WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В. Ломоносова ТВЕРСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи Гухман Владимир Борисович Философская сущность информационного подхода ...»

-- [ Страница 2 ] --

творческая интуиция понимания при этом должна быть направлена прежде всего на поиск максимально эффективных приемов использования этого языка. Как только от некоторого источника понимания требуется доказательство, экспликация понимаемого, язык субъективного понимания переводится (перекодируется) в язык объяснения (интерпретации) и обратно – последний декодируется в язык субъективного понимания потребителя(ей) доказательства. Между этапами кодирования и декодирования обязательна связь (передача-прием сигналов, несущих информацию). В совокупности это типичный информационный процесс (рис. 4), за кажущейся простотой которого скрыПонимание 0 Источник 0 Потребитель 1 Объяснение (док-во) Кодер (интерпретатор) Понимание 1 Передатчик С и г н Объяснение (док-во) Декодер Приемник (деинтерпретатор) Объяснение (док-во) Декодер Приемник Понимание Потребитель 2 а -------------------------------------------------------л Понимание N Объяснение(док-во) Потребитель Декодер Приемник N Рис. 4. Информационный процесс взаимопонимания вается целый пласт сложных проблем: проблема понимания («ничего не понимаю»), проблема кодирования (интерпретации) понимания («понимаю, но объяснить не могу»), проблема декодирования (деинтерпретации) объяснения в понимание («объяснение (доказательство) непонятно»), проблема взаимопонимания («мы не понимаем друг друга»). Исследованию этих проблем посвящены [6,12,32,53,55-57,125,170] и др. Для нас важно понять, что подобные информационные процессы составляют предмет исследования информатики, в частности, теории искусственного интеллекта. Остановимся на проблеме интерпретации «понимания 0» (нуль-понимания источника доказательств на рис. 4). Это особенно важно, если объект познания нематериален (дух, Бог, интеллект, сознание, любовь, ненависть и др.) и от философа - источника понимания - требуются доказательства, если чувства, воображение, вера, интуиция потребителя глухи к иррациональному «верь!», а его психика взывает «докажи!». Если интерпретатор преобразует континуальные (непрерывные, целостно-образные) символы языка понимания в дискретные (конечномерные, абстрактно-логические) коды языка объяснения, то, как показано выше, это приводит к неполноте и искажению пониманий потребителей (1,2,...N) по сравнению с нуль-пониманием источника. В подобной ситуации философу рекомендуется пользоваться не двоичной («истина-ложь»), а многозначной логикой, не только дедукцией, но и индукцией, не одной-двумя рассудочными формами языка объяснения, а полиморфными научными (на языке объяснения) и даже герменевтическими (на языке понимания, минуя язык объяснения) способами доказательства, когда источник и потребители доказательства взаимодействуют не только и даже не столько на уровне рассудка, сколько на уровне разума, чувства, интуиции, не только воспринимая, но и переживая доказательство. Ученый, художник, мудрец, стоик, пророк, наконец, харизматическая личность - и все это в одном лице - таков истинный философ, стремящийся доказать всем, а не рефлексировать для себя: «Художник должен вдохновлять, а не вдохновляться» (С. Дали). Итак, требуется комплексность философского доказательства, когда объект познания исследуется с разных (лучше независимых) методологических позиций, с помощью разных (лучше независимых) языков и языковых форм. Так, в дополнение и в развитие относительно бедной вербальной формы, главенствующей в философии, существуют разнообразные математические формы языка объяснения, которые рассматривают непрерывность как абстрактный предел дискретности при числе дискретов, стремящемся к бесконечности в конечном фазовом пространстве объекта познания (арифметика действительных чисел и др.). Уже более 20 лет развиваются теории нечетких множеств, нечеткой логики, приближенных рассуждений. В информатике используются понятия непрерывного источника информации и непрерывного канала связи (наряду с дискретными). В неклассической физике, в информатике, экспериментальной психологии имеются серьезные наработки по информационным процессам на уровне т.н. информационного поля, что требует непредвзятого научного осмысления. Иными словами, тенденция к системности, континуальности философского доказательства, возврату к идеям герменевтики на новых натурфилософских основах имеет реальную методологическую поддержку. Прежде всего это справедливо для математики. Не будем забывать, однако, что так же, как все мы вышли из гоголевской «Шинели», современные математики вышли из аристотелевой «Логики», евклидовых «Начал» и «Математического анализа логики» Дж. Буля. Поэтому полностью независимые математические методы и языки объяснения вряд ли существуют. Правда, современная математика (в частности, математическая логика) существенно продвинулась вперед с эллинских времен, так что геделевские «черные дыры» логической противоречивости и неполноты за более чем 2000 лет значительно сузились, и этим мы просто обязаны воспользоваться. Достоинство математического языка - в его высокой степени абстрактности, порождающей массу ассоциаций из всех областей знания, что позволяет справедливо считать математи ку универсальным языком научного объяснения. В этом смысле математику часто отождествляют с философией науки, полагая, что наряду с общепринятым логико-математическим дискурсом существует математическая интуиция, математическое воображение, чувство задачи и красоты доказательства, философский уровень абстрагирования. Не случайно многие выдающиеся математики были не менее выдающимися философами. К сожалению, «...все это вызывает страшное раздражение со стороны представителей гуманитарных наук, для которых язык математики все же остается лишь плохо выученным иностранным языком. Их точку зрения можно сформулировать так: зачем говорить и мыслить на неродном языке?» [93, с.18]. Язык математики должен стать «родным» для философии XXI века, культурная среда которого без этого языка будет неполноценной. На это недвусмысленно указывают работы А.Н. Колмогорова, В.В. Налимова, Н.Н. Моисеева, М. Клайна, Д. Пойа, Г. Биркгоффа, А. Реньи [12,66,107,121] и др. Так, Клайн находит в истории науки, особенно физики, массу примеров эксплицитно-эвристической мощи математики, не связанной с чувственным опытом: «Математика, сбросившая с себя оковы чувственного опыта, занимается не описанием реальности, а строит модели реальности, предназначенные для объяснения, вычисления и предсказания» [с.230];

«Мы математически описываем призрачные «поля-духи», не имеющие аналогий в реальности, приходя к следствиям, проверяемым экспериментально» [с.225];

«Трудно, если вообще возможно, избежать вывода: математическим знанием исчерпываются все наши знания относительно различных аспектов реальности» [с.227]. Чувство и интуиция по Клайну часто обманчивы и ограничены в своих возможностях;

гипотезы, имплицированные ими, следует использовать с известной осмотрительностью, даже если они подтверждены экспериментально. Но эффективность математики для Клайна непостижима – ее удачи напоминают ему удачу человека, случайно нашедшего стодоллларовую купюру [с.230]. Действительно, если чувство, интуиция, экспериментальная верификация обманчивы, какое оружие остается в руках математика?

На наш взгляд, ответ следует искать в двух направлениях: 1) в системности математики;

2) в информационной природе абстрагирования. Системность означает, что в математическом доказательстве используются в той или иной степени все доступные средства (интуиция, формализованные опытные данные, априорное знание), сбалансированно взаимосвязанные друг с другом абстрактными отношениями (математическим аппаратом) в целостную теорию. Априорное знание, возможно, базируется на выявленных выше имманентных функциях сознания по обработке информации. Тогда проблема природы априорного знания становится предметом информационного подхода. Абстрагирование как процесс представляет собой взаимосвязанную цепь (последовательность, однонаправленный граф) формализованных суждений силлогизмов (от исходных посылок до конечного умозаключения), каждое из которых имплицируется предыдущим суждением и фильтрует содержащуюся в нем информацию, постепенно освобождая ее от исходного информационного шума посылок с целью максимально возможного выявления концепта доказательства. Согласно данному определению высокий уровень абстрагирования отличается от низкого результирующей степенью фильтрации сигнала, несущего информацию о концепте доказательства (рис. 5). сигнал (концепт) шум а) сигнал +шум б) посылка умозаключения Рис. 5. К понятиям низкого (а) и высокого (б) уровней абстрагирования Природу зависимости доказательности рефлексии от степени абстрактности языка автор усматривает во влиянии многозначного ассоциативного фона («шума»), создаваемого обыденным языком. Чем ближе язык к обыденному, тем больше шум, тем, соответственно, искаженнее (неопределеннее) сигнал, исходящий от рефлексии и составляющий с шумом аддитивную смесь. Чем дальше язык от обыденного, тем влияние данного шума меньше, и сигнал лучше (однозначней) обнаруживается и распознается, что особенно важно для концептов, как правило, скрытых в ассоциативном шуме денотатов и извлекаемых лишь при соответствующей степени абстракции. Понимание концептов, в свою очередь, требует континуальных форм абстрагирования. Вербальный шум – это шум не только морфологии, синтаксиса и семантики отображающего языка, но и шум отображаемого языком объекта в виде случайных отклонений в нем несущественного от существенного, выборочных оценок частных свойств объекта от истинных значений генеральной совокупности свойств (качества) целого объекта, единичного от общего. Отсюда следует, что философский язык как отображающий и философия как отображаемое, обладая соответственно высокой степенью абстрактности и малым внутренним информационным шумом по сравнению с обыденными языком и знанием, существенно доказательнее последних. В связи с изложенным абстрагирование (кантовская «схематизация») представляется как интуитивное стремление освободить мышление от вербального шума ассоциаций с целью повышения чувствительности сознания к латентным смыслам абстрагируемых объектов мышления (абстрагирование обесцвечивает краски жизни, зато обнажает ее суть). В пределе такое «освобождение» должно привести к выходу за пределы сознательного мышления – к другим по своей информационной природе формам «мышления». Отсюда логически следует парадоксальная презумпция об общей информационной природе абстрагирования и интуиции и, более того, об их синонимичности. Интенциально они одинаковы, ибо ориентированы на концепты, а операционально мы более-менее понимаем абстрагирование, но никак не интуицию. Генетически интуиция предшествует абстрагированию, как правополушарное мышление левополушарному. Но два полушария образуют один мозг, и хотя они «…действительно обладают специализированными функция ми, но в интактном мозге они работают вместе, обусловливая поразительную приспособляемость человека и его необыкновенные способности к решению задач» [16, с.186]. Возможно, абстрагирование и интуиция суть проявления единой работы «интактного мозга» и обозначают одно и то же обозначаемое смысл. Впрочем, более чем на гипотезу это утверждение пока не претендует. Изложенными факторами автор объясняет парадоксальную для самих математиков эффективность математики – философии науки, в том числе (и прежде всего!) – эффективность континуальной математики. Многие философы уповали, пусть и интуитивно, на математизированное философствование как методологический прогресс философии, усматривая в числовых соотношениях единую сущность и инструмент познания порядка в Универсуме. В этой связи нельзя игнорировать факт, что многие реалии бытия наглядны только в виде геометрических и алгебраических моделей, рожденных творческим воображением рефлексирующего сознания вне какого-либо отношения к «копированию», «фотографированию», отображению объективной реальности. К этим реалиям относится и информация, в частности, в аспекте порядка в Универсуме. Поэтому обусловленность философского научным при философской концептуализации информационного подхода понимается, в том числе, и как использование логико-математических процедур рефлексии, свойственных соответствующему блоку наук, прежде всего - информатике. Информатика в своей научной части высоко абстрактна и системна в приведенном выше смысле. Поэтому в философской системе доказательств ей должно быть предоставлено достойное место хотя бы потому, что сам процесс доказательства является сугубо информационным, как и более общий процесс – познание. Процессы развития (самоорганизации и самообучения), управления, взаимодействия (взаимовлияния) и творчества, феномены сложности (разнообразия), памяти, жизни, сознания и разума тоже имеют непосредственное отношение к информационным процессам. Информатика позволяет интерпретировать эти и более общие метафизические понятия и категории в терминах количества информации и информационной энтропии, кодирования и декодирования, абстрактных конечных и вероятностных автоматов, сигналов и помех, обнаружения и распознавания, программного управления и сортировки, генерирования, запаздывания, усиления и др. Информатика способна количественно обосновать, доказать многие философские истины. Предоставляемая математикой, информатикой и другими науками возможность количественного философского анализа дает философии позитивный методологический импульс, пренебрегать которым в современном мире было бы для нее, по нашему мнению, непростительной ошибкой. Информатика находится на стыке естествознания и гуманитарного знания. Поэтому, на наш взгляд, ее возможности не ограничиваются вкладом только в методологию философского доказательства. Ее виртуальная реальность решаемых задач, моделируемых объектов и явлений, мультимедийных образов, анимаций и звуков (возможно, вскоре осязаний и запахов), телекоммуникационных и нейрокомпьютерных технологий, информационных, обучающих и развлекательных приложений, искусственного интеллекта, роботов«киборгов», автоматов с процедурной памятью и экспертных систем (и т.д.) оказывает влияние на психологию индивидов и социума в целом, на их мировоззрение и миропонимание, все более сравнимое с влиянием реальной среды обитания. Поэтому информатика может уже сейчас помочь в поиске ответов не только на частнонаучные вопросы «как?» и «почему?», но и на гуманистическо-философский вопрос «зачем?». Важно только, чтобы мнимая реальность информационных технологий не подменила собой неповторимость и самоценность природы, жизни, человека. Вместе с тем, мы далеки от мысли, что конвергенция математики, информатики и других наук с философией есть некая панацея для философии с ее непреходящими проблемами. Возможности любой науки ограничены областью ее категорий, методов и средств познания. Так, одним из основных средств информатики является компьютер и связанная с ним прикладная математика. Возможности компьютера далеко не скоро приблизятся к возможностям людей мыслить, понимать, познавать, воспринимать, творить и т.д., хотя теоретических ограничений такого сближения нет, разве что генетическая компьютерная дискретность и конечномерность его аппаратно-программных средств в пространстве-времени. Существует и аналоговая информационная техника, современные возможности и ближайшие перспективы интеллектуализации которой тоже проблематичны. Полагаем, что лишь симбиоз этих средств с человеком и, соответственно, симбиоз современной информатики с человекознанием (психологией, нейрофизиологией и др.), системным анализом, кибернетикой и прочими системными антропоцентрическими науками способны более-менее доказательно ответить на некоторые философские вопросы, в том числе и на поставленные в данной работе. При этом проблема онтологической относительности научного знания будет объективно сопутствовать нашим усилиям. Рассмотрим эту проблему. Локальность принципов верифицируемости и когерентности научных утверждений и, что еще тревожней, методологическая неполнота логики заставили постпозитивистов К. Поппера, И. Лакатоша, В. Куайна, Л. Фейерабенда и др. возвести недостижимость позитивного знания в эпистемологический принцип: «…мы не можем дать нашим теориям и верованиям какое-либо позитивное обоснование или какое-либо позитивное основание» [182, р.19]. Действительно, пытаясь в традициях анимизма и эпистемологического фундаментализма выяснить сущность вещей и явлений с помощью бесконечного регресса вопросов типа «что это?» или «почему это?», мы обязаны придти к окончательному объяснению, которому потребуется самообъяснение, что невозможно. Дело в том, что «окончательное объяснение» нуждается в аксиоматичном абсолютно точном базисе. Однако мы всегда вправе спросить, действительно ли «абсолютно точный базис» абсолютно точный базис. И пока мы не дойдем до рекурсивного обращения очередного «базиса» к самому себе, бесконечный регресс вопросов не остановить. Любая рекурсия бесконечна, если алгоритм не имеет точки останова. Как только такая точка будет субъективно задана, естественен вопрос: почему эта точка, а не другая. В результате «окончательное объяснение» лингвистически будет редуцировано к некоей не убедительной метафоре, связывающей законы природы со структурой вещей и их отношениями. Бессмысленность бесконечного регресса эпистемологических вопросов сродни бессмысленности рассмотренных ранее рекурсивных бесконечных множеств. Более того, при ближайшем рассмотрении это одна и та же проблема – проблема понятия бесконечности, которое имеет чисто феноменологический генезис и количественно может быть определено только бесконечным числом символов. «Можно ли рассуждать об объектах, которые не могут быть определены конечным числом слов? Можно даже говорить о них, зная, о чем говорят, и произнося нечто иное, чем пустые слова? Или же наоборот, их следует рассматривать как непознаваемые?» На эти вопросы, заданные А. Пуанкаре, он же сам и отвечает: «Что касается меня, то я не колеблюсь ответить, что они просто не существуют» [112, с.600]. С физикалистской точки зрения любой акт познания есть некое физическое отношение между субъектом и объектом познания. Оно, как правило, инициируется субъектом, сводясь к воздействию последнего на объект, т.е. к изменению (возмущению, возбуждению) априорного состояния объекта. В результате апостериорный образ возмущенного объекта на выходе акта познания неаутентичен априорному невозмущенному оригиналу. Снятие возмущения равнозначно разрыву отношения, т.е. прекращению познания. С другой стороны, свойства указанного отношения параметрически существенно скуднее свойств объекта. Любой прибор, как и орган чувства, основан на определенном принципе действия, имеет определенные конечномерные параметры воздействия и восприятия и уже в силу этого не универсален. Следовательно, с его помощью мы можем познать только фрагмент (часть) объекта, а не весь объект как целое. Познание части не дает знания целого. Множество приборов и органов чувств, работающих на разных принципах и параметрически перекрывающих широкий диапазон свойств объекта, все равно не дает полной уверенности в его познании, тем более, что сам объект по принципу дополнительности Н. Бора при взаимодействии с субъектом может проявлять различ ные свойства, часто комплементарные, несовместимые ни в одной из ситуаций (дуализм элементарных частиц, химических реагентов, психических проявлений и т.п.). Но можно ли в принципе ставить вопрос о познании целого объекта? Познание объекта означает построение его идеальной модели. С помощью имеющихся средств познания строятся частные модели как модели частей целого. Модель целого объекта по системотехнической теореме А. Тьюринга не может быть проще самого объекта [144]. Здесь под простотой (сложностью) понимается комбинаторное разнообразие состояний объекта. Исходя из определения Универсума как всеобщего целого, какая модель может быть сложнее его? Никакая. Что может включать его как свою часть? Ничто. Изложенное, скорей всего, и дало основание возникновению антипозитивистского (негативного) подхода – принципа фальсифицируемости науки (Поппер): если нельзя позитивно обосновать теории и верования, давайте подвергнем их критике – та теория, то верование, которые лучше противостоят критике, предпочтительнее других. Идея негативного философского знания развивалась также Ортега-и-Гассетом, который утверждал, что поскольку Универсум как объект философии не дан ей, а только иском, он изначально – неразрешимая проблема [103, с.с.8391]. Задача философии – не обязательно решать эту проблему, но обязательно аргументировать невозможность ее решения: «наука - ученое незнание». Теория фальсифицируемости нашла благодарную поддержку в теологии, где она применялась в споре с наукой задолго до ХХ века - со времен Св. Фомы Аквината, так что авторство постпозитивистов здесь сомнительно. Сущность томистской версии теории фальсифицируемости выражается принципом «вы не доказали, что…». При этом «критика доказательств – одна из главнейших функций теолога;

