WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Уральский государственный университет им. А.М. Горького

На правах рукописи

ДЕНИСЮК ЕЛЕНА ВИКТОРОВНА МАНИПУЛЯТИВНОЕ РЕЧЕВОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: КОММУНИКАТИВНО-ПРАГМАТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ Специальность 10.02.01.

– русский язык Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель – доктор филологических наук, профессор О.А. Михайлова Екатеринбург 2003 СОДЕРЖАНИЕ Введение Глава 1. Манипуляция как речевое воздействие: лингвопрагматические параметры описания 1.1. Позиция коммуниканта в ситуации манипулятивного речевого воздействия 1.2. Высказывание как средство манипулятивного речевого воздействия 1.3. Речевой поступок как единица манипулятивного речевого воздействия Выводы Глава 2. Манипулятивное коммуникативное событие: структурно-содержательная модель 2.1. Коммуникативные смыслы речевых поступков манипулятора 2.2. Прагматические смыслы речевых поступков манипулятора 2.3. Коммуникативная стратегия манипулятивного речевого воздействия 2.4. Специфика манипулятивного коммуникативного события Выводы Заключение Литература Словари Источники речевого материала Приложение Стр.

21 21 45 61 69 69 96 116 130 150 154 167 168 ВВЕДЕНИЕ Воздействие на человека посредством речи активно изучается современной наукой. Пожалуй, наибольший интерес проявляется к такому специфическому виду воздействия, как манипуляция. Приоритет в изучении данного феномена, безусловно, принадлежит психологической науке. Манипулятивное воздействие изучают в рамках межличностной коммуникации [см.: Берн 2003а, 2003б;

Битянова 2001;

Добрович 2000а, 2000б;

Доценко 1996;

Куницына 2001;

Майерс 1998;

Сидоренко 2000;

Экман 2000 и др.] и массовой коммуникации, где манипуляция приобретает форму политической и коммерческой пропаганды, рекламы [см.: Аронсон, Пратканис 2003;

Афанасьев 1975;

Байков 1988;

Бережная 1988;

Бурдье 1993;

Вайткунене 1984;

Викентьев 1993;

Войтасик 1981;

Грачев 1997;

Дергачева 1998;

Джоуэтт, О'Доннел 1988;

Ермаков 1995;

Запасник 1991;

Канетти 1999;

Кассирер 1990;

Ковалев 1987;

Панкратов 1999;

Почепцов 1998, 2000а, 2000б, 2000в;

Речевое воздействие 1990;

Рубакин 1972;

Уэллс 1999;

Шиллер 1980 и др.]. Сам термин «манипуляция» метафоричен и в своем прямом значении определяется как «сложный прием, сложные действия над чем-либо при работе руками, совершаемые с какой-либо целью» [БТСРЯ 1998: 519]. В социально-психологическом контексте манипуляция приобрела новый объект – человека – и принципиально новые способы осуществления действий. Этот термин, основанный на метафоре, на данный момент не имеет общепринятого определения. Его толкование представляет собой описание некого минимально необходимого набора отмечаемых большинством исследователей признаков манипуляции [см. Доценко 1996: 50 - 60] без объяснения причинно-следственных связей между ними. Во всех психологических, а также философских исследованиях отмечается два существенных признака манипуляции. Прежде всего, отмечают скрытый характер воздействия манипулятора на манипулируемого [Афанасьев 1975;

Берн 2003а, 2003б;

Битянова 2001;

Доценко 1996;

Ермаков 1995;

Ильин 2000;

Ковалев 1987;

Куницына 2001;

Почепцов 2000а, 2000б, 2000в;

Хараш 1977;

Чалдини 1999;

Шостром 1994 и др.]. Манипулятивное воздействие определяется как скрытое программирование личного отношения к изображаемым или описываемым фактам или событиям [Ермаков 1995], «неявное побуждение» [Доценко 1996], «скрытая трансакция» [Берн 2003а, 2003б]. При этом у манипулируемого обязательно сохраняется иллюзия самостоятельности решений и действий [Битянова 2001: 75]. Ермаков говорит, что «акт отчуждения духовной самостоятельности реципиент принимает за ее утверждение, а собственную зависимость и подчинение в этом акте он либо не замечает, либо воспринимает как форму добровольной солидарности с тем, с кем вступает в контакт» [Ермаков 1995: 163]. Запланированная оценка манипулируемым фактов и событий подается как процессуальная, формирующаяся в процессе взаимодействия спонтанно, а не под контролем манипулятора [Рубакин 1989: 57]. По мнению Битяновой, в скрытом характере (скрыт как факт воздействия, так и его цель) и состоит сила манипуляции [Битянова 2001: 75]. В связи со скрытым характером манипуляции выделяют три источника информации о ее существовании: позицию манипулируемого, манипулятора и внешнего наблюдателя [Доценко 2000: 43]. При этом манипуляция может наблюдаться лишь с последних двух позиций. Второй важной характеристикой манипулятивного воздействия, которая часто становится основополагающей при определении манипуляции, считается использование обмана – разного рода искажений действительности [Берн 2003а, 2003б;

Добрович 2000;

Доценко 1996 и др.]. Манипуляция определяется как «способ, прием, действие, служащее для достижения каких-либо целей путем представления кого-либо, чего-либо в искаженном виде» [БТСРЯ 1998: 519], «ухищрение, подтасовка фактов, махинация», «ловкая проделка» [Кравченко 1997: 166;

БТСРЯ 1998: 519], «маскировка действительности» [Афанасьев 1975: 378]. Различают степень искажения действительности при манипуляции – от прямой лжи до утаивания информации, которое в наиболее полном виде проявляется в умолчании – сокрытии определенных тем. Как отмечает Е.Л. Доценко, «искажение информации варьирует от откровенной лжи до частичных деформаций, таких как подтасовка фактов или смещение по семантическому полю понятия, когда, скажем, борьба за права какого-либо меньшинства подается как борьба против интересов большинства» [Доценко 1996: 109;

см. также: Баранов 1990;

Сентенберг, Карасик 1993;

Почепцов 2000а, 2000б, 2000в]. Кроме этого называют такие черты манипуляции, как сложность манипулятивных приемов и искусность манипулятора в их выполнении [Доценко 2000;

Ермаков 1995;

БТСРЯ 1998]. Исходя из скрытости воздействия для объекта воздействия – неосознаваемости им процесса воздействия – манипуляция традиционно определяется психологической наукой как внушение. Внушение представляется разновидностью психологического влияния - процесса и результата изменения индивидом поведения другого человека, его установок, намерений, представлений, оценок и прочего в ходе взаимодействия с помощью исключительно психологических средств: вербальных, паралингвистических или невербальных [см.: Сидо ренко 2000: 11]. Внушение является «целенаправленным процессом прямого или косвенного воздействия на психическую сферу, ориентированным на специфическое программирование человека и на осуществление им внушаемого содержания» [СПП 2003: 94]. Данный вид воздействия связан со снижением сознательности и критичности при восприятии и реализации внушаемого содержания, а также отсутствием целенаправленного активного понимания, развернутого логического анализа и оценки в соотношении с прошлым опытом и данным состоянием субъекта. В связи с этим манипуляция, будучи внушением, во-первых, рассматривается как одностороннее воздействие, во-вторых, качественно противопоставляется убеждению – «воздействию на сознание личности через обращение к ее собственному критическому суждению» [СПП 2003: 871]. Согласно другой точке зрения, специфика манипулятивного речевого воздействия носит не качественный, а количественный характер [см.: Берн 2001, 2003а, 2003б;

Доценко 1996;

Почепцов 1998]. Спецификой манипуляции авторы считают наличие двух уровней воздействия – явного и скрытого. Согласно данному подходу, манипуляция (в терминах трансактного анализа – игра [см.: Берн 2001, 2003а, 2003б]) представляет собой одновременное воздействие на разные составляющие1 (эго-состояния Ребенка, Родителя, Взрослого) личности коммуниканта. Одно их этих воздействий подается явно, на социальном уровне, другое – скрыто, на психологическом. Явный уровень выполняет функцию «легенды» или «мифа», маскирующего истинные намерения манипулятора. Таким образом, при манипуляции «происходит передача нескольких сообщений, одно из которых ускользает от внимания адресата. Но именно ради него и задумана сама коммуникация» [Почепцов 2000а: 163]. Характеристики коммуникантов – участников манипуляции в психологии. Манипулятор обычно определятся как «ущербный», «безнравственный» человек [см.: Битянова 2001;

Поварнин 1996;

Шостром 1994 и др.]. Так, Э. Шостром говорит о манипуляторе как о негативной составляющей личности (совокупности свойств, присущих данному человеку, составляющих его индивидуальность [БТСРЯ 1998: 501]) человека, определяющей тип его поведения. Э. Шостром выделяет восемь типов манипуляторов, образующих функциональные пары: диктатор – тряпка, вычислитель – прилипала, хулиган – славный парень, судья – защитник [Шостром 1994]. Цель воздействия манипулятора характеризуется как неблаговидная - это стремление получить одностороннюю выгоду, «односторонние преимущества» [Тарасова 1993], Согласно концепции Э. Берна структура личности каждого человека представляет собой совокупность трех органов: экстеропсихики, неопсихики и археопсихики, которые феноменологически проявляются как три типа эго-состояний – Родитель, Взрослый и Ребенок. Эго-состояния представляют собой определенного рода состояния психики, проявляющиеся в реальной жизни как типы поведения (см. об этом: [Берн 2001, 2003а, 2003б]).

достичь одностороннего выигрыша [Куницына 2001: 177]. Он относится к собеседнику как к «вещи особого рода» [Битянова 2001]. По отношению к партнеру по общению манипулятор имеет психологическую установку «сверху вниз» [Хараш 1977]. Под установкой понимается «ценностная диспозиция по отношению к тому или иному объекту» [Зимбардо, Ляйппе 2000: 45]. «Установка «сверху вниз» предполагает не только подчиненное положение реципиента, но восприятие его коммуникатором как объекта воздействия. Коммуникатор опирается на убеждение, что у реципиента нет устойчивого мнения по определенному вопросу, а если и есть, то его можно изменить в нужном направлении» [Битянова 2001: 117;

см. также Хараш 1977]. Е.Л. Доценко, разводя интенциональный и операциональный аспекты воздействия, говорит, что «в случае с манипуляцией речь идет, несомненно, лишь об односторонней интенции, о присвоении манипулятором права решать за адресата, что ему должно делать, о стремлении повлиять на его цели» [Доценко 1996: 62]. В связи с этим манипуляцию определяют как неравноправное взаимодействие, протекающее с большей активностью манипулятора. Манипулятор не признает равное право манипулируемого на свободное познание истины [Алексеев 1991], игнорирует его интересы и стремления [Куницына 2001], сам стремится навязать ему определенные идеи, ценности, формы поведения и т.п., возбудить намерения, не совпадающие с актуально существующими у того желаниями [Доценко 1996]. Поскольку конечная цель манипуляции – принудить партнера [Битянова 2001], «прибрать к рукам» [Доценко 1996: 48], говорят о монологичности, императивности и авторитарности манипуляции [Битянова 2001;

Хараш 1977]. Более подробно психологами изучается объект манипулятивного воздействия. Манипуляция – «это игра на особенностях человеческой природы и человеческих слабостях, которые обеспечивают «коммуникативную слепоту» реципиента, делают его пассивно-послушным в признании правоты коммуникатора» [Битянова, 2001: 125]. В структуре личности манипулируемого выделяют так называемые «мишени воздействия» [см.: Берн 2003а, 2003б;

Битянова 2001;

Вайткунене 1984;

Ермаков 1995;

Кассирер 1990;

Рубакин 1989;

Сергеечева 2002;

Чалдини 1999;

Шиллер 1980 и др.]. «Мишени воздействия» определяются как «психологически уязвимые места», «слабости» [Берн 2003а, 2003б;

Битянова 2001: 75], психические структуры, на которые оказывается влияние со стороны инициатора воздействия независимо от того, имел ли он такое намерение или нет [Доценко 2000: 115, подчеркивание мое – Е.Д.]. Воздействие на аудиторию имеет свою специфику: чем шире аудитория, на которую требуется оказать воздействие, тем универсальнее должны быть используемые мишени.

«Специализированность и точная направленность массового воздействия возможна тогда, воздействия возможна тогда, когда организатору воздействия известны специфические качества интересующего его слоя населения или группы людей. Чем уже предполагаемая аудитория, тем точнее должна быть подстройка под ее особенности. В случае, когда такая подстройка по каким-либо причинам не производится (дорого, некогда), в ходу снова оказываются универсальные побудители: гордость, стремление к удовольствию, комфорту, желание иметь семейный уют, продвижение по службе, известность - вполне доступные и понятные большинству людей ценности» [Доценко 1996: 115]. Говоря об агитационном выступлении, А.Н. Рубакин подчеркивает, что «настоящий пропагандист должен перевоплощаться в Я своего собеседника…, а чтобы лучше всего сделать это, он должен … подметить, выяснить: … какие же именно чувства, эмоции, страсти, аффекты являются в душе собеседника преобладающими?» [Рубакин 1989: 135]. «Более продвинутые способы манипуляции предполагают предварительное изготовление мнений и желаний, закрепление их в массовом сознании или представлениях отдельного конкретного человека, с тем, чтобы можно было к ним затем адресоваться» [Вайткунене 1984;

Кассирер 1990;

Шиллер 1980]. Ряд исследователей рассматривает в качестве «мишеней» систему потребностей индивида [см., например: Брудный 1989;

Рубакин 1989;

Тарасов 1990 и др.]. «Психика человека как бы нацелена на изменение окружающего мира через посредство сущностных сил, физических и умственных, а конкретные потребности есть частное выражение этой фундаментальной тенденции… Обращение к побуждениям индивида, обусловленным его потребностями и установками, составляет важное условие коммуникативного воздействия на его поведение» [Брудный 1989: 50]. Манипулятивное воздействие происходит в структуре координативных, социальных отношений, когда коммуникантов связывают отношения равноправного сотрудничества, а не формальные или неформальные отношения субординации. В связи с этим, по мнению Е.Ф. Тарасова, «на аудиторию, обладающую определенной свободой выбора вариантов поведения, можно повлиять только путем мотивации или, иначе говоря, путем включения «желаемой» деятельности в систему мотивов адресата. Внушение в этом случае играет второстепенную роль» [Тарасов 1990: 5]. «В распоряжении коммуникатора нет других средств побудить реципиента следовать определенным рекомендациям, кроме включения инспирируемых действий в систему мотивов реципиента» [Рубакин 1989]. Социальные психологи, изучающие так называемую «психологию уступчивости» [Чалдини 1999] – податливости людей в отношении просьбы и требования, рассматривают в качестве «мишеней воздействия» имеющиеся у людей стереотипы поведения, или «модели зафиксированных действий» [Чалдини 1999]. Как утверждает Р. Чалдини, у людей превалирует автоматическое, стереотипное поведение, поскольку во многих случаях оно наиболее целесообразно, а в других случаях – просто необходимо. При определенных условиях, которые играют роль спускового крючка, человек начинает автоматически реагировать на происходящее. Манипулятор, или «профессионал уступчивости» (терминология Р. Чалдини), создает необходимые условия для срабатывания нужного ему стереотипа поведения манипулируемого, которое приводит к нужному манипулятору результату. В работах по логике «мишенями» выступают различные логические «срывы» «слабости и огрехи мыслительной деятельности обычного среднего человека» [Ермаков 1995: 162;

см. также Поварнин 1996:85;

Алексеев 1991]. «Обычный человек в своих последовательных логических рассуждениях часто допускает «срывы», заменяя логические доводы эмоциональной оценкой, ассоциацией, апелляцией к устоявшемуся мнению, здравому смыслу или общепринятому символу. При этом он, как правило, не замечает подмены или считает ее естественной» [Ермаков 1995: 159]. Приемы манипулятора тщательно культивируют эти огрехи в виде якобы аналитических рассуждений и логической аргументации, «за которыми скрываются тайная апелляция к подсознательным чувствам, душевным клише и мыслительным стереотипам с целью их оживления и интенсификации» [Ермаков 1995: 162]. Таким образом, манипуляция предстает видом психологического (нефизического) воздействия на человека, осуществляемым • • • • скрытым для того образом, с целью возбуждения у этого человека намерений, не совпадающих с его актуально в результате чего воздействующий субъект получает одностороннюю выгоду, при этом у объекта воздействия остается иллюзия самостоятельности принятых решеКоммуникант – объект этого воздействия представляется психологами в виде совокупности «мишеней воздействия». С развитием антропоцентрического подхода в лингвистике появилась необходимость и возможность собственно лингвистического описания манипуляции. С середины XX века активно развиваются такие направления лингвистики, как лингвопрагматика, связанная с именами Ч. Морриса, Дж. Остина, Дж. Серля, З. Вендлера, П. Грайса и др. [см.: Вендлер 1985;

Грайс 1985;

Остин 1986;

Серль 1986 и др.];

психолингвистика, ведущая свое начало от трудов Л.С. Выготского, А.Р. Лурии, Н.И. Жинкина, А.Н. Леонтьева, А.А. Леонтьева, И.А. Зимней, Т.М. Дридзе, Л.В. Щербы и др. [см.: Выготский 2003;

Дридзе 1979, 1980, 1984;

Жинкин 1958, 1982, 1998;

Зимняя 1985;

Леонтьев существующими желаниями, ний.

