личности // Личностные аспекты языкового общения: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1989. – 160, [1] с. Речевое воздействие 1990 Речевое воздействие в сфере массовой коммуникации. – М.: Наука, 1990. – 136 с. Речевое общение 1983 Речевое общение: проблемы и перспективы: Сб. обзоров. / Отв. ред. Ф.М. Березин. – М.: ИНИОН, 1983. – 223 с. (Теория и история языкознания). Роджерс 2000 Роджерс К. Несколько гипотез, касающихся помощи в росте личности. // Психология личности в трудах зарубежных авторов. / Сост. и общая редакция А.А. Реана – СПб.: Питер, 2000. – 320 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). – С. 217 – 224. Родос 1986 Родос В.Б. О правилах доказательства, аргументации и полемики // Философские проблемы аргументации. Ереван, 1986. Рубакин 1972 Рубакин А.Н. Тайна успешной пропаганды // Речевое воздействие. Проблемы психолингвистики. М.: Наука, 1972. – С. 130 – 136. Рубинштейн 2003а Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. // Бытие и сознание. Человек и мир. / С.Л. Рубинштейн. – СПб.: Питер, 2003. – 512 с. – (Серия «Мастера психологии»). – С. 44 – 280. Рубинштейн 2003б Рубинштейн С.Л. Человек и мир. // Бытие и сознание. Человек и мир. / С.Л. Рубинштейн. – СПб.: Питер, 2003. – 512 с. – (Серия «Мастера психологии»). – С. 282 – 426.

Рубинштейн 2003в Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. / С.Л. Рубинштейн. – СПб.: Питер, 2003. – 713 с.: ил. – (Серия «Мастера психологии»). Рытникова 1996 Рытникова Я.Т. Гармония и дисгармония в открытой семейной беседе // Русская разговорная речь как явление городской культуры / Под ред. Т.В. Матвеевой. – Екатеринбург: «АРГО», 1996. – с. 94 – 115. Рябцева 1994 Рябцева Н.К. Мысль как действие, или Риторика рассуждения // Логический анализ языка: Язык речевых действий. – М.: Наука, 1994. – С. 82 – 93. Седов 1997 Седов К.Ф. Внутрижанровые стратегии речевого поведения: «ссора», «комплимент», «колкость». // Жанры речи: Сб. научных статей. – Вып. 1 – Саратов, 1997. – С. 188 – 194. Седов 2000 Седов К.Ф. Речевое поведение и типы языковой личности // Культурноречевая ситуация в современной России / Под ред. Н.А. Купиной. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – 379 с. Седов 2002 Седов К.Ф. Психолингвистические аспекты изучения речевых жанров // Жанры речи: Сб. научных статей. – Вып. 3. – Саратов: Изд-во ГосУНЦ Колледж, 2002 –318 с. – С. 40 – 52. Седов 2003 Седов К.Ф. О манипуляции и актуализации в речевом воздействии // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. научн. тр. / Под ред. М.А. Кормилицыной. – Саратов: Изд- во Сарат. ун-та, 2003. – Вып. 2. – 140 с. – С. 20 – 27. Сентенберг, Карасик 1993 Сентенберг И.В., Карасик В.И. Псевдоаргументация: некоторые виды речевых манипуляций // Речевое общение и аргументация. Вып. 1. СПб: Экополис и культура, 1993. – С. 30 – 38. Сергеев 1987 Сергеев В.М. Когнитивные методы социальных исследований // Язык и моделирование социального взаимодействия, М., 1987. Сергеечева 2002 Сергеечева В. Практикум манипулятора. Выбор мишени. – СПб.: Питер, 2002. – 224 с.: ил. – (Серия «Бизнес-психология»). Серль 1986а Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. с. 151 – 169. Серль 1986б Серль Дж. Р. Классификация иллокутивных актов // Новое в зарубеж. Лингвистике. Вып. 17. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 170 – 194. Серль 1986в Серль Дж. Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубеж. лингвистике. – Вып. 17. Теория речевых актов. – М.: Прогресс, 1986. – С. 195 – 223. Сидоренко 2000 Сидоренко Е.В. Личностное влияние и противостояние чужому влиянию // Морозов А.В. Психология влияния. – СПб: Питер, 2000. – 512 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологиии»). – С. 11 – 31.

Симонов 1981 Симонов П.В. Эмоциональный мозг. Физиология. Нейроанатомия. Психология эмоций. М.: Наука, 1981. Симонов 2001 Симонов П.В. О двух разновидностях неосознаваемого психического: поди сверхсознании // Психология сознания / Сост. и общая редакция Л.В. Куликова. – СПб.: Питер, 2001. – 480 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). – С. 137 – 148. Скрэгг 1983 Скрэгг Г. Семантические сети как модели памяти // Новое в зарубежной лингвистике: Переводы. – Вып 12. – М., 1983. – С. 228 – 271. Стернин 2001 Стернин И.А. Введение в речевое воздействие. Воронеж, 2001. – 252 с. Стросон 1986 Стросон П.Ф. Намерение и конвенция в речевых актах // Новое в зарубежной лингвистике: Переводы. – Вып. 17. Теория речевых актов. – М.: Прогресс, 1986. – 422 с. – С. 130 – 150. Сусов 1988 Сусов И.П. Деятельность, сознание, дискурс и языковая система // Языковое общение: процессы и единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1988. – 132, [1] с. – С. 7 – 13. Сусов 1986 Сусов И.П. Прагматическая структура высказывания // Языковое общение и его единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1986. – 150 с. – С. 7 – 11. Сухих 1986 Сухих С.А. Речевые интеракции и стратегии // Речевое общение и его единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1986. – С. 71 – 77. Сухих 1988 Сухих С.А. Структура коммуникантов в общении // Языковое общение: процессы и единицы: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1988.– С. 22 – 29. Сухих 1989 Сухих С.А. Языковая личность в диалоге // Личностные аспекты языкового общения: Межвуз. сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1989. – 160, [1] с. – С. 82 – 87. Тарасов 1990 Тарасов Е.Ф. Речевое воздействие: методология и теория // Оптимизация речевого воздействия. – М., 1990. – С. 3 – 14. Тарасов 1984 Тарасов Е.Ф., Сорокин Ю.А., Бгажноков Б.Х. Массовая коммуникация как социальное общение. // Язык и массовая коммуникация. – М., 1984. – С. 50 – 60. Тарасова И.П. Структура личности коммуниканта и речевое воздействие // Вопросы языкознания, № 5, 1993. – С. 70 – 81. Трансформация 1995 Трансформация личности / Анализ и комментарии О. Ксендзюк. – Одесса: «Хаджибей», 1995. – 352 с. Троянов 1989 Троянов В.И. Личностные стратегии обоснования в дискурсе // Личностные аспекты языкового общения: Межвуз сб. научн. тр. – Калинин: КГУ, 1989. – 160, [1] с. – С. 37 – 45. Тэхкэ 2001 Тэхкэ В. Психика и ее лечение: психоаналитический подход / Пер. с англ. – М.: Академический Проект, 2001. – 576 с. – («Концепции»).

Узнадзе 2001 Узнадзе Д.Н. Психология установки. СПб.: Питер, 2001. – 416 с. – (Серия «Психология-классика»). Уэллс 1999 Уэллс У., Бернет Дж., Мориарти С. Реклама: принципы и практика. СПб.: ЗАО «Издательство «Питер», 1999. – 736 с. – (Серия «Теория и практика менеджмента»). Умение управлять 1999 Умение управлять для «чайников». – М., 1999. Федорова 1991 Федорова Л.Л. Типология речевого воздействия // Вопросы языкознания. 1991, № 6. – С. 46 – 50. Федосюк 1997 Федосюк М.Ю. Исследование средств речевого воздействия и теория жанров речи. // Жанры речи. Саратов, 1997. – С. 66 – 87. Федосюк 1996 Федосюк М.Ю. Комплексные жанры разговорной речи: «утешение», «убеждение» и «уговоры» // Русская разговорная речь как явление городской культуры / Под ред. Т.В. Матвеевой. – Екатеринбург: Арго, 1996. – с. 73 – 94. Федосюк 1988 Федосюк М.Ю. Неявные способы передачи информации в тексте: Учебное пособие по спецкурсу. – М.: МГПИ им. В.И. Ленина, 1988. – 83 с. Филиппов, Ковалев 2001 Филиппов А.В., Ковалев С.В. Ситуация как элемент психологического тезауруса. // Психология социальных ситуаций. / Сост. и общая редакция Н.В. Гришиной. – СПб.: Питер, 2001. – 416 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). – С. 119 – 132. Фишер, Юри 1987 Фишер Р., Юри У. Путь к согласию // Язык и моделирование социального взаимодействия: Переводы / Сост. В.М. Сергеева, П.Б. Паршина;

Общ. ред. В.В. Петрова. – М., 1987. – 464 с. – С. 173 – 207. Формановская 1982 Формановская Н.И. Русский речевой этикет: лингвистический и методологический аспекты. – М., 1982. – 193 с. Хазагеров, Ширина 1994 Хазагеров Т.Г., Ширина А.С. Общая риторика: курс лекций и словарь риторических фигур. – Ростов-на-Дону, 1994. Хараш 1977 Хараш А.У. Межличностный контакт как исходное понятие устной пропаганды. – Вопросы психологии. № 4. 1977. Хохель 2002 Хохель С.О. Ступени сознания. – Киев: «София», 2001. Хьелл, Зиглер 1999 Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности (Основные положения, исследования и применение). СПб.: Питер, 1999. – 608 с. – (Серия «Мастера психологии»). Чалдини 1999 Чалдини Р. Психология влияния. СПб.: Изд. «Питер», 1999. – 272 с. Шадриков 2003 Шадриков В.Д. Введение в психологию: мотивация поведения. М.: Логос, 2003. – 210 с.: ил. Шеберг 2001 Шеберг Л. Жизненные ситуации и эпизоды как основа ситуационного влияния на действия // Психология социальных ситуаций. / Сост. и общая редакция Н.В. Гри шиной. – СПб.: Питер, 2001. – 416 с.: ил. – (Серия «Хрестоматия по психологии»). – С. 99 – 101. Шиллер 1980 Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. / Пер. с англ;

Научн. ред. Я.Н. Засурский. – М.: Мысль, 1980. – 326 с. Шмелева 1997 Шмелева Т.В. Модель речевого жанра // Жанры речи. – Вып. 1. – Саратов, 1997. – С. 88 – 98. Шнейдер 1993 Шнейдер В.Б. Планирование актов прагматического текстообразования. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1993. – 88 с. Шостром 1994 Шостром Э. Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор / Пер. с англ. А. Малышевой. – Минск: Полифакт, 1992. – 128 с. Щерба 1974 Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Л.: Наука, 1974. Экман 2000 Экман П. Психология лжи. СПб.: Изд-во «Питер», 2000. – 272 с. Якобсон 1969 Якобсон П.М. Психологические проблемы мотивации поведения человека. М., 1969. - 317 с. Якобсон 1985 Якобсон Р.О. Речевая коммуникация // Избранные работы: Пер. с англ., нем., фр. яз. / предисл. В.В. Иванова, с. 5 – 29;

Сост. и общ. ред. В.А. Звегинцева. – М.: Прогресс, 1985. – 455 с., 1 л. портр.;

- (Языковеды мира). Carnap 1942 Carnap R. Introduction to Semantics. – Cambrige: Harvard University Press, 1942. Chomsky 1957 Chomsky N. Sintactic Structure. – Hague, 1957. Chomsky 1968 Chomsky N. Language and Mind. – Harcourt Brace Jovanovich, Inc. New York, NY, 1968. Yokoyama 1988 Yokoyama O.T. Disbelief, Lies and Manipulation in a Transactional Discourse Model. / Argumentation, 1988, 2. P. 133 – 151.

СЛОВАРИ БТСРЯ 1998 Большой толковый словарь русского языка / Сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов. – СПб.: «Норинт», 1998. – 1536 с. СПП 2003 Словарь психолога-практика / Сост. С.Ю. Головин. 2-е изд., пераб. и доп. – Мн.: Харвест, 2003. – 976 с. – (Библиотека практической психологии). Кравченко А.И. Социология: Словарь. – М.: Академия, 1997. – 240 с. Кондаков Н.И. Логический словарь-справочник. – М., 1975.

ИСТОЧНИКИ РЕЧЕВОГО МАТЕРИАЛА Богомолов 1978 Богомолов В.О. В августе сорок четвертого… (Момент истины): Роман [Для ст. возраста]. – М.: Дет. лит., 1978. – 415 с., ил. – (Военная библиотека школьника). Броисова 2001 Борисова И.Н. Русский разговорный диалог: структура и динамика. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. – 408 с. Булгаков 1994 Булгаков М.А. Мастер и Маргарита: Роман / М.А. Булгаков - М.: Художественная литература, 1994. – 448 с.: ил. Гоголь 1975 Гоголь Н.В. Мертвые души // Гоголь Н.В. Сочинения в двух томах. Т. 2. Драматические произведения. Мертвые души. Послесл. Н. Степанова. М.: Художественная литература, 1975. – 656 с. – С. 247 – 614. Достоевский 1994 Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в семи томах, т.4. Бесы: Роман в трех частях. – М.: Лексика, 1994. – 656 с. Ильф, Петров 1976 Ильф И., Петров Е.Золотой теленок: Роман. – М.: Худож. лит., 1976. – 320 с. Ильф, Петров 2001 Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Роман / Худож. А. Ликучев. – М.: Изд. дом «ОНИКС 21 век», 2001. – 352 с., ил. – (Золотая библиотека). Рыбаков 1993 Рыбаков А.Н. Приключения Кроша: Трилогия / А.Рыбаков. – М.: Изд. дом «Дорфа», 1993. – 402, [2] с. – (Серия «Кинороман»). Семенов 2002 Семенов Ю.С. Семнадцать мгновений весны: Роман / Ю. Семенов. – М.: ООО «Издательство «Олимп»: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 318 [2] с. – (Классика отечественного детектива). Черный 1996а Черный Саша. Млечный путь // Черный Саша. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 4: Рассказы для больших / Сост., подгот. Текста и коммент. А.С. Иванова. – М.: Эллис Лак, 1996. – 432 с. – С. 236 – 239. Черный 1996б Черный Саша. Физика Краевича // Черный Саша. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 4: Рассказы для больших / Сост., подгот. Текста и коммент. А.С. Иванова. – М.: Эллис Лак, 1996. – 432 с. – С. 262 – 268.