…прежде всего теолог должен приобрести необходимый запас научных и философских знаний, без которых эту функцию он не сможет осуществить» [59, с.с.18-181].

Привести научную теорию или верование к противоречию – задача принципа фальсифицируемости. Означает ли подобная фальсификация познанного его опровержение как ложного знания? Скорей всего, нет, ибо факты, не подтверждающие его, могут свидетельствовать лишь об ограниченной области применения данного знания. За пределами этой области оно фальсифицируется, но не опровергается. Внутри же области применения это знание даже не фальсифицируемо (механики микро- и макромиров, евклидова и неевклидовы геометрии, психические и психофизические акты и др.). Значит, теория фальсификации не носит всеобщего характера. Более того, ее сторонники в глазах научного сообщества выглядят не лучше, чем задорные теологи в глазах эволюционистов или литературные критики в глазах литераторов. Всегда более ценимы созидатели, чем критики, особенно если учесть, что критика научных теорий не обязательно приводит к их краху. И все же, означает ли нефальсифицируемость некоторого знания его истинность? Строго говоря, нет, не означает. Максимум, на что может претендовать такое знание, - на правдоподобие истине, ибо, как показано выше, ошибки и заблуждения познания неизбежны. В естествознании под ошибкой (погрешностью) измерений понимают отклонение результата измерения некоторой величины от ее истинного значения. Заменим понятие истинного значения на истину, и мы перейдем из естествознания в гносеологию, где истина - основная категория, а отклонение от истины - заблуждение. Последнее есть не что иное как психическая погрешность познающего субъекта в акте познания. В свою очередь, эта погрешность характеризует меру неадекватного отражения субъектом объекта познания. Причинами заблуждения могут быть неточные измерения, приближенные теории, грубые идеализации и модели, недостоверная информация (ложь, искажения помехами), незнание (неопределенность), субъективные ошибки восприятия и др. Все эти причины и их следствие - заблуждение, по существу, - отклонения, т.е. ошибки. Часто полагают, что ошибки не следует путать с невозможностью точного знания объекта. Но если в результате ограниченного во времени (конечного) опыта субъективное знание объекта не совпало с объектом, лучше и проще, чем ошибкой назвать это несовпадение затруднительно, по крайней мере, для нас. Только поэтому далее мы будем пользоваться понятием ошибки в расширительном смысле (в контексте данного раздела), вовсе не отрицая права других пользоваться понятием заблуждения в иных контекстах. Впрочем, сравнительная опасность ошибок и заблуждений весьма изменчива. Так, согласно [15, с.436] «квалифицированный специалист - это человек, который удачно избегает маленьких ошибок, неуклонно двигаясь к какому-нибудь глобальному заблуждению». Любая эмпирика неокончательна, исторична. Человек-индивид в этом мире – тоже историческое существо, результат опыта, «...а любая историческая и тем самым неокончательная реальность на настоящий момент есть ошибка (курсив В.Г.). Обрести историческое самосознание и научиться расценивать себя как ошибку – одно и то же» (Ортега-и-Гассет,[103, с.350]). Так что позитивная самооценка и историческое самосознание в приведенном смысле вполне совместимы, и восприятие себя и результатов своей деятельности как ошибку не стоит драматизировать. Когда задается точность численного решения, скажем, 10-6, на самом деле речь идет об ошибке решения, не превышающей этого значения. Устраивает ли нас такое неточное решение? Конечно, ведь мы сами инициировали допустимую ошибку. Если бы это было не так, мы повысили бы требуемую точность, например, до 10-10. Поэтому не следует вкладывать в понятие ошибки только негативное содержание. Весь путь науки можно назвать «повышением точности решения», где допустимые и реальные ошибки (как отклонения от истины) стремятся к нулю, никогда его не достигая. Любое эмпирическое познание сопровождается ошибками. Соответственно, и наука без ошибок (в приведенном выше смысле) невозможна, а любая эмпирическая научная истина относительна. Но кроме эмпирического есть внеэмпирическое знание (трансцендентальное, теоретическое). Так может быть, трансцендентальное знание свободно от ошибок, свойственных «грубой» эмпирике?