1974б, 1977;

Леонтьев 1969, 1974а, 1997;

Лурия 1979;

Щерба 1974 и др.] и тесно связанная с последней теория речевой деятельности;

социолингвистика [см. Крысин 1989 и др.]. Коммуникативно-прагматический подход предполагает исследование обстоятельств речевого общения людей, и одним из ключевых понятий современной лингвистики становится понятие коммуникативного акта, коммуникативной ситуации [см.: Борисова 2001;

Зарецкая 1999;

Сусов 1986;

Формановская 1982;

Якобсон 1985 и др.]. В связи с субъектом речи исследуют 1) явные и скрытые цели высказывания;

2) организацию и тип его речевого поведения;

3) правила общения;

4) установку говорящего, или прагматическое значение высказывания;

5) референцию говорящего (отнесенность языковых выражений к предметам действительности, вытекающую из намерения говорящего);

6) прагматические пресуппозиции (оценку говорящим общего фонда знаний, мнений, особенностей характера, способности понимать и т.п. слушающего);

7) отношение говорящего к тому, что он сообщает. В связи с адресатом изучаются 1) интерпретация речи, 2) воздействие высказывания, и 3) типы речевого реагирования. В связи взаимоотношениями между участниками исследуются формы речевого общения, социально-этическая сторона речи. Таким образом, лингвистика приобретает собственный понятийный аппарат для описания нового для себя объекта исследования – речевого воздействия, в том числе и манипулятивного. В собственно лингвистических исследованиях манипуляции коммуникант представлен языковой личностью - «совокупностью способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются степенью структурно-языковой сложности, глубиной и точностью отражения действительности, определенной целевой направленностью» [Караулов 1987: 3]. Манипуляция в лингвистике, как и в психологии, рассматривается, преимущественно, как односторонний процесс воздействия, однако, в отличие от психологического подхода, основное внимание уделяется языковой личности коммуниканта-манипулятора, тогда как объект воздействия практически остается без внимания. Обусловлено это, по всей видимости, большим влиянием риторического подхода к изучению воздействующей речи и недостаточным количеством лингвистических методов исследования ее восприятия. К.Ф. Седов, рассматривая речевое общение с точки зрения гармонии / дисгармонии, квалифицирует языковые личности по способности к коммуникативной кооперации и выделяет «конфликтно-манипуляторский» подтип конфликтного типа речевого поведения. Этот подтип речевого поведения ориентирован на коммуникацию, в ходе которой один из участников общения в своем собеседнике прежде всего видит объект манипуляции. Манипулятор самоутверждается, ставя собеседника в конкретной ситуации общения на нижнюю по сравнению с собой статусную позицию. Он не испытывает уважения к адресату, считает его по интеллектуальным и этическим качествам существом менее развитым. Доминирующая иллокутивная установка в речевом поведении подобной языковой личности – навязывание своего мнения, преувеличение значимости личного жизненного опыта (Я считаю…;

Ты должен(а)…;

Я бы на твоем месте… и т.п.). В ходе общения манипулятор проявляется в поучениях, советах, диктате, а кроме того, в манере (задав вопрос, не дослушать ответ на него или же самому дать ответ), в бесцеремонной смене темы путем перебивания собеседника. «В речевом поведении конфликтного манипулятора присутствуют конфликтогены, назначение которых – снизить, унизить коммуникативного партнера». Дискурс, отражающий конфликтно-манипуляторское общение, дифференцируется автором в зависимости от принадлежности манипулятора к инвективному, рационально-эвристическому или куртуазному типам языковой личности [Седов 2000: 303;

см. также Седов 2003]. Важным при рассмотрении коммуниканта-манипулятора оказывается такая его приобретаемая в акте коммуникации характеристика, как коммуникативная роль. Под коммуникативной ролью понимается «тот образ, который человек создает в общении для достижения определенной цели» [Стернин 2001: 79]. И.А. Стернин считает, что все коммуникативные роли могут быть распределены по обобщенным коммуникативным позициям, соответствующим психологическим ролям Ребенка, Родителя и Взрослого, выделенным Э. Берном. Коммуникативные роли автор делит на стандартные («коммуникативное поведение человека, принятое в обществе для соответствующей социальной роли») и инициативные («тот образ, который человек сознательно создает в общении для достижения определенной цели») [Стернин 2001: 80 - 81]. В свою очередь инициативные коммуникативные роли могут быть кратковременными (например, «проситель», «готовый услужить», «нуждающийся в помощи» и др.) и долговременными («борец за правду», «народный защитник», «супермен» и др.). Что касается социальной роли, то И.А. Стернин придерживается понимания ее как нормативно одобренного обществом образа поведения, ожидаемого от каждого, занимающего данную социальную позицию» [Кон 1967: 23;

Крысин 1989], где социальная позиция, или статус, - это «формально установленное или молчаливо признаваемое место индивида в иерархии социальной группы» [Белл 1980: 137]. По мнению И.А. Стернина, «одни и те же роли могут быть и социальными, и коммуникативными: разница в том, что для человека то или иная роль социальная, если он действительно является начальником, инспектором, профессором, генералом, больным и т.д., и коммуникативная – если он изображает из себя этих людей» [Стернин 2001: 85]. В данном случае коммуникант-манипулятор выступает мастером исполнения коммуникативных ролей. Вслед за психологами большинство исследователей-лингвистов определяют манипулятивное речевое воздействие как внушение, противопоставляя его убеждению. Например, О. Иссерс говорит, что «если убеждение осуществляется преимущественно с опорой на сознание, разум реципиента, то внушение – с опорой на эмоции. Внушая определенную мысль, субъект речевого воздействия апеллирует, прежде всего, к эмоциям объекта речевого воздействия, стремясь тем самым привести его в нужное для целей говорящего психологическое состояние» [Иссерс 1999: 38;

Трошина 1990: 65]. Основанием для разделения типов воздействия в данном случае являются составляющие в структуре личности коммуниканта – «сознание», «разум», и «эмоции», - на которые направлено речевое воздействие, при этом психологическое определение используется в лингвистике без какойлибо переработки, адаптации. В.И. Карасик, разделяя побочное (неинтенциональное) и намеренное (интенциональное) воздействия, выделяет среди прочих средств осуществления намеренного воздействия убеждение / аргументацию, и манипуляцию – маскируемую власть [Карасик 1992], используя, таким образом, в качестве основания параметр «скрытость / открытость воздействия». Ряд исследователей определяет характер речевого воздействия, в том числе и манипулятивного, на основании анализа вербального выражения этого воздействия. Так, И.А. Стернин разводит доказывание и убеждение также на основании характера приводимого субъектом РВ аргумента. По его мнению, в отличие от доказывания в убеждении используется логика и обязательно – эмоция, эмоциональное давление. «Убеждаем мы примерно так: «Во-первых… во-вторых… Поверь, так оно и есть! Это действительно так! И другие так думают. Это я точно знаю. Ну почему ты мне не веришь? Поверь мне, это действительно так…» и т.д. Убеждая, мы стараемся фактически навязать свою точку зрения» [Стернин 2001: 65]. Таким образом, автор устанавливает взаимно однозначное соответствие между тремя вещами: а) вербальной формой выражения речевого воздействия, б) составляющей личности объекта РВ (когнитивной и эмоциональной) и в) этической оценкой цели субъекта РВ. Более детально убеждение рассмотрено М.Я. Гловинской в рамках изучения предикатов ментального воздействия. Автор выделяет два значения глагола УБЕЖДАТЬ. Первое ориентировано на изменение мнения, оно предполагает воздействие только на ментальное состояние адресата (английский глагол to convince). Второе ориентировано на изменение мнения у адресата с тем, чтобы он изменил вследствие этого свои намерения и совершил нужный поступок. «Воздействие в этом случае оказывается на ментальное состояние и через него – на конкретные поступки» (английское to persuade) [Гловинская 1993: 84]. М.Я. Гловинская противопоставляет убеждение объяснению и доказыванию по поведению адресата, предмету разговора, характеру аргументов. Распространение мнений (убеждение) происходит в интересах субъекта, тогда как расТезис в убеждении, в отличие от объяснения и доказывания, в какой-то мере касается При убеждении адресат является объектом всестороннего воздействия и представлен «Для УБЕЖДАТЬ доводами являются указания на причины, по которым что-то необпространение знаний и понимания фактов происходит в интересах адресата. лично адресата. как объект. ходимо, правильно выгодно, плохо, хорошо и т.д.» [Гловинская 1993: 86]. Аргументы убеждения, в отличие от аргументов доказывания могут быть обращены к разным сторонам человеческой личности: они могут воздействовать не только на сознание, но и на эмоции, волю адресата. Если доказать что-то можно только с помощью истинных аргументов, то «убедить можно и с помощью фальшивых. Для УБЕЖДАТЬ чрезвычайно важна внешняя сторона подачи аргументов – тон, интонация, эмоциональность изложения…» [Гловинская 1993: 87]. Ряд исследователей выделяет разные типы аргументации [см. Алексеев 1991;

Баранов 1990;

Баранов, Сергеев 1987;

Родос 1986;

Брутян 1979 и др.]. Так, В.М. Сергеев разделяет аргументацию на логическую, цель которой «обоснование и расширение достоверного знания на основе принимаемой субъектом аргументации совокупности логикогносеологических процедур», и прагматическую – использующую все возможные средства для создания у реципиента мнения [Сергеев 1987: 12]. При таком подходе в случае манипуляции осуществляется именно прагматическая аргументация. Таким образом, общими для указанных выше теорий являются следующие утверждения: • • • Различие между манипулятивным и неманипулятивным РВ носит качественный хаХарактер РВ определяется по речевым форме и содержанию этого воздействия. Наряду с так называемым «субъективным», «в какой-то мере касающимся адресата», рактер.

«использующим все возможные средства» (и обязательно эмоции!) речевым воздействием существует и используется отдельно некое «объективное» речевое воздействие, «объективная» аргументация, представляющая собой совокупность логико-гносеологических процедур, обосновывающих некое достоверное и не связанное с адресатом знание. При этом первое воздействие на когнитивную и эмоциональную составляющую индивида, второе – только на когнитивную / рациональную. В лингвистике, как и в психологии, существует точка зрения, что специфика манипуляции и причина ее незаметности для манипулируемого носят не качественный, а количественный характер. О.Т. Йокояма проводит модельные различия между такими феноменами, как ложь, недоверие, шутка, вежливость, такт, манипуляция. Все они «содержат определенную часть неправды» [Yokoyama 1988: 149]. Согласно ее модели информационного взаимодействия существует некий информационный контекст взаимодействия – партнеры вступают в общение, уже имея набор сведений, известных им обоим. Признаком манипулятивного воздействия автор считает наличие двойного воздействия, а именно – наряду с произносимым вслух высказыванием отправитель воздействия имеет вполне конкретные ожидания относительно действий партнера, но по каким-либо соображениям не намерен выдавать их. Это скрытое воздействие совершается с опорой на какое-либо содержание («ассоциативное знание»), известное обоим партнерам, но актуально не упоминаемое. Для успеха манипуляции существенно, чтобы наличие двойного воздействия не осознавалось адресатом, чтобы он не догадывался о том, что манипулятор строит свой расчет именно на этом знании. Вежливость отличается от манипуляции тем, что, вопервых, о наличии косвенного воздействия партнер обязан догадаться, и, во-вторых, это воздействие является конвенциональным. Такт, по мнению О.Т. Йокоямы, как и вежливость, по механизму не отличается от манипуляции, но употребляется для того, чтобы не произносить вслух то, что может быть неприятно для партнеров. Модель манипуляции В.В. Дементьева также предполагает два плана воздействия [см. Дементьев 2000]. Согласно ей манипуляция представляет собой разновидность непрямого воздействия, осуществляемого посредством непрямой речи [Дементьев 2000: 140]. Непрямая речь в концепции автора является одним из двух способов использования непрямой коммуникации и противопоставляется собственно непрямой коммуникации (НК) – коммуникации, при которой существует два плана интерпретации смыслов высказывания, два варианта понимания интенционального состояния (в терминах Дж. Серля [Серль: 1986в]) – прямо и непрямо. Непрямая речь (в отличие от собственно непрямой коммуникации, которая является неизбежной неточностью «в передаче и приеме смыслов вследствие непредсказуемости коммуникации, интерпретативной деятельности слушающего, наконец, вследствие обращения к языку, насквозь пронизанному НК» [Дементьев 2000: 93]) представляет собой сознательное использование НК с целью «программировать интерпретацию адресата в направлении, желательном для адресанта» [Дементьев, там же].

