WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В. Ломоносова ТВЕРСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

Гухман Владимир Борисович Философская сущность информационного подхода

Специальность 09.00.08 – «Философия наук

и и техники» Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук Научный консультант – доктор философских наук профессор А.Н. Кочергин Тверь – Москва, 2001 2 Оглавление Введение................................... Глава 1. Взаимообусловленность научного и философского в информационном подходе (методологический аспект)..... 20 1.1. Объективные факторы взаимообусловленности общенаучной и философской концепций информационного подхода..... 1.2. Субъективные факторы взаимообусловленности конкретнонаучного и абстрактно-философского в информационном подходе. 34 Выводы.................................... Глава 2. Онтологический аспект философской концепции информационного подхода.................... 101 2.1. Факторы философской категориальности понятия информации.. 101 2.1.1. Многозначность понятия и феномена информации как онтологическая проблема........................101 2.1.2. Теоретико-информационный аспект феномена информации.. 106 2.1.3. Физический аспект феномена информации........... 129 2.1.4. Философский аспект феномена информации.......... 142 2.2. Границы информационного феномена разнообразия и закономерности его развития...................... 164 2.2.1. Верхняя граница возможного разнообразия........... 165 2.2.2. Нижняя граница необходимого разнообразия.......... 169 2.3. Взаимосвязь между свойством и отношением в феномене информации............................... 178 Выводы.................................... 191 Глава 3. Гносеологический и праксеологический аспекты философской концепции информационного подхода.............. 193 3.1. Закономерности генерирования и преобразования информации в актах познания и управления..................... 193 3.1.1. Закономерности информациогенеза в актах познания и управления............................. 193 99... 20 3.1.2. Закономерности преобразования информации в актах познания и управления...................... 216 3.2. Информационные механизмы реализации аксиологических установок познания и управления.................. 242 Выводы.................................... 254 Глава 4. Эксплицитно-эвристический потенциал философской концепции информационного подхода.............. 255 4.1. 4.2. 4.3. 4.4. 4.5. Информационная трактовка неполноты и противоречивости дискурсивного вывода........................ 256 Информационные закономерности развития знания........ 270 Информационный генезис естественных и искусственных языков как кодовых форм и сигнальных отношений............ 318 Информационная природа априорного знания............ 336 Диалог эволюциониста и креациониста на базе информационного подхода................................. 347 Выводы.................................... 368 Заключение.................................. 371 Библиографический список......................... 377 Приложение 1. Информационный характер процесса самоорганизации 386 Приложение 2. Основные информационные понятия, использованные в диссертации........................ Введение Актуальность темы исследования. Современная философия уже полвека как впитала в себя информационную проблематику, особенно актуальную сейчас в связи со становлением информационного общества. Информационный подход к проблемам естествознания, техники, психологии, социологии, лингвистики, эстетики и т.д. стал распространенным междисциплинарным методом концептуализации и решения соответствующих проблем. Однако сам он до последнего времени не успел сложиться в систематизированную методологическую концепцию ни в науке, ни в философии, хотя элементов для подобной систематизации в нем вполне достаточно: это – сложившееся множество информационных понятий и их содержательных концептов, выявленные закономерности существования, поведения и взаимосвязи этих концептов, развитый методический аппарат, богатая апробация в различных областях знания и деятельности. Отсутствие концептуально оформленного информационного подхода, прежде всего, в его цельной философской версии, охватывающей методологические, онтологические, гносеологические, аксиологические и праксеологические аспекты, негативно сказывается на системном осмыслении стихийно развивающейся инфосферы и обоснованном предвидении результатов такого развития, связанных с добровольным переходом человека из естественной интеллектуальной среды обитания в искусственную интеллектуальную среду. Последнее таит слабо осознаваемую угрозу самой природе человека, имеющего принципиально другой генезис, нежели машина. Нельзя сказать, что философия находится в стороне от этих проблем. Однако накопившиеся за полвека частные успехи философии в рефлексивном осмыслении феномена информации и связанных с ним реалий бытия еще не привели к созданию целостной философской концепции информационного подхода. При этом для нас очевидно, что создание такой концепции не может быть осуществлено в отрыве от общенаучной концепции, а только на основе последней.

В связи с вышеизложенным построение и обоснование философской концепции информационного подхода представляется актуальной проблемой. Создание такой концепции не есть имманентная проблема философии самой по себе, а есть именно проблема такой синтетической облоасти знания как философия науки и техники. Ее создание имеет праксеологический аспект, связанный не только с преподаванием современной философии в вузах, особенно в инженерно-технических, и с философствованием вообще перед любой аудиторией в информационном обществе, в котором все более бурно растут такие разновидности современного человека как homo informaticus и homo faber. Степень разработанности темы. На философскую значимость информационного подхода первыми обратили внимание Н. Винер [32] и У.Р. Эшби [170]1. Винер исходил из того, что в основе любой целенаправленной деятельности лежит информация. При этом природа субъекта и объекта деятельности несущественна. Эта идея вместе с идеей обратной связи легла в концептуальную основу кибернетики. Кибернетика обратила внимание философии на активный, производительный (функциональный) характер информации, что заставило переосмыслить традиционные представления о категориях отражения и производительных сил. Винер и Эшби на богатом фактическом материале доказали релевантность новой науки и плодотворность информационно-кибернетической философской рефлексии. Эшби ввел в обиход одно из концептуальных понятий информатики – разнообразие, обосновал закон необходимого разнообразия и принцип усиления. Оба ученых, наряду с вербально-логическими, плодотворно использовали математические средства в философских обобщениях. Идеи кибернетики породили неослабевающий интерес философов к понятию информации и информационным проблемам. Из философских публикаций 50-90 г.г. наиболее близкими к теме диссертации являются труды А.Д. Урсула [147-150], который философски обобщил достижения кибернетики и теории информации и создал философскую концепцию понятия информации как отраВинер и Эшби явно не пользовались понятием «информационный подход», однако фактически рефлексировали в его рамках.