И. Кант относил к трансцендентальному знанию теоретическое знание как продукт мозга, как мысленную (феноменологическую) модель материи. Например, природе не свойственна геометрическая строгость прямых, окружностей, шаров и т.д. - плодов нашего абстрактного мышления. Точка тоже абстрактна, в природе нет объектов с нулевыми размерами. Следовательно, по Канту, евклидова геометрия – трансцендентальное знание. Дополнив геометрический список идеалов понятиями идеального газа, абсолютно черного тела, абсолютного нуля температур, «белого шума», прямоугольного импульса и др., отметим, что этот список состоит из упрощений и приближений реальных сущностей и явлений. А упрощения, приближения, идеализации, цель которых - познание существенных, общих свойств объектов в ущерб несущественным, частным -, по самому определению не свободны от ошибок, сознательных или неосознанных. Значит, любое абстрагирование как форма процесса познания невозможно без ошибок в приведенном выше смысле. Поэтому все без исключения теории и модели, придуманные человеком за всю его историю, описывают мир неточно, с разной мерой правдоподобия. Да иначе и быть не может, ибо модель всегда проще, беднее моделируемого объекта, идеализация всегда направлена на выделение нескольких (или даже одного) общих свойств объектов познания. Итак, ошибки моделирования, ошибки идеализации, осмысливания и описания объекта неизбежны. Что уж тут говорить о точности познания духа, внутреннего мира человека, если мы не можем абсолютно точно познать даже бумагу, которую вы сейчас держите в руках?! Наконец, познание высшего трансцендентного существа - Бога - разве оно может быть точным, если о Боге известно только Слово, за которым стоят люди - пророки, апостолы, миссионеры и писцы, переводчики и издатели, писатели и читатели, толкователи, лекторы и слушатели, изначально передававшие Слово изустно и лишь спустя определенное время – письменно (по крайней мере, это известно для Библии и Корана). Не случайно, что они до сих пор не могут придти к общему мнению о Боге и вряд ли придут. Для истории акты канонизации Священных Книг - сек рет полишинеля: это были заурядные многоэтапные действа коллегиального принятия решений в борьбе мнений и интересов, с ущемлением прав и преследованием меньшинств, с особыми мнениями и расколами (меж- и внутриконфессиональными) [86]. Право на сомнение в истинности трансцендентального знания подтверждается противоречивостью и неоднозначностью многих священных текстов, их неоднозначным толкованием самими теологами, скрытостью истины, особенно в восточных канонах. На последнее обстоятельство указывают переводчики Корана, Е..П. Блаватская, ссылающаяся на конфуцианские книги «Цзин» и «Шу» ( недоступные без комментариев даже сведущим ученым), на десятки тысяч (!!!) томов Сокровенного Буддийского Канона, индуистских Вед, оккультной литературы Вавилона и др., которые существуют «по сей день в тайных святилищах, библиотеках, принадлежащих Оккультному Братству» и недоступных непосвященным ([13, с.с.3-34], данные конца XIX века). Трансцендентальное знание часто, а в материалистической гносеологии всегда не отождествляют с теоретическим [6,82]. Считается, что в отличие от последнего трансцендентальное (по)знание полностью отчуждено от эмпирического отражения объекта и поэтому трансцендентальные психические образы и феноменологические модели объекта принципиально не могут быть адекватными ему. В то же время, к теоретическому знанию человек приходит от реального, эмпирического знания, синтезируя и абстрагируя его. Нельзя придти к теоретической физике, минуя экспериментальную, к алгебре без арифметики, к философии без естествознания. Нельзя придти к осознанию себя человеком вне человеческого общества. Ребенок развивается от чувственного опыта к его языковой и, наконец, осознанной интерпретации. Следовательно, в обретенное теоретическое знание человек поневоле привносит «груз ошибок» своего эмпирического знания, относительность своих выстраданных истин. Теоретическое знание по Бэкону и Локку есть идеальный продукт рационального опыта, и критерием истинности этого знания является все тот же опыт. В этом суть эмпиризма, гегелевская диалектическая триада «созерца ние(эксперимент)-мышление(теория)-практика». Им можно противопоставить идеализм Декарта, Канта, томизм и неотомизм религиозных философов, ставивших в ряд с опытом и даже на первое место интуицию, веру, озарение. Но если эмпиризм доказуем для «непосвященных» своей постоянной связью с практикой, то идеализм и (нео)томизм таких простых и веских доказательств не имеют, оставаясь вотчиной философов и «посвященных»: «Истины веры сверхъестественны - поэтому они находятся вне досягаемости науки... никакие доводы естественнонаучного характера не могут быть приняты во внимание, если речь идет о том, что по определению трансцендентно по отношению к природе» [59, с.179]. Когда теологи обвиняют естествоиспытателей в ограниченности их теорий, неспособности возвыситься до понимания Слова Божьего и самого Бога, они, безусловно, правы. Человеческая природа, природа познания не позволяют человеку абсолютизировать свое знание, познать трансцендентальность Бога, минуя его рациональное, эмпирическое познание. Но эта же природа властна и над самими теологами. Значит, и они могут ошибаться, заблуждаться или, в худшем случае, демонстрировать фрейдовский синдром раздвоения личности. Теология должна считаться с объективным характером относительности любого знания и вправе подвергать сомнению не только чужие результаты исследований, но и свои собственные. Иначе позволительно подвергнуть сомнению ее саму. Вслед за П.Л. Капицей ошибки следует признать способом поиска истины [65]. Никогда не надо преувеличивать их вред и уменьшать их пользу. Лженаука начинается с непризнания ошибок. Таким образом, любое знание погрешимо. Это дало веское основание постпозитивистам продекларировать еще один радикальный принцип – принцип фаллибилизма, постулирующий погрешимость любой научной теории вне зависимости от того, фальсифицируема она или нет. Поэтому принцип фаллибилизма носит более общий характер, чем принцип фальсифицируемости. Но и этого философам ХХ века было мало. Идеи Эйнштейна, Копенгагенской физической школы положили начало развитию доктрины эпистемологиче ского релятивизма, утверждающего онтологическую относительность, неустойчивость, непреемственность любого знания. Одними из наиболее маститых представителей эпистемологического релятивизма считаются В. Куайн и Т. Кун. Релятивизм Куайна исходит из относительности любых онтологических вопросов типа «что есть Х?» (онтологическая относительность) [76]. Ответ на подобный вопрос может быть осмысленным, только если они оба некритически переформулированы в терминах более универсального словаря, т.е. косвенно (по Куайну «смещенная остенсия») или явно («непосредственная остенсия») соотносятся с этими терминами путем поведенческой демонстрации их применения (бихевиористский подход). В абсолютной постановке онтологический вопрос бессмыслен, ибо приобретает известное нам свойство бесконечного регресса – свойство порочного круга. Любая теория интерпретируется не иначе, чем относительно включенных в нее слов – спецификаций и стоящей за ней предпосылочной теории, которая, в свою очередь, подлежит интерпретации и т.д. Таким образом, онтологическая относительность постпозитивизма – это переформулированная неопозитивистская проблема бесконечного регресса (бесконечной редукции молекулярных предложений к атомарным). Второе, но не менее важное обстоятельство – позитивное познание объекта осуществляется, как правило, опосредованно, условно, ситуативно: X есть Y по данным P в ситуации Z, где P – средство познания, Z – состояние среды, сопутствующее акту познания. При других P и Z значение предиката Y может быть иным. Так, любая начальная точка отсчета в пространстве-времени, на шкале духовных ценностей или параметров фазового пространства объекта познания условна, относительна. Например, в теории чисел ничего не изменится, если в качестве начала натурального ряда принять не 1, а, к примеру, 1961. Любая научная теория (верование) исходит из некоторых интуитивных или нормативных конвенций: «допустим, что…», «пусть…», «примем…», «очевидно…», «если…то…иначе…», «А (авторитет)…утверждает, что…», «согласно N (нормативному акту)…» и т.п. Все эти предпосылки самоочевидно отно сительны, условны. Безусловна только их условность, абсолютна только их относительность. Онтологическая относительность есть прямое следствие философского суждения «есть не может предполагать должно быть» [78, с.261]. Это значит, не надо торопиться с трансформацией дескрипций в нормативы, ибо процесс познания носит перманентный характер, вносящий неоднозначную динамику в их отношения. Именно эта неоднозначность, непредсказуемость исторического развития науки и составляет основу научно-исторического релятивизма Т. Куна, хотя последний и отрицал свою причастность к релятивизму. По Куну развитие науки представляет собой периодическую последовательность нормальных (эволюционных, кумулятивных) и революционных этапов, неоднородных по длительности. В этом Кун идет дальше кумулятивных эпистемологических представлений П. Дюгема. Собственно говоря, развитие науки по Куну в приведенном смысле не представляет ничего нового по сравнению с количественно-качественным трендом развития систем произвольной природы. Можно даже полагать, что в этой части своей теории Кун – эволюционный эпистемолог. Релятивизм Куна проявляется, когда он декларирует непредсказуемую ломку ведущих научных представлений (парадигм, «дисциплинарных матриц») в начале каждого революционного этапа, т.е. при возникновении нового знания. Релятивность этой ломки обусловлена по Куну самим характером выбора одной из альтернативных революционных теорий – не только на основе объективных критериев выбора, но и при существенном участии субъективных идиосинкразических факторов, зависящих от индивидуальной биографии и характеристик личности ученого. Эта идея Куна, естественно, аргументированная им, оказалась достаточно неожиданной для эпистемологов. Кун прямо вопрошает: «…как философы науки могли так долго пренебрегать субъективными началами, которые…регулярно участвуют в выборе теории, совершаемом отдельным ученым? Почему эти начала казались им признаками исключительно человеческой слабости, а не природы научного знания?»[79, с.40].

Психологизм всегда считался случайным, ситуативным, слабо предсказуемым, что, на первый взгляд, плохо согласуется с логикой научного мышления. Поэтому психологизм Куна подвергался критике со стороны имманентной школы историографии науки (И. Лакатош, Х. Патнем и др.). Представители этого направления утверждали, что творческий акт в науке имманентен по отношению к ней и не требует внешних социально-психологических инициаций. Так ли это? Каждый ученый прежде всего человек, и ничто человеческое ему не чуждо в том смысле, что плоды своей работы он, подчас сам того не сознавая, истолковывает через фильтр своих привычек и предрассудков, нужд и предпочтений. Чистый факт и незаинтересованный глаз – мифы [177]. Выше мы уже отмечали важность «переживания предмета мысли» для истинного понимания и творчества. Последнее наряду с использованием накопленного знания и расчетливого разума требует огромной дозы воображения, вдохновения, интуиции, озарения, эмоционального подъема, мобилизации памяти и всех духовных возможностей, т.е. всего того, что принято относить к иррациональному в человеке. Более того, есть серьезные основания полагать, что иррациональное мышление (если можно так выразиться) и является двигателем творчества, в то время как рациональное знание и рациональное мышление - лишь инструменты творчества. Иначе чем объяснить «муки творчества»? Здесь логика – не помощник, «...сама по себе она не может дать начала никакой науке... Для того чтобы создать геометрию или какую бы то ни было науку, нужно нечто большее, чем чистая логика. Для обозначения этого другого у нас нет иного слова, кроме слова интуиция» [112, с.210]. Восхищение, испытываемое меломаном от музыки Моцарта и Шопена, в не меньшей степени испытывает ученый от изящества уравнений электродинамики Максвелла и преобразований Лоренца, от красоты и законченности атома Резерфорда-Бора и периодической таблицы элементов Менделеева. Известно, что Максвелл перед созданием своей электродинамики отказался читать любые научные публикации по электричеству, кроме чисто экспериментальных. Резерфорд был «не в ладах» с математикой. Гаусс не интересовался физическими экспериментами. Фарадей вообще не имел систематического образования. Ландау о последних новостях теоретической физики узнавал из бесед с коллегами и учениками или на семинарах, но сам читал мало. Историки науки объясняют это стремлением выдающихся ученых сохранить независимость своего мышления от чужих мнений, ибо излишнее рациональное знание вредно отражалось на их иррациональном творческом начале и прежде всего на интуиции и воображении. Если угодно, Создатель наилучшим образом олицетворяет иррациональное творческое начало, ибо ему не мешало ничье просвещенное мнение, ничьи опытные данные;

и если быть последовательным, то Универсум и мы в нем – продукты иррационализма Господа. Вероятно, знай Бог все, что положено конструктору, в том числе системный анализ, информатику, синергетику, квантовую физику, генетику, биохимию и т.д., он и не взялся бы за Творение. Эйнштейн на вопросы о том, как возникла теория относительности, отшучивался, ссылаясь на свою безграмотность, которая стимулировала его работу над проблемами, изначально безнадежными для мало-мальски образованного физика. Эти проблемы возникли у него в отрочестве и в равной степени затрагивали науку и эстетику. В итоге можно согласиться с Куном, что наклеивание на него ярлыка релятивиста, скорей всего, преувеличение, обусловленное болезненным неприятием эпистемологами – современниками Куна - субъективных факторов и непривычных критериев выбора конкурирующих теорий [78, с.с.257-260;

79]. Кун не отрицает важности объективных факторов и критериев выбора, а именно: точности, непротиворечивости, области приложения, простоты и плодотворности теорий [79, с.38]. Но возникновение нового знания – это не только выбор одной из готовых теорий, это еще и генерация новых идей, неготовых теорий. Природу подобной генерации Т. Кун не рассматривает, возможно, потому, что она – эта природа – граничит с областью бессознательного, иррационального: «Откуда берутся идеи? Только из упорных поисков, граничащих с безумием» (Ч.С. Чаплин). Если Чаплин прав, то что это как не психологический релятивизм, вытекающий из сущностного субъективизма психики?

Таким образом, есть серьезные сомнения в окончательности любых известных математизированных законов и теорий мироздания – в той же мере, в какой существует опасность некритического доверия к факту, чувственному опыту и интуиции «здравого смысла». Во-первых, математика неполна и противоречива в геделевском смысле. Во-вторых, столь ценимая учеными верифицируемость научного знания (в том числе, математического) как его важный отличительный признак от паранаучного знания необходима, но недостаточна для неоспоримости знания. Всегда представится случай его неподтверждаемости, например, при выходе за область его применимости. Всегда найдутся, особенно в философии, неверифицируемые в принципе или условно верифицируемые знания (например, об уникальных, экстремальных, этических, эстетических, исторических, социальных, психологических, мифологических и т.п. феноменах). Когерентность научного знания, состоящая во взаимном согласии, непротиворечивости включенных в него теорий, тоже необходима, но одновременно и недостаточна для признания его истинности, ибо отбор когерентных теорий – существенно субъективный процесс, в котором наиболее значимыми могут оказаться не самые адекватные теории, а всего лишь теории доминирующей научной «корпорации». И когда конкурирующая теория подвергается такой корпорацией испытанию на фальсифицируемость, то фальсификация теории не обязательно тождественна ее опровержению, т.к. опыты, не подтверждающие испытуемой теории, могут быть проведены вне области ее применимости, либо с нарушением чистоты эксперимента, либо, наконец, могут предвзято интерпретироваться. В свою очередь, максимум, на что может претендовать общепризнанная теория, - на правдоподобие истине здесь и теперь, но не обязательно там и всегда. Поэтому-то для адептов феноменологии, предмет исследования которой – сущности (смыслы) феноменов, не существует науки в ее тылах. Исследуя сущности, феноменология элиминирует из предмета исследования существование сущностей [48, с.с.152-154]. В нашу же задачу входит, в частности, философское осмысление как сущности информации, так и ее существования в бы тии. Постижение сущности феномена (смысла текста) есть одновременно феноменологическая и герменевтическая задача, которая философски самодостаточна. Постижение же существования феномена требует опоры на абстрагированный научный базис (для феномена информации – на теоретикоинформационный базис). Проведенный выше анализ особенностей реализации феноменологической редукции показал, что как метод она не всегда самодостаточна. Чистый интуитивизм в рамках ясного рефлексирующего сознания невозможен в принципе: интуитивные акты можно переживать, но нельзя описывать и объяснять, наблюдающее сознание должно быть отстранено от наблюдаемого и девственно чисто от привходящих факторов, что в рамках одного сознания невозможно. Наконец, рефлексивное постижение сущности объекта путем абстрагирования противоречит ее интуитивному постижению в эйдетической форме, сохраняющей насыщенную смысловую конкретику объекта. Поскольку постигается одна и та же сущность, рефлексивный и интуитивный подходы взаимообусловлены, впрочем, как и любые комплементарные сущности и явления. Общие выводы комплексного анализа: эффект «недоказанности доказанного»1 наиболее отчетливо проявляется в вербальных процедурах рефлексии, особенно на обыденном языке;

чем абстрактнее язык, тем меньше проявление эффекта;

сочетание высших форм абстрактной рефлексии – философской и математической, философствование в математических понятиях наиболее доказательны;

языки понимания континуальны, т.е. имеют другую природу, нежели дискретные языки объяснения;

дискретность и конечность языка обусловливают рифицируемость;

Доказательство принято, если оно безупречно и понято (Д. Пойа [107]). В таком смысле «недоказанность» означает и небезупречность (в том числе, непонятность), и непонятость.