Манипуляция, в отличие от косвенных директивных иллокутивных актов, которые В.В. Дементьев также относит к непрямой речи, характеризуется тем, что «форма высказывания сознательно избирается такой, чтобы НЕ сигнализировать адресату об истинном интенциональном состоянии адресанта» [Дементьев 2000: 140]. «Если в случае косвенного директивного иллокутивного акта просьба остается просьбой, то в случае манипулирования адресант как раз делает вид, что никакой просьбы нет» [Дементьев там же]. Объектом изучения современной лингвистики является вербализованная, словесно выраженная, часть коммуникативного поведения – речевое поведение коммуниканта «эмпирически наблюдаемая, мотивированная, намеренная, адресованная коммуникативная активность индивида в ситуации речевого взаимодействия, связанная с выбором и использованием речевых и языковых средств в соответствии с коммуникативной задачей» [Борисова 2001: 190 - 191]. Манипулятивное речевое поведение, как и речевое поведение вообще, рассматривается в рамках теории речевых актов, речевых жанров, теории речевой деятельности, в логико-риторическом аспекте. Описание речевых действий с использованием модели речевого акта предложено Дж. Остином [Остин 1986;

см. также: Вэндлер 1985;

Дементьев 1999;

Серль 1986]. Речевой акт как речевое действие имеет иллокутивную цель, силу (функцию высказывания) и перлокутивный эффект (результат воздействия). При этом иллокутивная цель речевого акта – это «ментальный акт, совершения которого добивается от слушающего говорящий, или ментальное состояние, в которое говорящий намерен привести слушающего» [Вендлер 1985: 243]. Иллокутивная сила включает в себя интенсивность, иллокутивную цель, способ достижения. Как отмечает Стросон, иллокутивная сила высказывания – «это то, что должно быть понято». «Понимание силы высказывания включает распознавание того, что в широком смысле может быть названо намерением, направленным на слушающего…» [Стросон 1986: 149]. В качестве манипулятивных рассматриваются акты с замаскированной иллокутивной целью, акты, в которых иллокутивная цель не совпадает с коммуникативной интенцией воздействующего субъекта. Так, например, Вендлер говорит о речевых актах, в которых перформативно не может быть использован ряд глаголов (например, квазиэкспозитивы - лгать, клеветать, инсинуировать и т.п.;

квазипобудительные глаголы – типа провоцировать, подстрекать;

глаголы этикетного поведения – льстить, поносить и т.п.). В этом случае будет обнаружена замаскированная иллокутивная цель, и произойдет своего рода «иллокутивное самоубийство» [Вендлер 1985: 244 - 246]. В случае речедеятельностного подхода [см.: Борисова 2001;

Вежбицка 1985;

Зернецкий 1988;

Клюканов 1988;

Кобозева 1986;

Леонтьев 1969;

Леонтьев 1974а;

Сухих 1988 и др.] выделяют разноуровневые факты организации речевого поведения участников ре чевого общения, отвечающие его коммуникативной цели, - коммуникативные стратегии, тактики, ходы, приемы [см.: Борисова 1996;

Верещагин 1990, 1992;

Зернецкий 1988;

Иссерс 1997а, 1997б, 1999, 2000;

Рытникова 1996;

Сухих 1986 и др.]. И.П. Тарасова говорит об особой тактике «манипулирования адресатом с целью получить односторонние преимущества» [Тарасова 1993]. Выводы о манипулятивности / неманипулятивности той или иной тактики в каждом конкретном случае ее использования делаются не на основании какого-либо анализа структуры этой тактики, а в соответствии с оценкой коммуникативного намерения говорящего субъекта. Причем манипулятивным обычно признаются тактики, речевые действия которых противоречат этическим и / или коммуникативным нормам. Так, из тактик «комплимента» и «лести», которые, по сути, представляют собой действие одного характера, манипулятивной называется последняя. В связи с этим говорят о наборе тактик, типичных для манипуляции. О.С. Иссерс называет манипуляцией уговоры, а тактику уговоров – манипулятивной: «…уговоры – это давление на адресата, «заманивание» его – то есть манипуляция – насильственно осуществляемая власть над адресатом» [Иссерс 1999: 145]. Наиболее очевидным отличием просьбы от уговоров, по мнению автора, является «количественный» признак. «Отличие уговоров от просьбы состоит не в наличии аргументации, а в множественности аргументов, точнее, в необходимости делать несколько коммуникативных ходов» [Иссерс 1999: 142]. Автор противопоставляет тактику уговоров тактике убеждения. В рамках жанровой модели для описания речевого поведения [см.: Бахтин 1986;

см.: Вежбицка 1997;

Гольдин, Дубровская 2002;

Данилов 2002;

Матвеева 1995;

Седов 2002;

Федосюк 1996, 1997;

Шмелева 1997 и др.] М.Ю. Федосюк также противопоставляет основанные на аргументации комплексные речевые жанры «убеждение» и «уговоры» по характеру выгоды от совершаемого адресатом действия, которая приводится говорящим в качестве аргумента. «В речевом жанре «убеждение» говорящий приводит доводы, связанные с тем, что адресат должен или что этому адресату выгодно произвести то или иное действие. В речевом жанре «уговоры» говорящий использует аргументы, суть которых сводится к тому, что адресату следует сделать нечто в интересах этого говорящего» [Федосюк 1996]. Согласно логико-риторическому подходу аргументация особого рода («порочная» и «вырожденная» [см. Алексеев 1991]) может быть использована для оказания манипулятивного речевого воздействия. Аргументационные конструкции, используемые при манипуляции, принято называть «уловками», «софизмами», «приемами» [см.: Введенская, Павлова 2000;

Поварнин 1996;

Хазагеров, Ширина 1999].

В риторике спора под уловкой понимается «всякий прием, с помощью которого хотят облегчить спор для себя и затруднить спор для противника» [Поварнин 1996, 69]. С.И. Поварнин разделяет механические и психологические уловки. Механическими считаются: не давать противнику говорить, «сорвать спор», «довод к городовому», «палочные доводы», «чтение в сердцах». К психологическим относят выведение из равновесия;

расчет на медленность мышления и доверчивость;

отвлечение внимания от мысли, которую хотят провести без критики, и наведение на ложный след;

ставка на ложный стыд;

«подмазывание аргумента»;

внушение;

«втирание очков на мысли»;

двойная бухгалтерия. В такого рода уловках активно используются синтаксические фигуры, тропы. «В ораторских речах одним из сильнейших средств, отвлекающих внимание от мыслей и их логической связи, является пафос, выражение сильного эмоционального подъема, равно как и избыток удачных тропов, фигур и т.п.» [Поварнин 1996: 89]. Разделяют довод и софизм. По мнению С.И. Поварнина, софизмы – «это намеренные ошибки в доказательстве». «Софизм и ошибка различаются не по существу, не логически, а только психологически;

различаются только тем, что ошибка – не намеренна, софизм – намерен. Поэтому, сколько есть видов ошибок, столько видов и софизмов» [Поварнин 1996: 98]. Кроме того, существуют уловки в сфере этоса и пафоса, которые особенно близко соприкасаются с доводами. Т.Г. Хазагеров и Л.С. Ширина противопоставляют довод уловке, выводя последнюю за пределы риторики. Для разграничения довода и уловки авторы разделяют экспрессивную целевую установку убеждающей речи и коммуникативную установку (ср. с установками «идеального аргументатора» А.П. Алексеева [Алексеев 1991]). «Экспрессивной называется та целевая установка, которая оформилась в сознании убеждающего и может быть сообщена или не сообщена аудитории. Если эта установка полностью сообщается, то она совпадает с коммуникативной. В этом случае средства, подкрепляющие такую установку, должны быть названы доводами» [Хазагеров, Ширина 1999: 102]. Причиной несовпадения экспрессивной и коммуникативной установки является то, что «оратор знает, что его экспрессивная установка будет принята аудиторией, поскольку аудитория полагает, что такая установка полностью противоречит ее интересам» [Хазагеров, Ширина, там же]. Отличить довод от уловки можно лишь после выявления экспрессивной установки оратора и сопоставления ее с подлинными интересами аудитории. [Хазагеров, Ширина 1999]. В риторике делового общения, изучающей деловые переговоры – взаимообмен сообщениями с целью достичь соглашения в ситуации, когда интересы в чем-то совпадают, а в чем-то и не совпадают с интересами другой стороны, - говорят о манипулятивных приемах – «хитроумных способах добиться превосходства над противником» («намеренном обмане», «психологической борьбе», «позиционном нажиме») [Фишер, Юри 1987]. Эти приемы оцениваются как «нечистоплотные, противозаконные, безнравственные или попросту неприятные», так как они «не выдерживают проверки на взаимность». Это «Их цель – помочь «одержать верх» в беспринципном волевом противоборстве… Они предназначены только для одной стороны;

при этом предполагается, что другая сторона ничего не подозревает или будет покорно терпеть, даже зная, что ее обманывают». Эти приемы, определяемые как манипулятивные, «в сущности, односторонние предложения в отношении процедуры переговоров, т.е. той самой игры, в которой договаривающиеся стороны собираются участвовать» [Фишер, Юри 1987: 194]. Таким образом, положение дел в лингвистическом изучении манипуляции представляется следующим. • Лингвисты вслед за психологами уделяют основное внимание описанию приемов и средств манипулятивного воздействия, что приводит к подмене описания процесса манипулятивного воздействия описанием набора речевых средств частных реализаций этого воздействия. • Существующие лингвистические описания манипуляции содержат некие перечни характеристик результата манипулятивного речевого воздействия и отчасти условий его осуществления, однако базовая характеристика манипуляции и причинно-следственные связи между прочими отмечаемыми характеристиками данного феномена продолжают оставаться неопределенными. • Характер речевого воздействия при манипуляции принимается без лингвистического переосмысления, и лингвистические модели манипуляции продолжают оставаться психологообразными, так как отсутствует собственно лингвистическая модель речевого воздействия, которая могла бы быть рассмотрена применительно к манипулятивному речевому воздействию. Лингвистически не определены параметры описания речевого воздействия: в частности, требуют выяснения структуры личности коммуниканта, релевантные для осуществления речевого воздействия, манипулятивного и неманипулятивного (выделяемые исследователями «мишени» манипулятивного воздействия – потребности, стереотипы, логические «срывы», «эмоции» и т.п., – не являются лингвистическими). Все вышесказанное определяет актуальность предпринятого в данной работе исследования. Цель настоящего диссертационного исследования – создание собственно лингвистической (коммуникативно-прагматической) модели манипулятивного речевого воздействия. Объектом исследования выступает коммуникативное событие – процессуальная еди ница членения потока коммуникации [Борисова 2001], – в котором осуществляется манипулятивное речевое воздействие. Предметом исследования – структурно-содержательная сторона манипулятивного коммуникативного события. Поставленная цель требует решения ряда задач: 1. установления идентификационной (порождающей) характеристики манипуляции;

2. определения параметров лингвопрагматического описания речевого воздействия;

3. выявления ограничения значений этих параметров для манипулятивного речевого воздействия;

4. представления речевого воздействия в виде коммуникативной стратегии воздействующего субъекта;

5. описания структурно-содержательной модели коммуникативного события, в котором осуществляется манипулятивное речевое воздействие. Исследование выполнено в русле лингвопрагматики. В работе решается важная научная задача лингвопрагматического моделирования манипулятивного речевого воздействия. Ключевыми понятиями являются коммуникативное событие как процессуальная единица членения потока коммуникации, коммуникативная ситуация как внутренняя форма коммуникативного события, характеризующая его условия в целостности и в их отношении к коммуникативной деятельности участника, коммуникативная деятельность как целенаправленная активность человека в процессе коммуникации [см. Борисова 2001]. Исследование речи проводится в когнитивном, прагматическом и деятельностном аспектах. Вообще, деятельность, по всей видимости, является интегрирующим началом как для изучения внутри- и межличностных процессов [см. об этом: Выготский 2003;

Леонтьев 1975, 1981;

Рубинштейн 2003а], так и для междисциплинарного исследования речи. Акт коммуникации – коммуникативной деятельности - является точкой пересечения, местом перехода психологического в лингвистическое. Здесь связаны воедино психологические и лингвистические понятия: осознаваемое – вербализуемое [см. об этом: Маклаков 2003;

Психофизиология 2001];

социальная ситуация – коммуникативная ситуация;

когнитивная установка - коммуникативная пресуппозиция [см. об этом: Борисова 2001];

психологическое воздействие - речевое воздействие;

деятельность и поведение – речевые деятельность и поведение и т.п. В работе используются общенаучные подходы к рассматриваемому феномену: системный, структурный, функциональный, стратегический. Материалом исследования послужили фрагменты текстов, содержащие коммуникативные события – факты манипуляции. Источник материала – тексты художественной литературы русских авторов XIX - XX веков. Отбор речевых фрагментов осуществлялся на основании анализа образа героя – субъекта воздействия – и сюжетной линии произведения. Каждый из речевых фрагментов анализировался при погружении в контекст всего произведения. Использование подобного рода материала для изучения манипуляции возможно, так как комментарии автора позволяют оказаться в позиции осведомленного стороннего наблюдателя, владеющего информацией о коммуникативных целях участников общения, их моделях мира, потребностях и т.п. Единицей анализа избрана реплика коммуниканта. Проанализированный речевой материал дается, во-первых, иллюстративно – для подтверждения излагаемых теоретических положений, во-вторых, типологически - для подтверждения предлагаемых классификаций. Методика исследования материала. В первой главе работы разрабатывается так называемый послойный анализ реплик коммуникантов, который и применяется при исследовании речевого материала в главе 2. Указанный метод анализа опирается на собственно лингвистические методы исследования: лексико-семантический, грамматический, функционально-стилистический анализ языковых единиц – и позволяет осуществить последовательный переход от плана содержания языковых единиц к плану содержания речевых поступков коммуниканта, осуществляющего любое (манипулятивное и неманипулятивное) речевое воздействие. Манипуляция не является собственно лингвистическим феноменом. Она представляет собой способ психологического воздействия на индивида – с помощью психологических средств: вербальных и невербальных. В связи с этим для осуществления собственно лингвопрагматического описания феномена в работе потребовалось привлечение теоретического аппарата ряда нелингвистических дисциплин: психолингвистики, психологии, когнитивной теории аргументации, философии, психофизиологии, психотерапии. Основные положения, выносимые на защиту: 1. Идентификационной характеристикой (порождающим фактором) манипуляции является специфическая коммуникативная установка воздействующего субъекта, которая выражается в непризнании равной ценности собственных потребностей и потребностей объекта воздействия и стремлении удовлетворить собственную потребность, не обнаруживая перед объектом воздействия конфликта интересов. 2. Специфика манипулятивного речевого воздействия состоит в ограничении значений лингвопрагматических параметров: а) коммуникативные смыслы речевых поступков должны обязательно создавать образ манипулятора как единомышленника;

б) прагматические смыслы не должны содержать угрозу неудовлетворения потребности манипулируемого из-за действий самого манипулятора.

3.

Коммуникативная стратегия манипулятора представляет собой систему субстра тегий – субстратегии создания для манипулируемого мотивации к совершению нужного манипулятору действия (М-субстратегия) и субстратегии создания для манипулируемого интерпретации текущей коммуникативной ситуации (И-субстратегия). 4. Специфика манипуляции не касается процесса и механизма речевого воздействия: не существует каких-либо специфических «мишеней» и языковых средств манипулятивного воздействия. Речевое поведение манипулятора отличается от неманипулятивного особой структурной организацией, а не конкретным наполнением коммуникативной стратегии в виде приемов, тактик и т.п.