женного разнообразия. Урсул одним из первых философов размышлял о более общем характере понятия информации по сравнению с понятиями материи и сознания, о философско-категориальном статусе информации (вслед за И. Земаном [62,186]), о внутренней информации как атрибуте материи и о неэнергетических формах познания и управления. Л. Бриллюэн обосновал негэнтропийную концепцию связанной (физической) информации [19,20] как предтечу общенаучного атрибутивного подхода к понятию информации. А.Д. Урсул, а позже и Д.И. Дубровский [56,57] широко пользовались словосочетанием «информационный подход», не вкладывая в него понятийного содержания. Впрочем, они и не ставили перед собой такой задачи, как и основоположники кибернетики. Впервые это сделал Э.П. Семенюк [129], введя понятие информационного подхода как общенаучного «логико-гносеологического и методологического образования» [с.7] и развивая его в рамках фнкционально-кибернетических представлений, не претендующих, однако, на концептуальность. Попытку общенаучной онцептуализации информационного подхода на базе субстанциональных представлений об информации предпринял И.И. Юзвишин [171]. Как показано в диссертации (раздел 1.1), эта попытка оказалась скорее декларативной, чем обоснованной. В результате сейчас известны лишь отдельные методические компоненты информационного подхода, не систематизированные ни в одну из трех названных концепций, хотя необходимость в этом ощущается постоянно. В частности, известны принцип роста разнообразия (Е.А. Седов [127]), принцип взаимной информации, следующий из теории информации К.Э. Шеннона [160], принципы кодирования и связи (Шеннон, В.А. Котельников [72], Эшби и др.), составляющие методический базис теории связи и информатики и имеющие не только частнонаучное, но и философское значение. Однако состояние физики 60-х г.г. позволило А.Д. Урсулу утверждать, что в неживой природе нет «органа», специализирующегося на информации и информационных процессах [147, с. 113]. Сейчас приходится вернуться к этому тезису с позиций нового физического знания, которое подталкивает науку и философию к переосмыслению феномена информации, что и делается в форме бурной полемики. Из философских работ, затрагивающих онтологические основания феномена информации, выделим труды В.В. Налимова по концепции семантического вакуума и семантического поля [94,95]. Эти и другие работы Налимова, а также фундаментальные труды А.Н. Колмогорова по теории информации [68] методологически созвучны диссертации и в философском осмыслении плодотворности математических абстракций, хотя потребность в этом осознавали еще древние эллины, а из философов ХХ века – Б. Рассел, К. Ясперс, М. Хайдеггер, Х. Ортега-и- Гассет, Л. Витгенштейн, Р. Ингарден. Философские приложения информационного подхода достаточно развиты, что само по себе симптоматично, ибо свидетельствует о его эксплицитной, эвристической и аппликативной потенциях. Так, А.И. Ракитов [115] и А.И. Уваров [146] выделяют в самостоятельный раздел гносеологии информационную эпистемологию, основной задачей которой определяют исследование способов и механизмов превращения информации в знание. У. Рейтман [120], А.Н. Кочергин [73], Ракитов, Уваров, Г. Саймон [125], Семенюк, обращая внимание на то, что информационные модели позволяют лучше, чем классическая психология, логика и философия, понять интеллектуальные процессы, философски обобщают идеи, проблемы и практические наработки когнитивной психологии и теории искусственного интеллекта, фактически конституируют философскую значимость информационного подхода к когнитивным процессам. Информационные теории сознания и психики в целом плодотворно исследовали Д.И. Дубровский [57], А.А. Братко и А.Н. Кочергин [18], Л.М. Веккер [27], показавшие, что информационный подход является одним из важнейших концептуальных базисов единой теории психических процессов и прежде всего – сознания. Дубровский, в частности, исследовал кодообразование и кодовую взаимозависимость структур мозга, что важно для экспликации сознания как информационного процесса, обосновал гносеологическую значимость задачи расшифровки кода. Братко и Кочергин обосновали психологический аспект принципа взаимной информации, семантико-прагматический и модельный подходы к познанию информационной природы психики. Сложность исследования феномена психики объясняет наличие принципиально разного понимания ее информационной природы – функционального (Дубровский, Кочергин) и атрибутивного (Веккер). Это противостояние позиций важно для философского осмысления информационного подхода в целом, а не только к проблемам сознания и психики. Биохимик М. Эйген в своей известной теории биоэволюции [168] пришел к выводу, что «решающим фактором эволюции является использование информации, ассоциированной с высокой селективной ценностью, а не экономия расходования свободной энергии» [с.192]. Этим была заложена научнофилософская основа теории прагматической ценности информации. Разработаны информационные теории творческих актов (Рейтман, Г.А. Голицын и В.М. Петров [43]), памяти (Р. Аткинсон [10], Н.Н. Моисеев [88], Саймон), эстетики (А. Моль [90]), подтверждающие презумпцию Винера о решающей роли информации в любой целенаправленной деятельности. Голицын, развивая идеи Эйгена о максимизации селективно ценной информации, предложил принцип максимума информации для биосистем. Вслед за И. Бар-Хиллелом и Р. Карнапом [174], И.А. Полетаевым [109] и др., создавшими семантическую теорию информации, Петров осуществил «…экспансию теоретико-информационного подхода на материале языка» [43, с. 154]. Г.Л. Смолян предложил информационную концепцию человеко-машинного интерфейса [130], важную в праксеологическом аспекте информационного подхода к проблемам отношений естественного и искусственного интеллектов, философии техники в информационном обществе. Информационный императив в теориях развития систем характерен для трудов И. Пригожина и его школы [39,97,110,111], Эйгена, И.И. Шмальгаузена [166], Н.Н. Моисеева и его школы [3,88], Е.А. Седова, И.А. Полетаева [108], А.Н. Кочергина и З.Ф. Цайера [74], В.В. Дружинина и Д.С. Конторова [53-55], Р.Ф. Абдеева [1]. Моисеев вслед за Пригожиным, вскрывшим закономерности минимизации энтропии в самоорганизующихся неравновесных системах, сформулировал принцип минимума диссипации, концептуально важный для поиска синергетической версии закона сохранения информации в открытых системах. Седов обосновал роль феномена разнообразия и избыточного кодирования в информационном взаимодействии развивающихся систем. Полетаев использовал информационный подход в кибернетических приложениях. Кочергин и Цайер разработали философскую концепцию информациогенеза в эволюционирующих гетерогенных структурах. Дружинин и Конторов с позиций системного анализа исследовали механизмы эволюции тезауруса в системах различной природы и вслед за И.Б. Новиком [100] поставили вопрос о существовании закона сохранения информации. А. Реньи [121], А.К. Айламазян и Е.В. Стась [3], Юзвишин предложили качественные (без доказательства) версии данного закона. Абдеев предложил информационную модель спиралевидного характера развития систем, которая, однако (как показано в диссертации), не вполне адекватна информационной природе процесcов развития. Известный японский физик Р. Утияма предложил физическую доктрину информационного А-поля [151], породившую широкий спектр нетрадиционных научнофилософских (в том числе, девиантных1) теорий и концепций информации, физического вакуума [4,26,162,184]. Близкую к ним концепцию семантического вакуума и семантического поля (применительно к информационным аспектам психики) развил известный математик и философ В.В. Налимов. Обращает на себя внимание плодотворное сотрудничество философов и ученых в решении перечисленных проблем, где наряду с вербально-логической формой философской рефлексии широко использована математическая форма. И.А. Кузнецов, И.Л. Мусхелишвили, Ю.А. Шрейдер обосновывают необходимость научного исследования информационного взаимодействия вплоть до создания соответствующей теории [77]. Справедливости ради отметим, что таковой уже является теория информации, восходящая к Шеннону и Винеру и занимающаяся именно вопросами информационного взаимодействия, т.е. связи (коммуникации). В этом смысле классическая теория информации фактически Девиантная наука - область теоретического знания, «отклоняющаяся» от критериев научности, принятых в действующем научном сообществе.

есть теория связи. Другое дело – теория информации как наука об информации, о ее сущности, существовании и поведении (включая ее коммуникативную функцию). Такая теория, действительно, необходима2, и авторы [77], повидимому, имели в виду именно ее, обосновывая сущностный характер информации и анализируя ее (информации) соответствующие свойства. Мы сослались на этапные, на наш взгляд, работы по избранной теме, хотя и отдаем дань другим многочисленным публикациям и их авторам, в разной степени касавшимся данной проблематики. Подводя итог, отметим непреходящий интерес ученых и философов к информационному подходу и его прикладным аспектам, явное понимание его философской значимости. Логически завершающим этапом проведенных исследований должны быть методологические работы, конституирующие системность информационного подхода, его философскую концептуальность – функциональную, атрибутивную или субстанциональную. Такие работы в философии, за исключением, пожалуй, упомянутой монографии Э.П. Семенюка, нам неизвестны. Однако и Семенюк разрабатывал информационный подход как научно-методологический конструкт, не наделяя его специфическими концептуально-философскими атрибутами. Изложенное послужило основанием для выбора темы «Философская сущность информационного подхода», объектом исследования которой является информационный подход как общенаучный комплекс (инструмент) познания действительности в информационных понятиях. Предмет исследования – философские сущность, основания и возможности информационного подхода. Основная проблема исследования - философское переосмысление (обще)научной концепции информационного подхода, построение и обоснование на ее основе соответствующей атрибутивной философской концепции, ее апробация при решении ряда философских проблем (природы априорного знания, возможности верификации научного знания, противостояния эволюционизма и креационизма и др.).

Э.П. Семенюк предложил назвать эту теорию информологией (там же, с. 159), И.И. Юзвишин - информациологией.

Цель и задачи исследования. Цель – сформулировать и обосновать атрибутивную философскую концепцию информационного подхода и оценить ее эксплицитные и эвристические возможности. Для достижения этой цели автор ставит перед собой следующие задачи: • выявить и обосновать онтологическую и методологическую взаимообусловленность научного и философского содержания информационного подхода;

• оценить возможность философской категоризации понятия информации;

• определить сущность и границы информационного феномена разнообразия и сформулировать закономерности его изменения и развития;

• вскрыть специфику феномена информации как свойства и отношения объектов;

• выявить гносеологические и праксеологические закономерности генерирования и преобразования информации в актах познания и управления;

• вскрыть информационные механизмы реализации аксиологических установок в познании и управлении;

• оценить эвристические возможности философской концепции информационного подхода, апробировав ее на актуальных методологических проблемах науки, имеющих философское значение:

- проблеме природы априорного знания;

- проблеме онтологической относительности позитивного знания;

- проблеме однозначности и верифицируемости языка науки;

- проблеме дискуссионных отношений эволюционизма и креационизма. Теоретико-методологические основы и источники исследования. Исходя из предмета и цели исследования, основное внимание в диссертации уделяется методологическому аспекту проблемы, в частности, методологии и эффективности исследования философских проблем науки, принципам диалектической взаимосвязи философского и конкретно-научного знания, конкретности истины, историзму, восхождению от абстрактного к конкретному, системности, практическому обоснованию предложенных решений, их эвристичности. Основным результатом действия этой установки является трансформация общенаучной концепции, какой до сих пор является информационный подход, в философскую концепцию. Прецеденты подобного рода возникали неоднократно, когда наука ревизовала фундаментальные представления, законы и принципы, относящиеся к совместной юрисдикции науки и философии. Такими в работе являются онтологические представления об информации и соответствующие законы и принципы информационного подхода. Продуктивный диалог философии с наукой подразумевает общее семиотическое пространство. Поэтому, сознавая необходимость в традиционных качественных методах философствования, мы не вправе игнорировать зарекомендовавшие себя точные методы научнго мышления и, прежде всего, количественные (математические) методы, разумеется, там, где они уместны и эффективны. Многие философы, начиная с пифагорейцев и до наших дней, полагали, что истинное философствование возможно только в результате сочетания интуитивного проникновения в сущности и последующего выражения этих сущностей в понятиях числа и меры. Используемая в диссертации методология исходила из данного императива. Второй, но не менее значимый методологический принцип диссертации – герменевтическая установка на понимание сущего как слияние с его сущностью через «вопрошание» и опыт (Г. Гадамер [35]). Для этого используются феноменологическая редукция (по Э. Гуссерлю [49,179]), комплексный (многомерный) подход к исследуемой сущности (прежде всего к информации), мысленный эксперимент и диалог оппонентов, математическое моделирование. Третий методологический принцип - гносеологический плюрализм, опирающийся на междисциплинарность и толерантность в духе «модельной гносеологии» (А.П. Назаретян [92]) и «системного плюрализма» (Л.Н. Столович [134], В.В. Шкода [163]). Научная новизна исследования. • систематизированы и проинтерпретированы в рамках единой философской концепции общенаучные понятия информации, разнообразия, информационного процесса, информационного поля (и производные от них понятия), а также их всеобщие закономерные взаимосвязи, отражающие специфику онтологических, гносеологических, праксеологических и аксиологических аспектов информации и информационных процессов;

• обосновано предложение о возможном повышении общенаучного статуса понятия информации до уровня философской категории, при этом атрибутивный подход к данному понятию принят не априори, а явился закономерным результатом исследования;

• вскрыта динамика развития действительного информационного разнообразия в рамках его возможных и необходимых границ, обоснованных впервые;

• выявлены закономерные взаимосвязи между категориями свойства и отношения в феномене информации, включающем внутреннюю информацию как свойство объектов, а внешнюю как отношение между ними;

• предложена новая трактовка процесса информациогенеза, состоящая в его сходстве с процессом и принципами работы «неймановского» компьютера;