неадекватность объясняемого понимаемому, а ассоциативность языка – его полисемию и неве дополнительную неопределенность в рефлексию могут внести неполнота и противоречивость вербально-логического дискурса, онтологическая относительность научного знания. взаимообусловленность конкретно-научного и абстрактно-философского в информационной деятельности рефлексирующего сознания объективно необходима для анализа сущности информации и ее существования в бытии. Отсюда следует, что философская концепция информационного подхода, не элиминируя мировоззренческого аспекта, должна в существенной мере сотрудничать с научной методологией исследований, более того, опираться на нее, трезво относясь к онтологической относительности знания. Этим затрагивается одна из «болевых точек» современной философии – ее интеллектуальный статус, хотя, казалось бы, кто, как не философия, – средоточие интеллекта, «царица наук». Но именно «царственность» философии и инициировала вопрос о ее статусе по отношению к науке. Этот вопрос не имманентен для философии, ибо он затрагивает отношение общества к философии и философам на фоне пока еще общепризнанного авторитета науки. Скорее имманентным стал статус сверхнаучности, а следовательно (как полагают многие), и вненаучности философии, пропагандируемый самими философами. Взаимообусловленность философии и науки в разрабатываемой концепции заставляет нас пристальней взглянуть на их общие взаимоотношения, от которых в немалой степени зависит прочность и продуктивность намеченного «брачного союза». Рассмотрим взаимоотношения философии и науки (мировоззренческий аспект). Только философы и историки науки помнят о том, что современная наука с ее натуралистической парадигмой существовала не всегда, а сложилась как особый подход к миру, отличный от философского подхода, лишь в XVIXVIII в.в., т.е. более чем на два тысячелетия позже становления философии. Современное миропонимание – опосредованный продукт развития науки, а не непосредственная данность. Наука приняла на себя бремя ответственности за истинность своих утверждений, заставив логику отвечать за правильность их доказательств, что обеспечило науке методологический тыл ее атак на тайны природы. В этой прагматической связке науки с логикой как частью философии остальной рефлексивной философии не нашлось конкретного рабочего места, как пенсионеру сейчас нет достойного места на рынке труда. В результате философия оказалась свободной от серьезной ответственности перед обществом, кроме внутрицеховой ответственности логически, непротиворечиво мыслить. Однако ум ученого не равноценен мудрости философа, и при всех относительных успехах науки, сделавших мир якобы полезным, комфортным для человека, она не слишком преуспела в миропонимании, включающем понимание самого человека. Поэтому блудный сын (дочь) философии – наука – в трудные для себя времена возвращается к мудрости философии, и так было, есть и будет всегда. Но если логически безукоризненные философские тексты о мироздании претендуют на общечеловеческую значимость, иначе, чем в контексте общечеловеческого знания о мироздании, т.е. в научном контексте, понятном прагматическому человечеству, их рассматривать нельзя, как бы к этому ни относилось философское сообщество. В противном случае философия рискует остаться в представлении многих интеллектуалов, не говоря уж об обывателях, «остроумными, но безрезультатными словами» (Дж. Бернал), эксплицитной рефлексией на заданную (научную) тему, но не важнейшим. Если философия – только рефлексия и, следовательно, субъективное миросозерцание, мироощущение, мировоззрение и миропонимание, выражаемое каждым философом в меру его интересов, эрудиции и литературных способностей вне научного метода исследований, если она – творимое, показываемое, но не значимое, не утверждаемое, не то, о чем можно сказать ясно, а лучше молчать (в витгенштейновском понимании), то и уважение к философии и философам со стороны большей части социума соответствующее. Получается, что авторитет философов зиждется не на том, что они действуют по высшим законам, недоступным простому смертному (пусть и ученому), и не на том, что они мудрее или умнее других (пусть и ученых), но единственно на том, что их не понимают. «Лишь пока нас не понимают, этот сомнительный авторитет рабо тает на нас» (М. Хайдеггер [154, с.336]). Как только философов начинают понимать, авторитет исчезает или обнаруживается, что его и не было, ибо все мы в известной мере философы, способные на саморефлексию. И если в хайдеггеровском смысле авторитет философии – миф, то этот миф непроизвольно внушают нам рефлексирующие философы прошлого и настоящего. В результате соблазн философской саморефлексии приобретает размах псевдоинтеллектуальной эпидемии, родственной самолечению и самопродвижению во власть. Если же авторитет философии – не миф и она, действительно, µ (важнейшее) по Плотину, то философия – не просто рефлексия, не одна только рефлексия. В ней есть нечто, находящее отклик через тысячелетия, и не только в силу принципа историцизма и периодического интеллектуального резонанса поколений. Это нечто – «ностальгия, тяга повсюду быть дома» – так романтическими словами поэта Новалиса Хайдеггер обозначает, что философствующий «повсюду не дома», но хочет быть там «всегда и, главное, в целом» [153, с.330]. И хотя «философия и поэзия стоят на противоположных вершинах, но говорят одно и то же» [с.154]. Естественен вопрос: разве наука в лице ее лучших представителей не испытывает подобную тягу быть дома всегда и в целом? Прав ли Хайдеггер, полагая, что «науку и мысль разделяет пропасть» [с.150]? Мы не можем с этим согласиться. Философия – открытая система, как и реальные системы любой природы, и ей свойственны метаболические процессы, включающие информационный метаболизм. Только за счет своей открытости философия развивается, закрытость, хайдеггеровская автономность, одиночество, отрешенность философии имплицитно привела бы ее к энтропийной смерти. Даже если речь идет не об инкапсулировании философской мысли, а лишь о недоступной науке степени философской абстракции, полностью вывести мир за скобки абстракции не удастся – небольшой шум да останется (см. рис. 5). Даже учитель и единомышленник Хайдеггера Гуссерль признавал: «…не через философии становимся мы философами… Толчок к исследованию должен исходить не от философии, а от вещей и проблем» [48, с.173]. О том же Ортега-и Гассет: «…сначала живи, затем философствуй» [103, с.170]. Рассел полагал, что философия должна опираться на научное знание и быть его квинтэссенцией. Собственное философствование Рассела, по его признанию, проистекало из физики, физиологии, психологии и математической логики [116]. Философия интенциально родственна науке. Их роднит стремление к вечности, вневременности открываемых истин (вопреки некоторым дефинициям, исторически ограничивающим философию), наличие собственных объектов исследования. Если объектом физики является материя и формы ее движения, химии – вещество, биологии – жизнь, математики – число и пространство, то объектом исследования философии является Универсум и Мультиверсум. Если следовать терминологии Куна, философия родственна революционной науке с ее творческой раскованностью, элементами интуитивизма и фейерабендовского анархизма, частой сменой парадигм. Но истинная наука не может все время петь на революционной ноте. Между научными революциями должны быть периоды нормальной науки, важнейшим признаком которой является наличие методов исследования, признанных научным сообществом, и собственных средств (аппарата) исследования. Полагается [6], что наиболее общими методологическими подходами классической философии являются диалектический дискурс и метафизический редукционизм, традиционно комплементарные друг другу, а также герменевтический подход и картезианский скептицизм. В рамках общих подходов применяются частные подходы применительно к частным разделам философии. Однако при этом «реалистическая философия …чужда цехового методологического высокомерия и не содержит в себе запрета на использование методов других наук в решении частных задач философского познания или при главенстве специфически философских средств исследования» [с.85]. В частности, не отрицается и возможность участия «философов – специалистов по философским вопросам естествознания в осуществлении каких-либо мировоззренчески значимых экспериментов», так же как и специалистов по социальной философии – в соответствующих социальных экспериментах [с.94].

Одной из своих главных задач аналитическая философия полагала полную элиминацию метафизики. В свою очередь, диалектический дискурс аналитической философии подвергался непрерывной критике со стороны метафизических школ феноменологии и герменевтики. В своих отношениях с метафизикой аналитическая философия эволюционировала от полного отрицания (Рассел, Витгенштейн и др.) до сдержанного признания [136]. Впрочем, Ортега-и-Гассет считал философию Рассела-Уайтхеда метафизической [103, с.85]. Сейчас философами-аналитиками признано право на существование абстрактных сущностей, например, в виде классов, необходимых для понимания математики, которая, в свою очередь, существенно важна для эмпирических наук. Задача современной аналитической философии усматривается в отыскании наилучшей теории понимания всего [136]. Что это как не герменевтика? Что это как не возврат к метафизической задаче, настолько же старой, насколько стара сама метафизика ? Классическими философскими средствами познания полагаются формальная логика, идеализация, экстраполяция, мысленный эксперимент, «трансцендирующее мышление» по К. Ясперсу, интуиция [6]. Сами философы признают существенный субъективизм своего аппарата исследования, в немалой степени способствующий «вечности» философских проблем. Так, онтологическая проблема генезиса бытия была поставлена в глубокой древности и до настоящего времени будоражит умы. Гносеологическая проблема истины, диалектика развития, экзистенциальная проблема свободы и другие философские проблемы, по признанию философов, никогда до конца не разрешимы. Прогресс в решении проблем усматривается ими «в развитии мысли одного и того же философа, школы, ориентации;

прогресс в том, что так или иначе выявляются тупиковые пути, что становится ясно, какие предпосылки необходимо принять, чтобы лучше осмыслить проблему» [6, с.35]. Согласимся, такой прогресс не слишком конструктивен, философия гораздо инерционнее и скромнее частных наук в решении своих проблем. Десятичный счет, механика макромира, электромагнетизм, синтез белка, экономика процветания, генетический код, транс плантация органов - эти и многие другие частнонаучные проблемы считаются во многом решенными, несмотря на объективную неизбежность ошибок познания. Почему же философские проблемы веками занимают мудрецов, иу каждого из них свой, непохожий взгляд на их решение? Вероятней всего, дело не в объективной неизбежности ошибок познания, а в субъективизме средств философского познания. В частных науках степень гносеологического субъективизма в среднем меньше, чем в философии. Однако это справедливо по отношению лишь к тем из них, где средства познания ближе к абстрактнологическим, формальным, фактуальным, нежели к целостно-образным, эвристическим, ре-флексивным. Специалисты в области т.н. точных наук, как правило, приходят к взаимопониманию (положительному или отрицательному) лучше и быстрее, нежели в области наук гуманитарных, ибо абстрактный язык математики и логики (язык объяснения), как доказано выше, объективно способствует взаимопониманию в большей степени, чем неформализуемые языки трансцендентирующего мышления, интуиции, вчувствования, идеализации и др. (языки понимания)1. Вообще говоря, понимание всегда субъективно, его объективность a priori сомнительна. Можно лишь говорить о той или иной степени совпадения субъективных пониманий, влияющей на «результаты голосования» по проблеме, не более того. Означает ли сказанное, что языки понимания должны быть заменены языками объяснения или хотя бы формализованы? Ни в коей мере! Каждый язык лучший в своей области применения. За ее пределами он просто не нужен. Люди не разговаривают на машинном языке, а машины - на человеческом. Герменевтика нуждается в своих языках не менее, чем наука объяснения в своих. Более того, достоинства этих языков эффективно дополняют друг друга в человеческой практике, ибо «логика, которая одна может дать досто Взаимопонимание как отношение между субъектами не означает понимания как отношения между субъектом и объектом. Субъекты, «взаимопонимая» нечто, могут его не понимать.

верность, есть орудие доказательства;