ПРИЛОЖЕНИЕ Фрагмент 1. [Ильф, Петров 2001: 39 - 42] На верхней ступеньке стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов, черноусый и черноволосый. Глаза его сияли под пенсне довоенным блеском. – Барин! – страстно замычал Тихон. – Из Парижа! Ипполит Матвеевич, смущенный присутствием в дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого только сейчас увидел из–за края стола, смутился и хотел было бежать, но Остап Бендер живо вскочил и низко склонился перед Ипполитом Матвеевичем. – У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу. – Здравствуй, Тихон, – вынужден был сказать Ипполит Матвеевич, я вовсе не из Парижа. Чего тебе это взбрело в голову? Но Остап Бендер, длинный благородный нос которого явственно чуял запах жареного, не дал дворнику и пикнуть. – Понимаю, – сказал он, кося глазом, – вы не из Парижа. Конечно. Вы приехали из Конотопа навестить свою покойную бабушку... Говоря так, он нежно обнял очумевшего дворника и выставил его за дверь прежде, чем тот понял, что случилось, а когда опомнился, то мог сообразить лишь то, что из Парижа приехал барин, что его, Тихона, выставили из дворницкой и что в левой руке его зажат бумажный рубль. Глядя на бумажку, дворник так растрогался, что направился в пивную и заказал себе пару горшановского пива. Тщательно заперев на крючок за дворником дверь Бендер обернулся к все еще стоявшему среди комнаты Воробьянинову и сказал: – Спокойно, все в порядке. Моя фамилия – Бендер! Может, слыхали? – Не слышал, – нервно ответил Ипполит Матвеевич. – Ну да, откуда же в Париже может быть известно имя Остапа Бендера? Тепло теперь в Париже? Хороший город. У меня там двоюродная сестра замужем. Недавно прислала мне шелковый платок в заказном письме... – Что за чепуха! – воскликнул Ипполит Матвеевич. – Какие платки? Я приехал не из Парижа, а из… – Понимаю. Из Моршанска. Ипполит Матвеевич никогда еще не имел дела с таким темпераментным молодым человеком, как Бендер, и почувствовал себя просто плохо. – Ну, знаете, я пойду, – сказал он. – Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться ГПУ к вам само придет. Ипполит Матвеевич не нашелся, что ответить, расстегнул пальто с осыпавшимся бархатным воротником и сел на лавку, недружелюбно глядя на Бендера. – Я вас не понимаю, – сказал он упавшим голосом. – Это не страшно. Сейчас поймете. Одну минуточку. Остап надел на голые ноги апельсиновые штиблеты, прошелся по комнате и начал: – Вы через какую границу? Польскую? Финляндскую? Румынскую? Должно быть, дорогое удовольствие. Один мой знакомый переходил недавно границу, он живет в Славуте, с нашей стороны, а родители его жены в Леденятах, с той стороны. По семейному делу поссорился он с женой, а она из обидчивой фамилии. Плюнула ему в рожу и удрала через границу к родителям. Этот знакомый посидел дня три один и видит – дело плохо: обеда нет, в комнате грязно, и решил помириться. Вышел ночью и пошел через границу к тестю. Тут его пограничники и взяли, пришили дело, посадили на шесть месяцев, а потом исключили из профсоюза. Теперь, говорят, жена прибежала назад, дура, а муж в допре сидит. Она ему передачу носит... А вы тоже через польскую границу переходили? – Честное слово, – вымолвил Ипполит Матвеевич, чувствуя неожиданную зависимость от разговорчивого молодого человека, ставшего на его дороге к бриллиантам, – честное слово, я подданный РСФСР. В конце концов я могу вам показать паспорт... – При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт – это такой пустяк, что об этом смешно говорить... Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на московской черной бирже;

потом оказалось, что его дедушка, известный валютчик, покупал их в Киеве и совершенно разорился, потому что доллары были все–таки фальшивые. Так что вы со своим паспортом тоже можете прогадать. Ипполит Матвеевич, рассерженный тем, что вместо энергичных поисков бриллиантов он сидит в вонючей дворницкой и слушает трескотню молодого нахала о темных делах его знакомых, все же никак не решался уйти. Он чувствовал сильную робость при мысли о том, что неизвестный молодой человек разболтает по всему городу, что приехал бывший предводитель. Тогда – всему конец, а может быть, еще в ГПУ посадят. – Вы все–таки никому не говорите, что меня видели, – просительно сказал Ипполит Матвеевич, – могут и впрямь подумать, что я эмигрант. – Вот! Вот это конгениально. Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в родной город. Пассив: он боится, что его заберут в ГПУ. – Да ведь я же вам тысячу раз говорил, что я не эмигрант! – А кто вы такой? Зачем вы сюда приехали? – Ну, приехал из города N по делу. – По какому делу? – Ну, по личному делу. – И после этого вы говорите, что вы не эмигрант?.. Один мой знакомый тоже приехал... Тут Ипполит Матвеевич, доведенный до отчаяния историями о знакомых Бендера и видя, что его не собьешь с позиции, покорился. – Хорошо, – сказал он, – я вам все объясню. "В конце концов без помощника трудно, – подумал Ипполит Матвеевич, – а жулик он, кажется, большой. Такой может быть полезен".

Фрагмент 2. [Ильф, Петров 2001: 116 - 124] Когда женщина стареет, с ней могут произойти многие неприятности: могут выпасть зубы, поседеть и поредеть волосы, развиться одышка, может нагрянуть тучность, может одолеть крайняя худоба, но голос у нее не изменится. Он останется таким же, каким был у нее гимназисткой, невестой или любовницей молодого повесы. Поэтому, когда Полесов постучал в дверь и Елена Станиславовна спросила: «Кто там?» Воробьянинов дрогнул. Голос его любовницы бал тот же, что и в девяносто девятом году, перед открытием парижской выставки. Но, войдя в комнату и сжимая веки от света, Ипполит Матвеевич увидел, что от былой красоты не осталось и следа. – Как вы изменились! – сказал он невольно. Старуха бросилась ему на шею. – Спасибо, – сказала она, я знаю, чем вы рисковали, придя которая мне. Вы тот же великодушный рыцарь. Я не спрашиваю вас, зачем вы приехали из Парижа. Видите, я не любопытна. – Но я вовсе не приехал из Парижа, – растерянно сказал Воробьянинов. – Мы с коллегой прибыли из Берлина, – поправил Остап, нажимая на локоть Ипполита Матвеевича, – но об этом не рекомендуется говорить. – Ах, я так рада вас видеть! – возопила гадалка. – Войдите сюда, в эту комнату… А вы, Виктор Михайлович, простите, но не зайдете ли вы через полчаса? – О! – заметил Остап. – Первое свидание! Трудные минуты!.. Разрешите и мне удалиться. Вы позволите с вами, любезнейший Виктор Михайлович? Слесарь задрожал от радости. Оба ушли в квартиру Полесова,, где Остап, сидя на обломке ворот дома №5 по Перелешинскому переулку, стал развивать перед оторопевшим кустарем– одиночкой с мотором фантасмагорические идеи, склоняющиеся к спасению родины. Через час они вернулись и застали стариков совершенно разомлевшими. «Кажется, наступил психологический момент для ужина», – подумал Остап. И, прервав Ипполита Матвеевича, вспоминавшего выборы в городскую управу, сказал: – В Берлине есть очень странный обычай – там едят так поздно, что нельзя понять, что это: ранний ужин или поздний обед! Елена Станиславовна встрепенулась, отвела кроличий взгляд от Воробьянинова и потащи лась на кухню. – А теперь, действовать, действовать и действовать! – сказал Остап, понизив голос до степени полной нелегальности. Он взял Полесова за руку. – Старуха не подкачает? Надежная женщина? Полесов молитвенно сложил руки. – Ваше политическое кредо? – Всегда! – восторженно ответил Полесов. – Вы, надеюсь, кирилловец? – Так точно. – Полесов вытянулся в струну. – Россия вас не забудет! – рявкнул Остап. Ипполит Матвеевич, держа в руке сладкий пирожок, с недоумением слушал Остапа;

но Остапа удержать было нельзя. Его несло. Великий комбинатор чувствовал вдохновение – упоительное состояние перед выше–средним шантажом. Он прошелся по комнате как барс. В таком возбуждении его застала Елена Станиславовна, с трудом тащившая из кухни самовар. Остап галантно подскочил к ней, перенял на ходу самовар и галантно поставил его на стол. Самовар свистнул. Остап решил действовать. – Мадам,– сказал он,– мы счастливы видеть в вашем лице... Он не знал, кого он счастлив видеть в лице Елены Станиславовны. Пришлось начать снова. Изо всех пышных оборотов царского режима вертелось в голове только какое–то «милостиво повелеть соизволил». Но это было не к месту. Поэтому он начал деловито: – Строгий секрет! Государственная тайна! Остап показал рукой на Воробьянинова: – Кто, по–вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не можете этого знать. Это гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к императору. Ипполит Матвеевич встал во весь свой прекрасный рост и растерянно посмотрел по сторонам. Он ничего но понимал, но, зная по опыту, что Остап Бендер никогда не говорит зря, молчал. В Полесове все происходящее вызвало дрожь. Он стоял, задрав подбородок к потолку, в позе человека, готовящегося пройти церемониальным маршем. Елена Станиславовна села на стул, в страхе глядя на Остапа. – Наших в городе много? – спросил Остап напрямик.– Каково настроение? – При наличии отсутствия...– сказал Виктор Михайлович и стал путано объяснять свои беды. Тут был и дворник дома № 5, возомнивший о себе хам, и плашки три восьмых дюйма, и трамвай, и прочее. – Хорошо! – грянул Остап.– Елена Станиславовна! С вашей помощью мы хотим связаться с лучшими людьми города, которых злая судьба загнала в подполье. Кого можно пригласить к вам? – Кого ж можно пригласить! Максима Петровича разве с женой? – Без жены,– поправил Остап,– без жены! Вы будете единственным приятным исключением. Еще кого? В обсуждении, к которому деятельно примкнул и Виктор Михайлович, выяснилось, что пригласить можно того же Максима Петровича Чарушникова, бывшего гласного городской думы, а ныне чудесным образом сопричисленного к лику совработников, хозяина «Быстроупака» Дядьева, председателя Одесской бубличной артели «Московские баранки» Кислярского и двух молодых людей без фамилий, но вполне надежных. – В таком случае прошу пригласить их сейчас же на маленькое совещание. Под величайшим секретом. Заговорил Полесов: – Я побегу к Максиму Петровичу, за Никешей и Владей, а уж вы, Елена Станиславовна, потрудитесь и сходите в «Быстроупак» и за Кислярским. Полесов умчался. Гадалка с благоговением посмотрела на Ипполита Матвеевича и тоже ушла. – Что это значит? – спросил Ипполит Матвеевич. – Это значит,– ответил Остап,– что вы отсталый человек. – Почему? – Потому что! Простите за пошлый вопрос: сколько у вас есть денег? – Каких денег? – Всяких. Включая серебро и медь. – Тридцать пять рублей.

– И с этими деньгами вы собирались окупить все расходы по нашему предприятию? Ипполит Матвеевич молчал. – Вот что, дорогой патрон. Мне сдается, что вы меня понимаете. Вам придется побыть часок гигантом мысли и особой, приближенной к императору. – Зачем? – Затем, что нам нужен оборотный капитал. Завтра моя свадьба. Я не нищий. Я хочу пировать в этот знаменательный день. – Что же я должен делать? – простонал Ипполит Матвеевич. – Вы должны молчать. Иногда, для важности, надувайте щеки. – Но ведь это же... обман. – Кто это говорит? Это говорит граф Толстой? Или Дарвин? Нет. Я слышу это из уст человека, который еще вчера только собирался забраться ночью в квартиру Грицацуевой и украсть у бедной вдовы мебель. Не задумывайтесь. Молчите. И не забывайте надувать щеки. – К чему ввязываться в такое опасное дело? Ведь могут донести. – Об этом не беспокойтесь. На плохие шансы я не ловлю. Дело будет поведено так, что никто ничего не поймет. Давайте пить чай....Бывший гласный городской думы Чарушников, тучный старик, долго тряс руку Ипполиту Матвеевичу и заглядывал ему в глаза. Под наблюдением Остапа старожилы города стали обмениваться воспоминаниями. Дав им разговориться, Остап обратился к Чарушникову: –Вы в каком полку служили? Чарушников запыхтел. – Я... я, так сказать, вообще не служил, потому что, будучи облечен доверием общества, проходил по выборам. – Вы дворянин? – Да. Был. – Вы, надеюсь, остались им и сейчас? Крепитесь. Потребуется ваша помощь. Полесов вам говорил? Заграница нам поможет. Остановка за общественным мнением. Полная тайна организации. Внимание! Остап отогнал Полесова от Никеши и Влади и с неподдельной суровостью спросил: – В каком полку служили? Придется послужить отечеству. Вы дворяне? Очень хорошо. Запад нам поможет. Крепитесь. Полная тайна вкладов, то есть организации. Внимание. Остапа несло. Дело как будто налаживалось. Представленный Еленой Станиславовной владельцу «Быстроупака», Остап отвел его в сторону, предложил ему крепиться, осведомился, в каком полку он служил, и обещал содействие заграницы и полную тайну организации. Первым чувством владельца «Быстроупака» было желание как можно скорее убежать из заговорщицкой квартиры. Он считал свою фирму слишком солидной, чтобы вступать в рискованное дело. Но, оглядев ловкую фигуру Остапа, он поколебался и стал размышлять: «А вдруг!.. Впрочем, все зависит от того, под каким соусом все это будет подано». Дружеская беседа за чайным столом оживилась. Посвященные свято хранили тайну и разговаривали о городских новостях. Последним пришел гражданин Кислярский, который, не будучи дворянином и никогда не служа в гвардейских полках, из краткого разговора с Остапом сразу уяснил себе положение вещей. – Крепитесь,– сказал Остап наставительно. Кислярский пообещал. – Вы, как представитель частного капитала, не можете остаться глухим к стонам родины. Кислярский сочувственно загрустил. – Вы знаете, кто это сидит? – спросил Остап, показывая на Ипполита Матвеевича. – Как же,– ответил Кислярский,– это господин Воробьянинов. – Это,– сказал Остап,– гигант мысли, отец русской демократии, особа, приближенная к императору. «В лучшем случае – два года со строгой изоляцией, – подумал Кислярский, начиная дрожать. – Зачем я сюда пришел?» – Тайный союз меча и орала! – зловеще прошептал Остап. «Десять лет»,– мелькнула у Кислярского мысль. – Впрочем, вы можете уйти, но у нас, предупреждаю, длинные руки! «Я тебе покажу, сукин сын,– подумал Остап.– Меньше чем за сто рублей, я тебя не выпущу».