• обнаружена закономерность экспансии информации при одновременном снижении ресурсно-энергетических затрат на информационные процессы по мере интеллектуализации участников данных процессов в актах познания и управления, что актуализирует проблему нетрадиционных малоэнергетических информационных процессов;

• выявлена информационная природа априорного знания – кантовским априорным формам чувственности, рассудка и разума поставлены в соответствие ментальные акты обработки информации, подчиняющиеся закономерностям, сформулированным в философской концепции информационного подхода. Новые результаты даны в их соотношении с целью и задачами работы и содержат ее основные, но не все выводы Полные выводы по работе представлены в заключении. Положения, выносимые на защиту. 1. Объективная взаимообусловленность общенаучной и философской концепций информационного подхода характеризуется тем, что а) информационный подход междисциплинарен, понятие информации относится к общенауч ным категориям, но одновременно имеет продуктивное философское содержание;

б) наиболее активная часть социума в информационном обществе склонна к рефлексии в понятиях точного знания, с чем нельзя не считаться;

в) философская система рефлексии о сущем для своей доказательности нуждается в опоре на соответствующее научное знание. Новым является обоснование взаимообусловленности математической, общенаучной и философской форм абстрагирования на уровне информационной деятельности. 2. Категория информации всеобща и вместе с тем понятийно самостоятельна по отношению к другим философским категориям;

она взаимосвязана с материей и сознанием отношением включенности в них, все объекты вселенной взаимозависимы по передаваемой и хранимой информации, любое поле содержит информацию о своем источнике, информация и подчиняется закону сохранения, она присутствует в основаниях познания и мышления, квант информации (бит) неделим, смысл, переносимый внешней информацией от источника к потребителю, невозможен без смысла, содержащегося во внутренней информации источника. Новизна состоит в выявлении факторов философской категориальности понятия информации. 3. Информационное разнообразие, будучи всегда отношением, по меньшей мере, двух переменных, характеризует, с одной стороны, морфологическое содержание внутренней информации гетерогенных систем в их отношении к самим себе, а с другой - внешнюю информацию как результат взаимодействия двух разных объектов. Рост разнообразия развивающейся системы потенциально ограничен только логически допустимым комбинированием элементов системы в различающиеся структуры и взаимосвязи между ними. Действительное разнообразие меньше потенциально возможного, оно обусловлено реально допустимой сложностью системы и ограничивается пороговыми механизмами селекции ценных для нее состояний. Необходимое разнообразие обусловлено минимально требуемой (для самосохранения) сложностью системы и ограни чивается гомеостатическим законом необходимого разнообразия У.Р. Эшби, но не может быть меньше разнообразия неделимого информационного кванта. Обоснование возможных, необходимых и действительных границ информационного феномена разнообразия произведено впервые. 4. В информацинном взаимодействии имеет место закон сохранения информации, согласно которому сумма количеств внешней (явленной) информации и дефицита информации (неявленной части внутренней информации) постоянна и равна количественной мере совместной внутренней информации субъекта и объекта (системы и среды). При этом внешняя информация передается от среды открытой системе в количестве не более потенциальных возможностей системы по усваиванию информации. Разные системы получают количественно разную внешнюю информацию от среды даже в общем информационном процессе. Любая внешняя информация конечна, что в гносеологическом отношении обусловливает относительность любой предметной истины как продукта конечного во времени и пространстве акта познания. Субъект, воздействуя на объект с целью его познания, информационно взаимодействует с объектом, не только принимая от него (о нем) информацию, но и передавая объекту (даже вопреки своей «воле») информацию о себе в том же количестве. Поэтому все объекты вселенной информационно взаимозависимы, открыты, деление их на объекты и субъекты любого информационного процесса условно. Количественная симметрия взаимной информации тем не менее совместима с соответствующей семантической, аксиологической, телеологической и перцептивной информационной асимметрией субъекта и объекта. Новым является введение закона сохранения информации и формулирование количественных отношений, связывающих внутреннюю информацию с внешней. 5. Изменение разнообразия системы сопровождается изменением (генерацией или рассеянием) ее внутренней информации, при этом генерация осуществляется по специальной заложенной в систему программе в процессе освоения системой приобретенного разнообразия в форме его перекодирования во внутренние более ценные информационные коды. Программа работает согласно принципам хранимой программы и программного управления «неймановского» компьютера. Общая проблема связи как процесса установления понимания источника потребителем информации имеет герменевтический характер. Частная проблема связи – распознавание скрытой в шумах1 информации (особенно важная для интеллектуальных систем и, прежде всего, для человека) разрешима на базе известных методов выделения информации из шума, реализующих принцип эффективного познания: субъект должен уподобиться объекту, чтобы его познать Общность принципов информациогенеза и работы «неймановского» компьютера, герменевтическая интенция связи выявлены впервые. 6. Процесс генерирования информации постоянно и объективно сопровождается возмущающими воздействиями на нее с последующей диссипацией (рассеянием) информации, что в совокупности поддерживает потенциал развития систем;

абсолютная безопасность информации онтологически недостижима и не полагается ни одним информационным процессом. Данная праксеологическая закономерность генерирования информации в явном виде сформулирована впервые. 7. Такие актуальные методологические проблемы как онтологическая относительность предметных истин, неоднозначность и неверифицируемость научного знания и его языка, природа априорного знания, проблемы эволюции имеют информационную природу и могут быть эффективно объяснены в информационных понятиях. В частности, вскрытие информационной природы рефлексирующего сознания стимулирует информационный подход к проблеме генезиса кантовского априоризма. Априорные формы чувственности, «схватывающие» предмет в его пространственно-временном единстве информационного разнообразия, коррелированы с имманентными механизмами восприятия в понятиях числа и меры Шум здесь понимается в самом широком смысле как востребованная бесполезная информация, имеющая нулевую ценность.

(сравнения и предпочтения) и реализуются психическими процедурами декодирования и классификации внешней информации о предмете. Априоризм рассудка (кантовский «синтез воспроизведения в воображении») функционально проецируется на психологическую процедуру идентификации «схваченного» предмета, завершающую этап его распознавания в виде образа-мыслеформы. Априоризм разума (трансцендентальный кантовский «синтез узнавания в понятии») присутствует в логико-семантических процедурах селекции ценной информации, содержащейся в образе предмета, и, наконец, в познании последнего через циклическое чисто информационное (трансцендентальное, «ресурсосберегающее») взаимодействие «правополушарного» образа и его «левополушарной» абстракции (кантовской «схемы»). Новым является вскрытие информационной природы априорного знания. Это относится к решению и других указанных выше проблем. Теоретическая и практическая значимость полученных результатов. Материалы диссертации использовались при чтении курсов «Философия», «Прикладная теория информации» на факультете автоматизированных систем ТГТУ, «Информатика и вычислительные машины», «Математические методы анализа в социологии» - на гуманитарном факультете ТГТУ, «Информатика» на факультете последипломного образования ТГТУ, на психологическом и филологическом отделениях негосударственного вуза – института «Верхневолжье», «Информационные ресурсы и информационные рынки» - в Тверском филиале МЭСИ. Возможность использования полученных в диссертации результатов вытекает из прагматической направленности предложенной философской концепции. Это позволяет с единых методологических позиций подойти к решению актуальных философских и научных проблем, что продемонстрировано в работе. Кроме того, предложенная философская концепция может дать толчок плодотворным философским исследованиям в психологии, логике, педагогике, лингвистике, синергетике, культурологии в рамках информационного императива. Предложенные в диссертации решения могут быть учтены в педагогиче ской практике, ориентированной на герменевтическую установку, методологический плюрализм и проблемность обучения. Апробация работы. Результаты работы докладывались на международном симпозиуме по роли философии в формировании научно-технической элиты (Тверь, 1994), на международной научной конференции по математическим моделям нелинейных возбуждений, переноса, динамики, управления в конденсированных системах и других средах (Тверь, 1996), на I и II Российских философских конгрессах (Санкт-Петербург, 1997;

Екатеринбург, 1999), на юбилейной конференции ТГТУ в 1998 г., на международной научной конференции по проблемам семьи и государства (Тверь, 1998), на семинаре докторантов ИППК МГУ в 2000/2001 г., на международной научной конференции по философии культуры на рубеже XXI века (Тверь, 2001), на II Всероссийской конференции по проблемам психологии и эргономики (Тверь, 2001). Структура диссертации. Диссертация включает в себя введение, четыре главы, заключение, библиографический список и три приложения, напечатана на 402 машинописных страницах. Библиографический список включает 188 наименований. По теме диссертации автором опубликованы следующие работы: 1. Философия информационного подхода. Монография, Тверь:ТГТУ 2000 (10,5 п.л.). 2. Информатика в системе философского доказательства. Уч. пособие, Тверь:ТГТУ 1998 (17,25 п.л.). 3. Философия. Уч. пособие (в соавторстве с Т.П. Долговой, И.Н. Лавриковой), Тверь:ТГТУ 1997 (0,5 п.л.). 4. О месте информатики в системе философского дискурса // Человек- Философия-Гуманизм: Материалы I Российского философского конгресса, С-Птб 1997, в 4-х т. Т. III. Онтология, гносеология, логика и аналитическая философия (0,1 п.л.). 5. Информация и предпосылки информационного монизма // ХХI век: бу дущее России в философском измерении: Материалы II Российского философского конгресса, Екатеринбург 1999, в 4-х т. Т. I, ч. 1. Онтология, гносеология и методология науки, логика (0,1 п.л.). 6. Марковская модель механизма адаптации развивающейся системы // Математические модели нелинейных возбуждений, переноса, динамики, управления в конденсированных системах и других средах: Труды международной конференции, Тверь 1997 (0,25 п.л.). 7. Генетический код с позиций теории кодирования // Там же (0,25 п.л.). 8. К информационной природе психики // Проблемы психологии и эргономики, №2 2000 (0,5 п.л.). 9. О философской значимости количественных мер информации // Роль философии в формировании научно-технической элиты: Материалы международного симпозиума, Тверь 1994 (0,1 п.л.). 10. Информатика и философское знание // Труды юбилейной конференции ТГТУ, Тверь:ТГТУ 1998 (0,1 п.л.). 11. Информационные основы жизни // Там же (0,1 п.л.). 12. Субъективное сознание как информационный феномен // Экология человека: ценностные ориентации молодежи на пороге XXI века: Материалы научно-практической конференции, Тверь:ТГТУ 2000 (0,5 п.л.) 13. Теперь питание компьютера можно отключить // Компьютерра, №1 (378) 2001 (1/8 п.л.). 14. Обучение и обучаемость как информационные феномены – пути повышения эффективности // Проблемы психологии и эргономики № 2(12)*, ч. II, 2001 (1/8 п.л.). 15. Единица, деленная на нуль // Компьютерра № 21 (398) 2001 (0,25 п.л.). 16. Информатизация культуры или окультуривание информатики – проблема границ //Культура мира: перспективы на рубеже XXI века: Материалы международной научной конференции. Тверь 2001 (0,25 п.л.).