интуиция есть орудие изобретательства» [112, с.215]. Согласимся, что создавать (изобретать) новое все же труднее, чем объяснять, критиковать существующее. Для созидания надо владеть не только и даже не столько языком объяснения, сколько языком понимания. В этом плане логика, математика и в целом языки объяснения (доказательства) легче языков понимания. По Хайдеггеру изначальная задача философии – «делать вещи более тяжелыми (трудными), более сложными» [153, с.146]. Языки, ориентированные на целое, сложное - это философские языки понимания. Логика, математика как языки научного объяснения (доказательства) ориентированы на частное, простое, ибо невозможно конечным числом конечных предложений и формул выразить бесконечномерное целое. Взаимопонимание в простом, частном достигается быстрее, чем в сложном, целом. Поэтому естествоиспытатели легче договариваются друг с другом, чем философы. Впечатление такое, что философы даже не стремятся договориться. Может быть, они полагают, что т.к. любое конечное объяснение объективно связано с частным, оно (объяснение) есть откат от философии с ее ментальностью целого, всеобщего. Так стоит ли снисходить до объяснения, взаимопонимания?! Не в этом ли хайдеггеровская «мысль – всегда немного одиночество. Когда ее вовлекают, она может отклониться» [с.152]? Философия находится в более трудном положении, чем естествознание, ибо, в отличие от последнего, объект исследования – Универсум – ей не дан. Целое нам дано лишь в частностях, занимающих науку. Как фазообособленная самость целое нам не дано, особенно если мы – элемент этого целого, как в случае с Универсумом. В этом смысле между объектом и субъектом должно быть отношение отстраненности, а не включенности. И в этом же смысле целое постоянно искомо, но не находимо. Для науки поставить проблему означает наметить пути ее решения. Любой ученый нацелен на решение проблемы, на познание своего объекта исследования. Познание может быть неточным, добытые истины относительными, но ве ра в познаваемость объекта незыблема. Если наука сталкивается с неразрешимой проблемой, она доказывает эту неразрешимость и отказывается, хотя бы на время, от проблемы. Для философии мир – a priori неразрешимая проблема, но философия не имеет права от нее отказываться, ибо, отказавшись, философия откажется от познания Универсума, т.е. от себя самой. Но возможно ли позитивное знание Универсума, если все, что мы о нем можем сказать (в витгенштейновском смысле) – это сплошное отрицание: Универсум – это не часть, не элемент системы, это – нечто целое, за пределами которого ничего нет. Естествоиспытатель может экспериментировать с природой, философу и это не дано. В этом смысле любая наука, даже чистая математика в сравнении с философией несет на себе отпечаток практицизма. Философия же немыслима вне философствования, т.е. теоретизирования, ибо когда разум оказывается один на один с Универсумом, «то нам дается только…проблема» [103, с.99]. Философская проблема, таким образом, имеет витгенштейновскую форму: «Я в тупике» [33, с.130]. В связи с изложенным состояние философии и, в частности, аналитической философии можно охарактеризовать как перманентный кризис (непрекращающаяся революция, «вечный бой») в отличие от естествознания, переживающего периодические кризисы. В промежутках между кризисами своих парадигм естествознание переживает периоды нормальной науки, работающей в рамках победившей парадигмы. Философии же несвойственна форма нормальной науки, ибо философские парадигмы сосуществуют и максимум, на что они способны (если не впадают в политику, как исторический материализм или политическая экономия), это плюралистически критиковать друг друга. Плохо это или хорошо? Во-первых, вслед за Ортега-и-Гассетом и Куном, утверждавшими, что кризисы науки говорят не о ее упадке, а о ее здоровье, позволим себе утверждать, что и перманентный кризис философии – ее естественное, здоровое состояние. Заявлять все время о кризисе своих принципов или о множестве кризисов одновременно может позволить себе только здоровая философия, чему свидетельство – ее почтенный возраст, завидная любозна тельность и самокритичность. Подчеркнем, что мы говорим о здоровье философии-рефлексии, а не философии-науки. Во-вторых, полагаем, что отсутствие явной формы нормальной (по Куну) науки не позволяет считать философию наукой. Парадигмы, которые предлагают апологеты научности философии, не содержат атрибутов «нормальности» в указанном смысле. Аналитическая философия тоже не избежала этой общефилософской проблемы. Ее методы и средства не проработаны до уровня, позволяющего в рамках очередной парадигмы достаточно длительное время накапливать позитивные результаты, верифицируемо решать задачи не столько авторами этой парадигмы, сколько всем мировым сообществом философов. В нашем представлении, причин этого положения несколько. Во-первых, известная часть философов, не исключая и философов-аналитиков, вовсе не собиралась делать из философии науку в общепринятом смысле: «…сегодня, после того как философы с краской мучительного стыда сносили презрение ученых, бросавших им в лицо, что философия не наука, нам – по крайней мере мне – нравится в ответ на это оскорбление заявлять: да, философия не наука, ибо она нечто гораздо большее (курсив В.Г.)» [103, с.70]. Автор согласен с этим тезисом, не исключающим, однако, научности философии как одного из ее частных свойств, что согласуется с гегелевским тезисом о философии как науке о всеобщем. Во-вторых, современные философы приложили максимум усилий к разработке логико-лингвистических основ аналитической философии, постпозитивизма, постмодернизма, превратив язык в их основной объект исследований. При этом они не пошли глубже представления о языке как форме жизни или игре, среде существования человека, хотя Витгенштейн в «Философских исследованиях» признавал, что скрытая сущность языка гораздо глубже явленной. Согласимся, что язык, как и любая система кодирования, - лишь составная часть Универсума, и, следовательно, генезис языка – в Универсуме. Чтобы понять язык, надо понять его место в Универсуме, а значит, надо понять Универсум. Складывается впечатление, что играя в «языковые игры», современные философы несколько уходят от главного объекта философии – мира с его реальными проблемами и реальным смыслом вещей. Далее мы сознательно подставляем термин понимание взамен термина исследование, ибо конечная цель любого исследования – понимание. Объяснение же – интерпретация понимания. Средства (аппарат) понимания любого объекта напрямую зависят от его свойств. Нам не придет в голову изучать звезды с помощью микроскопа, а микроорганизмы наблюдать в телескоп. Но нам придет в голову описывать и объяснять результаты наблюдений тех и других в кодах одной и той же семиотической системы кодирования – естественной или искусственной. Поэтому и средства понимания Универсума должны быть адекватны его свойствам. Что же это за свойства? Согласно Ортега-и-Гассету Универсум, или все имеющееся, - это не совокупность имеющихся вещей, а только то, что в каждой вещи универсально, и, стало быть, лишь одна сторона каждой вещи, соединяющая ее с целым [с.103]. Можно не соглашаться с этим, усматривая лишь языковую игру в отождествлении двух разных понятий по морфологической общности лингвистических корней. Но рациональное зерно данного определения состоит, на наш взгляд, в том, что для понимания любой вещи в Универсуме (реальной и ирреальной, отображаемой и воображаемой, материальной и идеальной) требуется понять свойства латентной универсальной стороны всего имеющегося, которое включает в себя все существующее и несуществующее. Но что же может быть этой универсалией – субстрат или субстанция? Субстраты не единичны, т.е. не универсальны. Значит, искомое – субстанция. Наиболее известны две комплементарные субстанции – материя и дух, каждая из которых лежит в основе своей части имеющегося. Даже если материализм отрицает субстанциональность духа, полагая его вторичным по отношению к единственной субстанции – материи, сознание, как мы выяснили, нематериально, материальны лишь его проявления в форме сигналов. Если бы материализм был прав, психическое происходило бы из физического, а следовательно, само стало бы физическим, ибо энергия преобразования материи в соз нание не может уйти в «психическое ничто», она должна согласно закону сохранения энергии преобразоваться в другой вид физической энергии. С другой стороны, если спиритуализм и отрицает субстанциональность материи, отдавая предпочтение духу, тем не менее, материя существует вне духа. Преобразование же психического в физическое означало бы возникновение материи и энергии из «психического ничего» в масштабах Универсума. Остается только поверить в бога, но не объяснить его. Итак, ни одна из двух изначальных философских субстанций, по нашему мнению, не может быть доказательной универсальной стороной каждой вещи Универсума и в целом его самого. Что же может быть универсальным для материи и духа, т.е. что позволит нам перейти от онтологического дуализма к психофизическому монизму? Ответ на этот вопрос имел бы далеко идущие последствия, в том числе, мировоззренческого характера для современной философии разума и интуиции, постижения и понимания сложнейших феноменов бытия. И если их непостижимую загадочность тоже считать феноменом, то он «возникает в значительной степени потому, что математика еще не может выразить все сущее на своем языке чисел и формул». Это сказал не философ от математики, а философ от психиатрии К. Ясперс («Маленькая школа философских размышлений»). В современном представлении математическая невыразимость редуцируется к информационной невыразимости на языке кодов и сигналов, ибо, как показано выше, эксплицитно значимым становится императив прояснения прежде всего феномена информации, лежащего в основе производных от них семиотических и символических систем, в частности, математики. Как только это будет сделано, многие покровы таинственности и непостижимости должны, по нашему мнению, упасть. Первые шаги в этом направлении делает информационная эпистемология. Ее предметом исследования являются феномен информации, его онтология, отношения информации с метафизическими категориями и формами развития материи и сознания, отношения информатики с наукой и философией.

Время информационной эпистемологии, судя по всему, только наступает. Сами эпистемологи (А.И. Ракитов, А.И. Уваров и др.) полагают причину возникновения информационной эпистемологии не онтологической, а исторической как естественной реакцией философов на информационно-компьютерную революцию (взрыв) 60 – 80 г.г. ХХ века [115,146]. В их понимании информационная эпистемология – продукт своей эпохи, как в гегелевском понимании любая философия – это эпоха, схваченная мыслью. Полагаем, что ретроспективно исторический горизонт информационной эпистемологии шире современности, ибо феномен информации возник не в ХХ веке, он был всегда, а не начиная с середины ХХ в., он лишь прятался под другими метафизическими и идеальными понятиями согласно философской традиции того или иного времени. Поэтому далее рассмотрим онтологический аспект философской концепции информационного подхода. Выводы Философская концепция информационного подхода есть методологическая система миропонимания, включающая онтологические структуры – концепты информационных понятий, онтологические, гносеологические и праксеологические механизмы – закономерности существования и взаимодействия данных концептов. Методологическая взаимообусловленность научного и философского содержаний информационного подхода базируется на следующих факторах: 1) на концептуальном уровне (объективные факторы) – междисциплинарность и методологический полиморфизм информационного подхода;

сциентистско-технократическое мировоззрение значительной части современного социума;

повышенное внимание науки и паранауки к онтологическим аспектам феномена информации;

порознь научная и философская системы доказательств и рефлексии логически не самодостаточны;

2) на уровне информационной деятельности рефлексирующего сознания (субъективные факторы) - взаимообусловленность математической и философской форм абстрагирования в психологических процедурах декодирования, класси фикации, идентификации, поиска и отбора информации;

доказательность абстрактных форм рефлексии. Философская концепция информационного подхода методологически должна быть теоретической, синтетической, дедуктивной, неаксиоматической, комплексной, системной, критической, интенциальной, антропоцентрической, мировоззренчески значимой;

при этом никаких формальных ограничений на методы философствования не накладывается - они могут быть вербальными и/или символическими, например, математическими.

Глава 2. Онтологический аспект философской концепции информационного подхода 2.1. Факторы философской категориальности понятия информации 2.1.1. Многозначность понятия и феномена информации как онтологическая проблема Что такое информация? Этот вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд. Почти 50 лет с момента опубликования первых работ по кибернетике и теории информации понятие информации считается одним из самых дискуссионных в философии и науке. Практически не было ни одной научно-философской работы, посвященной информационной проблематике, чтобы в ней не давалось очередное определение понятия информации. Общего же определения, устраивающего всех, не существует. Этого следовало ожидать с самого начала, ибо наравне с понятиями материи, бытия, идеального и т.п. информация относится к первичным, т.е. категориальным понятиям мироздания и, следовательно, не может иметь однозначного определения, ее можно познать только через присущие ей свойства и проявления. Другая точка зрения, впрочем, приходящая примерно к тому же выводу, состоит в категоризации информации как абстрактной формы отражения в мышлении, а категории не поддаются содержательным определениям [137, с.с.37-54.]. Поэтому главное – не определение, а выявление места информации в ряду категорий. Большинство философов признают феномен информации символическим отношением между формами, однако в вопросе о том, между какими формами информация выступает как символическое отношение, вектор мнений дихотомичен. Одна часть философов придерживается функциональной (ограничительной) концепции, согласно которой информация есть отношение познания между объектом любой природы и субъектом, в качестве которого может быть а) биосистема;

б) кибернетическая система;

в) сознание, либо отношение управления между кибернетическими система ми. Другая (меньшая) часть философов полагает информацию имманентной системой онтологических отношений между элементами структуры любого (материального, идеального) объекта. Поскольку данные отношения свойственны конкретному объекту всегда и характеризуют структурную организацию (упорядоченность) объекта, система этих отношений одновременно образует самотождественное свойство – атрибут объекта [атрибутивная (расширительная) концепция]. Эта внутренняя (латентная, связанная) информация частично проявляется в актах отражения объекта субъектом в форме внешней (явленной, свободной) информации1. Вне информационного процесса (акта отражения) внутренняя информация имеет потенциальное значение, недостаточное для ее использования и накопления. Так, согласно Колмогорову «наиболее содержательным является представление о количестве информации «“в чем-либо”…и “о чем-либо”» [68, с.218]. Иными словами, чтобы передать внешнюю информацию о чемлибо, надо ее иметь внутри чего-либо. Источник информации должен обладать ею в той же мере, в какой источник мысли - обладать мыслью, источник воды – водой, источник добра – добром. Внешняя информация, востребованная субъектом, после преобразования может стать фрагментом его внутренней информации. Частичность проявления внутренней информации в информационных процессах обусловлена объективной пространственно-временной конечностью свойств потребителей (избирательности, чувствительности, восприимчивости, информационной производительности, времени взаимодействия) и мешающим влиянием среды передачи (главным образом, помех - естественных и искусственных, непреднамеренных и умышленных). В целом отражение источника в потребителе информации всегда неполно и неточно. Количественная мера внутренней и внешней информации зависит от того, каким множеством ( разнообразием ) возможностей обладает ис В частном случае объект и субъект совмещены в акте самоотражения.

точник информации. Если эта возможность единственная и мы априори ее знаем, то ее отражение в потребителе неинформативно («нуль информации»). При двух возможностях появляется значимый минимум информации, т.к. заранее неизвестно, какую из возможностей в каждый момент времени реализует источник. Чем больше возможностей у источника, тем он потенциально информативней. Игральная кость информативнее монеты, карты информативнее кости. Следовательно, внутренняя информация системы количественно связана с разнообразием ее возможностей – чем больше это разнообразие, тем больше внутренняя (потенциальная) информация системы или, другими словами, тем больше ее информативность. Соответственно, система богатая возможностями, может передать взаимодействующим с ней системам больше внешней информации, чем менее «эрудированная» система. Отсюда родилось определение внутренней информации как разнообразия возможностей (или просто разнообразия) системы [170] и внешней информации как отраженного разнообразия [147]. Такое определение, как будто, решает проблему существования информации в физических системах неживой природы. Однако сторонники ограничительного подхода считают, что информация свойственна только кибернетическим системам, а физические системы неживой природы хорошо обходятся фундаментальными законами физики и химии, в том числе физическим понятием энтропии, и не требуют для своего объяснения понятия информации [88]. Часть философов идет еще дальше, полагая информацию неотъемлемым свойством только сознания [57]. Сторонники расширительного подхода распространяют информационное взаимодействие на системы вообще, т.е. на природу в целом. В философском аспекте противостояние школ сводится также к ответу на вопрос, относить информацию к философской категории или оставить за ней общенаучный статус [45, 150]. Вопрос о приеме информации в «элитарный клуб» философских категорий упирается в решение свойственных всем философским категориям проблем а) онтологической всеобщности, б) гносеологической необходимости, в) метафизического статуса, г) мировоззренческой значимости, д) отношений с другими философскими категориями [69]. В частности, признание всеобщности информации зависит, в конечном счете, от того, считать ли информационной любую форму взаимодействия или разделять физическую и информационную формы по энергетике взаимодействий [115,146]. Ответ не так прост, если признать, что внутренняя информация любого объекта - не константа, а переменная, и что любое взаимодействие содержит информационную компоненту вне зависимости от энергетики силовой компоненты данного взаимодействия. Ограничительный подход к понятию информации во многом развит потому, что его развивают люди – высокоорганизованные кибернетические системы, существующие среди многообразия других кибернетических систем, у которых информационные процессы, что называется, «на виду», в то время как в неживой природе они (если доказать их существование) ведут себя скрытно. Только начиная с 60-х годов, благодаря Л. Бриллюэну [19,20], школе И. Пригожина [39,97, 110,111] и, наконец, появлению синергетики расширительный подход к понятию информации обрел право на существование. В этой связи следовало бы упомянуть также Э. Шредингера, М. Эйгена, Г. Хакена и др. ученых. В рамках любого (ограничительного или расширительного ) подхода понятия информации и информационного процесса инвариантны к природе источников и потребителей, регламентированных данным подходом. В частности, это могут быть материальные и идеальные, рациональные и иррациональные источники и потребители информации в актах познания, (само)организации, управления, экстраполяции. Поэтому известны определения информации как меры: (по)знания [57,62], ограничения разнообразия [149], организованности систем [53], их предсказуемости [53], снятой опытом (познанием) неопределенности [19,160], используемой определенности [74], сложности структур [90], отрицания энтропии [19,32], вероятности выбора [172], организованности отражения[100];

передачи: разнообразия [170], изменений [115];

свойства: материи [106,180], отражения [149], поля [40];