Кислярский сделался мраморным. Еще сегодня он так вкусно и спокойно обедал, ел куриные пупочки, бульон с орешками и ничего не знал о страшном «союзе меча и орала». Он остался: «длинные руки» произвели на него невыгодное впечатление. – Граждане! – сказал Остап, открывая заседание.– Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы. Я не стану говорить вам о цели нашего собрания – она вам известна. Цель святая. Отовсюду мы слышим стоны. Со всех концов нашей обширной страны взывают о помощи. Мы должны протянуть руку помощи, и мы ее протянем. Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой. И те и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми одеялами. Одни лишь маленькие дети, беспризорные дети, находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как выражаются пролетарии умственного труда, цветы на асфальте, заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь. И мы, господа присяжные заседатели, им поможем. Речь великого комбинатора вызвала среди слушателей различные чувства. Полесов не понял своего нового друга – молодого гвардейца. «Какие дети? – подумал он.– Почему дети?» Ипполит Матвеевич даже и не старался ничего понять. Он давно уже махнул на все рукой и молча сидел, надувая щеки. Елена Станиславовна пригорюнилась. Никеша и Владя преданно глядели на голубую жилетку Остапа. Владелец «Быстроупака» был чрезвычайно доволен. «Красиво составлено,– решил он,– под таким соусом и деньги дать можно. В случае удачи – почет! Не вышло – мое дело шестнадцатое. Помогал детям – и дело с концом». Чарушников обменялся значительным взглядом с Дядьевым и, отдавая должное конспиративной ловкости докладчика, продолжал катать по столу хлебные шарики. Кислярский был на седьмом небе. «Золотая голова»,– думал он. Ему казалось, что он еще никогда так сильно не любил беспризорных детей, как в этот вечер. – Товарищи! – продолжал Остап.– Нужна немедленная помощь. Мы должны вырвать детей из цепких лап улицы, и мы вырвем их оттуда. Поможем детям. Будем помнить, что дети – цветы жизни. Я приглашаю вас сейчас же сделать свои взносы и помочь детям, только детям, и никому другому. Вы меня понимаете? Остап вынул из бокового кармана квитанционную книжку. – Попрошу делать взносы. Ипполит Матвеевич подтвердит мои полномочия. Ипполит Матвеевич надулся и наклонил голову. Тут даже несмышленые Никеша с Владей и сам хлопотливый слесарь поняли тайную суть иносказаний Остапа. – В порядке старшинства, господа,– сказал Остап,– начнем с уважаемого Максима Петровича. Максим Петрович заерзал и дал от силы тридцать рублей. – В лучшие времена дам больше! – заявил он. – Лучшие времена скоро наступят,– сказал Остап.– Впрочем, к беспризорным детям, которых я в настоящий момент представляю, это не относится. Восемь рублей дали Никеша с Владей. – Мало, молодые люди. Молодые люди зарделись. Полесов сбегал домой и принес пятьдесят. – Браво, гусар! – сказал Остап.– Для гусара–одиночки с мотором этого на первый раз достаточно. Что скажет купечество? Дядьев и Кислярскпй долго торговались и жаловались на уравнительный. Остап был неумолим: – В присутствии самого Ипполита Матвеевича считаю эти разговоры излишними. Ипполит Матвеевич наклонил голову. Купцы пожертвовали в пользу деток по двести рублей. – Всего,– возгласил Остап,– четыреста восемьдесят восемь рублей. Эх! Двенадцати рублей не хватает для ровного счета. Елена Станиславовна, долго крепившаяся, ушла в спальню и вынесла в ридикюле искомые двенадцать рублей.

Остальная часть заседания была смята и носила менее торжественный характер. Остап начал резвиться. Елена Станиславовна совсем размякла. Гости постепенно расходились, почтительно прощаясь с организаторами. – О дне следующего заседания вы будете оповещены особо,– говорил Остап на прощание,– строжайший секрет. Дело помощи детям должно находиться в тайне... Это, кстати, в ваших личных интересах. При этих словах Кислярскому захотелось дать еще пятьдесят рублей, но больше уже не приходить ни на какие заседания. Он еле удержал себя от этого порыва. – Ну,– сказал Остап,– будем двигаться. Вы, Ипполит Матвеевич, я надеюсь, воспользуетесь гостеприимностью Елены Станиславовны и переночуете у нее. Кстати, нам и для конспирации полезно разделиться на время. А я пошел. Ипполит Матвеевич отчаянно подмаргивал Остапу глазом, но тот сделал вид, что не заметил этого, и вышел на улицу.

Фрагмент 3. [Ильф, Петров 2001: 193 - 195] Остап постучал в дверь, совершенно не думая о том, под каким предлогом он войдет. Для разговора с дамочками он предпочитал вдохновение. - Ого? – спросили из-за двери. - По делу, - ответил Остап. Дверь открылась. Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла. На стенах висели кинооткрыточки, куколки и тамбовские гобелены. На этом пестром фоне, от которого рябило в глазах, трудно было заметить маленькую хозяйку комнаты. На ней был халатик, переделанный из толстовки Эрнеста Павловича и отороченный загадочным мехом. Остап сразу понял, как вести себя в светском обществе. Он закрыл глаза и сделал шаг назад. – Прекрасный мех! – воскликнул он. – Шутите! – сказала Эллочка нежно.– Это мексиканский тушкан. – Быть этого не может. Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это шанхайские барсы. Ну да! Барсы! Я знаю их по оттенку. Видите, как мех играет на солнце!.. Изумруд! Изумруд! Эллочка сама красила мексиканского тушкана зеленой акварелью, и потому похвала утреннего посетителя была ей особенно приятна. Не давая хозяйке опомниться, великий комбинатор вывалил все, что слышал когда–либо о мехах. После этого заговорили о шелке, и Остап обещал подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, якобы привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана. – Вы – парниша что надо,– заметила Эллочка после первых минут знакомства. – Вас, конечно, удивил ранний визит неизвестного мужчины? – Хо–хо! – Но я к вам по одному деликатному делу. – Шутите! – Вы вчера были на аукционе и произвели на меня чрезвычайное впечатление. – Хамите! – Помилуйте! Хамить такой очаровательной женщине бесчеловечно. – Жуть! Беседа продолжалась дальше в таком же направлении, дающем, однако, в некоторых случаях чудесные плоды. Но комплименты Остапа раз от разу становились все водянистее и короче. Он заметил, что второго стула в комнате не было. Пришлось нащупывать след. Перемежая свои расспросы цветистой восточной лестью, Остап узнал о событиях, происшедших вчера в Эллочкиной жизни. «Новое дело,– подумал он,– стулья расползаются, как тараканы». – Милая девушка,– неожиданно сказал Остап,– продайте мне этот стул. Он мне очень нравится. Только вы с вашим женским чутьем могли выбрать такую художественную вещь. Продайте, девочка, а я вам дам семь рублей. – Хамите, парниша,– лукаво сказала Эллочка.

– Хо–хо,– втолковывал Остап. «С ней нужно действовать иначе,– решил он,– предложим обмен». – Вы знаете, сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду – разливать чай через ситечко. Необычайно эффектно и очень элегантно. Эллочка насторожилась. – Ко мне как раз знакомый дипломат приехал из Вены и привез в подарок. Забавная вещь. – Должно быть, знаменито,– заинтересовалась Эллочка. – Ого! Хо–хо! Давайте обменяемся. Вы мне – стул, а я вам – ситечко. Хотите? И Остап вынул из кармана маленькое позолоченное ситечко. Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из–под консервов на людоеда Мумбо–Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала: – Хо–хо! Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко на стол, взял стул и, узнав у очаровательной женщины адрес мужа, галантно раскланялся.

Фрагмент 4. [Ильф, Петров 2001: 284 - 290] В шахсекции сидел одноглазый человек и читал роман Шпильгагена в пантелеевском издании. – Гроссмейстер О. Бендер! – заявил Остап, присаживаясь на стол. – Устраиваю у вас сеанс одновременной игры. Единственный глаз васюкинского шахматиста раскрылся до пределов, дозволенных природой. – Сию минуточку, товарищ гроссмейстер! – крикнул одноглазый.– Присядьте, пожалуйста. Я сейчас. И одноглазый убежал. Остап осмотрел помещение шахматной секции. На стенах висели фотографии беговых лошадей, а на столе лежала запыленная конторская книга с заголовком: «Достижения васюкинской шахсекции за 1925 год». Одноглазый вернулся с дюжиной граждан разного возраста. Все они по очереди подходили знакомиться, называли фамилии и почтительно жали руку гроссмейстера. – Проездом в Казань,– говорил Остап отрывисто,– да, да, сеанс сегодня вечером, приходите. А сейчас, простите, не в форме: устал после карлсбадского турнира. Васюкинские шахматисты внимали Остапу с сыновней любовью. Остапа понесло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей. – Вы не поверите,– говорил он,– как далеко двинулась шахматная мысль. Вы знаете, Ласкер дошел до пошлых вещей, с ним стало невозможно играть. Он обкуривает своих противников сигарами. И нарочно курит дешевые, чтобы дым противней был. Шахматный мир в беспокойстве. Гроссмейстер перешел на местные темы. – Почему в провинции нет никакой игры мысли? Например, вот ваша шахсекция. Так она и называется: шахсекция. Скучно, девушки! Почему бы вам, в самом дело, не назвать ее как–нибудь красиво, истинно по–шахматному. Это вовлекло бы в секцию союзную массу. Назвали бы, например, вашу секцию: «Шахматный клуб четырех коней», или «Красный эндшпиль», или «Потеря качества при выигрыше темпа». Хорошо было бы! Звучно! Идея имела успех. – И в самом деле,– сказали васюкинцы,– почему бы не переименовать нашу секцию в «Клуб четырех коней»? Так как бюро шахсекции было тут же, Остап организовал под своим почетным председательством минутное заседание, на котором секцию единогласно переименовали в «Шахклуб четырех коней». Гроссмейстер собственноручно, пользуясь уроками «Скрябина», художественно выполнил на листе картона вывеску с четырьмя конями и соответствующей надписью. Это важное мероприятие сулило расцвет шахматной мысли в Васюках.

– Шахматы! – говорил Остап.– Знаете ли вы, что такое шахматы? Они двигают вперед не только культуру, но и экономику! Знаете ли вы, что ваш «Шахклуб четырех коней», при правильной постановке дела, сможет совершенно преобразить город Васюки? Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно. – Да! – кричал он.– Шахматы обогащают страну! Если вы согласитесь на мой проект, то спускаться из города на пристань вы будете по мраморным лестницам! Васюки станут центром десяти губерний! Что вы раньше слышали о городе Земмеринге? Ничего! А теперь этот городишко богат и знаменит только потому, что там был организован международный турнир. Поэтому я говорю: в Васюках надо устроить международный шахматный турнир. – Как? – закричали все. – Вполне реальная вещь,– ответил гроссмейстер,– мои личные связи и ваша самодеятельность – вот все необходимое и достаточное для организации международного васюкинского турнира. Подумайте над тем, как красиво будет звучать: «Международный васюкинский турнир 1927 года». Приезд Хозе–Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера, Алехина, Нимцовича, Рети, Рубинштейна, Мароцци, Тарраша, Видмара и доктора Григорьева обеспечен. Кроме того, обеспечено и мое участие! – Но деньги! – застонали васюкинцы,– Им же всем нужно деньги платить! Много тысяч денег! Где же их взять? – Все учтено могучим ураганом,– сказал О. Бендер,– деньги дадут сборы. – Кто же у нас будет платить такие бешеные деньги? Васюкинцы... – Какие там васюкинцы! Васюкинцы денег платить не будут. Они будут их получать! Это же все чрезвычайно просто. Ведь на турнир с участием таких величайших вельтмеистеров съедутся любители шахмат всего мира. Сотни тысяч людей, богато обеспеченных людей, будут стремиться в Васюки. Во–первых, речной транспорт такого количества пассажиров поднять не сможет. Следовательно, НКПС построит железнодорожную магистраль Москва – Васюки. Это – раз. Два – это гостиницы и небоскребы для размещения гостей. Три – поднятие сельского хозяйства в радиусе на тысячу километров: гостей нужно снабжать – овощи, фрукты, икра, шоколадные конфеты. Дворец, в котором будет происходить турнир,– четыре. Пять – постройка гаражей для гостевого автотранспорта. Для передачи всему миру сенсационных результатов турнира придется построить сверхмощную радиостанцию. Это – в–шестых. Теперь относительно железнодорожной магистрали Москва – Васюки. Несомненно, таковая не будет обладать такой пропускной способностью, чтобы перевезти в Васюки всех желающих. Отсюда вытекает аэропорт «Большие Васюки» – регулярное отправление почтовых самолетов и дирижаблей во все концы света, включая Лос–Анжелос и Мельбурн. Ослепительные перспективы развернулись перед васюкинскими любителями. Пределы комнаты расширились. Гнилые стены коннозаводского гнезда рухнули, и вместо и их в голубое небо ушел стеклянный тридцатитрехэтажный дворец шахматной мысли. В каждом его зале, в каждой комнате и даже в проносящихся пулей лифтах сидели вдумчивые люди и играли в шахматы на инкрустированных малахитом досках......–Не беспокойтесь, – сказал Остап, – мой проект гарантирует вашему городу неслыханный расцвет производительных сил. Подумайте, что будет, когда турнир окончится и когда уедут все гости. Жители Москвы, стесненные жилищным кризисом, бросятся в ваш великолепный город. Столица автоматически переходит в Васюки. Сюда приезжает правительство. Васюки переименовываются в Нью–Москву, Москва – в Старые Васюки. Ленинградцы и харьковчане скрежещут зубами, но ничего не могут поделать. Нью–Москва становится элегантнейшим центром Европы, а скоро и всего мира. – Всего мира!!! – застонали оглушенные васюкинцы. – Да! А впоследствии и вселенной. Шахматная мысль, превратившая уездный город в столицу земного шара, превратится в прикладную науку и изобретет способы междупланетного сообщения. Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль. А там, как знать, может быть, лет через восемь в Васюках состоится первый в истории мироздания междупланетный шахматный конгресс! Остап вытер свой благородный лоб. Ему хотелось есть до такой степени, что он охотно съел бы зажаренного шахматного коня.