Глава 1. Взаимообусловленность научного и философского в информационном подходе (методологический аспект) 1.1. Объективные факторы взаимообусловленности общенаучной и философской концепций информационного подхода Введем понятие философской концепции информационного подхода1. Существуют разные представления о понятиях концепции и подхода, а также об их отношениях. Так, Э.П. Семенюк полагает, что концепция как «система взглядов, составляющая определенное понимание (курсив В.Г.) какого-либо явления, … исключает все другие концепции данного явления» [129, с.140]. В этом смысле принятие информационной концепции явления означало бы признание несостоятельности других его концепций – системной, структурной, операциональной, а принятие философской концепции отрицало бы возможность научной концепции явления и наоборот. Более того, отрицались бы любые продуктивные отношения между философской и научной концепциями, как отрицается подчас наличие научной компоненты в философии и философской компоненты в науке. В свою очередь, подход как «совокупность способов, приемов рассмотрения (курсив В.Г.)» явления, определяющая предельно строго одноаспектную направленность этого рассмотрения, но не его методические средства, сосуществует и конкурирует с другими подходами [с.с.7,140]. В этом смысле подход – методологически более плюралистическое понятие, чем концепция. Отношения между концепцией и подходом суть методологически трансформированные отражения отношений между пониманием и объяснением (рассмотрением), между концептами (смыслами) явлений и их денотатами (значениями). Следовательно, словосочетание «i-ая концепция j-го подхода» сродни «i-ому пониманию j-го объяснения», «i-ому смыслу j-го значения» и не должно вызывать принципиальных возражений. Соответственно, понятие «философская концепция информационного подхода» имеет право на существование.

В Приложении 2 приведен перечень основных информационных понятий диссертации.

Другое дело – отношения между концепциями как разными системами взглядов, или, вернее, разными системами понимания одного и того же явления. Уточним, что мы понимаем под системой. Система как объект характеризуется тремя основными свойствами: целостностью (уникальностью, фазовой обособленностью от среды), внутренней организацией (закономерностями, упорядоченностью внутренних отношений между элементами), взаимосвязанностью частей (все элементы участвуют в метаболических отношениях друг с другом). В концепции системными элементами являются концепты понятий, взаимосвязанные друг с другом, иерархически упорядоченные и подчиняющиеся в совокупности закономерностям, специфичным для данной концепции. В этом смысле философская концепция информационного подхода должна оперировать философскими концептами информационных понятий, актуализирующими онтологическую компоненту этих понятий. Данные концепты должны быть онтологически, гносеологически и праксеологически взаимосвязаны всеобщими (т.е. философски значимыми) закономерностями. Такая концепция сможет претендовать на методологическую системность. Итак, философская концепция информационного подхода есть методологическая система миропонимания, включающая онтологические структуры – концепты информационных понятий, онтологические, гносеологические и праксеологические механизмы – закономерности существования и взаимодействия данных концептов. Под информационным подходом понимается методологический комплекс (инструмент) познания сущностей и явлений на основе понятия информации и закономерностей ее существования. Означает ли создание философской концепции информационного подхода отрицание его (обще)научной концепции, если таковая имеется, или их отношения должны характеризоваться взаимными толерантностью, дополнительностью, обусловленностью? Во-первых, если мы признали концепции идеальными системами, то должны согласиться, что, поскольку все материальные и идеальные системы в мироздании (Универсуме) - открытые, то и разные концеп ции должны быть открытыми, взаимодействующими друг с другом. Во-вторых, по аналогии с общечеловеческой практикой, когда разные концепции общественного устройства и социальной активности сосуществуют, конкурируют и взаимно обогащают друг друга, нет оснований для бескомпромиссного методологического противопоставления философской и (обще)научной концепций информационного подхода. Иными словами, взаимодействие данных концепций не должно привести к их «аннигиляции» или войне до победы/поражения, тем более, что эти концепции занимают разные иерархические уровни познания, «обитая» в общей среде – информационном подходе. Вероятней всего, между философской и (обще)научной концепциями существуют метаболические отношения, характер которых нам и предстоит выяснить в данном параграфе. Информационный подход в науке сложился стихийно за последние полстолетия, многократно апробирован в различных прагматических аспектах, но как самостоятельный научно-методологический конструкт впервые был предложен Э.П. Семенюком [129]. Суть предложенного информационного подхода состоит в том, что при исследовании любого объекта рассматривается его информационный «срез» через а) выявление источника и приемника информации, канала связи между ними;

б) изучение соответствующего информационного процесса;

в) выявление специфики типа и вида конкретного проявления информации. Семенюк признавал данные положения всего лишь пролегоменами к информационному подходу, однако дальше их апробации не пошел. Тем самым было найдено плодородное поле деятельности, установлены первые вехи, но вспашка еще предстояла. Ранее В.С. Готт, Э.П. Семенюк и А.Д. Урсул обосновали статус информации как общенаучной категории [45]. Поэтому предложенная доктрина информационного подхода по праву может считаться общенаучной. Сам автор не придавал ей концептуально-философского значения. Действительно, проведенного им обзора онтологических представлений о понятии информации и конституирования приведенных выше установок информационного подхода без вскрытия соответствующих закономерностей и взаимосвязей онтологических концептов явно недостаточно для концептуализации. Сознавая это, Э.П. Семенюк, тем не менее, не отделяет информационный подход от философии. Наоборот, он неоднократно подчеркивает, что продуктивное развитие информационного подхода возможно лишь при активном участии философского знания, которое, в свою очередь, испытывает, «все большее воздействие проблематики и средств этого подхода» [с.201], что вся история его развития доказывает целесообразность союза философии с наукой [с.188], что информационный подход важен для формирования мировоззрения и адекватного философского миропонимания [с.172]. Однако эта вполне релевантная философская рефлексия не нашла конструктивного продолжения. Важными для нас представляются суждения Семенюка о единстве возможностей применения информационного подхода в качественных и количественных исследованиях для более глубокого познания сущностей и явлений в диалектике их количественно-качественных отношений и свойств. Таким образом, в общенаучной доктрине информационного подхода подразумеваются факторы ее взаимообусловленности с философией. Однако, что это за факторы, предстоит еще установить – вопрос остался открытым. Следующий шаг, явно направленный на общенаучную концептуализацию информационного подхода, предпринял И.И. Юзвишин [171], предложив в качестве исходного принципа своей концепции – информациологии - следующий принцип : «…сначала производится анализ и синтез не свойств вещей, предметов или их элементов, а отношений внутри них и их отношений с внешним окружающим миром. После классификации внутренних отношений свойств и их внешних отношений по признакам последних анализируются и синтезируются свойства на базе (относительной) информации» [с.39-40]. Категория отношения не столь однозначна – отношение может быть влиянием (воздействием, зависимостью), отражением (сообщением, моделью, отпечатком, корреляцией) или тем и другим одновременно. Последнее представляется нам онтологически наиболее реальным, остальные формы отношений, скорее, – идеализации, ибо любому влиянию сопутствует отражение и наоборот.

Вопрос лишь в степени проявления обеих форм в каждом конкретном отношении. Соответственно, отношение может проявляться энергетически, если преобладает влияние, и символически (информационно), если преобладает отражение. Далее под отражением объекта (отражаемого) в субъекте (отражающем) мы понимаем отношение и результат воспроизведения разнообразия объекта в свойствах субъекта. Влияние же для нас – это управление как информационный (информационно-энергетический) процесс целенаправленного изменения субъектом состояния объекта или причинение – энергоинформационный процесс нецеленаправленного изменения субъектом состояния объекта. В этом смысле придание отношению только информационного содержания представляется нам сомнительным – информационный подход к конкретному отношению, на наш взгляд, должен состоять в выделении информационной составляющей из реального информационно-энергетического отношения. Справедливости ради заметим, что последние достижения науки (в том числе, паранауки1) создают проблему отношений, энергетическая составляющая которых стремится к нулю. Однако, даже если они и физичны, нет оснований для распространения их свойств на все без исключения отношения. В свою очередь, противопоставление отношений и свойств тоже представляется нам некорректным. Свойство, будучи самотождественно устойчивым, в то же время и изменчиво, динамично в своем саморазвитии, процессуально. Поэтому любые свойства, состояния, сущности – фактически устойчивые, стационарные, равновесные процессы. Когда эти процессы становятся неустойчивыми, нестационарными, неравновесными, свойства приобретают черты образующих их отношений, состояния – событий, а сущности – явлений («сущности являются»), и наоборот. Свойство можно также характеризовать как статистически устойчивую закономерность поведения композиции большого числа отношений, их равнодействующую, «центр тяжести».