ГЛАВА 1. МАНИПУЛЯТИВНОЕ РЕЧЕВОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ: ЛИНГВОПРАГМАТИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ ОПИСАНИЯ 1.1. ПОЗИЦИЯ КОММУНИКАНТА В СИТУАЦИИ МАНИПУЛЯТИВНОГО РЕЧЕВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ Коммуникативная установка воздействующего субъекта как идентификационная характеристика манипуляции Согласно выводам, сделанным на основании анализа психологических и лингвистических данных о манипуляции, вопрос об идентификационной характеристике феномена на данный момент остается актуальным. В основе психологических и, следовательно, лингвистических определений манипуляции (см. Введение) оказываются такие разноаспектные характеристики, как а) степень осознаваемости процесса воздействия объектом воздействия (скрытое воздействие, внушение), б) этическая оценка цели воздействующего субъекта (неблаговидная цель), в) этическая оценка средств осуществления этого воздействия (обман), г) этическая оценка воздействия (диктат, насилие), д) характер установки субъекта воздействия по отношению к объекту (установка «сверху вниз»). Все указанные характеристики, безусловно, присущи манипулятивному речевому воздействию, однако, на наш взгляд, ни одна из них не может использоваться как идентификационная. Например, причины, заставляющие не считать «внушение» основополагающей характеристикой манипуляции, следующие. Во-первых, самом понятии «внушение» заключена не столько характеристика процесса воздействия, сколько его результат, причем только в одном случае – если он положительный: воздействие будет внушением, только если объект этого воздействия в должной мере его не осознал. И, соответственно, это же самое воздействие не может считаться внушением, если оно полностью осознается тем, в отношении кого совершается, - говорят о разной степени внушаемости людей. Таким образом, получается, что феномен может иметь и не иметь то, что считается его феноменологической сущностью. Такой подход к изучению процессуального феномена – определение его по одному из возможных результатов этого процесса, - на наш взгляд, не позволяет проникнуть в суть исследуемого. Во-вторых, противопоставление внушения как манипулятивного воздействия убеждению как неманипулятивному представляется не совсем логичным. Внушение не может в полной мере противопоставляться убеждению, доказыванию или аргументированию (в зависимости от понимания этих терминов – см. Введение), так как в основе последних понятий лежит не результат, а способ этого воздействия – посредством выдвижения аргументов того или иного рода. Обман также не может считаться базовой характеристикой манипулятивного воздействия, его порождающим фактором, так как является средством этого воздействия. Определение в качестве базовой установки манипулятора «сверху вниз» сужает круг исследуемых явлений. Так, например, при таком подходе пассивный манипулятор в терминологии Э. Шострома – тот, который подчеркивает свою слабость и неспособность управлять, [см. Шостром 1994;

см. также Берн 2003а, 2003б] – не может считаться манипулятором. Что касается этической оценки цели или способов воздействия манипулятора, то, безусловно, это важный аспект манипуляции, однако она целиком и полностью зависит от субъекта оценки и меняется со сменой этого субъекта, а значит, не затрагивает собственно сущность явления. Слова «манипуляция», «манипулятор», «манипулятивный» при таком подходе характеризуют лишь разного рода отступления от нормы (коммуникативной, этической). На наш взгляд, представляется целесообразным для определения манипуляции использовать такой параметр, как характер отношения субъекта воздействия к объекту этого воздействия, то есть установку - ценностную диспозицию по отношению к объекту воздействия [см. Зимбардо, Ляйппе 2000: 45]. При этом отмечаемая рядом исследователей установка «сверху вниз» [см. Битянова 2001;

Хараш 1977], по всей видимости, лишь один из вариантов манипулятивной установки. Представляется, что первым обязательным условием манипуляции является непризнание одним человеком равной ценности личности другого индивида по сравнению с собственной. Такое отношение проявляется в непризнании этим человеком равной ценности потребностей другого (говоря бытовым языком, неуважение потребностей / желаний другого человека). При этом не важно, ставит ли этот человек себя выше другого или воспринимает себя в сравнении с ним ничтожным, при отсутствии равного отношения второй человек всегда будет выступать средством для удовлетворения собственных потребностей. И властвующий и подчиняющийся суть одно и то же: они оба зависимы и оба используют личность другого как средство. Сама по себе эта характеристика психологична, вне морали и может получать ту или иную этическую оценку. Соответственно, процесс манипуляции представляет собой удовлетворение собственных потребностей за счет использования, но не удовлетворения потребностей другого человека, эксплуатацию воли другого.

Вторым обязательным условием возникновения манипуляции является стремление добиться желаемого в случае указанного конфликта интересов без каких-либо уступок – то есть без каких-либо эмоциональных затрат, другими словами, получить нечто без платы, в то время как коммуникация с неманипулятивным речевым воздействием – это всегда компромисс, договор. Не желая идти на компромисс, манипулятор, вместе с тем, и не обнаруживает перед объектом воздействия сам конфликт интересов – не идет на открытую конфронтацию. По всей видимости, это и является попыткой остаться неизменным, защитой от обратной связи, стремлением сделать влияние односторонним, которые отмечает А.У. Хараш [Хараш 1977]. Это отличает данный тип воздействия, например, от шантажа (который для сравнения будет рассмотрен в главе 2), при котором воздействующий субъект раскрывает объекту воздействия конфликт интересов и прилагает значительные эмоциональные усилия, чтобы, будучи «плохим» в глазах собеседника, побудить его выполнить что-либо. Всегда, где есть такого рода неравенство и стремление добиться желаемого без эмоциональных затрат, рано или поздно появится манипуляция. И манипуляция есть только тогда, когда есть эти два условия. Прочие рассмотренные выше характеристики манипуляции (неискренность, обман, насилие и т.п. – см. Введение) являются проявлением указанного отношения к собеседнику, средством реализации данной установки. Указанное отношение манипулятора к объекту своего воздействия, когнитивная установка, трансформируется в соответствующую коммуникативную установку – когнитивный фактор, интегрирующий речевое поведение коммуниканта, – и коммуникативную пресуппозицию – когнитивную структуру, «содержанием которой являются знания, представления и установки на определенный тип коммуникативного поведения, являющиеся результатом отражения в сознании коммуниканта релевантных для данного акта коммуникации компонентов текущего (или предстоящего) коммуникативного события» [см. об этом Борисова 2001: 106 - 131]. Коммуникативная установка и коммуникативная пресуппозиция реализуются в речевом поведении манипулятора в акте коммуникации, что дает возможность рассматривать манипуляцию в рамках лингвопрагматики. Определение манипуляции как речевого воздействия, субъект которого не признает равной ценности потребностей объекта речевого воздействия и своих собственных, переносит нас в потребностно-мотивационную сферу (что является особенно важным в случае выбранного в данной работе деятельностного подхода) и позволяет исследовать феномен в терминах теории речевой деятельности. Речевое воздействие приобретает свойство манипулятивного лишь при наличии указанного отношения воздействующего субъекта и его намерения «сэкономить усилия».

И идентифицировать манипуляцию можно лишь посредством анализа установки коммуниканта. Это и обусловливает отмечаемую всеми исследователями (см. Введение) незаметность манипуляции с позиции манипулируемого - возможность определить манипуляцию появляется лишь в позиции манипулятора, которому, естественно, известна собственная установка, или в позиции стороннего наблюдателя, который также владеет информацией относительно установок коммуникантов. Подобное отношение к другому индивиду традиционно получает отрицательную этическую оценку исследователей. Данный способ речевого общения находится за пределами русского риторического идеала, для которого первое условие истинного пафоса есть искренность (см. «свод этический правил» к судебной речи из книги П.С. Пороховщикова (П. Сергеича) – цит. по: [Михальская 1996: 44]), а также противоречит общепринятым постулатам общения [см. Грайс 1985 и др.]. Манипулятивное воздействие достаточно резко характеризуется рядом исследователей как деструктивное, разрушающее личность, причем не только объекта воздействия, но и самого манипулятора [Доценко 2000;

Куницына 2001;

Хохель 2002 и др.]. Негативная оценка такого неравноценного отношения к другому, очевидно, берет свое начало в новозаветной библейской морали, согласно которой вторая из двух самых больших заповедей, на которых «держится весь Закон и Пророки», гласит: «Люби своего ближнего, как самого себя» [Мф. 22: 39 - 40]. Идея отношения к себе и другому с равной любовью считается основополагающей в христианской культурной традиции. Всякое воздействие – это процесс взаимодействия субъекта и объекта [Рубинштейн 2003а: 49]. Прежде всего это значит, что коммуникативные установки манипулятора и манипулируемого должны находиться в комплиментарных отношениях (ср. функциональные пары Э. Шострома [Шостром 1994], драматический треугольник Э. Берна [Берн 2001, 2003а, 2003б]). Манипулируемый - соучастник манипуляции. В этом плане нам близка концепция С.О. Хохеля, который определяет манипуляцию как насилие, осуществляемое «в борьбе за власть над проявлениями друг друга» [см. Хохель 2002: 211 - 264]. «Когда в борьбе за власть над проявлениями друг друга мы соучаствуем в насилии, порождая его или поддаваясь ему, происходит процесс, который психологи называют манипуляцией, а его участников - манипуляторами» [Хохель 2002: 212]. По мнению автора, для того, чтобы манипуляция произошла, необходимо, чтобы в ней участвовало оба человека и чтобы каждый из низ был уязвим перед насильственными проявлениями – то есть или демонстрировал или боялся их. «Если мы говорим «он (она) мной манипулирует», мы должны тут же признать, что делаем в чей-то адрес то же самое» [Хохель 2002: 212 - 213]. Автор определяет наси лие как форму агрессии – нарушения «принципа жизненной территории», и говорит, что агрессия всегда предшествует насилию, но, по его мнению, различие между насилием и агрессией состоит в том, что «агрессия является исключительным проявлением Преследователя2, в то время как насилие возможно лишь при взаимном участии Преследователя и Жертвы» [Хохель 2002: 223]. По мнению С. О. Хохеля, манипуляция есть «двустороннее нарушение принципа жизненной территории» [Хохель 2002: 213], при этом под жизненной территорией понимается количественный параметр, ограничивающий размер наших притязаний быть свободными. Манипуляция, с точки зрения автора, – это «борьба за власть, ибо она не предполагает независимость сторон, а использует их зависимость друг от друга» [Хохель 2002: 218]. «Когда бы мы ни были втянуты в манипуляцию, это всегда означает, что сознательно или бессознательно, мы начали искать власти над проявлениями других людей или же убедили себя в том, что эту власть уже имеем…» [Хохель 2002: 216]. Что касается традиционного деления коммуникантов на манипулятора и манипулируемого, то С.О. Хохель говорит о более сильном и более слабом манипуляторе. «Более сильный манипулятор всегда занимает более выгодную позицию, потому что он опирается на стереотипы, царящие в нашем патриархальном обществе…» [Хохель 2002: 213]. Следует добавить, что принятое в данном исследовании понимание манипуляции не противоречит идее о существовании манипуляции, не осознаваемой самим манипулятором (в частности, речь идет о неосознаваемом осуществлении скрытых трансакций, рассматриваемых Э. Берном [см. Берн 2003а, 2003б]). Порождающим фактором манипуляции является специфическая установка субъекта воздействия, и в силу специфики феномена установки сама манипулятивность воздействия может не осознаваться этим субъектом. Средства, используемые манипулятором для оказания воздействия, и компоненты личности манипулируемого, на которые эти средства воздействуют, также должны также находиться в комплиментарных отношениях, поскольку всякое внешнее воздействие преломляется через внутренние свойства того тела, явления, которое ему подвергается, внешние причины действуют через внутренние условия [Рубинштейн 2003а: 49]. В современной лингвистике принято рассматривать коммуниканта как языковую личность - «совокупность способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются степенью структурноязыковой сложности, глубиной и точностью отражения действительности, определенной целевой направленностью» [Караулов 1989: 3;

см. также Сухих 1989]. На наш взгляд, при Речь идет о предложенных Э. Берном ролях манипулятивных трансакций: Преследователе, Спасателе и Жертве [см. Берн 2003а, 2003б].

описании речевого воздействия целесообразно говорить не о личности (языковой или какой-либо еще) коммуниканта как таковой, а о некой совокупности релевантных компонентов (ср. И.Н. Борисова говорит об объективных характеристиках коммуникантов, релевантных для описания коммуникативного события [Борисова 2001: 57]). Какие компоненты личности коммуниканта релевантны для осуществления речевого воздействия? Ответ на этот вопрос требует рассмотрения механизма этого воздействия. Итак, рассмотрим манипуляцию как взаимодействие субъекта и объекта речевого воздействия, при котором воздействующий субъект характеризуется специфической манипулятивной коммуникативной установкой – стремлением удовлетворить собственные потребности за счет использования потребностей объекта речевого воздействия, не раскрывая при этом конфликт интересов. Выявим лингвопрагматические параметры описания речевого воздействия, которые затем применим для манипуляции. Объект речевого воздействия как система потребностей Само понятие «воздействие» в разных контекстах употребляется, во-первых, в значении «процесс», во-вторых – в значении «результат этого процесса». В нашем исследовании примем первый вариант и определим речевое воздействие как речевое действие, направленное на объект, то есть обладающее иллокутивной силой. Речевое действие является минимальной единицей речевой деятельности и обладает всеми характеристиками деятельности в целом [Клюканов 1988: 43], как это свойственно единицам системы. Речевая деятельность как основной компонент коммуникативной деятельности в данной работе понимается как один из видов человеческой деятельности (наряду с трудовой, познавательной, игровой и т.д.) [Леонтьев 1969], при этом сам термин «деятельность» определяется как целенаправленная активность, сложная совокупность процессов, объединенных общей направленностью на достижение определенного результата, который является вместе с тем объективным побудителем данной деятельности, то есть тем, в чем конкретизируется та или иная потребность субъекта [Леонтьев, Панов 1963:145]. Речевая деятельность - это не только «деятельность по выражению стоящего за речью мыслительного содержания» [Леонтьев 1969:18], но и деятельность «с учетом всех объективных и субъективных факторов, определяющих поведение носителей языка, во всей полноте обусловливающих ее связей и отношений субъекта деятельности к действительности» [Леонтьев, там же].

Можно говорить, что речевое воздействие (далее – РВ) соединяет в себе мотив, цель, а также средство достижения цели, что можно представить в виде схемы: мотив РВ цель средство Цель в общем абстрактном виде представляет собой «отраженное индивидом в форме оценки отсутствующее благо, обязательно связанное в представлении субъекта с действиями, которые надлежит исполнить для его приобретения. Иными словами, цель – это образ желаемого блага, которое придет на смену нынешней потребности в том случае, если будут выполнены определенные действия» [Магун 1983: 70]. Таким образом, изначальной и универсальной целью всех действий человека является удовлетворение имеющейся у него потребности [см. Леонтьев 1982]. Если потребность как мотив относится к психологическому в индивиде (как носителю индивидуального сознания), то потребность как цель принадлежит социальной составляющей человека (как носителя массового сознания). В силу своей социальной природы большинство своих потребностей человек связывает с социумом и может удовлетворить только в нем посредством деятельности других людей. Следует отметить, что в данном исследовании деятельность понимается широко – как любая физическая и психическая (интеллектуальная и эмоциональная) деятельность индивида. Стремление удовлетворить эти потребности (достичь желаемых благ) является побудителем вступления человека в речевое общение с другими людьми, посредством которого он осуществляет управление их деятельностью. Главным средством общения является речь – использование естественно сложившейся в социуме знаковой системы – языка. В связи с этим говорят о «несамостоятельности» речи [Тарасов 1990: 7], то есть подчиненности ее той деятельности, в структуре и ради целей которой она развертывается. Как отмечает Е.Ф. Тарасов, «речь действительно служит средством передачи сообщений, … но передача сообщений никогда не является конечной целью общения, эта передача всегда есть только средство достижения других целей, конечной из которых является цель управления деятельностью собеседника» [Тарасов 1990: 9].