отношения: коммуникации и связи [160], отражения [139]. Здесь приведены основные философские определения информации, известные автору, хотя в научно-философском аспекте мы будем пользоваться и теоретико-информационными определениями. Отметим, что использование во всех приведенных определениях понятия информации в отрыве от ее смысла и прагматической ценности не позволяет до конца понять направленность и значение информационных процессов. Кроме того, ни одно определение информации не накладывает сколько-нибудь серьезных ограничений на разнообразие самих систем источников и потребителей информации. Даже понятие информации как меры познания системы - источника вовсе не означает, что оно имеет отношение только к живым высокоорганизованным кибернетическим системам. Познание - одна из форм отражения материи, и в свете современных знаний провести жесткую границу между познанием и отражением как функциями соответственно живых и неживых систем довольно затруднительно. Как только в компьютер загружается программа самообучения и данные, так мы вынуждены признать, что неживое способно к познанию, что неживое содержит информацию в том же смысле, что и живое. Происхождение этой информации непринципиально, главное – компьютер может ее использовать для управления и диагностики. Природа вне зависимости от своего происхождения едина и неделима, она не знает ни о нашем понятийном аппарате, ни о наших проблемах в связи с ним. И так же как облака и птицы не ведают о межгосударственных границах, придуманных людьми, так и любые другие, самые скрытые от нашего взора границы - не более, чем плод нашего мышления. Конечно, в физических системах есть разрешенные и запрещенные дискретные со стояния сущностей и явлений, и мы о них говорили. Но границы между этими состояниями носят внутренний, не «межгосударственный» характер. В кибернетических системах, в частности, в биологических, популяционных, социальных системах тоже есть понятия «можно», «нельзя». Так что, по нашему мнению, упражнения в классификации и установке пограничных столбов между различными системами, если где-то и необходимы, то только не в информатике. Несмотря на пристальное внимание современной философии к онтологии информации, дальше чисто феноменологического подхода, полагающего это понятие научной абстракцией, общенаучной категорией, философы еще не пошли, считая, что понятие информации так же, как и любой математической абстракции (например, геометрической) и категории, помогает дискурсивному объяснению мира. Но сейчас достаточно теорий, утверждающих, что у информации, как и у материи, есть натурфилософские корни. Если это так, то вопрос об отношении сознания и реальности как основной вопрос философии материализма принципиально изменит свою постановку. Феномен информации оказывается на субстанциональном стыке материи и духа, эпистемологическом стыке естествознания и гуманитарного знания. Поэтому так важно прояснение этого феномена. Ниже, не делая априори никаких предпочтений, мы попытаемся обосновать свою позицию в данном вопросе на основе комплексного философского анализа феномена информации в трех аспектах – теоретикоинформационном, физическом и философском (онтологическом), причем наибольшее внимание уделим онтологическому аспекту как наиболее дискуссионному. 2.1.2.Теоретико-информационный аспект феномена информации Согласно теории информации источник вне зависимости от его природы информативен (содержит внутреннюю информацию), если множество его отличающихся состояний (разнообразие) имеет численность не менее двух. В связи с этим будем считать каждую вещь в Универсуме потенциальным источником информации. Наиболее общей мерой информативности источника Y вне связи со средой (закрытый источник) принято считать безусловную информационную энтропию источника [160]: n H (Y ) = p( yi ) log p( yi ), (1) i = где n - число возможных состояний источника;

p(y i ) - вероятность перехода источника в состояние y i ;

основание логарифма в общем случае произвольно. Здесь под состоянием источника понимается его точно определенное дискретное свойство, которое не зависит от опыта, но может быть многократно опознано по опытным данным, а именно, по значениям характерных для источника физических величин. При этом у некоторых простейших источников состояния и события могут совпадать. Так, монета имеет два pазличимых состояния, каждое из которых (но только одно) в pезультате опыта может стать событием. Аналогично, игpальная кость шесть состояний, одно событие. В pезультате многокpатных подбpасываний все pавновеpоятные состояния монеты и игpальной кости могут стать событиями. Hо для этого тpебуется вpемя. Очевидно, такие события - это апостеpиоpные состояния («состоявшиеся состояния») источника, а сами состояния хаpактеpизуют его апpиоpные свойства. Следовательно, состояния не зависят от опыта, а их разнообразие отpажает апpиоpную сложность объектов - источников информации. Можно считать, что в состояниях отpажаются все пpошлое, настоящее и будущее любого объекта вне зависимости от событий, котоpые пpоизошли, пpоисходят или пpоизойдут с этим объектом за вpемя его существования. Формула (1) инвариантна к природе источника, т.к. понятия состояния и вероятности в равной степени релевантны к физическим и математическим объектам, в отличие от термодинамической энтропии, связанной только с тепловыми состояниями физических закрытых систем. Так, если источником информации является атом, его состояниями могут считаться возможные варианты ионизации. При этом вероятность каждого состояния зависит от кратности ионизации и номеров электронно обедненных орбит: вероятность однократной ионизации выше, чем многократной, вероятность потери валентных электронов выше, чем вероятность потери электронов внутренних орбит. Если источник информации - художественная книга, то ее состояниями могут считаться, например, все употребленные разные слова. Тогда вероятности состояний суть контекстуальные частоты словообразований в данной книге или в художественной литературе в целом. В другом роде литературы (научном, техническом, политическом, канцелярском и др.) эти частоты будут другими. Наконец, если источники информации - мыслеформа, идея, образ, то состояниями могут служить возникающие ассоциации, и вероятности их тем меньше, чем они фантастичнее, оригинальнее, сенсационнее. Конечно, информационная энтропия вне теории и техники связи, где она имеет вполне определенный прагматический смысл, - всего лишь феноменологическая модель внутренней информации источника. Определить для любого источника состояния и их вероятности, по-видимому, можно лишь с известной степенью приближения и субъективизма. Однако для нас главное - понять, что, во-первых, внутренняя информация в принципе вычислима в одних и тех же единицах для любого источника в Универсуме вне зависимости от содержания его состояний и, следовательно, вычислима для самого Универсума как сложного источника информации. Вовторых, обратим внимание на априорность безусловной энтропии – она и, соответственно, внутренняя информация источника не зависят от опыта. Если полагать, что число состояний Универсума (через состояния всех входящих в него реальных и ирреальных источников) n, т.е. множество его состояний континуально, а сам Универсум - непрерывный источник информации, то формула (1) преобразуется к виду [52]: H (Y ) = f ( y) log f ( y)dy log (2) где f(y) - плотность вероятностей состояний непрерывного источника, ошибка дискретности различения (распознавания) состояний. При гипотетически абсолютно точном различении ( 0) согласно (2) H(Y), т.е. Универсум как непрерывный источник обладает потенциально бесконечной информативностью. Это, пожалуй, одно из немногих прямых доказательств бесконечности Вселенной на фоне научно-философской полемики о ее пространственно-временной бесконечности. Если Вселенная и бесконечна, то прежде всего в информационном смысле. Мы сознаем, что подобное умозаключение настолько же важно, насколько кажется претенциозно-поспешным, ибо так же как нельзя строить храм на фундаменте из одного камня, так нельзя строить и научную и философскую теорию на первом же правдоподобном умозаключении, в основе которого единственная феноменологическая модель. Напомним, что трудность нашего положения обусловлена изначальной неразрешимостью проблемы Универсума. Нам неизвестны экспериментальные или имитационно-вычислительные методы проверки его информативности как наиболее доказательные в науке. Единственное, что наука может позволить себе в подобной ситуации, это использовать несколько апробированных феноменологических моделей (лучше, независимых) и проверить их сходимость по заданным критериям. Поэтому используем вместо непрерывной дискретную модель (1) информативности Универсума и оценим его энтропию при n. При этом будем опираться на концепцию дискретности А.Н. Колмогорова, сводящуюся к тому, что при анализе мира существенна не диалектика бесконечного, а диалектика большого – чисто арифметическая комбинация большого числа элементов создает и непрерывность, и новые качества [67]1.

Данная концепция, строго говоря, выдвинута А.Н. Колмогоровым применительно к феномену жизни. По нашему мнению, она всеобща.

Для начала воспользуемся известным в теории вероятностей условием нормировки вероятностей дискретных событий: n p( yi ) = 1, i = (3) т.е. вероятность события, заключающегося в том, что источник перешел в какое-то из n возможных состояний ( 1-ое, 2-ое,...n-ое), равна 1 (если, конечно, нет неучтенных состояний). Нет никаких оснований полагать, что схема событий, состоящих в переходе Универсума из одного состояния в другое, и, соответственно, распределение вероятностей p( yi ) подчиняются центральной предель|i =1...n ной теореме, которая сводит результирующее распределение вероятностей суммы n случайных величин (при n ) к т.н. нормальному (гауссовому) распределению [29]. В частности, одним из требований этой теоремы является наличие измеряемой случайной величины как суммы достаточно большого числа независимых (или слабо зависимых) элементарных слагаемых, каждое из которых в отдельности одинаково мало влияет на сумму. В нашей задаче рассматривается распределение вероятностей событий, а не случайных величин. Каждое событие как переход из одного состояния в возможное другое не сводится к арифметической сумме событий. Итак, центральная предельная теорема к дискретной модели Универсума неприменима, следовательно, распределение p( yi ) несводимо |i =1...n к нормальному. Очевидно только, что с ростом n при соблюдении нормировки (3) значения слагаемых p( yi ) должны уменьшаться, асимптотически (при n ) стремясь к 1/n, т.е. к нулю, впрочем, никогда его не достигая. В противном случае (при p( yi ) = 0 ) любое из событий (состояний) физически стало бы невозможным, а это абсурд, следующий, кстати, из нефизичности, т.е. абсурдности равенства n=. Подставляя в (1) вероятности p( y ) p( y ) p( y )... p( y n ) 1 / n, получим: 1 2 lim H (Y ) = lim log n = n n (4) Таким образом, модели (1) и (2) сходятся в оценке информационной энтропии при n, 0. Но эти модели зависимы. Поэтому рассмотрим третью независимую феноменологическую модель. Допустим, что источник информации пространственно конечен и геометрически представляет собой путь длиной L, который мы проходим с «шагом познания» h. Соответственно, число шагов познания (т.е. число вопросов, задаваемых источнику) равно K=L/h (5) Если h>0, наше познание дискретизируется (число дискретов K), при этом с увеличением h (0

Поэтому информационная энтропия открытого влияемого источника условна в том смысле, что она характеризует его потенциальную информативность при условии, что состояния остальных N-1 влияющих источников известны, т.е. на момент оценки они (состояния) приобрели конкретные значения. Следовательно, условная энтропия источника апостериорна. Обозначим ее как H(Y|X), где Y – анализируемый (влияемый) источник информации (система), X – сложный источник, объединяющий остальные (влияющие) источники (назовем его условно средой обитания системы Y). Итак, в общем случае состояния системы Y зависят от состояний среды X. Лишь в вырожденном случае полной независимости от среды (потеря адаптации, подавляющие помехи) энтропия системы безусловна, но это уже закрытая система. Возможен ли вырожденный случай? Если допустить, что между возмущающими воздействиями материальной среды, с одной стороны, и ответными реакциями материальной системы, с другой, нет соответствия (полная информационная независимость), то теплообмен между средой и системой как примитивнейшую форму движения материи исключить невозможно. Поэтому понятие закрытой (вырожденной) системы является скорее идеальным, нежели реальным. Т.к. теплообмен связан с «перетягиванием каната» между молекулярным порядком и хаосом, что характерно и для привычного нам информационного обмена, энтропия любой открытой системы содержит две составляющих: H(Y|X)=Ht & Hi, (6) где H(Y|X) - условная энтропия системы Y относительно среды X;

Ht термодинамическая составляющая, Hi - информационная (связная) составляющая, & - математическая композиция. ных отношений между членами уравнения. В кибернетических системах часто ориентируются только на связную составляющую Hi в смысле Шеннона-Винера. Это и понятно - ведь Формула (6) носит качественный характер и, скорей всего, не отражает всей глубины количествен кибернетика и определена Винером как наука об управлении и связи1 в организмах и машинах, а Шеннон использовал понятие информационной энтропии для исследования и проектирования каналов связи. Однако нельзя отрицать, что кибернетические системы являются одновременно и физическими системами, раз они подчиняются общим физическим законам (в том числе, второму началу термодинамики) и состоят из тех же химических элементов (и отчасти веществ), что и неживая природа. Поэтому в кибернетической системе постоянно происходит борьба между порядком (неравновесностью, жизнью, информацией) и хаосом (тепловым равновесием, смертью, энтропией). В этом плане необходимо более внимательно относиться к взаимодействию эволюционного механизма со вторым началом термодинамики и взаимосвязи термодинамической и связной составляющих в рамках общей энтропии системы. Неумолимая смерть биологических систем воочию свидетельствует о подобных связях и дуализме природы каждой системы. Последнее означает, что любая биологическая система проявляет себя в разное время и в разной степени как открытая и закрытая системы одновременно. Этот тезис можно распространить на все системы, считающиеся открытыми, физические и кибернетические. Разница между ними лишь в целеполагании. У физических систем единственная «цель» - умереть (через энергетическое равновесие). У кибернетических систем противоположная цель - выжить (через адаптацию как одну из форм развития). Если адаптационных возможностей для выживания не хватает, кибернетическая система развивается бифуркационно. Среда вносит возмущения в системы, невзирая на их классификацию, придуманную людьми, и часто в прямом противоречии с целеполаганиями. В результате погасший вулкан оживает, а цветущий мафиози погибает от пустяковой дырки в голове.

Строго говоря, Винер имел в виду коммуникацию. Термин «связь» в русском языке многозначен.