Паранаука в данном контексте включает протонауку (первичную форму осмысления реальности, «игру» творческого воображения с наличным эмпирическим материалом) и девиантную науку.

Изложенное только приоткрывает завесу над сложным клубком проблем, который предстоит распутать. Предложенный же Юзвишиным исходный принцип концепции уязвим именно своей необоснованностью. Методологическое обеспечение информациологии включает семь информационных законов и логико-математический аппарат, названный Юзвишиным «информационной математикой». Анализ предложенной концепции показал1: 1) закон сохранения информации интенциально верен, но не содержит количественных констант сохранения и в этом смысле не ушел дальше аналогичного феноменологического предсказания И.Б. Новика, сделанного в 1961 г. [100];

2) закон информационного равновесия Вселенной неправомерно трактует равновесные процессы как взаимопереходы информации, с одной стороны, и энергии, массы, движения, с другой;

3) закон постоянного изменения информации – вольная трактовка физического принципа взаимности, не имеющая специфического информационного смысла;

4) генерализационный закон информации необоснованно трактует пространство, время, материю, энергию, скорость, массу как информационные феномены, однако «информация есть информация, а не материя и не энергия» [32,с.201];

5) всемирный закон информационного единства – вольное вербальное изложение известного принципа взаимной информации;

6) всемирный закон генерализационно-единого информационно-сотового взаимодействия постулирует известный в информационных и физических системах закон обратных квадратов как всеобщий информационный закон Вселенной, частными случаями которого являются законы всемирного тяготения и электростатического взаимодействия зарядов, что неправомочно идентифицирует информацию с гравитацией и электричеством;

закон обратных квадратов – коррелят трехмерного линейного пространства, всеобщность такого пространства даже для нашей Вселенной – не аксиома;

7) закон симметризации и десимметризации информационных процессов и технологий в микро- и макромирах Вселенной бездоказательно постулирует, что все процессы симметризации и десимметризации в природе суть объек Далее названия законов даются в редакции оригинала [171].

все процессы симметризации и десимметризации в природе суть объективные отображения процессов материализации и дематериализации информации;

8) законы количественно не обоснованы, большинство из них носят аксиоматический характер;

9) информационная математика не содержит специфически информационного математического аппарата и неадекватна задачам информационного подхода;

10) предложенная концепция в своей существенной части содержит элементы паранаучного знания, не подкрепленные доказательной базой. Таким образом, оправданная попытка создания общенаучной концепции информационного подхода практически свелась к декларации, но не к обоснованной концепции;

проблема остается открытой. Особенность решения этой проблемы на данном этапе заключается в том, что такая концепция – уже не самоцель, цель же - философская интерпретация данной концепции, содержащая раскрытие сущности информации (в онтологическом смысле), всеобщие закономерности ее существования и поведения. Суть в том, что информационный подход давно «перерос» свой общенаучный статус и вполне созрел для современной философии, которая также испытывает потребность во встречном движении, что отмечалось выше. Последнее обусловлено, во-первых, давно понятым философами междисциплинарным значением информационного подхода и плодотворной апробацией его идей и методов в философских приложениях. Этому способствует и методологическая толерантность информационного подхода, целеполагающего не отрицание, а дополнение других методов философской рефлексии своими полиморфными моделями, что согласуется с современными императивами «модельной гносеологии» [92] и «системного плюрализма» [134,163]. Ведущей идеей модельной гносеологии является взаимодополнительность и конкурентность моделей, что способствует комплексному (многомерному, системному) исследованию объекта моделирования. Сравнительные достоинства моделей оцениваются не столько по степени их близости к «мифологической» объективной истине и/или по когерентности с «авторитетными» (классическими, парадигматическими) моделями, сколько по функциональной продуктивности – эксплицитной, эвристической, аппликативной. Системный плюрализм – антипод эклектического плюрализма, т.к. предполагает наличие единой глубинной сущности в разных сочетаемых принципах, разных сторонах единого целого. Такой плюрализм полезен даже «в одной голове», чего нельзя сказать об эклектическом плюрализме - механическом, поверхностном «миксере». Информационный подход обладает всеми атрибутами концепций модельной гносеологии и системного плюрализма и, в частности, атрибутами взаимодополнительности и взаимообусловленности многообразных форм научной и философской рефлексии на базе единых информационных понятий. Естественное вписывание информационного подхода в эти гносеологические концепции способствует обоснованности знания, реализации количественно-качественных преобразований субъективного понимания (как постижения, генерации смысла) во внешнюю интерпретацию смысла (для репликации понимания) по принципу «каждому качеству понимания – свое количество объяснения» (в аспекте гегелевской меры). Во-вторых, философская значимость информационного подхода обусловлена возрастающей информатизацией современного социума на уровне экономики, психологии, рефлексии. От 1/3 до 1/2 части социума в информационном обществе – сциентистски и технократически ориентированные представители интеллектуально-деятельностной элиты, рационально мыслящие в информационных понятиях, воспитанные в информационной среде, воспринимающие и рационализирующие ее как повседневный атрибут своего бытия, не мыслящие себя вне этой среды [115]. Формируется особый тип мышления, ориентированный на широкое использование компьютеров как усилителей интеллектуальной деятельности [130]. Философия как эпоха, схваченная мыслью, дабы быть понятой и принятой таким обществом, не может не мыслить в информационных понятиях, игнорировать их, даже если это противоречит ее антропоцентризму. Третий не менее значимый фактор состоит в прогрессирующей тенденции развития паранаучного знания, апеллирующего к информации как к одному из своих базовых понятий и конфликтующему с современной научной парадиг мой. В немалой степени этому способствуют сохраняющаяся научная неопределенность и непознанность самого феномена информации и сопутствующих ему феноменов разнообразия, информационного процесса, информационного поля, знания, сознания, ценности информации и т.п., неоднозначность научнофилософского статуса информации. Наконец, поскольку математизированный научный дискурс базируется на арифметике, он внутренне не свободен от противоречивости и неполноты (согласно известной теореме К. Геделя). Нужны «внешние» дискурсивные системы, свободные от данного изъяна или, по крайней мере, не пересекающиеся друг с другом в своей неполноте и противоречивости. Логическая дихотомия математизированной науки, целеполагающей истинность одних и ложность других теорий, должна компенсироваться и дополняться многомерным дискурсом объяснения, континуальным мышлением и интуицией понимания, практикуемыми в философской рефлексии. В свою очередь, онтология природы (в частности, природы информации) не может быть значимой вне связи с научным знанием, а философские категории и понятия не могут быть полноценно раскрыты лишь в рамках философской рефлексии. Но познание сущности, смысла научных понятий – философский вопрос. Продуктивность дискурсивного полиморфизма, взаимообогащение философского и научного знания приводят к выводу: обе концепции информационного подхода – общенаучная и философская - должны методологически взаимообусловливать друг друга. Данный вывод имплицирует необходимость методологических пролегоменов к переосмыслению общенаучной концепции в философскую. Необычность задачи – в самой попытке прописать общенаучную концепцию в философии. Правда, в истории философии известны прецеденты подобного рода. Все они относились к этапам смены научных парадигм по самым фундаментальным основам мироздания – пространству, времени, материи, жизни, которые в силу своей всеобщности являются также и предметами философского исследования. Такие ревизии, например, в физике и астрономии связаны с именами Галилея, Коперника, Ньютона, Эйнштейна, Бора, в биологии – с именем Дарвина, в хи мии и биохимии - с именами Пригожина, Эйгена, в математике и логике – с именами Лейбница, Лобачевского, Буля, Гильберта, Геделя, Фреге, Рассела. Многие из этих гигантов науки, понимая философскую значимость своих концепций и подходов, делали их философскими и в равной степени занимались на их основе наукой и философией. Это был естественный приход в философию, но не с пустыми руками. Привнесенные в философию методологические средства науки предоставили возможность обоснованного философского осмысления важных научных результатов и субстанциональных представлений, относящихся к совместной юрисдикции науки и философии. Следовательно, отдельные (обще)научные концепции приобретали статус философских, некоторые временно, а некоторые навсегда. Так, математическая логика вошла в философию вывода (пропозициональное исчисление, исчисление предикатов и др.), частная и общая теории относительности – в ядро современной философской концепции пространства-времени-поля, кибернетическая теория формальных грамматик – в лингвистическую философию, химическая теория диссипативных систем – в синергетическую философскую парадигму. Ньютон разрабатывал математические начала натуральной философии, Рассел и Уайтхед– математическую философию [183]. При этом, наряду с методологической родственностью научнотеоретической и философской форм рефлексии, есть и отличия, обусловленные разными степенями мыслительной свободы и целями ученого (истина) и философа (смысл, благо). Чтобы научная концепция могла стать философской, ее методологическая компонента должна содержать специфические философские признаки. К числу этих признаков мы прежде всего отнесем теоретичность (внеопытность). Наука считается неполноценной без эксперимента. Но любой эксперимент не отвечает на вопрос экспериментатора о природе исследуемого объекта. Он лишь сообщает о реакции объекта на наше воздействие на него. Это воздействие понадобилось экспериментатору, чтобы принудить объект к ответу. Следовательно, все ответы науки о реальности зависимы от экспериментатора, его принуждающих действий. Философию же интересует онтологи ческая реальность - вещь сама по себе, не зависящая от наших действий, т.е. от эксперимента и его интерпретации. В этом плане философский подход и метод принципиально внеопытны, а значит, и неверифицируемы в отличие от науки. Заметим, что внеопытность не предполагает внемодельность. Философия, как и наука, имеет право на моделирование, мысленный и вычислительный эксперименты [6]. И мы этим правом воспользуемся. Второй признак – синтетичность. Философский подход, как, впрочем, и научный, должен быть адекватен своему объекту исследования. Объект философии – мир и человек в нем - всегда синтетичен, универсален, целостен. Философа не интересуют или, по крайней мере, мало интересуют частности, детали, которыми интересуется наука. Соответствующими свойствами должен обладать и философский подход, философская концепция. Даже если мы философствуем о части целого, методологически мы должны идти от целого, редуцируя к части, держа все время целое под прицелом, не упуская его из виду. Для этого философский подход должен быть дедуктивным. Индукция может быть полезна в науке, особенно экспериментальной, для философа она часто опасна. Именно поэтому дедуктивная логика была отнесена к философскому подходу. Именно поэтому, индуцируя от элементов к системе, включающей эти элементы, мы часто грубо ошибаемся в интерпретации системы, забывая об эмерджентности - неприводимости свойств элементов к свойствам системы. Сумма или суперпозиция частей – еще не целое. Образно говоря, в науке дедукция и индукция равно любимы, в философии любимица одна – дедукция. Четвертый признак – неаксиоматичность. Философ не должен делать никаких предпосылок, ограничивающих степени его свободы. Единственная предпосылка – проблема: «я в тупике и не знаю выхода!». Известное перестает быть философской проблемой, если, конечно, оно достоверно известно. Но что мы можем знать достоверно о целом, если нет уверенности в познании даже его части? Поэтому философские проблемы, однажды возникнув, как правило, становятся вечными. Неаксиоматичность делает системный методологический плюрализм философа менее стесненным, более богатым по сравнению с модельным плюрализмом ученого. Пятый признак философской концепции – комплексность, т.е. методологический полиморфизм. Учитывая сложность и неверифицируемость философской концепции, в ее методологию следует включать многообразие методов с общей интенцией. В определенном смысле комплексность – комплементарный антипод «бритвы Оккама» – разнообразие методов не следует уменьшать без необходимости. Такая необходимость может появиться только в одном случае – если методы зависимы. По возможности, частные методы должны быть минимально зависимы между собой. Только тогда сходимость их результатов может косвенно свидетельствовать о правдоподобии результатов и работоспособности концепции в целом. Верифицируемые научные концепции существенно в меньшей степени по сравнению с философией ориентируются на признак комплексности, но в одинаковой степени – на связанный с ним признак системности. Последний, как сказано в начале параграфа, означает упорядоченность концепции, взаимосвязанность входящих в нее частей (законов, принципов, методов), целостность. Детализируем характеристики системности. Упорядоченность означает, что концепция внутренне организованна, т.е. ее структура и правила применения подчиняются некоторым закономерностям и ограничениям, делающим результат применения если не предсказуемым, то хотя бы ожидаемым в рамках нормальной науки (по Т. Куну [78]). Такова, например, гелиоцентрическая концепция Коперника. У некоторых концепций упорядоченность и организованность связаны обратной зависимостью. Так, концепциям случайного поиска, мозгового штурма, рыночных отношений, глобальных компьютерных сетей и других децентрализованных объектов свойственна стохастическая организованность (через управляемое разупорядочивание). Взаимосвязанность частей означает, что все они участвуют во внутренней организации системы – концепции - и доступны для взаимодействия друг с другом непосредственно или опосредованно через другие части. Вне зави симости от способа организации концепции входящие в нее принципы, законы и методы должны быть взаимосвязаны, но не по априорным аксиомам, а по целеполаганию. Здесь надо четко различать понятия связи и зависимости частей. Связь нужна, зависимость вредна для доказательности концепции. Связь по исходным аксиомам имплицирует зависимость частей и, следовательно, их корреляционное тавтологическое группирование в одну часть, а это противоречит признаку комплексности. Связь по целеполаганию имплицирует анализ проблемы с разных, независимых аксиоматических платформ, что приемлемо как для комплексности, так и для системности концепции. Свойство целостности позволяет отделить систему от среды и характеризует уникальность системы. Этим свойством не обладает ни одна ее часть при любом способе членения. Соответственно, целостная концепция уникальна в ряду других концепций, не сводима к своим частям и не выводима из них, т.е. системная концепция эмерджентна. Указанные три свойства системности определяют ее только вместе. Вычленив хотя бы одно из них, мы лишаем концепцию признака системности. Хотя истинно научные и философские концепции системны, однако как системы они обладают разной степенью открытости. Научные концепции по сравнению с философскими методологически более взаимопроницаемы и взаимодополнительны. В то же время каждая чего-нибудь стоящая философская концепция – свой мир, ревниво оберегающий свою методологическую целостность. Шестой признак – критицизм. Картезианское сомнение как метод отличает, например, научные и философские концепции от теологических, но не столько в смысле критики чужого (тут теология, мягко говоря, «на высоте»), сколько в смысле самокритики. Истинно философская концепция не имеет права на ортодоксию. Она имеет право на скепсис, прежде всего, по отношению к самой себе, на рациональный критицизм, чуждый амбициозности и непогрешимости собственных умозаключений. Это особенно важно именно для философской концепции, ибо в отличие от научной философская концепция неверифицируема..