Таким образом, содержанием любого речевого воздействия3 является социальное воздействие [Федорова 1991], или регуляция деятельности одного человека другим [Тарасов 1990: 3]. При принятом в данном исследовании широком понимании деятельности можно утверждать, что в конечном итоге управление деятельностью речевого партнера сводится к его побуждению совершить действие, в результате которого управляющий получит желаемое благо. Таким образом, экстралингвистическая цель удовлетворить потребность в процессе речевого общения преобразуется в коммуникативную цель управления деятельностью речевого партнера и сводится к побуждению собеседника совершить некое действие. Речевое общение (коммуникация) людей выглядит как взаимонаправленный процесс побуждения к действию (в широком смысле) [см. также Койт, Ыйм 1988: 99], результатом которого является желаемое благо. Таким образом, речевое воздействие по своей сути не является лингвистическим феноменом. Оно соединяет в себе психологическое как мотив, причину, социальное как цель и лингвистическое как средство в своего рода функциональный треугольник, что схематично выглядит так:

ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ / мотив РВ СОЦИАЛЬНОЕ / цель ЛИНГВИСТИЧЕСКОЕ / средство Очевидно, можно рассматривать индивида как единство психологического, социального и знакового (ср. введенные Ю.Н. Карауловым три фактора влияния, подчиняющие себе формирование «человека говорящего», - индивидуально-психологический, социальный, национально-культурный [Караулов 1987]). По сути, основную сложность данного исследования составляет описание перехода психологического в лингвистическое – реализации психологического в лингвистическом, изучение своего рода внутренней процессуальности рассматриваемого феномена. Иными словами, при создании лингвистической модели воздействия требуется осуществить поВ некоторых работах различают речевое воздействие в широком и узком смысле. Речевое воздействие в широком смысле – «любое речевое общение, взятое в аспекте его целенаправленности, целевой обусловленности, это речевое общение, описанное с позиций одного из коммуникантов, когда он рассматривает себя как субъект воздействия, полагая своего собеседника объектом. Быть субъектом речевого воздействия – это значит регулировать деятельность своего собеседника, так как при помощи речи мы побуждаем другого человека начать, изменить, закончить какую–либо деятельность или создаем у него готовность к совершению той или иной деятельности, когда появляется в этом необходимость». В узком смысле – «речевое общение в системе средств массовой информации или агитационных выступлений непосредственно перед аудиторией» [Тарасов 1990: 5].

следовательный и обоснованный переход от психологических категорий к лингвистическим – создать некую разноуровневую надстройку над речевым произведением, выявляющую его обусловленность психологическими причинами. Связь, переход, взаимодействие, психологического и лингвистического выявляется в акте коммуникации – в социальном, в соответствии с его законами. Итак, речевое воздействие призвано побудить собеседника к действию (в широком смысле), то есть организовать его деятельность4. Так как всякая деятельность имеет три аспекта (которые проявляются поэтапно) мотивационный, интенциональный (целевой) и операционный (собственно действие), побуждающим из которых является первый [см. Леонтьев 1969;

Леонтьев 1974: 5 – 21;

см. также Ильин 2000;

Рубинштейн 2003в: 21], то суть речевого воздействия сводится к организации посредством речи для объекта воздействия мотивации к совершению нужного действия. Возможность произвольного и намеренного мотивирования обусловлена тем, что у человека (наряду с присущей животным биологической мотивацией) существует особый тип мотивации, не предопределенный природой и возникающий лишь вследствие его целенаправленного формирования [см. Вилюнас 1990]. Формирование человеческой мотивации основано на том, что предметы и воздействия, уже имеющие мотивационное значение для человека, (изначально сложившееся на основе механизмов биологической эволюции), способны передавать такое значение практически всему, что с ними связано, вплоть до случайно сопутствующих мотивационному воздействию обстоятельств (в теории нейро-лингвистического программирования такой процесс называется «якорением» [см. Бэндлер, Гриндер 1995 и др.]). Это происходит путем мотивационного опосредования – процесса переключения уже существующих мотивационных отношений на новое содержание с последующей их фиксацией, что обеспечивает соответствующее восприятие этого нового содержания независимо от события, послужившего основой переключения. Так как в основе мотива как побуждающего фактора лежит потребность человека и стремление ее удовлетворить [см. Леонтьев 1977;

Тарасов 1990], мотивационное опосредование можно определить как «переключение эмоции, возникающей в связи с актуализацией некоторой потребности, на новый предмет, так или иначе определяющий возможность ее удовлетворения» [Вилюнас 1990: 73]. Мотивационное опосредование – процесс поэтапный [см. Вилюнас 1990], включающий этап актуализации существующей у объекта воздействия потребности, этап инПри принятом таком широком понимании деятельности (и действия) можно сказать, что, например, в случае фатического общения – «общения ради общения» [см. об этом, например, Винокур 2001 и др.] – целью субъекта РВ будет побудить объекта РВ изменить определенным образом свое эмоциональное состояние.

терпретации какого-либо предмета или явления как средства удовлетворения этой потребности, этап интерпретации совершения какого-либо действия (или ряда действий) как способа получить указанное средство. Таким образом «на основе врожденных мотиваций формируется социально и эстетически обусловленная система побуждений с ярко выраженным эмоциональным сопровождением» (удовлетворение потребности сопровождается положительными эмоциями, которые фиксируются в памяти и в дальнейшем могут выступать в качестве мотиваторов поведения) [Шадриков 2003: 59 - 66]. Мотивационное опосредование частично или полностью происходит на основе представляемых, воображаемых, восстанавливаемых вследствие полученной словесной информации событий, то есть совершается в «образе мира» человека. Оно направлено на изменение «состояния мира» объекта воздействия [Троянов 1989], иными словами, на изменение текущего когнитивного и эмоционального и, следовательно, интенционального состояния собеседника в коммуникативном пространстве [см. Пушкин 1989]. Это «внутреннее состояние» (назовем его текущее когнитивное и эмоциональное состояние – Е.Д.) в значительной степени определяет наш выбор поведения и реакции [Дилтс 2001: 179] и оказывает решающее влияние на актуальное «видение мира». Речевое воздействие в полном виде так или иначе представляет собой мотивационное опосредование. Неполная его версия (обычно только последний этап) имеет место тогда, когда у объекта РВ сформированы первые этапы мотивационного опосредования до начала воздействия на него субъекта РВ (например, в случае отношений субординации). По всей видимости, можно утверждать, что если побуждение к действию имеет положительный результат, то у человека, совершившего это действие, так или иначе была (осознанно или неосознанно – в мотивации поведения бессознательные и сознательные компоненты выступают как целостный механизм [Шадриков 2003: 61]) создана соответствующая мотивация. Кроме того, создание этой мотивации происходило в соответствии с этапами мотивационного опосредования. Важно добавить, что такое создание мотивации может не осознаваться и самим субъектом РВ. Таким образом, в деятельностном аспекте речевое воздействие (в том числе и манипулятивное) является процессом мотивационного опосредования, а релевантными компонентами личности коммуниканта – объекта РВ – выступает его система потребностей. Каким образом речь и каждое отдельное высказывание оказывается связанным с системой потребностей коммуниканта? Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть когнитивный аспект речевого воздействия.

Объект речевого воздействия как система убеждений Текущая коммуникативная ситуация (ее образ в сознании коммуникантов) эмоционально переживается5 участниками общения. Переживание – это отношение индивида к моменту действительности [см. Выготский 2001]. Будучи эмоционально переживаемой коммуникантом, текущая ситуация общения становится способной детерминировать его деятельность [см.: Филиппов, Ковалев 2001: 119;

см. также: Выготский 2001;

Гришина 2001;

Левин 2001;

Ломов 1984;

Шеберг 2001 и др.]. Вследствие этого, независимо от действий субъекта РВ, осуществляющего мотивационное опосредование, объект РВ самостоятельно производит оценку текущей коммуникативной ситуации с точки зрения того, может ли она служить источником удовлетворения его потребности или нет. Инструментом такой оценки ситуации являются убеждения индивида. Важно отметить, что слово «убеждения» в данной работе является психологическим термином, значение которого несколько отличается от бытового понимания этого слова. Убеждения – это постоянно хранимые в памяти тесно взаимосвязанные обобщения о: 1) причинно-следственной связи, 2) значении и 3) границах: а) окружающего мира, б) поведения, в) возможностей личности и г) самоидентификации [Дилтс 2001: 112] (ср. 3-е словарное значение слова: «система взглядов, мировоззрение» [БТСРЯ 1998:1362]). Убеждения, по сути, – это концепция реальности, сопоставимая с так называемой психологической реальностью в феноменологической теории личности К.Р. Роджерса [см. Хьелл, Зиглер 1999: 538], с личностными конструктами в когнитивной теории личности Дж. Келли [см. Хьелл, Зиглер 1999: 438 - 439]. Убеждения функционируют на ином уровне, чем объективная реальность (наше поведение или восприятие), и влияют на наш опыт и интерпретацию реальности тем, что связывают наши эмоциональные переживания с нашими системами ценностей [Дилтс 2001: 113]. Наши убеждения эмоциональны и рациональны (логичны) одновременно. Таким образом, потребности, убеждения и текущая коммуникативная ситуация (ее восприятие объектом воздействия) оказываются связанными единым процессом речевого воздействия – процессом формирования мотивации к совершению нужного воздействующему субъекту действия. Иными словами, «феноменологически мотивация обнаруживается как особый пласт «образа мира», составляемый множеством пристрастных [ценност Наши восприятия, мысли, чувства, стремления, намерения, желания и т.п. – все, что составляет внутреннее содержание нашей жизни, дано нам в качестве переживаний. «Переживанием становится для человека то, что оказывается личностно значимым для него… Когда мы говорим, что какое-нибудь психическое явление было или стало переживанием человека, это означает, что оно в своей, поэтому неповторимой, индивидуальности вошло как определяющий момент в индивидуальную историю данной личности и сыграло в ней какую-то роль» [Рубинштейн 2003в: 10 - 11]. ных – примечание мое – Е.Д.] отношений субъекта (источником которых являются потребности) ко всему, что в некоторый момент им отражается» [Вилюнас 1990: 40]. В лингвистике существует точка зрения, близкая принятой в данной работе. Так, М.Э. Койт и Х.Я. Ыйм выделяют четыре класса прагматических параметров коммуниканта - параметры оценки, знания, мнения и желания. «Зафиксировав цель Ц(А) (действие Д партнера Р), коммуникант А в ходе общения с Р пытается направлять релевантные интеллектуальные и эмоциональные процессы Р (его интересы, оценки, рассуждения) таким образом, чтобы те в конечном итоге привели Р к решению делать Д. При этом «обработка» партнера Р конкретно направлена на определенные аспекты его когнитивной системы, от которых зависит принимаемое им решение: его знания, предложения, оценки, желания. Такие релевантные аспекты психики коммуниканта можно назвать его психологическими (или же прагматическими) параметрами, коротко – П-параметрами [здесь и далее подчеркивания авторов – Е.Д.]. Решение Р совершить действие Д зависит от определенной конфигурации значений П-параметров Р» [Койт, Ыйм 1988: 100]. При этом релевантные для оказания речевого воздействия параметры авторы делят на препятствующие и содействующие [см. Койт, Ыйм 1988: 102]. К числу препятствующих относят предположение объекта РВ о невыполнимости нужного субъекту РВ действия, неуверенность в появлении желаемых последствий совершения этого действия, оценка некоторых последствий как неприятных, сомнение в допустимости отношений «доходы» / «расходы» в случае совершения этого действия. Среди содействующих авторы выделяют надежду объекта РВ на появление полезных побочных последствий совершения нужного объекту РВ действия и страх перед появление неприятных последствий при несовершении этого действия. М.Э. Койт и Х.Я. Ыйм указывают на связь выделяемых ими П-параметров с мотивационной сферой коммуниканта: «Изучение П-параметров как факторов, влияющих на рождение той или иной цели в общении, на выработку решений, ведет нас к весьма запутанной сфере мотиваций. Однако, как нам представляется, только через моделирование определенных базисных механизмов этой сферы человеческого интеллекта идет дальнейший путь к объяснению специфически человеческих форм рассуждения и принятия решений, а тем самым и разработка более адекватной модели общения» [Койт, Ыйм 1988: 103]. Описываемые П-параметры, очевидно, представляют собой не что иное, как убеждения индивида – объекта воздействия. Лингвистически убеждения представляют собой два типа вербальных моделей, называемых в теории нейро-лингвистического программирования «комплексными эквивалентами» и «утверждениями о причинно-следственных связях» [Дилтс 2001: 139] (ср. И.П. Сусов говорит о пропозиции как элементарной единице сознания [Сусов 1986]). «Ком плексные эквиваленты и обобщения, касающиеся причинно-следственных отношений, являются базовыми структурами, на основе которых мы строим свои «карты мира» [Дилтс 2001: 140]. По сути, в убеждениях язык выступает как средство создания моделей человеческого опыта [см. Бэндлер, Гриндер 1993, 1995;

Гордон 1995, Дилтс 2001 и др.]. Комплексные эквиваленты подразумевают наличие «равнозначности» различных аспектов нашего опыта (А = Б или А означает Б) и соотносятся с предложениями тождества. Как отмечает Р. Дилтс, «они обычно используются для того, чтобы сформулировать ценности и установить тот факт, что некая ситуация соответствует или противоречит этим ценностям» [Дилтс 2001: 140]. Утверждения о причинно-следственных связях характеризуются словами типа «вызывать» что-либо, «делать» чем-либо, «вынуждать» к чему-либо, «приводить» к чемулибо, «иметь результатом» что-либо и т.д. и связывают ценности человека с другими аспектами его опыта. Подобные лингвистические структуры используются для того, чтобы определить причины и следствия конкретных ценностей. Причинами называются «базовые элементы, ответственные за возникновение и существование того или иного явления ситуации» [Дилтс 2001: 142]. Согласно типологии Аристотеля выделяют четыре типа причин [цит. по Дилтс 2001]: побудительные – относящиеся к прошлому события, оказывающие влияние на настоящее состояние системы через цепочку «действие - реакция», позволяющие рассматривать проблему или ее решение как результат тех или иных событий прошлого;

удерживающие причины – относящиеся к настоящему взаимосвязи, допущения или условия, которые поддерживают текущее состояние системы, позволяющие рассматривать проблему или ее решение как продукт условий, соответствующих текущей ситуации;

конечные причины – относящиеся к будущему задачи или цели, которые направляют и определяют текущее состояние системы, придают действиям значение, важность или смысл;

формальные причины – базовые определения и образы чего-либо. Эти выделенные Аристотелем типы лингвистически отражаются в так называемых соединительных словах – союзах и предлогах, связывающих «одну идею с другой» [Дилтс 2001: 155], типа: «потому что», «в то время как», «подобно тому как», «так как», «несмотря на» и т.п. В качестве примера убеждений можно привести следующие высказывания:

• комплексные эквиваленты – «… мир – не медля ни минуты – это выход для немцев» [Семенов 2002: 147];

« … весной картошка это / вредно…» [Борисова 2001: 356] и др.;

• утверждения о причинно-следственных связях – «… сбежать она не может: у нее там ребенок…» [Семенов 2002: 155];

«…как только начал паять / начался терроризм в стране…» [Борисова 2002: 229];

«Если бы каждый гражданин Советского Союза имел автомобиль или даже мотоцикл, то никакого пьянства бы не было» [Рыбаков 1993: 239] и др. Основанием для рассмотрения коммуниканта как совокупности лингвистически представимых убеждений являются существующие в науке представления о лингвистичности человеческого сознания (и подсознательного как потенциального сознательного), его опосредованности естественной знаковой системой – языком [см. Выготский 2003в;