Связная составляющая Hi на разных стадиях жизненного цикла системы может проявляться в разной степени, увеличиваясь с ухудшением и уменьшаясь с увеличением адаптационной способности системы, в то время как термодинамическая составляющая Ht никогда не уменьшается. В крайнем случае она может оставаться постоянной. Поэтому общая энтропия системы может возрастать, уменьшаться и оставаться постоянной, никогда не достигая нуля. Рассмотрим этот механизм на примере развивающейся системы Y и ее среды обитания X. Вместе они представляют сложный источник информации (X,Y). Каждый из источников X и Y можно полагать дискретным или непрерывным. В первом случае источник характеризуется конечным множеством состояний (разнообразием) и их вероятностей, во втором случае он описывается континуумом состояний и непрерывной плотностью (законом) распределения вероятностей состояний. Можно строго математически доказать [42], что при асимптотически бесконечном числе состояний срабатывает эпистемологический принцип соответствия Н. Бора и информационные характеристики дискретного источника трансформируются в аналогичные характеристики непрерывного источника. Поэтому для простоты примем, что система и среда дискретны и обладают конечными очень большими разнообразиями состояний. Примем, что сложный источник (X,Y), т.е. совокупность системы Y и среды X, дискретен в том смысле, что он имеет счетное множество состояний (X i,Y j ) (i=1,2,…n;

j=1,2,…m) и соответствующую ему схему взаимосвязей этих состояний (рис 6). Очевидно, что численность множества состояний равна n*m. X Y x1 x2 x3 x4....xn ym y1....

Рис. 6. Взаимосвязи состояний системы Y и среды X Событие, состоящее в переходе источника (X,Y) в состояние (X i,Y j ), возможно с вероятностью p(x i,y j ). Тогда по аналогии с энтропией простого источника (1) совместная энтропия сложного источника (X,Y) равна:

nm H(X, Y) = p( xi, y j ) log p( xi, y j ), i =1 j =1 а при взаимозависимости системы и среды [42,52] H(X,Y) = H(X) + H(Y|X) = H(Y) + H(X|Y), (7) (8) где H(Y|X), H(X|Y) - полные условные энтропии соответственно системы Y относительно среды X и среды относительно системы. Полная условная энтропия одного источника относительно другого характеризует меру апостериорной неопределенности состояния первого источника при условии, что все состояния второго источника полностью известны. Так, энтропия H(Y|X) есть усредненная мера неопределенности состояния системы Y при условии, что среда X примет одно из известных системе состояний x1.... xn. В свою очередь, энтропия H(X|Y) описывает неопределенность состояния среды при условии, что система примет одно из известных среде состояний y1.... ym. При взаимонезависимости системы и среды H(Y|X)=H(Y), H(X|Y)=H(X). Тогда совместная энтропия H(X,Y) согласно (8) становится равной сумме безусловных энтропий системы и среды: H(X,Y) = H(X) + H(Y), (9) При жесткой зависимости (однозначной предсказуемости) состояний системы от состояний среды значение H(X,Y) определяется соотношением энтропий H(X) и Н(Y). Дело в том, что разнообразия состояний системы и среды, как правило, удовлетворяют неравенству m0. Итак, по мере роста зависимости системы от среды ее условная энтропия «тает», изменяясь (по связной составляющей) от максимального значения H(Y) (полная независимость) до нуля (полная зависимость). Действительно, при полной независимости от среды реакции (состояния) системы на возмущения (состояния) среды неадекватны, случайны, равновероятны. Это происходит, например, при попадании системы в абсолютно незнакомую среду, при подавляющих помехах в каналах связи, когда система просто ничего не знает о сигналах, посылаемых средой. В этих случаях энтропия системы должна быть максимальна и согласно (4) равна H(Y|X)=H(Y)==log m. По мере адаптации к среде реакции системы все более неслучайны, предсказуемы, адекватны. Система поведенчески все более коррелируется со средой, и ее условная энтропия H(Y|X) становится меньше H(Y). Наконец, при полной адаптации системы среда становится настолько родной, что любое ее состояние (за исключением, конечно, термодинамического) вызывает предсказуемую реакцию системы. Наступает этап жесткой зависимости от среды, и энтропия H(Y|X) становится равной нулю.

Запишем динамику энтропии H(Y|X) в виде системы неравенств: H(Y) H(Y|X) 0 независимость жесткая зависимость (10) Возрастание адаптационной способности системы возможно как результат ее развития. Cледовательно, развитие системы обязательно сопровождается уменьшением ее условной энтропии относительно среды. При полной адаптации, когда эта энтропия исчезает, дальнейшее развитие системы в данной среде прекращается. Если изменить среду обитания, возможно, развитие системы получит новый импульс, т.к. может измениться множество состояний сложного источника (X,Y) и связей состояний на рис. 6, что приведет к новым значениям совместной и условных энтропий H(X,Y), H(Y|X), H(X|Y), причем энтропия H(Y|X) опять изначально ненулевая. Означает ли уменьшение энтропии H(Y|X) ее бесследное исчезновение или она оставляет след? Ведь мир подчиняется законам сохранения энергии, материи и т.д. Даже смерть организма оставляет след, например, в памяти тех, кто его знал. Для ответа на поставленный вопрос вспомним о внешней информации, через которую внутренняя информация среды (системы) проявляется при взаимодействии с системой (средой). Очевидно, что при отсутствии взаимодействия система и среда независимы друг от друга. В свою очередь, т.к. любой опыт есть взаимодействие, отношение, то отсутствие взаимодействия означает априорность ситуации и, как следствие, безусловность энтропии простых источников X и Y [H(X), H(Y)]. Апостериорная ситуация характеризуется, как показано выше, уменьшением условных энтропий [H(X|Y)

0 система не зависит от среды - нулевая адаптация I(X,Y)= (16) H(Y) система жестко зависит от среды - полная адаптация Нулевая адаптация (неспособность к адаптации) характерна для неразвитых систем, полная адаптация означает предкл (конец) развития. Из (14), (15) следует, что, воздействуя на объект с целью получения некоторого количества информации о нем, мы на самом деле взаимодействуем с ним, не только принимая внешнюю информацию о нем, но и передавая ему (даже вопреки нашей воле) внешнюю информацию о нас в том же количестве через это взаимодействие. Именно в этом смысле информация количественно взаимна, более того, всегда взаимна (принцип взаимной информации).

При этом количественная взаимность вовсе не предполагает, хотя и не исключает качественной (смысловой, ценностной) взаимности. Смысл и ценность одинаковой количественно информации для субъекта и объекта в общем случае разные. Данное интуитивное предположение представляется важным для более глубокой рефлексии и требует доказательства.

Философское значение принципа взаимной информации проявляется, например, в сложном источнике (природа, человек). Нам кажется, что только мы познаем природу. На самом деле все акты познания взаимны природа тоже познает нас и реагирует на это познание управляющими (защитными) воздействиями. При этом полная взаимная информация как мера снятой неопределенности (мера познания, упорядоченности, развития, уменьшения энтропии) является приобретением всего источника (природа, человек) и, порознь, человека и природы. Для понимания этого человечеству достаточно подняться над собственным Эго и ощутить себя в единстве с природой, не утешаясь иллюзией интеллектуального превосходства и научно-технической вседозволенности.

Соответственно, все объекты вселенной информационно взаимозависимы, открыты, деление их на объекты и субъекты информационного процесса условно. В данном смысле принцип взаимной информации согла суется с физическим принципом взаимности источников полей. Если субъект и объект, в частности система и среда, человек и природа, получают количественно равную информацию, следовательно, у объекта должна быть некая структура, подобная памяти субъекта, чтобы хранить полученную информацию. Тогда логично полагать память атрибутом бытия – без памяти отражение, информация не имеют смысла. Более того, в силу информационной взаимосвязанности субъекта и объекта (субъектобъект) эта память может (должна?) быть общей. Если перевести данное рассуждение в сферу понятия «человекприрода», общую память следует включить в ноосферу – область «общего разума» человека и природы. Современная девиантная физика утверждает, что такая память существует [162]. Почему природа «по умолчанию» хранит всю имеющуюся в ней информацию, ничего не забывая? Не потому ли, что нет Логоса, который принимал бы решение, что хранить, а что забывать? Как бы то ни было, принцип взаимной информации распространяется и на память, которая должна быть не только у субъекта, но и у объекта;

при их онтологической неразделенности память должна быть общей.

Факт получения информации субъектом об объекте есть выбор, приводящий к ограничению разнообразия и неопределенности, но только в гносеологическом смысле. Аналогично факт получения информации объектом о субъекте (от субъекта), в том числе в праксеологическом смысле, есть выбор, принуждаемый (навязываемый) субъектом и приводящий к ограничению разнообразия и неопределенности состояний объекта, управляемых субъектом. Мерой уменьшения разнообразия и неопределенности и является количество информации.

Поэтому мы вправе полагать, что не только субъект, но и объект в информационном процессе осуществляет свой выбор в форме одного из своих возможных состояний как информационно эквивалентную реакцию на выбор субъекта. Отличие объектного информационного выбора от субъектного усматривается нами в том, что первый не приводит к уменьшению разнообразия и неопределенности последующих объектных выборов, т.к. каждый из них – всего лишь ситуативная фиксация очередного выбранного состояния. Если представить состояния объекта как шары в урне, то опосредованный (виртуальный) выбор шаров эффективно познающим субъектом производится без возврата в урну, в то время как объект выбирает (предъявляет) их с возвратом. И это понятно – объект один, а субъектов, пытающихся его познать, много;

если «шары» не возвращать в урну, на всех не хватит. Такой выбор есть не что иное как генерирование копии «шара», т.е. копии состояния объекта. Количественной мерой разнообразия и неопределенности объектного выбора является безусловная информационная энтропия (1) (далее просто энтропия), величина которой (как следует из предыдущих рассуждений) для стационарного объекта предполагается постоянной, априорной, внеопытной (в отличие от апостериорного количества информации) и измеряется в единицах измерения информации. Априорность энтропии и апостериорность количества информации имплицируют априорность внутренней (скрытой, стационарной) информации объекта и апостериорность внешней (явной, нестационарной) информации. В свою очередь, акт (отношение) управления как информационное воздействие (команда, стимул, вопрос)1 на любой (а не только кибернетический ) объект с целью изменения его состояния необходимо включен в акт познания (как исполнение, реакцию, ответ). Обратная включенность В общем случае управление есть информационно-энергетическое воздействие, но мы сознательно пренебрегаем его относительно малой энергетикой, чтобы подчеркнуть главенствующую, определяющую роль информационной компоненты.

(познания в управление) возможна, но не необходима. Действительно, объект управления, принимая команду, должен понять ее и через это понимание познать управляющего субъекта, иначе «между приказом и его выполнением существует пропасть. Соединить их должно понимание» [33, с.212]. Но, во-первых, не исключено неадекватное исполнение команд, например, в условиях помех, и, во-вторых, возможно «силовое управление» (причинение, физическое воздействие), при котором энергия «управления» соизмерима с энергией вызываемого действия, а информационная компонента практически несущественна. Это справедливо для любых систем управления, включая и социальные. Из (15) следует, что сумма полной (совместной) энтропии и полной (взаимной) информации для сложного источника H(X,Y) + I(X,Y) = H(X) + H(Y) пиями простых источников. (17) есть величина постоянная, определяемая только безусловными энтроВыражение (17) есть не что иное как закон сохранения информационной энтропии, не менее фундаментальный, чем другие известные законы сохранения, и, как и они, справедливый для замкнутого (сложного) источника. Этот закон еще не обрел достойного места ни в науке, ни в философии, возможно, потому, что до сих пор не достигнуто взаимопонимания о месте информации в ряду философских и общенаучных категорий, об отношениях информационной и термодинамической энтропий. Когда это случится, данный закон, скорей всего, будет назван законом сохранения информации, ведь лексически разные понятия энтропии и количества информации концептуально суть одно и то же - информация1. Предвосхищая это событие, возьмем на себя смелость на основе проведенного выше доказательства сформулировать этот закон. Но прежде чем это сделать, выясОтношения между энтропией и количеством информации как мерами внутренней и внешней информации аналогичны отношениям между мерами потенциальной и кинетической энергии, объединяемыми законом сохранения энергии.

ним онтологию совместной энтропии H(X,Y) – единственное недостающее звено предыдущих рассуждений. Выразим (17) в следующем виде: H(X,Y) = [H(X) + H(Y)] - I(X,Y). В правой части – разность априорной внутренней информации источника (X,Y) и его же апостериорной внешней информации. Тогда совместная энтропия H(X,Y) характеризует ту часть полной (совместной) внутренней информации сложного источника (X,Y), которая не проявилась во внешней взаимной информации и которая, оставшись скрытой, не воспринятой, не познанной, не использованной, в сущности, является дефицитом взаимной информации.

Тогда статический закон сохранения информации для замкнутого субъект-объектного информационного процесса с фиксированными величинами энтропий субъекта и объекта. предлагается в следующей формулировке: сумма количеств взаимной информации и ее дефицита постоянна и равна сумме энтропий объекта и субъекта.

В данной количественной форме закон сформулирован впервые. Качественно он был предсказан в 1961 г. И.Б. Новиком, утверждавшим, что в сущности речь идет о сохранении не информации, а суммарной величины информации и шума в замкнутой системе [100]. В [55] утверждается, что «информация не возникает из «ничего»;

хотя закон сохранения информации не сформулирован на строгом уровне, можно с полным основанием утверждать, что информация, как и энергия, генерируется, т.е. преобразуется из одной формы в другую, и диссипируется (термин «разрушение информации» вряд ли отражает суть дела)» [с.14]. В нашем понимании «преобразование информации» означает копирование внутренней информации во внешнюю и преобразование внешней во внутреннюю. Не будь внутренней информации, внешняя информация появлялась бы «из ничего». Внутренняя информация накапливается за счет внешней и хранится, внешняя информация передается и диссипирует. Диссипация внутренней информации возможна при гибели ее носителя.