– Да–а, – выдавил из себя одноглазый, обводя пыльное помещение сумасшедшим взором. – Но как же практически провести мероприятие в жизнь, подвести, так сказать базу? Присутствующие напряженно смотрели на гроссмейстера. – Повторяю, что практически дело зависит только от вашей самодеятельности. Всю организацию, повторяю, я беру на себя. Материальных затрат никаких, если не считать расходов на телеграммы. Одноглазый подталкивал своих соратников. – Ну! – спрашивал он. – Что скажете? – Устроим! Устроим! – гомонили васюкинцы. – Сколько нужно денег на... это... телеграммы? – Смешная цифра, – сказал Остап, – сто рублей. – У нас в кассе только двадцать один рубль шестнадцать копеек. Этого, конечно, мы понимаем, далеко не достаточно... Но гроссмейстер оказался покладистым организатором. – Ладно, – сказал он, – давайте ваши двадцать рублей. – А хватит? – спросил одноглазый. – На первичные телеграммы хватит. А потом начнутся пожертвования, и денег некуда будет девать. Упрятав деньги в зеленый походный пиджак, гроссмейстер напомнил собравшимся о свой лекции и сеансе одновременной игры на 160 досках, любезно распрощался до вечера и отправился в клуб «Картонажник» на свидание с Ипполитом Матвеевичем.

Фрагмент 5. [Ильф, Петров 1976: 9 – 11] Через минуту он уже стучался в дверь кабинета предисполкома. - Вам кого? – спросил его секретарь, сидевший за столом рядом с дверью. – Зачем вам к председателю? По какому делу? Как видно, посетитель тонко знал систему обращения с секретарями правительственных, хозяйственных и общественных организаций. Он не стал уверять, что прибыл по срочному казенному делу. – По личному,– сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель.– К вам можно? И, не дожидаясь ответа, приблизился к письменному столу: – Здравствуйте, вы меня не узнаете? Председатель, черноглазый большеголовый человек в синем пиджаке и в таких же брюках, заправленных в сапоги на высоких скороходовских каблучках, посмотрел на посетителя довольно рассеянно и заявил, что не узнает. – Неужели не узнаете? А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца. – Я тоже похож на своего отца,– нетерпеливо сказал председатель.– Вам чего, товарищ? – Тут все дело в том, какой отец,– грустно заметил посетитель.– Я сын лейтенанта Шмидта. Председатель смутился и привстал. Он живо вспомнил знаменитый облик революционного лейтенанта с бледным лицом и в черной пелерине с бронзовыми львиными застежками. Пока он собирался с мыслями, чтобы задать сыну черноморского героя приличествующий случаю вопрос, посетитель присматривался к меблировке кабинета взглядом разборчивого покупателя …... «А шкафчик–то типа «Гей, славяне!»,– подумал посетитель.– Тут много не возьмешь. Нет, это не Рио–де–Жанейро». – Очень хорошо, что вы зашли,– сказал, наконец, председатель.– Вы, вероятно, из Москвы? – Да, проездом,– ответил посетитель, разглядывая козетку и все более убеждаясь, что финансовые дела исполкома плохи. Он предпочитал исполкомы, обставленные новой шведской мебелью ленинградского древтреста. Председатель хотел было спросить о цели приезда лейтенантского сына в Арбатов, но неожиданно для самого себя жалобно улыбнулся и сказал: – Церкви у нас замечательные. Тут уже из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. Скажите, а вы–то сами помните восстание на броненосце «Очаков»?

– Смутно, смутно,– ответил посетитель.– В то героическое время я был еще крайне мал. Я был дитя. – Простите, а как ваше имя? – Николай... Николай Шмидт. – А по батюшке? «Ах, как нехорошо!» – подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца. – Да-а,– протянул он, уклоняясь от прямого ответа,– теперь многие не знают имен героев. Угар нэпа. Нет того энтузиазма. Я собственно попал к вам в город совершенно случайно. Дорожная неприятность. Остался без копейки. Председатель очень обрадовался перемене разговора. Ему показалось позорным, что он забыл имя очаковского героя. «Действительно,– думал он, с любовью глядя на воодушевленное лицо героя,– глохнешь тут за работой. Великие вехи забываешь». – Как вы говорите? Без копейки? Это интересно. – Конечно, я мог бы обратиться к частному лицу,– сказал посетитель,– мне всякий даст, но, вы понимаете, это не совсем удобно с политической точки зрения. Сын революционера – и вдруг просит денег у частника, у нэпмана... Последние слова сын лейтенанта произнес с надрывом. Председатель тревожно прислушался к новым интонациям в голосе посетителя. «А вдруг припадочный? – подумал он,– хлопот с ним не оберешься». – И очень хорошо сделали, что не обратились к частнику,– сказал вконец запутавшийся председатель. Затем сын черноморского героя мягко, без нажима перешел к делу. Он просил пятьдесят рублей. Председатель, стесненный узкими рамками местного бюджета, смог дать только восемь рублей и три талона на обед в кооперативной столовой «Бывший друг желудка».

Фрагмент 6. [Гоголь 1975: 357 – 360] Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было в его комнате. Долго он не мог придумать, в каких бы словах изъяснить причину своего посещения. Он уже хотел было выразиться в таком духе, что, наслышась о добродетели и редких свойствах души его, почел долгом принести лично дань уважения, но, спохватился и почувствовал, что это слишком. Искоса бросив еще один взгляд на все, что было в комнате, он почувствовал, что слово «добродетель» и «редкие свойства души» можно с успехом заменить словами «экономия» и «порядок»;

и потому, преобразивши таким образом речь, он сказал, что, наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение. Конечно, можно бы было привести иную, лучшую причину, но ничего иного не взбрело тогда на ум. На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!» - Я давненько не вижу гостей, сказал он, - сказал он, - да, признаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяйстве-то упущения… да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить, еще пожару наделаешь. «Вон оно как! – подумал про себя Чичиков. – Хорошо же, что я у Собакевича перехватил ватрушку да ломоть бараньего бока». - И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! – продолжал Плюшкин. – Да и в самом деле, как прибережешь его? Землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы ему в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру! – Мне, однако же, сказывали,– скромно заметил Чичиков,– что у вас более тысячи душ. – А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков. – Скажите! и много выморила? – воскликнул Чичиков с участием. – Да, снесли многих. – А позвольте узнать: сколько числом?

– Душ восемьдесят. – Нет? – Не стану лгать, батюшка. – Позвольте еще спросить: ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии? – Это бы еще слава богу,– сказал Плюшкин,– да лих–то, что с того времени до ста двадцати наберется. – Вправду? Целых сто двадцать? – воскликнул Чичиков и даже разинул несколько рот от изумления. – Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! – сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся таким почти радостным восклицанием. Чичиков заметил, что в самом деле неприлично подобное безучастие к чужому горю, и потому вздохнул тут же и сказал, что соболезнует. – Да ведь соболезнование в карман не положишь,– сказал Плюшкин.– Вот возле меня живет капитан;

черт знает его, откуда взялся, говорит – родственник: "Дядюшка, дядюшка!" – и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует! Чичиков постарался объяснить, что его соболезнование совсем не такого рода, как капитанское, и что он не пустыми словами, а делом готов доказать его и, не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями. Предложение, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Он, вытаращив глаза, долго смотрел на него и наконец спросил: – Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе? – Нет,– отвечал Чичиков довольно лукаво,– служил по статской. – По статской? – повторил Плюшкин и стал жевать губами, как будто что-нибудь кушал.– Да ведь как же? Ведь это вам самим–то в убыток? – Для удовольствия вашего готов и на убыток. – Ах, батюшка! ах, благодетель мой! – вскрикнул Плюшкин, не замечая от радости, что у него из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись, показали платье, не весьма приличное для рассматриванья.– Вот утешили старика! Ах, господи ты мой! ах, святители вы мои!.. – Далее Плюшкин и говорить не мог. Но не прошло и минуты, как эта радость, так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его, так же мгновенно и прошла, будто ее вовсе не бывало, и лицо его вновь приняло заботливое выражение. Он даже утерся платком и, свернувши его в комок, стал им возить себя по верхней губе. – Как же, с позволения вашего, чтобы не рассердить вас, вы за всякий год беретесь платить за них подать? и деньги будете выдавать мне или в казну? – Да мы вот как сделаем: мы совершим на них купчую крепость, как бы они были живые и как бы вы их мне продали. – Да, купчую крепость...– сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами.– Ведь вот купчую крепость – всё издержки. Приказные такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь, такое сребролюбие! Я не знаю, как священники–то не обращают на это внимание;

сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни говори, а против слова-то божия не устоишь. «Ну, ты, я думаю, устоишь!» – подумал про себя Чичиков и произнес тут же, что, из уважения к нему, он готов принять даже издержки по купчей на свой счет. Услыша, что даже издержки по купчей он принимает на себя, Плюшкин заключил, что гость должен быть совершенно глуп и только прикидывается, будто служил статской, а, верно, был в офицерах и волочился за терками. При всем том он, однако ж, не мог скрыть ее радости и пожелал всяких утешений не только ему, но даже и деткам его, не спросив, были ли они у него или нет.

Фрагмент 7. [Семенов 2002: 145 - 150] — Добрый вечер, пастор, - сказал Штирлиц, быстро затворяя за собой дверь. — Простите, что я так поздно. Вы уже спали? — Добрый вечер. Я уже спал, но пусть это не тревожит вас;

входите, пожалуйста, сейчас я зажгу свечи. Присаживайтесь. — Спасибо. Куда позволите? — Куда угодно. Здесь теплее, у кафеля. Может быть, сюда? — Я сразу простужаюсь, если выхожу из тепла в холод. Всегда лучше одна, постоянная температура. Пастор, кто у вас жил месяц тому назад? — У меня жил человек. - Кто он? — Я не знаю. — Вы не интересовались, кто он? — Нет. Он просил убежища, ему было плохо, и я не мог ему отказать, - Это хорошо, что вы мне так убежденно лжете. Он говорил вам, что он марксист. Вы спорили с ним как с коммунистом. Он не коммунист, пастор. Он им никогда не был. Он мой агент, он провокатор гестапо. —Ах, вот оно что... Я говорил с ним как с человеком. Не важно, кто он;

коммунист или ваш агент. Он просил спасения. Я не мог отказать ему. — Вы не могли ему отказать, — повторил Штирлиц, — и вам не важно, кто он: коммунист или агент гестапо... А если из-за того, что вам важен «просто человек», абстрактный человек, конкретные люди попадут на виселицу — это для вас важно?! — Да, это важно для меня... — А если — еще более конкретно — на виселицу первыми попадут ваша сестра и ее дети, — это для вас важно? — Это же злодейство! — Говорить, что вам не важно, кто перед вами — коммунист или агент гестапо, — еще большее злодейство, — ответил Штирлиц, садясь. — Причем ваше злодейство догматично, а поэтому особенно страшно. Сядьте. И слушайте меня. Ваш разговор с моим агентом записан на пленку. Нет, это не я делал, это все делал он. Я не знаю, что с.ним: он прислал мне странное письмо, И потом, без пленки, которую я уничтожил, ему не поверят. С ним вообще не станут говорить, ибо он мой агент. Что касается вашей сестры, то она должна быть арестована, как только вы пересечете границу Швейцарии. — Но я не собираюсь пересекать границу Швейцарии. — Вы пересечете ее, а я позабочусь о том, чтобы ваша сестра была в безопасности. — Вы словно оборотень... Как я могу верить вам, если у вас столько лиц? — Вам ничего другого не остается, пастор. И вы поедете в Швейцарию хотя бы для того, чтобы спасти жизнь своих близких. Или нет? — Да. Я поеду. Чтобы спасти им жизнь. — Отчего вы не спрашиваете, что вам придется делать в Швейцарии? Вы откажетесь ехать туда, если я поручу вам взорвать кирху, не так ли? — Вы умный человек. Вы, вероятно, точно рассчитали, что в моих силах и что выше моих сил... — Правильно. Вам жаль Германию? — Мне жаль немцев. — Хорошо. Кажется ли вам, что мир — не медля ни минуты — это выход для немцев? — Это выход для Германии... — Софистика, пастор, софистика. Это выход для немцев, для Германии, для человечества. Нам погибать не страшно — мы отжили свое, и потом, мы одинокие стареющие мужчины. А дети? —Я слушаю вас. — Кого вы сможете найти в Швейцарии из ваших коллег по движению пацифистов? — Диктатуре понадобились пацифисты? — Нет, диктатуре не нужны пацифисты. Они нужны тем, кто трезво оценивает момент, понимая, что каждый новый День войны — это новые жертвы, причем бессмысленные. - Гитлер пойдет на переговоры? — Гитлер на переговоры не пойдет. На переговоры пойдут иные люди. Но это преждевременный разговор. Сначала мне нужно иметь гарантии, что вы свяжетесь там с людьми, которые обладают достаточным весом. Нужны люди, которые смогут помочь вам вступить в переговоры с представителями западных держав, Кто может помочь вам в этом? Пастор пожал плечами: — Фигура президента швейцарской республики вас устроит? — Нет. Это официальные каналы. Это несерьезно. Я имею в виду деятелей церкви, которые имеют вес в мире. — Все деятели церкви имеют вес в этом мире, — сказал пастор, но, увидев, как снова дрогнуло лицо Штирлица, быстро добавил: — У меня там много друзей. Было бы наивностью с моей стороны обещать что-либо, но я думаю, мне удастся обсудить этот вопрос с серьезными людьми. Брюнинг, например... Его уважают... Однако меня будут спрашивать, кого я представляю. - Немцев, — коротко ответил Штирлиц. — Бели вас спросят, кто конкретно намерен вести переговоры, вы спросите: «А кто конкретно поведет их со стороны Запада?» Но это через связь, которую я вам дам... - Через что? — не понял пастор. Штирлиц улыбнулся и пояснил: — Все детали мы еще оговорим. Пока нам важна принципиальная договоренность. — А где гарантия, что сестра и ее дети не попадут на виселицу? — Я освободил вас из тюрьмы? Да. — Как вы думаете, это было легко? — Думаю, что нет. — Как вы думаете, имея на руках запись вашего разговора с провокатором, мог бы я послать вас в печь?— Бесспорно. — Вот я вам и ответил. Ваша сестра будет в безопасности, До тех пор, естественно, пока вы будете делать то, что вам предписывает долг человека, скорбящего о немцах. — Вы угрожаете мне? — Я предупреждаю вас. Если вы поведете себя иначе, я ничего не смогу сделать для того, чтобы спасти вас и вашу сестру. — Когда все это должно произойти? — Скоро. И последнее: кто бы ни спросил вас о нашем разговоре... — Я стану молчать. — Даже если вас будут спрашивать об этом под пыткой? — Я буду молчать. — Хочу вам верить... — Кто из нас двоих сейчас больше рискует? —- Как вам кажется? — Мне кажется, что больше рискуете вы. — Правильно. — Вы искренни в желании найти мир для немцев? — Да. — Вы недавно пришли к этой мысли: дать мир людям? — Да как вам сказать, — ответил Штирлиц, — трудно ответить до конца честно, пастор. И чем честнее я отвечу, тем большим лжецом, право слово, могу вам показаться. — В чем будет состоять моя миссия более конкретно? Я ведь не умею воровать документы и стрелять из-за угла... — Во-первых, — усмехнулся Штирлиц, — этому недолго научиться. А во-вторых, я не требую от вас умения стрелять из-за угла. Вы скажете своим друзьям, что Гиммлер через такогото или такого-то своего представителя — имя я вам назову позже — провоцирует Запад. Вы объясните, что этот или тот человек Гиммлера не может хотеть мира, вы докажете своим друзьям, что этот человек — провокатор, лишенный веса и уважения даже в СС. Вы скажете, что вести переговоры с таким человеком — не только глупо, но и смешно. Вы еще раз повторите им, что это безумие — идти на переговоры с СС, с Гиммлером, что переговоры надо вести с иными людьми, и назовете им серьезные имена сильных и умных людей. Но это — после, Перед тем как уйти, он спросил: — Кроме вашей прислуги, в доме никого нет? — Прислуги тоже нет дома, она уехала к родным в деревню. — Можно осмотреть дом? — Пожалуйста...