Маклаков 2003: 88 – 95;

Психофизиология 2001]. Можно сказать, что психологическое и лингвистическое, а также когнитивное и эмоциональное в индивиде соединяются в его убеждениях. Представление коммуниканта как языковой личности и тем более как совокупности «эмоций», «логики», «разума» и т.п., на наш взгляд, не релевантно для выявления характера и механизма речевого воздействия. Модель мира - определенным образом организованные знания о мире, свойственные когнитивной системе или ее модели [Баранов, Паршин 1986: 146], а речевое воздействие является совокупностью процедур над моделями мира … участников ситуации общения, приводящих к передаче знаний от одного участника к другому [Баранов 1990: 11]. Знания о мире – модель мира - представлены в виде убеждений [ср. Абельсон 1987;

Иссерс 1999: 43 – 44;

Скрэгг 1983], и речевое воздействие является воздействием на систему убеждений индивида с целью создания для него мотивации к действию, то есть к формированию у него убеждения о выгодности этого действия. Формирование убеждения невозможно без мыслительной активности будущего носителя этого убеждения: последнему необходимо самому внутренне обосновать такое убеждение – собрать и оценить некие доказательства в пользу нового убеждения [см. Дилтс 2001], иными словами, внутренне аргументировать его для себя. (Как отмечает А.П. Алексеев, все наше сознание пронизывает так называемая «условная аргументация» [Алексеев 1991: 56]). Процесс формирования убеждения является процессом соаргументации, процессом интериоризации убеждения. Объект речевого воздействия, производя обоснование убеждения, сам по отношению к себе (независимо от субъекта воздействия) выступает в роли аргументатора. Конструируемые им аргументы (аргументационные конструкции – в терминах А.П. Алексеева [Алексеев 1991]) являются текстами, изменяющими его «модель мира» и влияющими тем самым на процесс принятия решений [см. Сергеев 1987: 11]. Сам речемыслительный акт обоснования представляет собой вид мыслительной деятельности, стратегически организованные «логические» операции, где «логикой» являются правила, стандарты концептуальной системы данного индивида. Такое обоснование «логично» и «рационально» относительно: рассуждения, которые нарушают данные правила, стереотипы будут считаться индивидом «нелогичными» [Троянов 1989]. Свобода выбора способов обоснования нежестко ограничивается и регламентируется «интеллектуальными границами» («фильтрами»), которые задаются, во–первых, соответствующим «концептуальным каркасом»6 на уровне социума, во–вторых, индивидуальной концептуальной системой (моделью мира) конкретного человека, наконец, стереотипными параметрами самого речевого события [см. Троянов 1989: 44]. Содержание конструируемого объектом воздействия аргумента с той или иной степенью адекватности отражает некоторую реальность (это может быть и реальность, сконструированная человеческим сознанием) [Алексеев 1991: 72]. Безусловно, речь идет не об аргументации в привычном смысле этого слова. Аргументация предстает как деятельность человека с его целями, эмоциями, ограниченными когнитивными способностями, находящегося под влиянием разнообразных внешних факторов, а не чисто логического субъекта [см. Алексеев 1991: 79]. По всей видимости, целесообразно говорить лишь о логической составляющей такой аргументации. Это не доказательство-вычисление, совершаемое в соответствии с заранее установленными правилами, и не допускающее обращения «к какой-либо интуиции» [Х. Перельман, цит. по: Алексеев 1991: 49], носящее «вынуждающий, механический характер», «безличное» [Родос 1986: 304], а аргументация, имеющая личностный, субъективный структурный пласт, предполагающая доказательство, но к нему не сводящаяся [Брутян 1984]. При таком подходе аргумент будет представлять собой совокупность пропозиционального содержания, логической компоненты (эпистемы), осуществляющей привязку пропозиционального содержания к существующей структуре научного знания, и прагматической компоненты (прагмемы), привязывающей пропозициональное содержание к особенностям когнитивной структуры, знаниям и состоянию сознания конкретного реципиента, а также прямо к ситуации общения [см. Сергеев 1987: 12;

подчеркивание мое – Е.Д.]. И так как речевое воздействие направлено на такой компонент личности коммуниканта, как система убеждений, и его целью является обоснование некого нового для объКонцептуальные каркасы – индивидуальные концептуальные системы, унифицированные и интегрированные в идеальные образования более высокого порядка, обеспечивающие общение и взаимопонимание людей в данном социуме (введено Л. Витгенштейном, К. Поппером: см. [Троянов 1989]).

екта РВ убеждения, то можно говорить, что речевое воздействие вообще имеет аргументативный характер, аргументативную психологическую сущность (не путать с речевой формой выражения в виде аргументов!). Именно аргументирование как приведение аргументов (разного качества) в подтверждение или опровержение чего-либо [см. БТСРЯ 1998: 46] способно «повлиять на выбор адресата в процессе принятия решений и тем самым воздействовать на структуру его деятельности» [Баранов, Сергеев 1987: 30;

см. также Алексеев 1991: 23]. Суть процесса аргументации составляет апелляция к ценностям [Баранов, Сергеев 1988: 28]. Независимо от того, как построено высказывание субъекта воздействия, объект воздействия самостоятельно мысленно (осознанно или до конца не осознанно) конструирует для себя аргументы, обосновывающие вышеуказанные изменения. При этом вербальная аргументация субъекта воздействия и так называемая «внутренняя» аргументация объекта воздействия могут не совпадать. Внутренняя аргументация объекта РВ, определяющая аргументационную сущность речевого воздействия, может быть вербализована, но находится в иной плоскости, нежели высказывания субъекта РВ. Положение о существовании такой внутренней аргументации можно подтвердить тем, что «внутренние» средства, используемые человеком для управления собственной деятельностью, представляют собой те же самые, только интериоризованные внешние средства, ранее применявшиеся для управления его деятельностью другими людьми [Выготский 2003а;

Леонтьев 1981: 390 - 396]. Использование этой идентичности является психологической основой воздействия на индивида. Определение характера речевого воздействия как вышеописанной аргументации является для данного исследования основополагающим. В то же время существующее в лингвистике разделение речевого воздействия на внушение, убеждение, уговоры, доказывание и т.п., не является релевантным, прежде всего, потому, что, как отмечалось выше, убеждения – структуры коммуниканта, на которые и направлено речевое воздействие, рациональны и эмоциональны одновременно, поэтому речевое воздействие, внутренняя аргументация, также, образно говоря, одновременно рациональна и эмоциональна. Кроме того, разделение речевого воздействия на внушение, убеждение, уговоры, доказывание и т.п., как уже отмечалось выше, связано с речевым оформлением воздействия его субъектом и к внутреннему аргументированию, обоснованию, объекта этого воздействия отношения не имеет. Представляется нелогичным определять психологическую сущность явления (а характер речевого воздействия, безусловно, внелингвистичен) по средству его осуществления – речевым форме и содержанию. При таком подходе речь идет только о плане выражения речевого воздействия и не затрагивается его феноменологическая сущность. Для иллюстрации изложенных положений об аргументативном характере речевого воздействия рассмотрим фрагменты неманипулятивных коммуникативных событий, в которых эксплицирована в речи собственная мысленная аргументационная активность объекта РВ. Представляется, что высказанные теоретические положения справедливы как для естественного общения – «живой речи», так и для художественно осмысленного – «второй реальности» [Верещагин 1992: 85] – диалогов персонажей текстов художественной литературы. Коммуникативное событие 1 [Черный 1996а: 236 - 237] (полностью см. Приложение, фрагмент 18). Субъекты РВ: сестра писателя - 1, приятель писателя - 2;

объект воздействия – эмигрант-писатель Михаил Павлович. Почти каждый эмигрант-писатель пережил эту кинематографическую корь. И странно — прививают ее самые близкие люди: сестры, жены и испытанные приятели из «Союза журналистов и писателей»... — Миша, — говорит сестра писателя, любовно стирая пыль с пишущей машинки, — напиши сценарий. Субъект РВ 1 эксплицирует свою коммуникативную цель – побуждение написать сценарий. — Почему ты не предложишь мне написать обозрение для орангутангов? Подтекстовый отказ объекта РВ в форме абсурдного вопроса. — Михаил Павлович, — мягко отзывается с дивана приятель, — ты не прав. Обозрения для орангутангов никто не купит. Это очень свежая мысль, но для осуществления ее нужны меценатские средства. А возможности кинематографа беспредельны, как Млечный Путь... «Великий немой» завоевал весь мир! И если он до сих пор не поднялся над уровнем сентиментальных прачек и смешливых консьержек, то в этом виноваты все мы — уклоняющиеся. Конечно, надо начинать с трафарета. Не лезь сразу в Колумбы. А там — раз и готово! Субъект РВ 2 намеренно не воспринимает подтекстового содержания реплики объекта РВ и отвечает на вопрос и начинает выстраивать мотивацию для объекта РВ к совершению нужного действия. — Почему же ты сам не напишешь? — спрашивал писатель, нервно завинчивая и развинчивая стило. Объект РВ выдвигает в подтексте вопроса аргумент против совершения нужного субъектам РВ: не стоит мне писать сценарий, потому что ты сам не собираешься его писать. Такое выдвижение аргумента говорит, скорее, о размышлении над ним, чем характеризует его как вывод, результат размышлений. — Потому что я биржевой обозреватель. Что я напишу? «Приключения французского франка на бразильской бирже»?

Субъект РВ отвечает на вопрос, опровергая аргумент. — Миша! — Сестра садится рядом. — Подумай об одном. Ты напишешь сценарий. Получишь состояние. Мы уедем в Пиренеи, на испанскую границу, и ты сядешь за большую вещь. Разве ты доволен своими еженедельными кусочками? В одном месте напечатаешь голову, в другом — ноги, а середина так и валяется в черновиках в ящике комода... Разве Толстой написал бы «Войну и мир», если бы он не был обеспечен? Субъект РВ 1 продолжает выстраивать для объекта РВ мотивацию к совершению действия, описывая ситуацию в будущем (результат совершения действия) как получение блага – возможности написать «большую вещь» - и сопоставляя ее с настоящей ситуацией, в которой это благо отсутствует. Женщины всегда склонны принимать часть за целое. Ведь вот Гомер (если вообще Гомер существовал) едва ли был «обеспечен»... И однако... Но микроб надежды («большая вещь»!) уже проник под кожу. Изложенная аргументация субъектов РВ оказала воздействие – «микроб надежды проник», и объект РВ ищет для себя дополнительные аргументы к совершению нужного субъектам РВ действия, посредством вопросительной конструкции стремясь получить дополнительную информацию. Михаил Павлович подымает голову: — Хорошо. Допустим, что сценарий написан. Кто поручится, что он будет пристроен? — Я, — спокойно отвечает сестра и смотрит брату прямо в глаза. Даже не покраснела. — Об этом тебе, Михаил Павлович, беспокоиться не придется, — солидно отзывается с дивана биржевой обозреватель. Плана у них еще никакого нет — это ясно. Но какой план был у Аттилы, когда он шел завоевывать Европу? Писатель встает, обматывает шею довоенным кашне и отправляется в ближайшее кино изучать технику. Невербальное поведение говорит об успехе РВ: объект РВ принимает решение написать сценарий, для чего идет изучать специфику кинематографа. Следующий диалог примечателен тем, что объект речевого воздействия на основе имеющейся у него информации не может сделать вывод, выгодно или нет ему совершать нужное воздействующему лицу действие. Посредством вопросительных конструкций он пытается получить от объекта РВ дополнительную информацию, необходимую для самостоятельного формирования мотивации. Коммуникативное событие 2 [Борисова 2001: 227 - 228] (полностью см. Приложение, фрагмент 19). Ситуативный контекст: разговор в подсобном помещении завода;

субъект РВ Максим, 27 лет, станочник, студент-заочник;

объект РВ - Валерий Владимирович, 46 лет, слесарь, образование специальное техническое (ВВ.). ВВ. – Наверно / сегодня лучше валенки надеть // М. – Так / Валера // М. привлекает внимание ВВ., используя обращение. ВВ. – А? ВВ. выражает готовность к общению. М. – Дай че-нибудь своровать / да вообще / Валера / ты как начальник взял бы / отрезал / на матрасик-то // М. эксплицирует свою коммуникативную цель – побудить ВВ. дать «че-нибудь своровать», а именно: «отрезать на матрасик». ВВ. – Шкурки-то? ВВ. вопросом уточняет для себя коммуникативную цель воздействия М. М. – Войлоку / шкурки на матрасик / как спать? М. уточняет для ВВ. цель своего воздействия – отрезать войлоку. ВВ. – (С ОСУЖДЕНИЕМ) Максим Петрович! ВВ. осуждает коммуникативную цель М. М. – Давай че-нибудь украсть / а это че? / некондиция стоит? М. повторно эксплицирует свою коммуникативную цель посредством прямого побуждения – «давай че-нибудь украсть». ВВ. – Тебе че / надо? ВВ. пытается получить дополнительную информацию. М. – Надо / дай мне вот матрасик такой / надо // М. повторно эксплицирует свою коммуникативную цель посредством прямого побуждения – «дай», аргументируя тем, что «надо». ВВ. – Зачем? У ВВ. отсутствует мотивация к совершению данного действия – «надо» не является для него аргументом, так как не может служить средством удовлетворения потребностей. Задавая вопрос, он пытается получить информацию, чтобы сделать вывод: выгодно или нет ему совершить данное действие. М. – Валера / надо // М. не отвечает на вопрос ВВ., не сообщая информацию, которая бы могла подтвердить или опровергнуть выгодность совершения рассматриваемого действия. ВВ. – Ну скажи / зачем? ВВ. еще раз совершает попытку получить информацию. М. – В долгу не останусь // М., не отвечая на заданный вопрос об экстралингвистической цели, сам создает мотивацию для ВВ., обещая в будущем получение некого блага.