Количественный закон (17) в его качественной формулировке концептуально совпадает с известными качественными формулировками А. Реньи [121, с.235], А.К.Айламазяна и Е.В. Стась [3,с.17] и И.И. Юзвишина [171,с.51], полагающими, что некоторая композиция (мультипликативная или аддитивная) энтропии и количества информации должна быть константой. Однако количественной оценки этой константе никем из них не дано. В классической теории информации, которая, в сущности, есть теория коммуникации (связи) и потому исследует только аспекты внешней информации, не рассматривается внутренняя информация и, соответственно, не формулируется закон сохранения информации. Сформулированный закон – идеализация в том смысле, что субъект и объект реально не статичны, в динамике развития их внутренняя информация переменна, и ее самотождественность как свойство диалектически взаимодействует с ее же изменчивостью как отношением. Следовательно, необходим динамический закон сохранения информации и, возможно, другие законы, постулирующие онтологическую взаимосвязь между свойством и отношением в феномене информации. Тем не менее, уже сейчас можно предположить, что в каждый случайный момент на «стреле времени» для текущих фиксированных значений энтропий субъекта и объекта статический закон сохранения информации соблюдается строго. Важным следствием данного закона является жесткое количественное ограничение, накладываемое на информационный процесс текущей информативностью его участников (субъекта – объекта, системы – среды). Их внутренняя информация инвариантна к интенсивности информационного процесса, характеризуемой градиентом соотношения между внешней информацией и ее дефицитом. Это соотношение может колебаться в пользу как внешней информации, так и дефицита информации, не затрагивая, однако, текущего постоянства внутренней информации сложного источника. Следовательно, внешняя информация частично отражает, копирует, реплицирует внутреннюю информацию, не уменьшая ее (рис. 8).

Описанная кинетика возникновения внешней информации из внутренней отличается от превращения потенциальной энергии в кинетическую тем, что условная энтропия H(Y|X) не есть мера остатка внутренней среда Н(Х) Н(XY) I(X,Y) H(YX) I(X,Y) H(YX)=0 Н(XY)>0 H(X,Y)=H(X)+H(YX)=H(Y)+H(XY) H(X,Y)+I(X,Y)=H(X)+H(Y) cистема Н(Y) Источники X и Y независимы Источники X и Y зависимы Источники X и Y жестко зависимы Рис. 8. К статическому закону сохранения информации информации объекта Y после генерации внешней информации I(X,Y), как это казалось бы при тривиальном энергетическом подходе. В отличие от энергии информация не преобразуется из потенциальной внутренней формы в кинетическую внешнюю. Условная энтропия H(Y|X) количественно характеризует лишь апостериори недополученную (неотраженную, невоспринятую, непознанную) субъектом Х часть внутренней информации объекта Y. В отличие от совместной энтропии H(X,Y), характеризующей апостериорный полный дефицит внешней информации сложного источника (X,Y), условные энтропии H(Y|X) и H(X|Y) выражают частичный информационный дефицит (информдефицит) соответственно простых источников Х и Y, входящих в сложный. Частичный информдефицит в общем случае разный для разных источников и в теории информации ассоциируется с апостериорной неопределенностью состояний объектов. Таким образом, а) внутренняя информация не превращается во внешнюю, а лишь частично реплицируется (тиражируется, копируется) в нее;

б) нереплицированная часть внутренней информации есть дефицит внешней информации, а количественно – часть энтропии.

Этим информационные процессы отличаются от энергетических, где превращение имеет буквальный смысл – энергия нереплицируема. Итак, в основе развития систем лежит совместная динамика внешней информации и информдефицита. При этом достижение жесткой зависимости системы от среды, соответствующее полной адаптации и нульдефициту внешней информации, означает конец развития системы в данной среде. Ведь информдефицит как одна из форм энтропии (условная или совместная) не может быть отрицательным, что следует из самого понятия и количественных выражений энтропии, а развитие, связанное с генерацией внешней информации, предполагает уменьшение информдефицита. Тогда нуль-энтропия – тупик развития. Термодинамический аналог - состояние системы при абсолютном нуле температур, соответствующем нулевой термодинамической энтропии (третье начало термодинамики). В реальных информационно-физических процессах соответствующие нуль-энтропии недостижимы: всякая физическая система не полностью определена. Поэтому потенциал развития систем всегда есть. Была бы нужда в науке, если все было бы познано? Возможно ли развитие общества, достигшего своего «последнего состояния»? Информационно неполная определенность систем и неполнота арифметической логики – не корреляты ли? Отметим также смысловую дуальность понятия дефицита информации, объединяющего объект и субъект взаимодействия (познания) в единый сложный источник информации. Если объект – Универсум как познаваемое, воспринимаемое, отражаемое, а субъект – нечто его познающее, воспринимающее, отражающее, причем любое нечто a priori не может не быть элементом Универсума, то выходит, что информдефицит – это информационный аналог «монадного микрокосма» Лейбница, в котором представлены все остальные информационные микрокосмы [81]. При этом вырожденные случаи, когда H(Y|X)=H(X|Y)=0, абстрактны, ибо внешняя информация всегда неполна. Очевидно, что число таких информационных монад равно числу пар (X,Y) в Универсуме, т.е. их разнообразие стремится к бесконечности. При этом есть пары (X,Y) с примитивными перцепциями (и таких большинство) и апперцепциями. Латентность информдефицита в любом мыслимом опыте обусловливает его метафизический статус, аналогичный статусу монад Лейбница. Дефицит внешней информации можно представить также как информационный аналог энергетической разности потенциалов – разность «информационных потенциалов» между внутренней информацией и внешней информацией. При полной внешней информации [I(Х,Y)=H(Y)] согласно (11)-(16) информационная разность потенциалов равна нулю, передача информации прекращается. При отсутствии внешней информации [I(Х,Y)=0] информационная разность потенциалов максимальна и равна внутренней информации объекта, «информационный ток» максимален. Эта физикалистская аналогия не должна нас отпугивать, т.к. между энергетическими и информационными процессами не пропасть, а мост, и «…мы должны сосредоточить свое внимание, главным образом, не столько на сходствах и различиях, сколько на тех аналогиях, которые часто скрываются в кажущихся различиях» [112, с.377]. Наличие таких аналогий, а их немало, говорит в пользу субстанционального единства мира, который онтологически не нуждается ни в каком объединении и/или разграничении знания. Необходимость в подобных гносеологических «операциях» возникает из-за непознанности мира, и прежде всего – в субстанциональном смысле. Приведенная аналогия полезна и для прояснения роли информации вне кибернетических систем. Используемый выше понятийно-математический аппарат теории информации не ограничивает природу объектов информационного процесса. Если согласиться, что любое взаимодействие, в том числе физическое, есть одновременно информационный процесс, пусть и слабо выраженный1, то информдефицит как информационная разПоле любой природы содержит информацию о своем источнике, иначе мы ничего не узнали бы о последнем [40,151].

ность потенциалов питает информационный процесс в любых сочетаниях системных пар (X,Y) – кибернетических и биологических, физических и технических, материальных и идеальных. Дефицит информации питает познание и развитие систем любой природы. Как следует из изложенного, исчезновение информдефицита прекращает познание и развитие систем. Известные законы сохранения связаны с фундаментальными принципами симметрии (инвариантности) природы, согласно которым (в самом общем виде) при изменении одного другое остается неизменным. Например, энергия, импульс и момент количества движения сохраняются потому, что пространство и время изотропны и однородны. Если мы одновременно или последовательно в одном и том же месте или в разных местах в неподвижной или движущейся инерциальной системе координат проводим один и тот же эксперимент, получая всегда почти одинаковый результат ( в пределах погрешности метода), то демонстрируем этим одно – фундаментальный принцип симметрии природы на субстанциональном уровне пространства-времени. Электрон вечен в силу закона сохранения заряда, протон бессмертен по закону сохранения барионного заряда. Законы сохранения выполняются не только для наблюдаемых, но и для ненаблюдаемых физических величин, например, для волновых функций, странностей [176]. Информация как идеальное тоже не наблюдаема. Свойственный ей закон сохранения свидетельствует об информационном принципе симметрии (инвариантности). Этот принцип сводится к неизменности внутренней информации изолированного объекта при любых изменениях внешней информации и связанного с ней дефицита информации. Негэнтропийный принцип Л. Бриллюэна, согласно которому негэнтропия1 и информация взаимно превращаемы, - еще один аргумент в пользу данных предположений. Наконец, философско-математические работы Р. Ингардена и К. Урбаника [181]., А.Н. Колмогорова [68] и др. о независимости понятий теории информации от понятий теории вероятностей Негэнтропия («связанная информация»)– аналог информационной энтропии [19,с.212] логически приводят к концепции неслучайной природы информации и концепции случайности как отсутствия информационной закономерности вследствие влияния случайных помех. Изложенное требует рассмотрения физического аспекта феномена информации.

2.1.3. Физический аспект феномена информации Внутренняя информация не может быть физической в общепринятом смысле, т.е. наблюдаемой в опыте, однако подчинение информации закону сохранения заставляет предположить, что информация может быть физичной в том же нетрадиционном смысле, в каком физичен, например, ненаблюдаемый физический вакуум. Тогда требуется физический ответ на вопрос, как латентная, пассивная внутренняя информация объекта реплицируется во внешнюю информацию, как трансцендентальное, внечувственное становится доступным чувству и ощущению подобно эмпирическому.

Используем метод аналогий, в частности, родственный круг проблем, связанных с отношением идеального и материального. Со времен Платона продолжается спор, где сокрыто идеальное – в сознании или материи. Для нас важно найти ответ на вопрос, не где, а как идеальное (духовное) трансформируется в материальное (телесное). Этот вопрос близок нашему, как и призыв Т. Нагеля «..построить – как часть научной теории сознания – третье понятие, из которого непосредственно вытекают и ментальное, и физическое и благодаря которому их актуальная необходимая связь друг с другом станет для нас прозрачной» [Вопросы философии №8 2001, с.112]. Мы согласны с Д.И. Дубровским в том, что «…«внутренний механизм» действия идеальных причин…представляет собой кодовое преобразование» [57, с.198], которое «…необходимо включает физические и химические изменения в субстрате…» [с.197], в результате чего «информация неотделима от своего конкретного материального носителя» [там же]. Но Дубровский не вскрывает физических оснований кодового преобразования идеального в материальное, да он как философ и не обязан этим занимать сяю. Аналогично может быть поставлена и физическая проблема: какой механизм, какое «третье понятие» стоит за превращением ускорения тел, частиц, зарядов в физические поля? Популяризаторы науки усматривают между ускорением и полем некий закавыченный «сигнал». От ученых требуется его раскавычить – задача, достойная Фарадея. Итак, проблема трансформации идеального в материальное, трансцендентального в эмпирическое, духовного в телесное, ускорения в поле, проблема репликации внутренней информации во внешнюю суть прежде всего проблемы физических оснований кодовых преобразований латентных сущностей в явления, кантовского ноумена в феномен. Это одна из «хронически больных» проблем гносеологии. Вероятно, поиск этих оснований весьма непростая задача, от решения которой зависит объективность философского знания и ради решения которой философы могли бы поддержать физиков, работающих в этой области, или, по крайней мере, не мешать им периодическими «охотами на ведьм», столь популярными в отечественных научно-философских угодьях [5,21,75]. В свою очередь, физики, проводя тонкие исследования на грани «посю- и потустороннего», не должны превращать полученные результаты в одно лишь спекулятивное знание, не поддающееся убедительной верификации и граничащее с «физической религией» [4,26,162,184]. В качестве положительного примера достаточно сослаться на историю признания частной и общей теорий относительности, верификация которых, как нам представляется, требовала гораздо более изощренных экспериментов, чем это требуется для верификации, например, теорий торсионного, хронального, скалярного полей. И тем не менее обе теории Эйнштейна были верифицированы, хотя споры о них не иссякли до сих пор. Философия и наука должны объединить усилия в разрешении поставленной проблемы, придерживаясь известного правила: «не выплеснуть с водой ребенка»: «Будущая физика включит как первичное, простейшее явление «способность, сходную с ощущением», и на ее основе будет объяснять многое. А в результате самое содержание физики может кардинально измениться» (С.И. Вавилов, цит. по [92, с.81]). Потенциально плодотворными в этом плане представляются современные физические теории калибровочного, информационного, квантового, спинорного полей, теории физического вакуума. Ключевым здесь является понятие информационного поля. Почему не материи или энергии? Напомним, внутренняя информация – не материя и не энергия в физическом смысле. Из всех форм материи наиболее близко к понятию внутренней ин формации, пожалуй, только понятие поля. М. Клайн называет поля призрачными «духами» [66, с.225]. Если бы не силовая функция поля, его следовало бы вообще исключить из форм материи в физическом понимании. Не означает ли это, что при стремлении силовой компоненты поля к исчезающе малой величине оно асимптотически дематериализуется? Что же остается от поля и остается ли вообще что-нибудь? Если остается, значит, произошел количественно-качественный переход и поле стало качественно иным. Каким? Если не остается ничего, поле исчезло. Куда? И означает ли это, что исчезла и материя? Поля на микро- и макроуровнях сопутствуют всем взаимодействиям и обязательно несут информацию о своих источниках вне зависимости от характера поля и его энергетики, при этом нет оснований к аподиктическим утверждениям о том, что силовая составляющая поля не управляется этой информацией, даже если речь идет не о целенаправленном силовом действии, а лишь о причинении действия. Только наличие обнаруживаемой силовой компоненты поля позволяет интерпретировать его как особую форму материи. С равным правом поле можно интерпретировать и как особую (силовую) форму информации, где силовая компонента второсте пенна. Тогда можно предположить, что информация передается не только с целью управления или причинения - существует и другой необходимый смысл информационного процесса, связанный с сохранением информации, т.е. с памятью. Данное предположение считаем правдоподобным хотя бы потому, что информация, действительно, передается не только в про странстве, но и во времени, причем в последнем случае – через память. В этом смысле память всеобща, понятие памяти – онтологическое понятие, в памяти весь Универсум в своем самоотражении и самосохранении. Рассуждая последовательно, приходим к следующей презумпции: «несиловое поле», если таковое возможно, есть информационное поле, назначение которого – хранить внутреннюю информацию;

передача внешней информации – прерогатива силовых физических полей.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.