Штирлиц поднялся на второй этаж и посмотрел из-за занавески на улицу: центральная аллея маленького городка просматривалась отсюда вся. На аллее никого не было.

Фрагмент 8. [Семенов 2002: 150 - 154] — Доброе утро, фрау Кин. Как наши дела? Что маленький? — Спасибо, мой господин. Теперь он начал покрикивать, и я успокоилась. Я боялась, что из-за моей контузии у него что-то с голосом. Врачи осмотрели его: вроде бы все в порядке. — Ну и слава Богу! Бедные дети... Такие страдания для малюток, только-только вступающих в мир! В этот грозный мир... А у меня для вас новости. — Хорошие? — В наше время все новости дурные, но для вас они скорее хорошие. — Спасибо, — откликнулась Кэт. - Я никогда не забуду вашей доброты. — Скажите, пожалуйста, как ваша головная боль? — Уже лучше. Во всяком случае, головокружение проходит, и нет этих изнуряющих приступов обморочной дурноты. — Это симптомы сотрясения мозга. — Да. Если бы не моя грива — мальчика не было б вовсе. Грива приняла на себя первый удар этой стальной балки. — У вас не грива. У вас роскошные волосы. Я любовался ими в первое свое посещение. Вы пользовались какими-нибудь особыми шампунями? — Да, Дядя присылал нам из Швеции иранскую хну и хорошие американские шампуни. Кэт все поняла. Она перебрала в памяти вопросы, которые задавал ей «господин из страховой компании». Версия дяди из Стокгольма была надежной и проверенной. Она придумала несколько версий по поводу чемодана. Она знала, что это — самый трудный вопрос, которого она постарается сегодня избежать, сказавшись совсем больной. Она решила посмотреть «страхового агента» в деле. Шведский дядя — самое легкое. Пусть это будет обоюдным экзаменом. Главное — начать первой, посмотреть, как он поведет себя. — Кстати, о вашем дядюшке. У него есть телефон в Стокгольме? - Муж никогда не звонил туда. Она еще не верила в то, что Эрвина больше нет. Она попросту не могла поверить в это. После первой истерики, когда она молча билась в рыданиях, старая санитарка сказала: — Не надо, миленькая. У меня так было с сыном. Тоже думали, что погиб, а он лежал в госпитале. А сейчас прыгает без ноги, но — дома, в армию его не взяли, значит, будет жить. Кэт захотелось сразу же, немедля переслать записку Штирлицу с просьбой узнать, что с Эрвином, но она понимала, что делать этого никак нельзя, хотя без связи со Штирлицем ей не обойтись. Поэтому она приказывала себе думать о том, как умно связаться со Штирлицем, который найдет Эрвина в госпитале, и все будет хорошо, и маленький будет гулять с Эрвином по Москве, когда все это кончится, и настанет теплое бабье лето с золотыми паутинками в воздухе, и березы будут желтые-желтые, высокие, чистые... — Фирма, - продолжал человек, — поможет получить телефонный разговор с дядей, как только врачи позволят вам встать. Знаете, эти шведы — нейтралы, они богаты, и долг дяди — помочь вам. Вы дадите ему послушать в трубку, как кричит маленький, и его сердце дрогнет. Теперь вот что... Я договорился с руководством нашей компании, что мы выдадим вам первое пособие на этих днях, не дожидаясь общей перепроверки суммы вашей страховки. Но нам необходимы имена двух гарантов. —Кого? — Двух людей, которые бы гарантировали... простите меня, но я всего-навсего чиновник, не сердитесь, — которые бы подтвердили вашу честность. Еще раз прошу понять меня верно... — Ну, кто же станет давать такую гарантию? — Неужели у вас нет друзей? - Таких? Нет, таких нет. — Ну, хорошо. Знакомые-то у вас есть? Просто знакомые, которые подтвердили бы нам, что знали вашего мужа. — Знают, — поправила Кэт.

— Он жив?! — Да. — Где он? Он был здесь? Кэт отрицательно покачала головой: — Нет. Он в каком-нибудь госпитале. Я верю, что он жив. — Я искал. — Во всех госпиталях? — Да. — И в военных тоже? — Почему вы думаете, что он мог попасть в военный госпиталь? — Он инвалид войны... Офицер... Он был без сознания, его могли отвезти в военный госпиталь... — Теперь я за вас спокоен, — улыбнулся человек. — У вас светлая голова, и дело явно идет на поправку. Назовите мне, пожалуйста, кого-либо из знакомых вашего супруга, я к завтрашнему дню уговорю этих людей дать гарантию. Кэт чувствовала, как у нее шумело в висках. С каждым новым вопросом в висках шумело все больше и больше. Даже не шумело, а молотило каким-то тупым металлическим и громким молотом. Но она понимала, что молчать и не отвечать сейчас, после того как она все эти дни уходила от конкретных вопросов, было бы проигрышем. Она вспоминала дома на своей улице, особенно разрушенные. У Эрвина чинил радиолу генерал в отставке Нуш. Так. Он жил в Рансдорфе, это точно. Возле озера. Пусть спрашивает его. — Попробуйте поговорить с генералом в отставке Фрицем Нушем. Он живет в Рансдорфе, возле озера. Он давний знакомый мужа. Я молю Бога, чтобы он оказался добр к нам и сейчас. — Фриц Нуш, — повторил человек, записывая это имя в свою книжечку, — в Рансдорфе. А улицу не помните? — Не помню. — В справочном столе могут не дать адреса генерала... — Но он такой старенький. Он уже не воюет. Ему за восемьдесят. — Голова-то у него варит? — Что? — Нет, нет. Просто я боюсь, у него склероз. Будь моя воля, я бы всех людей старше семидесяти насильно отстранял от работы и отправлял в специальные зоны для престарелых. От стариков все зло в этом мире. — Ну что вы. Генерал так добр... — Хорошо. Кто еще? «Назвать фрау Корн? — подумала Кэт. — Наверное, опасно. Хотя мы ездили к ней отдыхать, но с нами был чемодан. Она может вспомнить, если ей покажут фото. А она была бы хорошей кандидатурой — муж майор СС...» — Попробуйте связаться с фрау Айхельбреннер. Она живет в Потсдаме. Собственный дом возле ратуши. — Спасибо. Это уже кое-что. Я постараюсь сделать этих людей вашими гарантами, фрау Кин. Да, теперь вот еще что. Ваш консьерж опознал среди найденных чемоданов два ваших. Завтра утром я приду вместе с ним, и мы при нем и при враче вскроем эти чемоданы: может быть, вы сразу же распорядитесь ненужными вещами, и я поменяю их на белье для нашего карапузика. «Ясно, — подумала Кэт. — Он хочет, чтобы я сегодня же попыталась наладить связь с кемто из друзей». — Большое спасибо, — сказала она, — Бог отплатит вам за доброту. Бог никогда не забывает добра... — Ну что ж... Желаю вам скорейшего выздоровления, и поцелуйте от меня вашего великана. Вызвав санитарку, человек сказал ей: — Если она попросит вас позвонить куда-либо или передаст записку, немедленно звоните ко мне — домой или на работу, не важно. И в любое время. В любое, — повторил он. — А если кто-нибудь придет к ней — сообщите вот сюда, — он дал ей телефон, — эти люди в трех минутах от вас. Вы задержите посетителя под любым предлогом. Фрагмент 9. [Семенов 2002: 154 - 156] Выходя из своего кабинета, Штирлиц увидел, как по коридору несли чемодан Эрвина. Он узнал бы этот чемодан из тысячи: в нем хранился передатчик. Штирлиц рассеянно и не спеша пошел следом за двумя людьми, которые, весело о чем-то переговариваясь, занесли этот чемодан в кабинет штурмбанфюрера Рольфа. Штирлиц какое-то мгновение прикидывал: зайти в кабинет к штурмбанфюреру сразу же или попозже. Все в нем напряглось, он коротко стукнул в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, вошел к Рольфу. — Ты что, готовишься к эвакуации? — спросил он со смехом. Он не готовил эту фразу, она родилась в голове сама, видимо, в данной ситуации была точной. — Нет, — ответил Рольф, — это передатчик. - Коллекционируешь? А где хозяин? — Хозяйка. По-моему, хозяину каюк. А хозяйка с новорожденным лежит в изоляторе госпиталя «Шарите». — С новорожденным? — Да. И голова у стервы помята. — Худо. Как ее допрашивать в таком состоянии? — По-моему, именно в таком состоянии и допрашивать. А то мы канителимся, канителимся, ждем чего-то. Главное, наш болван из отделения показал ей фото чемоданов — вкупе с этим. Спрашивал, не видит ли она здесь своих вещей. Слава Богу, сбежать она не может: у нее там ребенок, а в детское отделение никого не пускают. Я не думаю, чтобы она ушла, бросив ребенка... В общем-то, черт его знает. Я решил сегодня привезти ее сюда. — Разумно, — согласился Штирлиц. — Пост там поставили? Надо же смотреть за возможными контактами. — Да, мы там посадили свою санитарку и заменили сторожа нашим работником, — Тогда стоит ли ее брать сюда? Поломаешь всю игру. А вдруг она решит искать связь? — Я и сам на распутье. Боюсь, она очухается. Знаешь этих русских — их надо брать тепленькими и слабыми... — Почему ты решил, что она русская? — С этого и заварилась вся каша. Она орала по-русски, когда рожала. Штирлиц усмехнулся и сказал, направляясь к двери: — Бери ее поскорей. Хотя... Может получиться красивая игра, если она начнет искать контакты. Думаешь, ее сейчас не разыскивают по всем больницам их люди? — Эту версию мы до конца не отрабатывали... — Дарю... Не поздно этим заняться сегодня. Будь здоров и желаю удачи. — Около двери Штирлиц обернулся:

- Это интересное дело. Главное здесь не переторопить. И советую: не докладывай большому начальству — они тебя заставят гнать работу. Уже открыв дверь, Штирлиц хлопнул себя по лбу и засмеялся: — Я стал склеротическим идиотом... Я ведь шел к тебе за снотворным. Все знают, что у тебя хорошее шведское снотворное. Запоминается последняя фраза. Важно войти в нужный разговор, но еще важнее искусство выхода из разговора. Теперь, думал Штирлиц, если Рольфа спросят, кто к нему заходил и зачем, он наверняка ответит, что заходил к нему Штирлиц и просил хорошее шведское снотворное. Рольф снабжал половину управления снотворным - его дядя был аптекарь.

Фрагмент 10. [Семенов 2002: 156 - 158]...А сейчас;

после разговора с Рольфом, Штирлицу предстояло сыграть ярость. Он поднялся к Шелленбергу и сказал: — Бригадефюрер, мне лучше сказаться больным, а я действительно болен, и попроситься на десять дней в санаторий — иначе я сдам... Говоря это шефу разведки, он был бледен, до синевы бледен, И не потому только, что решалась судьба Кэт, а следовательно, и его судьба. Он понимал, что ей предстоит здесь: новорожденному на пятом часу допроса приставляют пистолет к затылку и обещают застрелить на глазах матери, если она не заговорит. Обычная провокация папаши Мюллера: никогда еще никому из детей они не стреляли в затылок. Жалость здесь ни при чем — люди Мюллера могли вытворять ве щи похуже. Просто они понимали, что после этого мать сойдет с ума и вся операция провалится. Но действовал этот метод устрашения безотказно. Лицо Штирлица сейчас стало сине-бледным не потому, что он понимал, какие ждут его муки, скажи Кэт о нем. Все проще;

он играл ярость. Настоящий разведчик сродни актеру или писателю. Только если фальшь в игре грозит актеру тухлыми помидорами, а неправда и отсутствие логики отомстят писателю презрительными усмешками читателей, то разведчику это обернется смертью. — В чем дело? — удивился Шелленберг. — Что с вами? — По-моему, мы все под колпаком у Мюллера. То этот идиотизм с «хвостом» на Фридрихштрассе, а сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо, работавшую очень активно. Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре. Шелленберг сразу потянулся к телефонной трубке. — Не надо, — сказал Штирлиц. — Ни к чему. Начнется склока, обычная склока между разведкой и контрразведкой. Не надо. Дайте мне санкцию: я поеду сейчас к этой бабе, возьму ее к нам и хотя бы проведу первый допрос. Может быть, я самообольщаюсь, но я проведу его лучше Рольфа. Потом пусть этой женщиной занимается Рольф — для меня важнее всего дело, а не честолюбие. — Поезжайте, — сказал Шелленберг, — а я все-таки позвоню рейхсфюреру. — Лучше зайти к нему, — ответил Штирлиц. — Мне не очень-то нравится вся эта возня. —Поезжайте, — повторил Шелленберг, — и делайте свое дело. А потом поговорим о пасторе. Он нам понадобится завтра-послезавтра. — Я не могу разрываться между двумя делами. — Можете. Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе. За редким исключением он разваливается после применения специальных мер головорезами Мюллера. Вам все станет ясно в первые часы. Если эта дама будет молчать — передайте ее Мюллеру, пусть они разобьют себе лоб. Если она заговорит - запишем себе в актив и утрем нос баварцу. Так в минуты раздражения Шелленберг называл одного из самых ненавистных ему людей — шефа гестапо Мюллера.