ВВ. – Ну надо / дам // ВВ. соглашается совершить нужное М. действие, выражая согласие в форме конструкции с аргументом «надо» (дам, потому что тебе надо), так как теперь «надо» имеет для ВВ. мотивирующее значение. М. – Выдай / надо валенки / спать теплее // я седня без ног остался ночью / ты понимаешь / в валенках зажигаешь на машине / где по идее должно быть тепло / там холодно // М. побуждает ВВ. выдать еще и валенки, приводя развернутую аргументацию: «спать теплее», самый сильный аргумент – гипербола: «без ног остался ночью». ВВ. – Другие захотят валенки // ВВ. сообщает о возможном последствии совершения данного действия. М. – Ну а как? М. соглашается с возможностью такого последствия. ВВ. – Тогда не выдам // ВВ. отказывается совершать нужное М. действие, так как считает его невыгодным для себя: другие захотят валенки и придется либо выдавать всем, либо объяснять всем остальным причину отказа. Наречие «тогда» указывает на причинно-следственную связь свидетельство самостоятельного проведения ВВ. обоснования: «другие захотят валенки, поэтому не выдам». Вопрос о специфических «мишенях» манипуляции Все феномены, выделяемые психологами и вслед за ними лингвистами в качестве специфических «мишеней» манипулятивного воздействия (см. Введение), фактически представляют собой две группы явлений: 1. Так называемые стереотипы - мыслительные, существующие в виде убеждений, и обусловленные ими поведенческие. 2. Потребности. Сюда входят так называемые «желания», «неустойчивость перед деньгами, славой» и т.п. Эмоция также связана с этой группой, так как представляет собой функцию от какой-либо актуальной потребности и оценки вероятности (возможности) ее удовлетворения на основе фило- и онтогенетического опыта [см.: Психофизиология 2001: 142 – 143;

Симонов 2001: 144, 1981]. Также считающиеся «мишенями» аффект и чувство (как и собственно эмоция) представляют собой явления одного порядка - типы эмоциональных переживаний. Страсть определяется как «ориентация всех устремлений и сил личности в едином направлении, сосредоточение их на единой цели» [Рубинштейн 2003в: 582], «сплав эмоций, мотивов, чувств, сконцентрированных вокруг определенного вида деятельности или предмета» [см. Маклаков 2003: 392 – 399]. Страсть соединяет в себе эмоцию и волю [Рубинштейн 2003в: 580]. Согласно описанной нами модели речевого воздействия эти две группы явлений выступают как компоненты единого процесса речевого воздействия и манипулятивного в частности. Утверждение, что указанные «мишени» являются необходимыми компонентами любого речевого воздействия, позволяет объяснить отмечаемое многими авторами свойство «мишеней» быть подверженными влиянию со стороны инициатора воздействия независимо от того, имел ли он такое намерение или нет. Так как манипуляция определяется лингвистами как воздействие на эмоции и противопоставляется неманипуляции как воздействию на сознание [см., например: Иссерс 1999;

Стернин 2001;

Трошина 1990 и др.], обозначим собственную позицию относительно сознания, осознаваемого и неосознаваемого7. Сознание представляет собой знание (у С.Л. Рубинштейна – единство переживания и знания [Рубинштейн 2003в: 14]), которое в абстрактной форме может быть передано другим людям [Психофизиология 2001: 211 – 212, см. также: Выготский 2003: 18 – 40;

Симонов 2001: 137]. Иными словами, сознание имеет коммуникативную природу (возникло на основе общения людей) и, соответственно, знаково, непосредственно связано с речью [см. об этом также непсихологические концепции: Барт 1989;

Витгенштейн 1994а, 1994б;

Сусов 1988 и др.]. Согласно современным психологическим данным, все осознанное может быть эксплицировано вербально, и вербально эксплицировано может быть только осознанное [см. Маклаков 2003: 91;

Психофизиология 2001: 200 - 217].

Вообще, под термином «неосознаваемое» в современной науке понимается ряд неоднородных явлений [см. Психофизиология 2001: 218 - 240]: • Неосознаваемое как подпороговое (по отношению к сознанию) восприятие эмоционально или мотивационно значимых, но физически слабых внешних сигналов, которые не достигают уровня сознания и не осознаются субъектом, однако вызывают вегетативные, биоэлектрические и эмоциональные реакции и могут влиять на процессы высшей нервной деятельности. • Сверхсознание, или надсознание, – содержание, которое не осознается ни при каких условиях (П.В. Симонов называет его «интуиция» или «творческая интуиция»). Это защита от преждевременного вмешательства сознания, от давления ранее накопленного опыта. Оно производит первичный отбор возникающих рекомендаций и предъявляет сознанию только те из них, которым присуща известная вероятность их соответствия реальной действительности. Сверхсознание всегда «работает» на удовлетворение потребности, устойчиво доминирующей в иерархии мотивов данного субъекта [Симонов 2001: 140 141]. • Неосознаваемая когнитивная установка – первичное, целостное, недифференцированное состояние готовности субъекта к определенной активности, которое формируется на неосознаваемом уровне при наличии актуальной потребности у субъекта и объективной ситуации ее удовлетворения [см. Узнадзе 2003: 11 - 132]. • Предсознательное, или подсознательное, – «содержания душевной жизни, которые в данный момент не осознаваемы, так как находятся вне сферы избирательного внимания, но могут легко стать осознаваемыми при переключении на них внимания» [Психофизиология 2001: 219], например, хорошо автоматизированные и потому переставшие осознаваться навыки, вытесненные из сферы сознания мотивационные конфликты, глубоко усвоенные субъектом социальные нормы, проявления интуиции, которые не связаны с порождением новой информации, но предполагают лишь использование ранее накопленного опыта, а также механизмы имитационного поведения [Симонов 2001: 138 - 139].

Сознание представляет собой частный случай социального опыта, оно социологизировано, а «индивидуальный момент конструируется как производный и вторичный, на основе социального и точно по его образцу» [Выготский 2003: 37 - 39]. В речи и лежит источник социально поведения и сознания, сознательность речи и социальный опыт возникают одновременно и совершенно параллельно [Выготский, там же]. Представляется особенно точным и емким следующее высказывание Л.С. Выготского о сущности сознании: «Мы осознаем себя, потому что мы осознаем других, и тем же самым способом, каким мы осознаем других, потому что мы сами в отношении себя являемся тем же самым, чем другие в отношении нас. Я сознаю себя только постольку, поскольку я являюсь сам для себя другим, т.е. поскольку я собственные рефлексы могу вновь воспринимать как новые раздражители» [Выготский 2003: 38]. Сознание есть «как бы социальный контакт с самим собой» [Выготский, там же], который происходит посредством речи. Сознание – это инструмент исследования самого себя, собственных переживаний (эмоциональных, интеллектуальных), и не может им противопоставляться в том смысле, в котором это часто делается при определении манипуляции. Вообще, как отмечает С.Л. Рубинштейн, «неосознанным является собственно не само переживание, а его связь с тем, к чему оно относится, или, точнее, переживание является неосознанным, поскольку не осознано, к чему оно относится;

пока не осознано, переживанием чего является то, что я переживаю, я не знаю, что я переживаю… Осознать свое чувство значит не просто испытать его как переживание, а и соотнести его с тем предметом или лицом, которое его вызывает и на которое оно направляется» [Рубинштейн 2003в: 15, курсив автора – Е.Д.]. Кроме того, сами понятия «эмоция», «воля», «логика», или «разум» (последние в лингвистических работах по манипуляции, по-видимому, обозначают абстрактнологическое мышление), обозначают разноплановые и функционально связанные компоненты единого механизма психических процессов человека [см. Выготкий 2003в: 587] и вряд ли могут быть однозначно противопоставлены друг другу. Как сказал А.Г. Маслоу, «у здоровых людей когнитивные способности, воля и аффект скорее синергетичны, чем антагонистичны» [Маслоу 2003: 234]. Итак, сознание есть социальный контакт с самим собой, и, осознавая, индивид может управлять собой (подобно тому, как он управляет другими). В то же время, не осознавая, человек теряет такое самоуправление и становится управляемым со стороны, как, например, в случае успешной манипуляции или в одном из измененных состояний сознания - гипнотическом.

Использование воздействующим субъектом неосознаваемого содержания психики объекта воздействия происходит в любом случае (любой человек всегда не осознает некоторое психическое содержание), разница лишь в том, что при неманипулятивном воздействии – использование ненамеренно, при манипулятивном – целенаправленно. Что же будет доминировать – осознаваемое или неосознаваемое - при конкретном воздействии зависит не столько от желания воздействующего субъекта и его действий, сколько от степени развитости сознания объекта воздействия или работы внимания. Это – один из факторов, объясняющих разную степень подверженности манипуляции. Причинно-следственная цепочка представляется следующей. Порождающим фактором манипуляции является непризнание индивидом равной ценности личности другого человека в сравнении со своей собственной. Это влечет за собой отношение к нему как к средству, использование его как средства, объекта, для удовлетворения каких-либо своих потребностей. Чтобы было возможным бесконфликтное использование другого как средства, необходимо, чтобы тот сам не управлял собой, то есть не осознавал некоторую часть происходящего. Таким образом, человек, относящийся к другому как к средству, может бесконфликтно использовать того в своих интересах (если эти интересы противоречат интересам используемого) только в границах неосознаваемого. При этом обман, по всей видимости, является средством справиться с некоторой частью осознаваемого содержания, мешающего использовать другого против его интересов. Вероятно, разница между неманипулятивным и манипулятивным речевым воздействием не столько в том, что манипулятор старается использовать неосознаваемое содержание, а неманипулятор – осознаваемое, сколько в том, что манипулятор не помогает объекту РВ осознать происходящее, тогда как неманипулятор всеми доступными ему способами стремится сделать для объекта РВ свое воздействие осознаваемым. Средством, помогающим осознать РВ, по всей видимости, является вербализация субъектом РВ для собеседника собственных аргументов к совершению действия, эксплицирование их для объекта РВ, так как осознаваемое = вербализуемое. Поэтому создается иллюзия того, что неманипулятивное воздействие – это воздействие на «логику», «разум». В то же время для субъекта РВ с манипулятивной установкой выгодно неосознавание процесса РВ манипулируемым. Поэтому даже если манипулятор вербально эксплицирует для манипулируемого какие-либо аргументы, то они не совпадают с тем, что он сам для себя считает аргументами. Вследствие этого говорят о псевдоаргументации при манипуляции, иллюзии логических рассуждений и т.п., несмотря на то, что искажения фактов при этом может и не быть. Получается, что манипуляция – это своего рода неискренняя аргументация (экспли цированная или нет). Примеры такой неискренней аргументации будут рассмотрены при целостном анализе конкретных манипулятивных коммуникативных событий в главе 2. Однако, несмотря на отсутствие специфических «мишеней» манипулятивного воздействия, будем использовать данный термин далее при анализе речевого материала для обозначения потребностей манипулируемого, выбранных манипулятором для осуществления воздействия.

1.2. ВЫСКАЗЫВАНИЕ КАК СРЕДСТВО МАНИПУЛЯТИВНОГО РЕЧЕВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ Текущая коммуникативная ситуация Итак, текущая коммуникативная ситуация (далее - ТКС) является единицей переживания. И вместе с тем эта ситуация является единицей информации, переживание которой, собственно говоря, и происходит. В основе дальнейших рассуждений лежит утверждение (которое является базовым для данного исследования), что коммуникативная ситуация представляет собой сосредоточение информации, которую привносят и извлекают коммуниканты посредством своей речевой деятельности. Коммуникативная ситуация – это интерпретированные посредством вербальных (речи) и невербальных знаков (жесты, мимика, позы, дистанция между собеседниками и т.п.) «здесь и сейчас». Можно сказать, что общение людей опосредовано не сообщением - речевым произведением, а сообщением – интерпретацией текущей ситуации общения. И если говорить о процессе речевого воздействия, то роль субъекта РВ сводится к тому, чтобы внести в интерпретацию текущей коммуникативной ситуации информацию, смыслы, которые послужат объекту РВ обоснованием совершения этого действия – выработке у него убеждения о выгодности такого действия. Роль объекта РВ состоит в извлечении этой информации, этих смыслов. Схематично процесс речевого воздействия можно представить следующим образом: интерпретация ТКС сообщение = инизвлечение аргументов = закладывание аргументов терпретированная для обоснования для обоснования ТКС совершить Д совершить Д = построение ВА Обозначения: Sрв – субъект речевого воздействия Орв – объект речевого воздействия ТКС – текущая коммуникативная ситуация ВА – внутренняя аргументация Д – действие, которое должен совершить объект РВ Sрв Орв Вступая в речевое общение, коммуниканты имеют определенные ожидания относительно характеристики компонентов коммуникативной ситуации, однако сам образ ТКС складывается непосредственно в момент контакта, подтверждая или опровергая эти ожидания. Как отмечают А.В. Филиппов и С.В. Ковалев, отраженная психикой совокупность условий и обстоятельств – ситуация – становится значимой для субъекта, только приобре тая для него вполне определенный личностный смысл [Филиппов, Ковалев 2001: 129]. Авторы вслед за А.Н. Леонтьевым определяют личностный смысл как оценку жизненного значения для субъекта объективных обстоятельств и его действий в этих обстоятельствах [см.: Филиппов, Ковалев там же;

Леонтьев 1975]. Интерпретирование ТКС – это, по сути, формирование для объекта РВ личностного смысла этой ситуации. Иными словами, интерпретирование ТКС субъектом РВ превращает ее для объекта РВ в ситуацию, способную детерминировать конструктивную деятельность по удовлетворению потребности [см.: Филиппов, Ковалев 2001]. Высказанные положения согласуются с теорией психологического поля К. Левина – жизненного пространства, включающего и человека и его среду как одно поле [Левин 2001: 39]. Согласно его точке зрения, «все, что оказывает воздействие на поведение в данное время, должно быть представлено в поле, существующем в это время, и что могут влиять на поведение только те факты, которые являются частями нынешнего поля» [Левин, там же: 40]. В условиях ситуации субъект представлен: 1) системой своих внутренних побуждений, обусловленных его потребностями;

2) своими индивидуальнопсихологическими и личностными свойствами;

3) деятельностными характеристиками – реальной или потенциальной деятельностью, направленной на удовлетворение потребности [Филиппов, Ковалев 2001: 131 – 132]. Коммуникативная ситуация и коммуникативное событие Прежде чем перейти к рассмотрению лингвистических основ речевого воздействия – описанию взаимодействия высказывания с текущей коммуникативной ситуацией, более четко разграничим понятия «коммуникативная ситуация» и «коммуникативное событие» и определим параметры их описания. Под коммуникативной ситуацией будем понимать абстрактную обобщенную модель коммуникативно-релевантных условий и обстоятельств, задающих социальные ограничения коммуникативного поведения в текущем событии общения [Борисова 2001: 50]. Схема коммуникативной ситуации / коммуникативного акта8, на которую в разной степени опираются все исследователи, была предложена К. Шенноном, модифицирована Р.О. Якобсоном и состоит из 1) отправителя, 2) получателя, 3) контекста, 4) кода, 5) контакта, 6) сообщения [Якобсон 1985]. Данная модель характеризуется линейностью и однонаправленностью.

О понимании коммуникативного акта как единицы речевого поведения см.: Остин 1986;

Серль 1986;

Вежбицка 1985;

Вэндлер 1985;

Дементьев 1999;

Гловинская 1993;

и др.

Последующие исследователи выделяют компоненты акта коммуникации, так или иначе соотносящиеся с компонентами данной структуры. Схема Е.Н. Зарецкой состоит из отправителя, адресата, кода, контакта, сообщения и действительности [Зарецкая 1999]. В формуле Н.И. Формановской «кто – кому – о чем – когда – почему – зачем» [Формановская 1982: 17] сохраняются отправитель, получатель, сообщение как тема – «о чем», контекст как время – «когда» и вводятся отдельными составляющими мотивационно-целевые характеристики отправителя – «почему», «зачем». И.П. Сусов еще более разворачивает формулу: «Я (отправитель) – СООБЩАЮ (контакт) – ТЕБЕ (получатель) – В ДАННОМ МЕСТЕ (контекст) – В СИЛУ КАКОГО-ТО МОТИВА ИЛИ ПРИЧИНЫ (отправитель) – С ТАКОЙ-ТО ЦЕЛЬЮ ИЛИ НАМЕРЕНИЕМ (отправитель) – ПРИ НАЛИЧИИ ТАКИХ-ТО ПРЕДПОСЫЛОК ИЛИ УСЛОВИЙ (контекст) – ТАКИМ-ТО СПОСОБОМ (код)» [Сусов 1986: 9]. Модель коммуникативной ситуации Л.П. Крысина состоит из говорящего и слушающего с их социальными ролями и отношениями между ними, тональности общения (официальной, нейтральной, дружеской), цели и средства общения (подсистемы или стиля языка, параязыковых средств), способа общения (устного или письменного, контактного или дистантного), места общения [Крысин 1989: 130]. В.И. Карасик вводит параметр «организация общения», куда входят канал, режим, тональность, стиль, жанр общения;

в структуре коммуникантов различает статусно-ролевые и ситуативно-коммуникативные характеристики, в условиях общения – пресуппозиции, сферу общения, хронотоп, коммуникативную среду. А.Н. Баранов и В.М. Сергеев называют речевую ситуацию социально обусловленной и в ее структуре выделяют социокультурные компоненты: культурный контекст (культурно-обусловленные структуры ценностей, принятые правила поведения в различных ситуациях) и социальный контекст (интимная беседа, собрание, научная конференция и т.п.). В структуре коммуникантов для авторов оказывается важными модели мира и отражения моделей мира друг друга [Баранов, Сергеев 1987]. Общей особенностью всех вышеперечисленных моделей коммуникативной ситуации является то, что в них, во-первых, так или иначе поставлены в одни ряд структурные и динамические параметры явления, параметры, находящиеся друг с другом в причинноследственных связях, во-вторых, в этот ряд добавляются также и разноаспектные и разноуровневые характеристики этих параметров (например, отправитель и его цель, мотив). От представленных моделей отличается модель коммуникативной ситуации И.Н. Борисовой, которую и будем использовать в дальнейшем. Автор предлагает различать «параметры коммуникативного события, влияющие на его продукт (текст) и атрибуты коммуникативной ситуации, то есть социально и коммуникативно значимые признаки идентификации коммуникативной события» [Борисова 2001: 52].