Седьмой признак - интенциальность, т.е. непосредственное обращение к самой сути (концепту, смыслу) исследуемого объекта в ее взаимосвязи с бытийной надстройкой. Научные концепции, подходы и методы, как правило, опосредованы через эксперимент и логику. Проблема же внеопытной философии состоит в том, что, теоретизируя над концептами, она должна их познавать неэкспериментально. Это предъявляет особые требования к технике философствования. Обычно эту технику связывают с феноменологическими, герменевтическими методами исследования. Восьмой признак – антропоцентричность, т.е. ориентация на человека, на его ценности и место в мире. Неантропоцентричная концепция в лучшем случае будет системной, но не философской. В центре последней – человек. Наконец, девятый признак – мировоззренческая значимость. Не любая антропоцентричная концепция значима, она должна «возбуждать» ум и сердце не столько индивида, сколько социума, влиять на его систему взглядов. Итак, философская концепция информационного подхода методологически должна быть, по возможности, внеопытной, синтетической, логикодедуктивной, неаксиоматической, комплексной, системной, критической, интенциальной, антропоцентричной, мировоззренчески значимой. При этом никаких формальных ограничений на методы философствования нет: они могут быть вербальными и/или символическими, например, математическими. Философия пользуется разными семиотическими системами в своей аргументации, в частности, несколькими логическими языками. Математика как продукт эволюции логики имеет свою символику, свой словарный запас (операнды математических выражений), свою фразеологию и правила синтаксиса. Математический язык ничуть не хуже русского или английского. Люди «математической национальности» воспринимают русские или английские вставки в математические тексты так же, как англичане или русские воспринимают ответные математические атаки на их родную речь. Но здесь, на наш взгляд, есть одна тонкость. Принципиальная особенность математического и музыкального (нотного) языков в том, что они синтетические, объединяющие, а значит, фило софские по замыслу, в то время как естественные языки различных популяций аналитические, разъединяющие, не философские. Не в этом ли природа взаимного недопонимания философов и их невысказанности на естественных языках? В своих философских трудах Фреге, Рассел, Уайтхед, Витгенштейн, Поппер и др.

не избегали аргументирующих математических высказываний, когда вербальная философская аргументация казалась им недостаточной. Полагаем, что и в данной работе математический язык релевантен при условии его совместимости с признаком интенциальности философствования – ведь математика – дитя логики, а интенциальность в приведенном смысле возможна, скорее, как продукт интуиции. Для разрешения данной коллизии выявим латентные механизмы информационной деятельности рефлексирующего сознания. 1.2. Субъективные факторы взаимообусловленности конкретно-научного и абстрактно-философского в информационном подходе Проведем мысленный эксперимент по уточнению информационной природы субъективного сознания как феномена в рамках герменевтического императива. Известные научно-философские теории сознания, в частности, [18,27,57] сходятся во мнении о его информационной (семантической) природе, что соответствует и взглядам автора. Приближают ли нас эти теории к пониманию природы сознания, сказать трудно, т.к. методологически они, в основном, служат для косвенного объяснения событий и явлений, свойственных и сопутствующих сознанию, но не для системного понимания самого сознания. С другой стороны, сознание не может быть однозначно отнесено ни к вещи, ни к сущности в философском понимании, в результате может оказаться, что теории, ориентированные, как правило, на вещи и сущности, просто бьют мимо цели. Не в этом ли причина отношения многих философов к сознанию как к парадоксальности, к которой невозможно привыкнуть (М. К. Мамардашвили). Поставленная задача не ревизует указанных теорий, это лишь попытка интуитивного вторжения в парадокс, именуемый сознанием. Скорей всего, нами движет интуитивное представление о возможности понять парадокс парадоксальными методами. Доверие к интуиции – важный методологический сальными методами. Доверие к интуиции – важный методологический аспект феноменологии Э. Гуссерля [167,179], почему бы и нам не последовать этому принципу, который, возможно, прояснит и генезис кантовского a priori? Объяснение объекта интерпретируем как кодирование сообщений о нем в кодах известных теорий (гипотез). Объяснение полагает предшествующее ему понимание объекта, а иначе что ж объяснять? В этом смысле за пониманием нет предшествующих известных теорий. Понимание всегда связано с рождением новой теории – оно порождает эту теорию и порождается ею же. Трудность проблемы понимания сродни решению системы из К уравнений сL неизвестными, где К

решая задачу, мы ожидаем вполне определенный ответ. Более того, не является ли подобная редукция саморедукцией, наблюдение самонаблюдением, отстраненность самоотстраненностью? Эта проблема – одно из непроясненных мест в феноменологическом методе.