Фрагмент 11. [Семенов 2002: 260 - 269] — Что-нибудь случилось? — спросил Штирлиц, когда Мюллер вернулся в подземелье. — Я отчего-то волновался. — Правильно делали, — согласился Мюллер, — Я тоже волновался. — Я вспомнил, — сказал Штирлиц. - Что именно? — Откуда на чемодане русской могли быть мои пальцы... Где она, кстати? Я думал, вы устроите нам свидание. Так сказать, очную ставку. — Она в больнице. Скоро ее привезут. — А что с ней случилось? — С ней-то ничего. Просто, чтобы она заговорила, Рольф переусердствовал с ребенком. «Врет, — понял Штирлиц. — Он бы не стал сажать меня на растяжку, если бы Кэт заговорила. Он рядом с правдой, но он врет». — Ладно, время пока терпит. — Почему «пока»? Время просто терпит. — Время пока терпит, — повторил Штирлиц. — Если вас действительно интересует эта катавасия с чемоданом, то я вспомнил. Это стоило мне еще нескольких седых волос, но правда всегда торжествует — это мое убеждение. — Радостное совпадение наших убеждений. Валяйте факты. — Для этого вы должны вызвать всех полицейских, стоявших в зоне оцепления на Кепеникштрассе и Байоретерштрассе, — я там остановился, и мне не разрешили проехать даже после предъявления жетона СД. Тогда я поехал в объезд. Там меня тоже остановили, и я очутился в заторе. Я пошел посмотреть, что случилось, и полицейские — молодой, но, видимо, серьезно больной парень, скорее всего туберкулезник, и его напарник, того я не очень хорошо запомнил, ~ не позволяли мне пройти к телефону, чтобы позвонить Шелленбергу. Я предъявил им жетон и позволяли мне пройти к телефону, чтобы позвонить Шелленбергу. Я предъявил им жетон и пошел звонить. Там стояла женщина с детьми, и я вынес ей из развалин коляску. Потом я перенес подальше от огня несколько чемоданов. Вспомните фотографию чемодана, найденного после бомбежки. Раз. Сопоставьте его обнаружение с адресом, по которому жила радистка, — два. Вызовите полицейских из оцепления, которые видели, как я помогал несчастным переносить их чемоданы, — три. Если хоть одно из моих доказательств окажется ложью, дайте мне пистолет с одним патроном: ничем иным свою невиновность я не смогу доказать. — Хм, — усмехнулся Мюллер. — А что? Давайте попробуем. Сначала послушаем наших немцев, а потом побеседуем с вашей русской. — С нашей русской! — тоже улыбнулся Штирлиц. —Хорошо, хорошо, — сказал Мюллер, — не хватайте меня за язык... Он вышел, чтобы позвонить к начальнику школы фюреров полиции оберштурмбанфюреру СС доктору Хельвигу, а Штиряиц продолжал анализировать ситуацию: «Даже если они сломали девочку — а он специально сказал про ее сына: они могли мучить маленького, и она бы не выдержала этого, но что-то у них все равно сорвалось, иначе они бы привезли Кэт сюда... Если Плейшнер у них — они бы тоже не стали ждать: в таких случаях промедление глупо, упускаешь инициативу». — Вас кормили? — спросил Мюллер, вернувшись. — Перекусим? — Пора бы, — согласился Штирлиц. — Я попросил принести нам чего-нибудь сверху. — Спасибо, Вызвали людей? — Вызвал. — Вы плохо выглядите. — Э, — махнул рукой Мюллер. — Хорошо еще, что вообще живу. А почему вы так хитро сказали «пока»? «Пока есть время». Давайте высказывайтесь — чего уж там. — Сразу после очной ставки, — ответил Штирлиц. — Сейчас нет смысла. Бели мою правоту не подтвердят — нет смысла говорить. Открылась дверь, и охранник принес поднос, покрытый белой крахмальной салфеткой. На подносе стояла тарелка с вареным мясом, хлеб, масло и два яйца. — В такой тюрьме, да еще в подвале, я бы согласился поспать денек-другой. Здесь даже бомбежки не слышно. — Поспите еще. — Спасибо, — рассмеялся Штирлиц. — А что? — усмехнулся Мюллер. — Серьезно говорю... Мне нравится, как вы держитесь. Выпить хотите? — Нет. Спасибо. — Вообще не пьете? — Боюсь, что вам известен даже мой любимый коньяк. — Не считайте себя фигурой, равной Черчиллю. Только о нем я знаю, что он любит русский коньяк больше всех остальных. Ладно. Как хотите, а я выпью. Чувствую я себя действительно не лучшим образом....Мюллер, Шольц и Штирлиц сидели в пустом кабинете следователя Холтоффа — на стульях, поставленных вдоль стены. Оберщтурмбанфюрер Айсман открыл дверь и ввел полицейского в форме. — Хайль Гитлер! — воскликнул тот, увидав Мюллера в генеральской форме. Мюллер ничего ему не ответил. - Вы не знаете никого из этих трех людей? — спросил Айсман полицейского. - Нет, — ответил полицейский, опасливо покосившись на колодку орденов и рыцарский крест на френче Мюллера. — Вы никогда не встречались ни с кем из этих людей? - Как мне помнится — ни разу не встречался. —- Может быть, вы встречались мельком, во время бомбежки, когда вы стояли в оцеплении, возле разрушенных домов? — В форме-то приезжали, — ответил полицейский, — много в форме приезжало смотреть развалины. А припомнить конкретно не могу... — Ну, спасибо. Пригласите войти следующего. Когда полицейский вышел, Штирлиц сказал;

— Ваша форма их сбивает. Они же только вас и видят. — Ничего, не собьет, — ответил Мюллер. — Что же мне, сидеть голым? — Тогда напомните им конкретное место, — попросил Штирлиц. — Иначе им трудно вспомнить — они же стоят на улицах по десять часов в день, им все люди кажутся на одно лицо. — Ладно, — согласился Мюллер, - этого-то вы не помните? — Нет, этого я не видел. Я вспомню тех, кого видел. Второй полицейский тоже никого не опознал. Только седьмым по счету вошел тот болезненный молодой шуцман, видимо, туберкулезник. — Вы кого-нибудь видели из этих людей? — спросил Айсман. — Нет, По-моему, нет... — Вы стояли в оцеплении на Кепеникштрассе? — Ах да, да, — обрадовался шуцман, - вот этот господин показывал свой жетон. Я пропустил его к пожарищу. - Он просил вас пропустить его? — Нет... Просто он показал свой жетон, он в машине ехал, а я никого не пускал. И он прошел... А что? — вдруг испугался шуцман. — Если он не имел права... Я знаю приказ - пропускать всюду людей из гестапо. —- Он имел право, — сказал Мюллер, поднявшись со стула, — он не враг, не думайте. Мы работаем все вместе. Он там что, искал роженицу на пожарище? Он интересовался судьбой несчастной? — Нет... Ту роженицу увезли еще ночью, а он ехал утром. — Он искал вещи этой бедной женщины? Вы помогали ему? — Нет, — шуцман поморщил лоб, — он там, я помню, перенес коляску какой-то женщине. Детскую коляску. Нет, я не помогал, я был рядом. — Она стояла возле чемоданов? — Кто? Коляска? — Нет. Женщина. — Вот этого я не помню. По-моему, там лежали какие-то чемоданы, но про чемоданы я точно не помню. Я запомнил коляску, потому что она рассыпалась, и этот господин собрал ее и отнес к противоположному тротуару. — Зачем? - спросил Мюллер. - А там было безопаснее, и пожарники стояли на нашей стороне. А у пожарников шланги, они могли погубить эту колясочку, тогда ребенку было б негде спать, а так женщина потом устроила эту коляску в бомбоубежище, и малыш там спал — я видел... — Спасибо, — сказал Мюллер, — вы нам очень помогли, Вы свободны. Когда шуцман ушел, Мюллер сказал Айсману:

- Остальных освободить. —Там должен быть еще пожилой, — сказал Штирлиц, — он тоже подтвердит. — Ладно, хватит, — поморщился Мюллер. — Достаточно. — А почему не пригласили тех, кто стоял в первом оцеплении, когда меня завернули? — Это мы уже выяснили, — сказал Мюллер. — Шольц, вам все точно подтвердили? —Да, обергруппенфюрер. Показания Хельвига, который в тот день распределял наряды и контактировал со службой уличного движения, уже доставлены. — Спасибо, — сказал Мюллер, — вы все свободны. Шодьц и Айсман пошли к двери, Штирлиц двинулся следом за ними. — Штирлиц, я вас задержу еще на минуту, — остановил его Мюллер. Он дождался, пока Айсман и Шольц ушли, закурил и отошел к столу. Сел на краешек — все сотрудники гестапо взяли у него эту манеру — и спросил: ~ Ну ладно, мелочи сходятся, а я верю мелочам. Теперь ответьте мне на один вопрос: где пастор Шлаг, мой дорогой Штирлиц? Штирлиц сыграл изумление. Он резко обернулся к Мюллеру и сказал: — С этого и надо было начинать! — Мне лучше знать, с чего начинать, Штирлиц. Я понимаю, что вы переволновались, но не следует забывать такт. — Я позволю себе говорить с вами в открытую. — Позволите себе? А как — я?

— Обергруппенфюрер, я понимаю, что разговоры Бормана по телефону ложатся на стол рейхсфюрера после того, как их просмотрит Шелленберг. Я понимаю, что вы не можете не выполнять приказов рейхсфюрера. Даже если они инспирированы вашим другом и моим шефом. Я хочу верить, что шофер Бормана арестован гестапо по прямому приказу сверху. Я убежден, что вам приказали арестовать этого человека. Мюллер лениво глянул в глаза Штирлицу, и Штирлиц почувствовал, как внутренне шеф гестапо весь напрягся — он ждал всего, но не этого. — Почему вы считаете... - начал было он, но Штирлиц снова перебил его: — Я понимаю, вам поручили скомпрометировать меня — любыми путями, для того чтобы я не мог больше встречаться с партайгеноссе Борманом. Я видел, как вы строили наш сегодняшний день, — в вас было все, как обычно, но в вас не было вдохновения, потому что вы понимали, кому выгодно и кому невыгодно положить конец моим встречам с Борманом. Теперь у меня нет времени: у меня сегодня встреча с Борманом. Я не думаю, чтобы вам было выгодно убрать меня. — Где вы встречаетесь с Борманом? — Возле музея природоведения. — Кто будет за рулем? - Второй шофер? — Нет. Мы знаем, что он завербован через гестапо Шелленбергом. — Кто это «мы»? — Мы — патриоты Германии и фюрера. — Вы поедете на встречу в моей машине, — сказал Мюллер, — это в целях вашей же безопасности. - Спасибо. — В портфель вы положите диктофон и запишете весь разговор с Борманом. И обговорите с ним судьбу шофера - Вы правы: меня вынудили арестовать шофера и применить к нему третью степень устрашения. Потом вы вернетесь сюда, и мы прослушаем запись беседы вместе. Машина будет ждать вас там же, возле музея. — Это неразумно, — ответил Штирлиц, быстро прикинув в уме все возможные повороты ситуации. — Я живу в лесу. Вот вам мой ключ. Поезжайте туда. Борман подвозил меня домой в прошлый раз: если бы шофер признался в этом, надеюсь, вы бы не мучили меня все эти семь часов? — А может быть, мне пришлось бы выполнить приказ, — сказал Мюллер, — и ваши муки прекратились бы семь часов назад. — Если бы это случилось, обергруппенфюрер, вы бы остались один на один со многими врагами — здесь, в этом здании. Уже около двери Штирлиц спросил: — Кстати, в этой комбинации, которую я затеял, мне очень нужна русская. Почему вы не привезли ее? И к чему такой глупый фокус с шифром из Берна? — Не так все это глупо, между прочим, как вам показалось. Мы обменяемся впечатлениями у вас, когда встретимся после вашей беседы с Борманом. — Хайль Гитлер! — сказал Штирлиц. —Да ладно вам, — буркнул Мюллер, — у меня и так в ушах звенит... — Я не понимаю... — словно натолкнувшись на какую-то невидимую преграду, остановился Штирлиц, не спуская руки с массивной медной ручки, врезанной в черную дверь. — Бросьте. Все вы прекрасно понимаете. Фюрер не способен принимать решений, и не следует смешивать интересы Германии с личностью Адольфа Гитлера. — Вы отдаете себе... — Да, да! Отдаю себе отчет! Тут нет аппаратуры прослушивания, а вам никто не поверит, передай вы мои слова, — да вы и не решитесь их никому передавать. Но себе - если вы не играете более тонкой игры, чем та, которую хотите навязать мне, — отдайте отчет;

Гитлер привел Германию к катастрофе. И я не вижу выхода из создавшегося положения. Понимаете? Не вижу. Да сядьте вы, сядьте... Вы что, думаете, у Бормана есть свой план спасения? Отличный от планов рейхсфюрера? Люди Гиммлера за границей под колпаком, он от агентов требовал дел, он не берег их. А ни один человек из бормановских германо-американских, германо-английских, германобразильских институтов не был арестован. Гиммлер не смог бы исчезнуть в этом мире, Борман может. Вот о чем подумайте, И объясните вы ему — подумайте только, как это сделать тактичнее, — что без профессионалов, когда все кончится крахом, он не обойдется. Большинство денежных вкладов Гиммлера в иностранных банках — под колпаком союзников, А у Бормана вкладов во сто крат больше, и никто о них не знает. Помогая ему сейчас, выговаривайте и себе гарантии на будущее, Штирлиц. Золото Гиммлера — это пустяки. Гитлер прекрасно понимал, что золото Гиммлера служит близким, тактическим целям. А вот золото партии, золото Бормана, — оно не для вшивых агентов и перевербованных министерских шоферов, а для тех, кто по прошествии времени поймет, что нет иного пути к миру, кроме идей национал-социализма. Золото Гиммлера — это плата испуганным мышатам, которые, предав, пьют и развратничают, чтобы погасить в себе страх. Золото партии — это мост в будущее, это обращение к нашим детям, к тем, которым сейчас месяц, год, три года... Тем, кому сейчас десять, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи;

они не простят нам голода и бомбежек. А вот те, кто сейчас еще ничего не смыслит, будут рассказывать о нас легенды, а легенду надо подкармливать, надо создавать сказочников, которые переложат наши слова на иной лад, доступный людям через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова «здравствуйте» произнесут «хайль» в чей-то персональный адрес — знайте, там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение! Сколько вам лет будет к семидесятому? Под семьдесят? Вы счастливчик, вы доживете. А вот мне будет под восемьдесят... Поэтому меня волнуют предстоящие десять лет, и, если вы хотите делать вашу ставку, не опасаясь меня, а, наоборот, на меня рассчитывая, попомните: Мюллергестапо — старый, уставший человек. Он хочет спокойно дожить свои годы где-нибудь на маленькой ферме с голубым бассейном и для этого готов сейчас поиграть в активность... И еще — этого, конечно, Борману говорить не следует, но сами-то запомните: чтобы из Берлина перебраться на маленькую ферму, в тропики, нельзя торопиться. Многие шавки фюрера побегут отсюда очень скоро и — попадутся... А когда в Берлине будет грохотать русская канонада и солдаты будут сражаться за каждый дом — вот тогда отсюда нужно уйти спокойно. И унести тайну золота партии, которая известна только Борману, потому что фюрер уйдет в небытие... И отдайте себе отчет в том, как я вас перевербовал: за пять минут и без всяких фокусов. О Шелленберге мы поговорим сегодня на досуге. Но Борману вы должны сказать, что без моей прямой помощи у вас ничего в Швейцарии не выйдет. — В таком случае, — медленно ответил Штирлиц, — ему будете нужны вы, а я стану лишним... — Борман понимает, что один я ничего не сделаю — без вас. Не так-то много у меня своих людей в ведомстве вашего шефа...