И.Н. Борисова разводит коммуникативное событие – процессуальную единицу членения потока коммуникации и коммуникативную ситуацию – внутреннюю форму коммуникативного события, характеризующую его условия в целостности и в их отношении к коммуникативной деятельности участника. «Категориально структурированные типизированные и обобщенные атрибуты процессуальной единицы общения – коммуникативного события, - релевантные для организации коммуникативной деятельности, представляют в совокупности модель коммуникативной ситуации», в которой автор выделяет следующие объективные макрокомпоненты ситуации [Борисова 2001: 56 - 59]: 1) типологическую стратификацию коммуникативного события (тип общения, сферу общения, отношение к сопутствующей предметно-практической деятельности, наличие/отсутствие наблюдателей, частотность ситуации);

2) способ общения (контакт, канал, форму контакта, код, языковую подсистема, отчуждаемость продукта коммуникации);

3) организацию общения (функцию коммуникативного события, его жанр, типичные коммуникативные эпизоды, степень подготовленности коммуникативного события и подготовленности общения, стратегии и тактики, результат коммуникации, степень социальной регламентации поведения и контроля речевого поведения, частоту мены говорящих и распределение коммуникативной инициативы, тональность общения);

4) топологию коммуникативного события (пространственную локализацию события, узуальность пространственной прикрепленности, степень включенности элементов пространства в коммуникацию, наличие / отсутствие факторов, затрудняющих общение, взаимное расположение коммуникантов);

5) хронологию коммуникативного события (временные координаты, отношения события к циклическим периодам деятельности человека, узуальность хронологической прикрепленности, временная протяженность, наличие / отсутствие дефицита времени);

6) объективные ситуативные характеристики коммуникантов (социально-ситуативные – количество, постоянные и переменные социальные роли, переменные диалогические роли;

социально-статусные отношения коммуникантов – соотношение социальных статусов и коммуникативный модус;

мотивационно-целевая ориентация коммуникантов – макроинтенция (ведущая цель-мотив) и микроинтенция (локальные цели речевых действий)). Будем считать интерпретацией коммуникативной ситуации определение характеристик указанных ее компонентов.

Связь высказывания с текущей коммуникативной ситуацией Итак, для осуществления речевого воздействия субъекту РВ необходимо интерпретировать текущую ситуацию общения, то есть определить какие-либо из ее компонентов. Это происходит путем соотнесения ее в акте коммуникации с некой описываемой посредством речи (в высказывании) ситуацией. В результате этого ситуация из высказывания так или иначе характеризует указанные компоненты реальной коммуникативной ситуации. Такое происходит благодаря тому, что сообщаемое самым тесным образом связано с текущим актом коммуникации посредством категории предикативности – сопряженности предикативного признака с субъектом – его носителем, выражающей в языковых категориях модальности, времени и лица отнесенность предложения к действительности [Золотова 1998: 104;

см. также Виноградов 1975а, б;

Федосюк 1988: 9]. Другими словами, высказывание делает возможной связь вербализованного мыслительного содержания воздействующего субъекта с текущей ситуацией общения, в которую помещен объект РВ. Время описываемой ситуации – «категория креативная» и создается соотношением двух временных линий, первая из которых – собственное время высказывания – представляющая собой релятивную, таксисную связь всех предикатов высказывания, свободных и связанных («полупредикативных»), в плане одновременности и разновременности, предшествования или следования. Вторая временная линия – «перцептивная», «выражающая позицию говорящего (пишущего), реальную или мысленную, во времени и в пространстве по отношению к событиям текста9: следуя вдоль событийной линии, говорящий воспроизводит «видимое» и «слышимое»;

перемещаясь влево или вправо, говорящий может инверсировать порядок изложения;

поднимаясь над происходящим, говорящий с более высокой точки обзора описывает место действия, фоновые, сопутствующие признаки, либо суммирует повторяющиеся события, накапливающиеся состояния, либо останавливает почерк в незначительных для сюжета отрезках событийного времени…, либо сообщает не о событиях, а о мыслях, вызванных ими, разного уровня абстракции» [Золотова 1998: 22]. Участники текущей коммуникативной ситуации связаны с описываемой ситуацией посредством так называемой субъектной перспективы высказывания – оси, проведенной между субъектом сообщаемого факта, относящимся к диктуму (Он субъекта исходной модели высказывания – S1), и субъектом факта сообщения (модуса) – Я говорящего (S4). Кроме этого, на данной оси располагаются субъектные зоны субъекта-каузатора (S2), субъекта авторизатора (S3) и субъекта слушающего (S5) – адресата данного высказывания. Реализация конкретного участка этой схемы (конкретной субъектной зоны) в высказывании есть субъектная сфера, которая прямо связана с внеязыковым положением дел Авторы данной теории не разводят дискурс и текст. [см. Золотова 1998: 231]. Так текущая коммуникативная ситуация оказывается связанной с ситуациями, описываемыми в каждом конкретном высказывании. Вообще, можно утверждать, что для коммуникантов не существует иной информации, кроме той, что содержится в текущей коммуникативной ситуации – «здесь и сейчас», потому что даже событие, произошедшее много лет назад, появляется в реальности лишь при соотнесении его с «здесь и сейчас» в акте говорения или воспоминания, а роль этого события определяется значимостью для настоящего момента. Далее рассмотрим высказывания как знаковые единицы - единства плана выражения, плана содержания и функции. Определим план выражения и план содержания высказывания, их взаимосвязь, при условии, что последний вносит в ТКС информацию, которая будет функционировать как побуждение к действию. План выражения высказывания Рассмотрим речевой фрагмент, содержащий речевое воздействие и свидетельство его положительного результата. Ситуативный контекст: жена (А.) уже в постели, Но не может заснуть, так как ей мешают звук компьютерной игры. Кричит мужу (Б.), играющему в компьютерную игру в другой комнате [Борисова 2001: 28 - 29] (полностью см. Приложение, фрагмент 20): А. – Сережик / сделай пожалуйста потише компьютер / не могу заснуть// Коммуникант А. избирает для осуществления воздействия форму прямого побуждения – императив «сделай», которому предшествует обращение «Сережик» с целью привлечения внимания. В конструкцию включено вводное слово «пожалуйста», смягчающее императивность высказывания, а за побуждением следует эксплицированная аргументация: потому что «не могу заснуть». Б. – (ПРИГЛУШАЕТ ЗВУК) Невербальное действие коммуниканта Б. свидетельствует о положительном результате речевого воздействия. Представленная коммуникантом А. аргументация оказывается достаточной для создания мотивации - формирования убеждения о выгодности совершения требуемого действия. А. – Спасибо// Коммуникант А. поощряет совершение действия Б., выражая благодарность. Однако, как было отмечено, независимо от формы высказывания субъекта РВ, объект РВ самостоятельно конструирует для себя аргументы в пользу или против совершения действия. Поэтому построение высказывания в форме сложноподчиненных или бессоюз ных конструкций, вторая часть которых содержит в себе причину, не является обязательным. В следующем фрагменте присутствует прямое побуждение, как сопровождаемое аргументацией (см. реплики А. и Б. 1), так и без нее (см. реплики А. и Б. 2) [Борисова 2001: 225] (полностью см. Приложение, фрагмент 21). Ситуативный контекст: А. – жена, машинистка крана, 29 лет;

Б. – муж, экскаваторщик, 28 лет;

муж собирается выходить из дома. А. – Иди за Анютой / время-то уже // (1) Б. – Ага / пошел // [положительный результат воздействия – согласие объекта РВ] (ПАУЗА) Мы наверно еще погуляем // А. – Погуляйте // Б. – Маленькая спит? А. – Спит // (ПАУЗА) А. – Не забудь белье грязное забрать //(2) Б. – Угу // [положительный результат воздействия – согласие объекта РВ] А. – Что ты все угукаешь / ответить нормально не можешь? Б. – Я пошел // А. – Все запомнил? Б. - Угу (Б. УХОДИТ, ХЛОПАЕТ ВХОДНАЯ ДВЕРЬ). Реплика А. 1 содержит эксплицированное прямое побуждение: «иди за Анютой», за которым в качестве аргумента предлагается темпоральная характеристика текущей коммуникативной ситуации – «время-то уже» = «иди за Анютой, потому что уже много времени» - пора забирать из садика ребенка. Реплика А. 2 содержит только прямое побуждение – «Не забудь …», Высказывания в форме прямого императива (Пиши;

Не шумите;

Подай мне, пожалуйста, соль и т.п.), непосредственно выражающие побуждение к совершению действия, также не обязательны и представляют собой лишь частный случай соотношения текущей и описываемой ситуаций, при котором воздействующий субъект (S4) не совпадает с субъектом диктума (S1), а коммуникант-объект воздействия (S5) совпадает с субъектом диктума и оказывается помещенным в ситуацию с нереальной (повелительное наклонение) по отношению к текущей коммуникативной ситуации модальностью, как в следующем примере.

В следующем примере прямое побуждение эксплицитно не выражено. Ситуативный контекст: жена (А.) собирается ложиться спать. Муж (Б.) в кабинете играет в компьютерные игры. Накануне Б. долго не ложился спать, так как готовил отчет. А. Заходит в кабинет Б. [Борисова 2001: 28] (полностью см. Приложение, фрагмент 19): А. – Сереж / уже два часа / завтра опять не встанешь // Б. – (УДИВЛЕННО) Да? Уже иду // (ПРОДОЛЖАЕТ ИГРАТЬ, А. УХОДИТ). А. избирает имплицитную форму выражения побуждения, которое можно эксплицировать в виде императивной конструкции «иди спать». В качестве материала для аргументации А. предлагает темпоральную характеристику текущей коммуникативной ситуации – «уже два часа» - и будущий результат того, если Б. не пойдет спать – «завтра не встанешь», который уже имелся в прошлом – «опять не встанешь». Объект РВ адекватно интерпретирует высказывания и восстанавливает имплицитное побуждение, о чем свидетельствует сообщение о своем намерении - «иду». Употребление настоящего в переносном значении с наречием «уже» выражает готовность Б. в очень короткое время совершить нужное А. действие. И, несмотря на то, что Б. продолжает играть, А. считает результат РВ положительным и уходит. Наконец, рассмотрим пример, в котором со стороны воздействующего субъекта вообще нет эксплицитно выраженного побуждения и аргументации к совершению действия и результат воздействия положительный. Субъект речевого воздействия – подчиненный объекта воздействия, Штирлиц;

цель субъекта РВ (для данного анализа ограничимся абстрактной формулировкой) – изменить деятельность объекта РВ;

объект речевого воздействия – начальник субъекта воздействия, Шелленберг. Третьи лица: Мюллер – начальник другого ведомства, конкурент объекта воздействия, «один из самых ненавистных ему <Шелленбергу> людей» [Семенов 2002: 158];

Рольф – подчиненный Мюллера. Упоминаемый «хвост» - замеченная несколькими днями ранее и известная объекту воздействия слежка сотрудников ведомства Мюллера за Штирлицем на улице Фридрихштрассе. Ситуативный контекст: субъект РВ входит в кабинет объекта РВ [Семенов 2002: 157] (полностью см. Приложение, фрагмент 10). Штирлиц: — По-моему, мы все под колпаком у Мюллера (1). То этот идиотизм с «хвостом» на Фридрихштрассе, а сегодня еще почище: они находят русскую с передатчиком, видимо, работавшую очень активно (2). Я за этим передатчиком охочусь восемь месяцев, но отчего-то это дело попадает к Рольфу, который столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре (3). Высказывание 1, интерпретирующее текущую коммуникативную ситуацию, представляет собой обобщенную на основании соотнесения с жизненным опытом информацию (в терминах коммуникативной грамматики – генеритивный регистр [см. Золотова 1998]). Высказывания 2 и 3 являются аргументами к тезису, введенному в высказывании 1, и представляют собой сообщение известной манипулятору информации – информативный регистр. Высказывание 1. Субъект РВ использует стилистически маркированное эмоционально-оценочное выражение «быть под колпаком» = разговорное фразеологическое сочетание со значением «попасть под наблюдение, слежку». Использование лексики разговорного стиля является отступлением от стилистических норм делового общения подчиненного с начальником. Местоимение 1 лица множественного числа объединяет субъекта РВ с объектом РВ и противопоставляет третьему лицу, о котором идет речь – Мюллеру («мы» и «Мюллер»). «Мы все» - местоимение «все», обобщая, вносит категоричность, тотальность происходящего и создает напряженность текущей коммуникативной ситуации. Высказывание 2. Субъект РВ продолжает использовать стилистически маркированную эмоционально-оценочную лексику с отрицательной оценкой в понятийном содержании. Известная коммуникантам произошедшая ранее ситуация интерпретируется субъектом воздействия как «идиотизм» = бессмысленный, глупый поступок, поведение;

а ситуация в настоящем как «еще почище», где использованное в качестве предиката «почище» - разговорная форма сравнительной степени «чистый» = «получающий наиболее полное, яркое проявление, воплощение». Говоря о русской радистке, употребляет «видимо» - вводное слово, выражающее неуверенность говорящего в сообщаемом = «я точно не знаю». Употребление союза «а» с точки зрения смыслового ударения приравнивает следующую за ним ситуацию к предшествующей – субъект РВ опирается на известный объекту РВ воздействия факт - «идиотизм с «хвостом» - для интерпретации новой ситуации. Высказывание 3. Повтор лексемы «передатчик» в соседней реплике создает противопоставление «они / я» («они находят передатчик», «я за этим передатчиком охочусь…») Субъект РВ подчеркивается приложенные усилии: а) употребляет слово «охотиться» = перен. разг. стараться раздобыть, получить что-нибудь (хотеть сделать это, прилагать к этому усилия);

б) располагает как рему «охочусь восемь месяцев» и «попадает к Рольфу». Употребляет нетипичное (даже оксюморонное), а следовательно, высокоэмоциональное сравнение «столько же понимает в радиоиграх, сколько кошка в алгебре», что также нарушает официально-деловой стиль общения подчиненного с начальником. Противопоставляет «я» / «Рольф» = наше ведомство / ведомство Мюллера.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.