Итак, априори сомневаясь, «вступим в лужу», дабы измерить ее глубину. 1). Начнем с психофизической (материалистической) ветви редукции. Что есть сознание, в чем его смысл? В веществе мозга? Обладает ли сознание массой покоя, протяженностью, структурой, как любое вещество? Нет. Является ли сознание свойством вещества мозга, как его плотность, цвет, форма, пластичность и др.? Если бы это было так, сознание присутствовало бы в веществе мозга всегда, потому что свойства вещества связаны с его структурой. Сознание же присутствует «эпизодически» в зависимости от возраста субъекта, его психофизиологического состояния, наличия обучающей среды. Может быть, сознание – функция вещества мозга, подобная физиологическому выделению, секрету некоей «железы»? Любая физиологическая функция мозга может быть зафиксирована приборно на электрохимическом уровне. Сознание физиологически не фиксируемо в опыте, вычленить его по опытным данным невозможно. Значит, сознание - не вещество мозга, не его свойство, не его функция. Но наш мозг – непосредственная среда обитания нашего сознания, его материальная база. Это несомненно, как несомненно, что скрипка, смычок и воздушная масса вокруг них – среда обитания и материальная база музыки. Однако музыка - не вещество скрипки, смычка и воздуха, не их свойство и не их функция. Состояние скрипки, смычка и акустика зала оказывают существенное влияние на качество звука. Аналогично физико-химическое состояние мозга оказывает влияние на качество работы активного сознания (интенсивность, быстродействие, длительность, глубину ассоциаций и воспоминаний и др.). В свою очередь, влияет ли работа сознания на вещество мозга? Влияет, причем существенно [16], как влияет деятельность скрипача на состояние его инструмента.

Работающее сознание требует ценных (высоких) форм энергии – химической, механической, электрической, которые, выполнив свою функцию, рассеиваются в виде тепла – самой низкой по ценности энергетической формы. В таком случае не является ли сознание энергией, имеющей размерность работы? Если бы это было так, то нам пришлось бы отождествить и музыку с энергией, затраченной на ее извлечение. Но значение этой энергии и музыка – явно не корреляты. Аналогично работа сознания и само сознание – не корреляты. Следовательно, сознание – не энергия мозга. Итак, мозг вместе с его энергетикой – не источник и не причина, а лишь носитель, инструмент естественного сознания, как компьютер – носитель, инструмент искусственного интеллекта (воздержимся пока от понятия «искусственного сознания»). Непосредственный смысл, базис искусственного интеллекта составляют базы знаний и программно-аппаратные модели метапроцедур решения человеком творческих задач. По аналогии, непосредственный смысл естественного интеллекта – базиса сознания – в накопленной базе знаний (тезаурусе) мозга и приобретенных программах (метапроцедурах) творческого управления тезаурусом для решения интеллектуальных и нравственных задач. Учитывая, что тезаурус и метапроцедуры порознь не активны, назовем базис сознания активным знанием. Соответственно первая стадия психофизической редукции сознания – феномен активного знания. Редуцируем ли феномен активного знания? Да, ведь знание есть высшая, наиболее ценная форма информации, приобретаемая в результате поиска и отбора ценной (полезной) информации как одного из этапов информационной деятельности «сознательного» субъекта. Следовательно, активное знание редуцируется к феномену ценной информации. При этом не всякая ценная информация включается в знание. В противном случае многие условные рефлексы превратились бы в сознательные акты. Но этого не происходит - управление условными рефлексами делегируется мозгом в подсознание, и лишь изредка мы можем сознательно управлять ими (например, при патологиях, в экстремальных обстоятельствах, при специальной тренировке). Нормальное сознание контролирует не рефлексы, а мысли и поступки, управляет ими на основе полезного знания: сознание есть акт работы со знанием [85, с.633], [57, с.147]. Ценная информация редуцируется просто к информации1. Феномен информации имеет пограничный статус, ибо присущ не только имманентно созФеномен информации и соответствующие информационные понятия – см. главу 2 и Приложение 2.

нанию, но и внешним объектам, находящимся с сознанием в информационнометаболических отношениях (внешним для сознания является и сам субъект (его тело)– носитель сознания). Данные отношения поддерживаются через внешнюю информацию, передаваемую по каналу связи от источника к потребителю информации. Но чтобы нечто передавать, надо его иметь. Источник информации содержит ее в некоторой внутренней форме, частично реплицируемой во внешнюю в метаболических актах отражения (извне) или самоотражения (изнутри)1. Означает ли это, что информация в целом – тот самый стопфеномен? Полагаем, что нет, т.к. психофизически субъективное сознание имеет дело только с внешней информацией, воплощаемой в мыслеформах как копиях внутренней информации, которая в оригинале сознанию недоступна. Поэтому, строго говоря, ценная информация редуцируется к внешней информации субъекта, получаемой от его среды обитания и от собственного Эго через соответствующие информационные процессы. Редукция же сознания к внутренней информации объекта и Универсума в целом выходит за психофизические рамки. Работает ли сознание на более низком, чем внешняя информация, уровне феноменологической иерархии? Полагаем, что да, ибо внешняя информация содержится в сообщениях, анализируемых сознанием. Именно анализ сообщений позволяет сознанию осуществить предварительный отбор внешней информации, которая в результате окончательного интеллектуального отбора превращается в знание. Сообщение представляет собой конечный набор знаков (кодов) некоей семиотической системы (языка), объединенных синтаксически, семантически и прагматически на основе соответствующих языковых (кодовых) конвенций. Если не знать планов значений и использования кодов, входящих в сообщение, то есть ли смысл в знании одного синтаксиса – плана выражения? Что дает нам синтаксис «хливких шорьков», которые «пырялись по наве» у Л. Кэррола (в переводе С. Маршака)? Синтаксис сообщения – внешний план, выразительное Автор сознает априорность данного суждения, которое следует считать презумпцией, нуждающейся в философском анализе – см. главу 2.