Фрагмент 12. [Семенов 2002: 291 - 292] Он остановил машину, не доезжая трех домов до особняка Вальтера Шелленберга. «Только бы он был дома, — повторял, как заклинание, Штирлиц, — только бы он не уехал к Гиммлеру в Науэн или в Хохенлихен к Гебхардту, только бы он был дома». Шелленберг был дома. — Бригадефюрер, — сказал Штирлиц, не раздеваясь. Он присел на краешек стула напротив Шелленберга, который был в теплом халате и в шлепанцах, надетых на босу ногу. Штирлиц отметил для себя — совершенно непроизвольно, — какая у него нежная матовая кожа на щиколотках. - Мюллер что-то знает о миссии Вольфа в Швейцарии. — Вы с ума сошли, — сказал Шелленберг, — этого не может быть... — Мюллер мне предложил на него работать. — А почему это Мюллер предложил именно вам? — Наверное, его люди вышли на пастора;

это наше спасение, и я должен ехать в Берн. Я стану вести пастора, а вы должны дезавуировать Вольфа. — Поезжайте в Берн, немедленно... — А документы? Или воспользоваться «окном»? — Это глупо. Вас схватят швейцарские контрразведчики, им надо выслуживаться перед американцами и красными в конце драки. Нет, поезжайте к нам и выберите себе надежные документы. Я позвоню. — Не надо. Напишите. - У вас есть перо? — Лучше, если вы сделаете это своим.

Шелленберг потер лицо ладонями и сказал, заставив себя рассмеяться: — Я еще не проснулся — вот в чем дело.

Фрагмент 13. [Булгаков 1994: 99 - 105] Неожиданно открылась дверь в комнату Ивана, и в нее вошло множество народа в белых халатах. Впереди всех шел тщательно, по-актерски обритый человек лет сорока пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вся свита оказывала ему знаки внимания и уважения, и вход его получился очень торжественным. «Как Понтий Пилат!» - подумалось Ивану. Да, это был, несомненно, главный. Он сел на табурет, а все остались стоять. - Доктор Стравинский, - представился усевшийся Ивану и поглядел на него дружелюбно. - Вот, Александр Николаевич, - негромко сказал кто-то в опрятной бородке и подал главному кругом исписанный Иванов лист. «Целое дело сшили!» - подумал Иван. А главный привычными глазами пробежал лист, пробормотал: «Угу, угу…» и обменялся с окружающими несколькими фразами на малоизвестном языке. «И по-латыни, как Пилат, говорит…» - печально подумал Иван. Тут одно слово заставило его вздрогнуть, и это было слово «шизофрения» - увы, уже вчера произнесенное проклятым иностранцем на Патриарших прудах, а сегодня повторенное профессором Стравинским. «И ведь это знал!» - тревожно подумал Иван. Главный, по-видимому, поставил себе за правило соглашаться со всем и радоваться всему, что бы ни говорили ему окружающие, и выражать это словами «славно, славно...». — Славно! — сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обратился к Ивану: — Вы — поэт? — Поэт, — мрачно ответил Иван и впервые вдруг почувствовал какое-то необъяснимое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же собственные его стихи показались почему-то неприятными. Морща лицо, он, в свою очередь, спросил у Стравинского: — Вы — профессор? На это Стравинский предупредительно-вежливо наклонил голову. — И вы — здесь главный? — продолжал Иван. Стравинский и на это поклонился. — Мне с вами нужно говорить, — многозначительно сказал Иван Николаевич. — Я для этого и пришел, — отозвался Стравинский. — Дело вот в чем, — начал Иван, чувствуя, что настал его час, — меня в сумасшедшие вырядили, никто не желает меня слушать!.. — О нет, мы выслушаем вас очень внимательно, — серьезно и успокоительно сказал Стравинский, — и в сумасшедшие вас рядить ни в коем случае не позволим. — Так слушайте же: вчера вечером я на Патриарших прудах встретился с таинственною личностью, иностранцем не иностранцем, который заранее знал о смерти Берлиоза и лично видел Понтия Пилата. Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта. — Пилата? Пилат, это — который жил при Иисусе Христе? — щурясь на Ивана, спросил Стравинский. — Тот самый. — Ага, — сказал Стравинский, — а этот Берлиоз погиб под трамваем? — Вот же именно его вчера при мне и зарезало трамваем на Патриарших, причем этот самый загадочный гражданин... — Знакомый Понтия Пилата? — спросил Стравинский, очевидно, отличавшийся большой понятливостью. — Именно он, — подтвердил Иван, изучая Стравинского, — так вот он сказал заранее, что Аннушка разлила подсолнечное масло... А он и поскользнулся как раз на этом месте! Как вам это понравится? — многозначительно осведомился Иван, надеясь произвести большой эффект своими словами. Но этого эффекта не последовало, и Стравинский очень просто задал следующий вопрос:

— А кто же эта Аннушка? Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло. — Аннушка здесь совершенно не важна, — проговорил он, нервничая, — черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с Садовой. А важно то, что он заранее, понимаете ли, заранее знал о подсолнечном масле! Вы меня понимаете? — Отлично понимаю, — серьезно ответил Стравинский и, коснувшись колена поэта, добавил: — Не волнуйтесь и продолжайте. — Продолжаю;

— сказал Иван, стараясь попасть в тон Стравинскому и зная уже по горькому опыту, что лишь спокойствие поможет ему, — так вот, этот страшный тип, а он врет, что он консультант, обладает какою-то необыкновенной силой... Например, за ним погонишься, а догнать его нет возможности. А с ним еще парочка, и тоже хороша, но в своем роде: какой-то длинный в битых стеклах и, кроме того, невероятных размеров кот, самостоятельно ездящий в трамвае. Кроме того, — никем не перебиваемый, Иван говорил все с большим жаром и убедительностью, — он лично был на балконе у Понтия Пилата, в чем нет никакого сомнения. Ведь это что же такое? А? Его надо немедленно арестовать, иначе он натворит неописуемых бед. — Так вот вы и добиваетесь, чтобы его арестовали? Правильно я вас понял? — спросил Стравинский. «Он умен, — подумал Иван, — надо признаться, что среди интеллигентов тоже попадаются на редкость умные. Этого отрицать нельзя», — и ответил: — Совершенно правильно! И как же не добиваться, вы подумайте сами! А между тем меня силою задержали здесь, тычут в глаза лампой, в ванне купают, про дядю Федю чего-то расспрашивают!.. А его уж давно на свете нет! Я требую, чтобы меня немедленно выпустили. — Ну что же, славно, славно! — отозвался Стравинский. — Вот все и выяснилось. Действительно, какой же смысл задерживать в лечебнице человека здорового? Хорошо-с. Я вас сейчас же выпишу отсюда, если вы мне скажете, что вы нормальны. Не докажете, а только скажете. Итак, вы нормальны? Тут наступила полная тишина, и толстая женщина, утром ухаживавшая за Иваном, благоговейно поглядела на профессора, а Иван еще раз подумал: «Положительно умен». Предложение профессора ему очень понравилось, однако, прежде чем ответить, он очень и очень подумал, морща лоб, и, наконец, сказал твердо: — Я — нормален. — Ну вот и славно, — облегченно воскликнул Стравинский, — а если так, то давайте рассуждать логически. Возьмем ваш вчерашний день, — тут он повернулся, и ему немедленно подали Иванов лист. — В поисках неизвестного человека, который отрекомендовался вам как знакомый Понтия Пилата, вы вчера произвели следующие действия, — тут Стравинский стал загибать длинные пальцы, поглядывая то в лист, то на Ивана, — повесили на грудь иконку. Было? — Было, — хмуро согласился Иван. — Сорвались с забора, повредили лицо. Так? Явились в ресторан с зажженной свечой в руке, в одном белье и в ресторане побили кого-то. Привезли вас сюда связанным. Попав сюда, вы звонили в милицию и просили прислать пулеметы. Затем сделали попытку выброситься из окна. Так? Спрашивается: возможно ли, действуя таким образом, кого-либо поймать или арестовать? И если вы человек нормальный, то вы сами ответите: никоим образом. Вы желаете уйти отсюда? Извольте-с. Но позвольте вас спросить, куда вы направитесь? — Конечно, в милицию, — ответил Иван уже не так твердо и немного теряясь под взглядом профессора. — Непосредственно отсюда? — Угу. — А на квартиру к себе не заедете? — быстро спросил Стравинский. — Да некогда тут заезжать! Пока я по квартирам буду разъезжать, он улизнет! — Так. А что же вы скажете в милиции в первую очередь? — Про Понтия Пилата, — ответил Иван Николаевич, и глаза его подернулись сумрачной дымкой. — Ну, вот и славно! — воскликнул покоренный Стравинский и, обратившись к тому, что был с бородкой, приказал: — Федор Васильевич, выпишите, пожалуйста, гражданина Бездомного в город. Но эту комнату не занимать, постельное белье можно не менять. Через два часа гражданин Бездомный опять будет здесь. Ну что же, — обратился он к поэту, — успеха я вам желать не буду, потому что в успех этот ни на йоту не верю. До скорого свидания! — И он встал, а свита его шевельнулась. — На каком основании я опять буду здесь? — тревожно спросил Иван. Стравинский как будто ждал этого вопроса, немедленно уселся и заговорил: — На том основании, что, как только вы явитесь в кальсонах в милицию и скажете, что виделись с человеком, лично знавшим Понтия Пилата, — вас моментально привезут сюда, и вы снова окажетесь в этой же самой комнате. — При чем тут кальсоны? — растерянно оглядываясь, спросил Иван. — Главным образом Понтий Пилат. Но и кальсоны также. Ведь казенное же белье мы с вас снимем и выдадим вам ваше одеяние. А доставлены вы были к нам в кальсонах. А между тем на квартиру к себе вы заехать отнюдь не собирались, хоть я и намекнул вам на это. Далее последует Пилат... и дело готово! Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто раскололась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете. — Так что же делать? — спросил он на этот раз уже робко. — Ну вот и славно! — отозвался Стравинский. — Это резоннейший вопрос. Теперь я скажу вам, что, собственно, с вами произошло. Вчера кто-то вас сильно напугал и расстроил рассказом про Понтия Пилата и прочими вещами. И вот вы, изнервничавшийся, издерганный человек, пошли по городу, рассказывая про Понтия Пилата. Совершенно естественно, что вас принимают за сумасшедшего. Ваше спасение сейчас только в одном — в полном покое. И вам непременно нужно остаться здесь. — Но его необходимо поймать! — уже моляще воскликнул Иван. — Хорошо-с, но самому-то зачем же бегать? Изложите на бумаге все ваши подозрения и обвинения против этого человека. Ничего нет проще, как переслать ваше заявление куда следует, и если, как вы полагаете, мы имеем дело с преступником, все это выяснится очень скоро. Но только одно условие: не напрягайте головы и старайтесь поменьше думать о Понтии Пилате. Мало ли чего можно рассказать! Не всему же надо верить. — Понял! — решительно заявил Иван. — Прошу выдать мне бумагу и перо.

Фрагмент 14. [Рыбаков 1993: 120 - 122] Игорь совсем очухался, то есть принял свой обычный самоуверенный вид. Глядя на него, нельзя было поверить, что за минуту до этого мы со Шмаковым гоняли его, как мышонка. Он сидел развалясь, правил одной рукой. В общем, задавался. - В какие края? – покровительственно спросил он <Игорь> нас. - На пляж, в Химки. - Нашли куда ехать! – засмеялся Игорь. – Толкучка! Я еду в Серебряный бор. Пляж – мечта! У меня там встреча с друзьями. Вадим вздохнул:

- Тебе хорошо – у тебя машина. В голосе Вадима слышалась просьба взять и нас с собой. Игорь сделал вид, что не понял. Часть 2: Чего не сумел добиться Вадим, сразу добился Шмаков Петр. Что значит практическая сметка! Шмаков иногда меня просто поражает. - Не доедешь, - равнодушно проговорил Шмаков. - Почему? - Бензопровод засорится. - Ты думаешь? – встревожено спросил Игорь и поехал медленнее. Я сразу понял тактику Шмакова Петра и подхватил:

- Конечно. В баке мусор. Где гарантия, что опять не забьется? Игорь ничего не ответил. Молча ехал до самого метро. С одной стороны, ему не хотелось брать нас с собой. С другой стороны, боялся ехать один. Вдруг что в дороге случится? Что он будет делать без нас? То, что делают все неумехи. Останавливают проходящую машину и просят шофера помочь. Мы доехали до метро. Игорь нерешительно сказал:

- Между прочим, нам еще немного по дороге. - Очень интересно! – возразил я и приоткрыл дверцу, собираясь вылезти из машины. – На метро мы через десять минут будем на «Соколе». Охота нам на твоем драндулете тащиться! - Но зачем вам ехать именно в Химки, - в отчаянии проговорил Игорь, - поедем лучше в Серебряный бор. - Не знаю, - безразличным голосом протянул я, - как ребята. - Можно, пожалуй, - сказал Шмаков. – Как, Вадим? - Что ж, поедем, - согласился Вадим. Мы поехали в Серебряный бор. Здорово мы разыграли этот спектакль!

Фрагмент 15. [Достоевский 1994: 322 - 335] Петр Степанович влетел в кабинет не доложившись, как добрый друг и свой человек, да и к тому же с поручением от Юлии Михайловны. Увидев его, фон Лембке угрюмо нахмурился и неприветливо остановился у стола. До этого он расхаживал по кабинету и толковал о чем-то глаз на глаз с чиновником своей канцелярии Блюмом, чрезвычайно неуклюжим и угрюмым немцем, которого привез с собой из Петербурга, несмотря на сильнейшую оппозицию Юлии Михайловны. Чиновник при входе Петра Степановича отступил к дверям, но не вышел. Петру Степановичу даже показалось, что он как-то знаменательно переглянулся со своим начальником. - Ого, поймал-таки вас, скрытный градоначальник! – возопил, смеясь, Петр Степанович и накрыл ладонью лежавшую на столе прокламацию, - это умножит вашу коллекцию, а? Андрей Антонович вспыхнул. Что-то вдруг как бы перекосилось в его лице. - Оставьте, оставьте сейчас! – вскричал он, вздрогнув от гнева, - и не смейте… сударь… - Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь? - Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans facon и прошу вас припомнить… - Фу, черт, да ведь он и в самом деле! - Молчите же, молчите! – затоптал по ковру ногами фон Лембке, - и не смейте… Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство помимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что в последние дни про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степановичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минуты. А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей… Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге;

как вас тут распознаешь? – с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович. – Вот вам кстати и ваш роман, - положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутою синею бумагой. Лембке покраснел и замялся. - Где же вы отыскали? – осторожно спросил он с приливом радости, которую сдержать не мог, но сдерживал, однако ж, изо всех сил. - Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда неловко на комод. Только третьего дня отыскали, полы мыли, задали же вы мне, однако, работу! Лембке строго опустил глаза. - Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня отыскали, а я удержал, все читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и – недоволен: мысль не моя. Да наплевать, однако, критиком никогда не бывал, но – оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это… это… это… черт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы, однакож, умеете поднять всех на смех sans que cela paratisse! Ну, там в девятой, десятой, это все про любовь, не мое дело;

эффектно, однако;

за письмом Игренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили… Знаете, оно чувствительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это же прежнее обоготворение семейного счастия, приумножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуйте! Читателя очаруете, потому что я даже оторваться не мог, да ведь тем сквернее. Читатель глуп попрежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы… Ну да довольно однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз;

я пришел было вам два словечка нужных сказать;

да вы какой-то такой… Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев, между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом. - Я не какой-то такой, а я просто… все неприятности, - пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу, - садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой… иногда при делах оно… - Манеры у меня одни… - Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопотах… Садитесь же. Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги. - Это в каких же вы хлопотах;

неужто эти пустяки? – кивнул он на прокламацию. – Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в Х-ской губернии познакомился. - То есть в то время, как вы там проживали? - Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию);

ну да, топор и тут;

та самая, точнехонько. - Да, топор. Видите – топор. - Что ж, топора испугались? - Я не топора-с… и не испугался-с, но дело это… дело такое, тут обстоятельства. - Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе, хе. А знаете, у вас на этой фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации. - Как это? – строго уставился фон Лембке. - Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович;

романы пишите. А тут надо бы по-старинному. - Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили;

я велел, и вычистили. - А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом. - Бунт? Вздор это;

я велел, и вычистили. - Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек! - Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых… - укололся было опять фон Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из любопытства, не скажет ли тот чего новенького. - А-а, опять старая знакомая! – перебил Петр Степанович, нацелившись на другую бумажку под пресс-папье, тоже вроде прокламации, очевидно заграничной печати, в стихах, - ну, эту я наизусть знаю: «Светлая личность»! Посмотрим;

ну так, «Светлая личность» и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы. Где откопали? - Вы говорите, что видели за границей? – встрепенулся фон Лембке. - Еще бы, четыре месяца назад или даже пять. - Как много вы, однако, за границей видели, - тонко посмотрел фон Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение… - Должно быть, у того офицера взяли, а? – спросил Петр Степанович. - А вы и того офицера изволите знать? - Еще бы. Я с ним два года пировал. Ему так и надо было сойти с ума. - Он, может быть, и не сходил с ума. - Не потому ли, что кусаться начал? - Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом оказывается здесь у того офицера… - Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаменуете? Видите-с, - начал он вдруг с необыкновенной важностью, - о том, что я видел за границей, я, возвратясь, уже кой-кому объяснил и объяснения мои найдены удовлетворительными, иначе я не осчастливил бы своим присутствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этом смысле покончены, и никому я не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а потому, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлии Михайловне, зная дело, писали обо мне как о человеке честном… Ну, это все, однакоже, к черту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубочиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович;

будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.

- Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду и, признаюсь, с любопытством. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович. Фон Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу на ногу. - В Петербурге, - начал он, - я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пальцем по «Светлой личности»), я умолчал, во-первых, потому, что объявлял только о том, о чем спрашивали. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать;

в этом и вижу разницу между подлецом и честным человеком, которого просто-запросто накрыли обстоятельства… Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а теперь… теперь, когда эти дураки… ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках и от вас, я вижу, не укроется – потому что вы человек с глазами и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я… я… ну да, я, одним словом, пришел просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности… Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! – с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь. Одним словом, было видно человека прямого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней, может быть, щекотливости, главное, человека недалекого, как тот час же с чрезвычайной тонкостью оценил фон Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны. - За кого же вы просите и что же это все означает? – сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство. - Это… это… черт… Я не виноват ведь, что в вас верю! Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека и, главное, толкового… способного то есть понять… черт… Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться. - Вы, наконец, поймите, - продолжал он, - поймите, что называя вам его имя, я вам его ведь предаю;

ведь предаю, не так ли? Не так ли? - Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться? - То-то и есть, вы всегда подкосите вот этою вашей логикой, черт… ну, черт… эта «светлая личность», этот «студент» - это Шатов… вот вам и все! - Шатов? То есть как это Шатов? - Шатов, это «студент», вот про которого здесь упоминается. Он здесь живет;

бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал. - Знаю, знаю! – прищурился Лембке, - но, позвольте, в чем же, собственно, он обвиняется и о чем вы-то, главнейшее, ходатайствуйте? - Да спасти его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом, может быть, был, - выходил из себя Петр Степанович. – Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, - махнул он рукой, - все ничтожно, все это три с половиной человека, а с заграничными десяти не наберется, а главное – я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажите дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека… от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как черт знает там какой небывалый государственный заговор!.. Он почти задыхался. - Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, - почти величаво заключил Лембке, - позвольте, однакоже, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в Х-ской губернии и… и, наконец, главнейшее, где взял? - Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-навсего пять человек, ну, десять, почему я знаю? - Вы не знаете? - Да почему мне знать, черт возьми? - Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников! - Эх! – махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя, - ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнешенько ничего черт возьми, понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь… ну и, может, Шатов, ну и еще кто-нибудь, ну вот и все, дрянь и мизер… но я за Шатова пришел просить, его спасти надо, потому что это стихотворение – его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано;

вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.

- Если стихи – его, то, наверно, и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова? Петр Степанович с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку. – Вот данные! – крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул;

оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая, в двух словах. «Светлую личность» отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу;

печатайте за границей. Ив. Шатов». Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно. - То есть это вот что, - рванулся Петр Степанович, - значит, что он написал здесь полгода назад, эти стихи, но здесь не мог напечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь – и потому просит напечатать за границей… Кажется, ясно? - Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще не ясно? – с хитрейшею иронией заметил Лембке. - Да Кириллова же, наконец;

записка написана Кириллову за границу… Не знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, передо мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и все! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете, если так? Он судорожно утер платком пот со лба. - Мне, может, и известно нечто… - ловко уклонился Лембке, - но кто же этот Кириллов? - Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший;

подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, - совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту;

я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся. - Там, откуда управляют здешним движением? - Да кто там управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет. Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: «Соловья баснями не накормишь». - Позвольте, однакоже, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу;

но здесь адреса нет;

почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и… и… что писана она действительно господином Шатовым? - Так достаньте сейчас руку Шатова, да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал. - Вы, стало быть, сами… - Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А что это вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встрече, в похвалу, в рекомендацию, ну, черт… а Шатов и распространяет в молодежи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнения. - Те-те-те, - догадался, наконец, совсем Лембке, - то-то я думаю: прокламация – это понятно, а стихи зачем? - Да как уж вам не понять. И черт знает, для чего я вам разболтал! Слушайте, мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился… но обещайте мне Шатов, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять – в десять. Я сам за ними следу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я еще только разглядываю… впрочем, не совсем близорук. Это как в Х-й губернии;

там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и все, и уж поверьте, что все, даже удивились, что тут и все. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счетах;

шесть дней, и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата – не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу;

а пошевелите раньше – гнездо разлетится. Но дайте Шатова. я за Шатова… А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу… Да он, наверно, сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный несчастный;

у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он сам все откроет, но надо шесть дней… А главное, главное – ни полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет? - Как? – вытаращил глаза Лембке, - да разве вы Юлии Михайловне ничего не… открывали? - Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю ее дружбу и высоко уважаю… ну и там все это… но я не промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила… Ведь она отсюда хочет Петербург увидеть. Нет-с, горяча, слишком, вот что-с. - Да, в ней есть несколько этой фуги, - не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить «Лембку». - Именно фуги, - поддакнул он, - пусть она женщина, может быть, гениальная, литературная, но – воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах;

ведь знаю же я кое-что, и вы сам и знаете, что могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела. - Я слышал… - не решался высказать мысль свою Лембке, - я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили… вроде раскаяния? - Ну, там что бы ни было. - Да и я, разумеется, не желаю входить… но мне все казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и, наконец, о правительстве… - Мало ли что я говорил. Я и теперь тоже говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано. - Я не про то, собственно, соглашался и говорил, что рано. - Однакоже у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! – весело заметил вдруг Петр Степанович. – Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер надо было распознать. - Для чего бы вам мой характер? - Ну почем я знаю, для чего (он опять рассмеялся). Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого еще не дошло и, наверно, не дойдет, понимаете? Может быть, и понимаете? Я хоть и дал где следует объяснения, возвратясь из-за границы, и, право, не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений… но мне никто еще там не заказывал вашего характера, и никаких подобных заказов оттуда я еще не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал;

и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то уж, конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне. Я единственно на Шатова, - с благородством прибавил Петр Степанович, - за одного Шатова, по прежней дружбе… ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы туда отписать, ну похвалите меня, если хотите… противоречить не стану, хе-хе! Adieu однако же, засиделся, и не надо бы столько болтать! – прибавил он не без приятности и встал с дивана… Фрагмент 16. [Черный 1996б: 266 - 268] Разговор был короткий. Учитель пения крякнул, будто рюмкой перцовки поперхнулся, провел обшлагом вицмундира по толстым усам и, подойдя вокруг стола к Васеньке, обратился к нему с не совсем подходящим по обстоятельствам дела вопросом:

- Как поживаете, вьюноша?.. И, не дожидаясь ответа, последовал к дверям. В дверях, чтобы подчеркнуть свою независимость и показать, что в физический кабинет его занесло по совершенно неотложному делу (камертон, должно быть, забыл), он не спеша вынул портсигар, закурил и вразвалку пошел вдоль зала к лестнице, плотно придавливая шашки паркета. Но Анна Ивановна своей роли не выдержала. В шкафу, к которому она прикоснулась, нервно задребезжало какое-то стеклянное сооружение. Разливающегося зарева на плотных щеках, ушах и шее в полумгле видно не было, но короткое взволнованное дыхание походило на приближающийся самум… Ей бы, конечно, надо было если не закурить, то хоть спросить Ниночку обволакивающим голосом старой подруги:

- Кстати, Ниночка, у кого ваша мама себе ротонду шила? В крайнем случае, можно было помолчать и разойтись, как облака расходятся в вечернем небе – каждое своей дорогой. Но вместо того классная дама, словно индюшка на утенка, зашипела, налетела на гимназистку, хотя та и без того в позе умирающего лебеденка беспомощно прислонилась к столу. - Вам что здесь нужно, госпожа Снесарева?! В такой час?! В стенах гимназии! Не-слыханно!!! Гимназист, как опытный стрелочник, перед самым носом летящего на всех парах не на тот путь поезда, круто перевел стрелку. Быстро наклонился к Ниночке, взял ее за локоть, встряхнул и слегка подтолкнул к дверям… Трепетные шаги смолкли. Обморок в физическом кабинете со всеми своими бездонными последствиями, - слава Богу, прошел над головой, не разрядился. Наедине справиться с Анной Ивановной было совсем уже не трудно. — Виновата не госпожа Снесарева, виноват я, милая Анна Ивановна. И то только в том, что был вежлив. Нина Васильевна забыла в физическом кабинете Краевича, — и вот он у меня в руках, видите? А я в зале ловил нашего кота, чтобы он в форточку не выпрыгнул... Вы знаете, как бабушка его любит? И так как у меня были спички, я и предложил вашей ученице проводить ее в физический кабинет и посветить ей... Посветить не успел, а остальное вам и господину ДробышЗбановскому (подчеркнул он) известно. Что скажешь? Гимназист, разумеется, говорил правду. Разве таким тоном лгут? Да и упоминание рядом с ее именем фамилии учителя пения по многим соображениям не было классной даме приятно. Васенька, впрочем, это и сам понимал и прибавил, пропуская Анну Ивановну мимо себя в зал: — Все это, конечно, останется между нами... У меня, кстати, есть для вас чудесный альбом болгарских народных узоров. Вы ведь интересуетесь рукоделием. Да? Дверь из гостиной скрипнула, и мягкий бабушкин голос спросил: — С кем это, Васенька, ты там разговариваешь? — С Анной Ивановной, бабушка. Она забыла в физическом кабинете Краевича, и я посветил. Бабушка поздоровалась. — Добрый вечер, Анна Ивановна. А у меня и чай на столе. Не зайдете ли? — Добрый вечер... Спасибо... Голова болит ужасно. Простите, пожалуйста, не могу... Васенька, не жалея спичек, жег их одну за другой до самой швейцарской, в позе пажа подчеркнуто любезно освещая классной даме дорогу. Простились молча. Оба с трудом сохраняли светское выражение лица: она — потому что буквально задыхалась от злости, он — с трудом сдерживая душивший его смех. Фрагмент 17. [Черный 1996а: 236 - 237] Почти каждый эмигрант-писатель пережил эту кинематографическую корь. И странно — прививают ее самые близкие люди: сестры, жены и испытанные приятели из «Союза журналистов и писателей»...

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.