средство смысла. Один и тот же синтаксис может соответствовать разной семантике и прагматике, и, наоборот, одну и ту же семантику и/или прагматику можно выразить разным синтаксисом. Следовательно, само по себе сообщение в воспринятой синтаксической форме не несет смысла и пользы. Последние глубже – в семантическом и прагматическом планах значения и использования сообщения. Анализируя синтаксис сообщения, сознание выделяет из него субъективные смысл (концепт) и пользу («прагму» - от греч. µ - действие, практика), которые составляют предмет для предварительного отбора внешней информации. При этом анализ синтаксиса и выделение смысла сообщения хронологически предшествуют первичной обработке информации, содержащейся в сообщении. В свою очередь, прагма сообщения выделяется позже - на этапе отбора ценной информации. Таким образом, внешняя информация, воспринимается сознанием через синтаксис, концепты и прагмы сообщений. Сообщение переносится материально-энергетическим сигналом. Обработку сигнала производят материальные элементы канала связи (передатчик, линия связи, приемник) безотносительно к сознанию. Таким образом, редукционным стоп-феноменом сознания в нашем понимании можно было бы принять сообщение, ибо апперцепция как метапроцедура восприятия сообщений есть психический акт. Однако не будем забывать, что очередной этап редукции приводит нас к феномену лишь постольку, поскольку последний являет сущность исходного феномена, а не его внешний символ или образ, используемый только как «доверенное лицо» для оповещения об исходном феномене, не неся при этом его содержания. Таким доверенным лицом выступает сообщение. Поэтому примем в качестве стоп-феномена не само сообщение, а его информационное наполнение в виде синтаксиса, концепта и прагмы. А это и есть внешняя информация в широком смысле. Все стадии проделанной редукции показаны на рис.1. Они совпадают со стадиями (по Гегелю - фигурами) гегелевской феноменологии сознания. Этими фигурами являются чувственная достоверность (у нас – внешняя информация), Сознание Активное знание Ценная информация Внешняя информация Рис.1. Феноменологическая редукция сознания (психофизический аспект) восприятие (ценная информация), рассудок (активное знание) [119, с.с.79-80]. Что касается остальных стадий (фигур) гегелевской редукции сознания (а их достаточно много), то они выходят за психофизический аспект и относятся к субстанциональным аспектам психологии, к чему мы еще вернемся. 2. Теперь проредуцируем сознание по психологической ветви. Здесь мы прежде всего столкнемся с проблемой отношений сознательного и бессознательного, надсознания и подсознания, ассоциативной памяти и внутреннего представления, эго, супер-эго и либидо, эросом и танатосом, инстинктами и духом и др. Последовательно (линейно) редуцировать эти феномены один из другого, как мы это делали выше, по-видимому, не удастся, ибо их взаимосвязи не однонаправленны. Топология функциональных связей психологических структур, как правило, сотово-иерархическая с кольцевыми одно- или двунаправленными списками, элементы которых связаны адресами – по типу адресации в динамических списках, программно организуемых в оперативной памяти компьютера [50, с.с.201-206]. К тому же разные структуры психики в разной степени участвуют в работе сознания. Назовем совокупность психологических феноменов, участвующих в работе сознания, «психе» и попробуем проредуцировать феномен психе, но не в гегелевском, а в гуссерлевском понимании, т.е. «назад, к вещам». Для этого проведем мысленный эксперимент. С момента рождения полностью изолируем гипотетического носителя психе от среды обитания и оценим его психику где-то в зрелом возрасте. Очевидно, что, кроме наследственных эмоций и безусловных рефлексов, свойственных любому биоорганизму, эта психика ничего не продуцирует, и прежде всего она не продуцирует сознания, «духа». Очевидно также, что, стоит нам поместить испытуемого с момента рождения в специфическую среду, например, в стаю волков, как мы получим психику Маугли и соответствующую психе. Что изменилось во втором случае относительно первого? Добавился важный, а возможно, и самый важный акт – познание среды и своего места в ней (самопознание) как подсознательная интенция инстинкта самосохранения (выживания). Психологически познание (вместе с самопознанием) есть психический акт (метапроцедура), сопутствующий психофизическому процессу создания активного знания. Познание, в свою очередь, последовательно редуцируется к психологическим актам, которые сопутствуют психофизическим актам редукции активного знания, и так же как процедурный феномен познания, эти психологические акты именуются в деятельностной форме: поиск, отбор, классификация, декодирование, идентификация. Таким образом, сознание через психе редуцируется к процедурным психическим феноменам, сопутствующим психофизическим феноменам интеллектуальной редукции. Следовательно, стоп-феноменом психологического варианта феноменологической редукции сознания является метапроцедура обработки внешней информации. При этом психологические феномены не самодостаточны, т.е. психофизика сознания – стимул, психология – реакция, но вместе они – единое целое. С позиций дуализма феноменологическая редукция должна осуществляться параллельно и одновременно по двум ветвям, где каждой психофизической стадии будет соответствовать своя психологическая стадия редукции (рис. 2). Проведенная в качестве примера редукция сознания антропна. Поэтому она не претендует на обобщение, тем более что у нас нет достаточных оснований выделять сознание в безусловную прерогативу человека. Возможно, представители фауны и флоры и даже минералы имеют свое особое сознание. Если оно есть, то пока оно вне пределов нашего понимания – вот все, что мы сейчас Сознание Психе Активное знание Познание и самопознание Ценная информация Внешняя информация Поиск и отбор Декодирование, идентификация и классификация Рис. 2. Феноменологическая редукция сознания (дуалистический аспект) имеем право сказать. Глубину прояснения феномена сознания в будущем предсказать затруднительно. Но это как раз самое интересное! Гуссерль тоже полагал, что мир феноменов безграничен не только вширь, но и вглубь. Зафиксировав некий феномен, мы только встали на путь феноменологического исследования – путь, который должен привести нас к дальнейшему прояснению феномена. Не напоминает ли нам этот путь бесконечный регресс онтологических вопросов типа «что это?», «почему это?» Можно ли строго классифицировать по Гуссерлю примеры проделанной нами редукции как трансцендентальной или эйдетической? Хотя редукция была направлена на трансцендентальный объект – «чистое сознание», она проводилась с использованием рациональных представлений и верований науки, а также т.н. «здравого смысла». Мы не смогли полностью реализовать канонизированные Гуссерлем установки на чисто интуитивную, отграниченную от науки редукцию. Более того, мы не имели права ее описывать и объяснять, т.к. истинную интуицию можно только переживать. Любая внешняя вербальность «гасит фонарь» интуиции, а следовательно, и феноменологическую редукцию в ее классическом понимании. Единственным оправданием может служить определенная виртуальность редуцированных феноменов, как виртуальны «чистое сознание» и «чистая интуиция». Здесь явно прослеживается противоречие: картезианская интеллектуальная интуиция не означала отказа от обоснованных наукой редукций. Для Декарта такая интуиция была понятием ясного и внимательного ума, настолько простого и отчетливого, что не оставляла никакого сомнения в том, что мы мыслим [51]. Возможно, что осознать сознание как непонятную парадоксальность, слишком сложная задача, а освоить технику феноменологической редукции на основе чистого интуитивизма (интеллектуального и чувственного), находясь в рамках ясного сознания, нельзя в принципе. В таком случае, в интересах исследователей – феноменологов должны существовать феноменологические лаборатории, где интуиция исследователя очищалась бы от «шумов» естествознания, здравомыслия и языка для ничем не замутненного прояснения феноменов. Не получится ли так, что в рамках феноменологического подхода мы будем поверять сознательное бессознательным или надсознательным, понимая, однако, что все они взаимосвязаны и поэтому чистая, независимая от сознания редукция невозможна. В связи с этим спорным остается вопрос и об уникальности феноменологических процедур редукции. Возможно, в этом плане не исчерпали своих возможностей традиционные методы логического позитивизма и лингвистической философии, психосемантические методы (семантический дифференциал Осгуда, латентно-структурный анализ Лазарсфельда, факторный анализ [139] и др.). Наконец, обратим внимание на неокончательность любой феноменологической редукции, т.е. неокончательность прояснения смысла феноменов. Проблема остается открытой. Из проведенного анализа следует: субъективное сознание редуцируется к феноменам информационной природы, психологические проявления которых, в частности, поиск и отбор, базируются на процедурах сравнения и предпочтения (ранжирования);

соответственно, философская рефлексия в информационных понятиях эффективна.

К сходному выводу с совершенно других позиций и гораздо ранее автора пришел Д.И. Дубровский: «Сознание есть информация» [57, с. 146]. Выявленные психологические процедуры могут быть как вербальнологическими (при классификации, идентификации, поиске, отборе и познании номинативной информации), так и логико-математическими (порядковая или интервальная (количественная) информация). Проведем анализ особенностей вербально-логической и логико-математической форм рефлексии с позиций аналитической философии и информационного подхода. Вербальная рефлексия – предмет лингвистической философии.как одной из развитых ветвей философского аналитизма ХХ века. При своем возникновении лингвистическая философия (лингвофилософия) отражала энтузиазм философов, обнаруживших, как им казалось, эзотерическую языковую природу научного познания: «Все знание является знанием лишь в силу его формы… Познаваемо все, что может быть выражено» [164, с.30];

«Высказывание есть картина реальности» [34, с.276];

«Вся философия – это “критика языка”» [33, с.19]. Л. Витгенштейн пришел к выводу, что философские проблемы возникают в результате неверного понимания языка или порождаются языком. Надо признать, что в этом он не был оригинален, мысль лежала на поверхности. Это было ясно еще А. Пуанкаре («Люди не понимают друг друга потому, что они не говорят на одном и том же языке, и потому, что есть языки, которые не могут быть изучены» [112, с.616] ) и Б. Расселу. Пуанкаре пришел к феномену языка, анализируя спор двух математических школ теории множеств [с.с.605-612]. Школы не могли придти к согласию в понимании бесконечных множеств, потому что исходили из разных употреблений понятия бесконечности: для прагматистов бесконечность происходит из конечного, для канторианцев бесконечность существует раньше конечного. По опыту мы знаем о неадекватном восприятии неконтекстуального цитирования, чем часто пользуются для «аргументированной» дезинформации, о важности взаимопонимания в терминологии, о значении эмоционального сопровождения устной речи и т.п. Все это лишний раз подтверждает, что отношение между смыслом текста и референциями зависит от правил употребления референций. Только прояснив эти правила, можно придти к пониманию смысла предложений. Эти посылки Витгенштейн и заложил в концепцию лингвистической философии, осознав, что философствование, как и любая деятельность, выступает в форме языка, и от правильного употребления этой формы зависит смысл подобной деятельности. При этом предметом исследования лингвофилософии является не столько специальный язык (научный, математический, сленг и др.), сколько обыденный естественный язык, ибо он и никто другой лежит в основе всех специальных языков. Итак, язык - это философская проблема в том плане, что она как истинная философская проблема не имеет решения: «…каждый язык – это особое уравнение между тем, что сообщается, и тем, что умалчивается» [103, с. 345]. Добавим, что это уравнение со многими неизвестными, значит, строго говоря, решения есть, но их бесчисленно много. При этом только человек, пожалуй, единственное существо, которое осознает это и создает из языка и посредством языка проблему. «Ранний» Витгенштейн настаивал, а «поздний» отказался от необходимости в протокольных (атомарных) предложениях для осмысленного общения. В «Логико-философском трактате» он так и не привел ни одного примера протокольного предложения – и это не случайно. Такие предложения логически и лингвистически невозможны, ибо они по определению должны быть абсолютно однозначными, определенными. Но любой язык неоднозначен, неточен. И так же, как в арифметике действительных чисел мы производим вычисления с заранее оговоренной, исходя из контекста задачи, точностью, так и при употреблении действительного языка существует известная степень точности, зависящая от контекста сообщения и допустимая для осмысленного общения. Витгенштейн избегает априорных требований «раннего» Витгенштейна к ясности того, что может быть сказано (т.е. к ясности научных предложений), и обращается к детальному изучению ненаучного, обыденного языка, полного неясностей и, тем не менее, успешно употребляемого благодаря ассоциативному и остенсивному подобию слов (принцип «семейного сходства»). Конечно, нельзя экстраполировать лингвистический релятивизм новой философии на всю территорию языка. В некоторых случаях сам контекст требует максимально возможного совпадения дефиниций и сущности, как например, в юридической терминологии. Кроме того, один из основателей неопозитивизма Б. Рассел вовсе не настаивал на том, что атомарный редукционизм предложений необходим для осмысленного общения. Более того, можно показать, что в общении на уровне атомарных предложений просто нет необходимости. Достаточно заставить нас общаться с компьютером в двоичном коде, чтобы понять это. Редукционизм до двоичного кода необходим лишь постольку, поскольку требуется полная ясность того, что может быть сказано о компьютерных технологиях, но осмысленно общаться с компьютером можно и с помощью алгоритмических языков программирования, стандартного интерфейса операционных систем и др. Семейное сходство запросов пользователей, операторов программ, команд с машинными словами, понятными компьютеру, обеспечивается соответствующими трансляторами – переводчиками в двоичный код. Витгенштейн переосмыслил и понятие простоты атомарных предложений как адекватных образов, моделей простых элементов реальности. Вслед за Пуанкаре и гештальтпсихологами он пришел к выводу, что простота не самодостаточна, а обусловлена контекстом заданного вопроса. В зависимости от контекста простота может обернуться сложностью и наоборот, вне контекста понятия простоты и сложности бессмысленны. Так, если поставить вопрос о языке графического интерфейса современных компьютерных технологий с точки зрения конечного пользователя, то можно сказать, что этот язык достаточно прост. Но стоит спросить о его программном обеспечении, как встанет проблема языковой сложности. Программы «простых» Windows-технологий на несколько порядков сложнее предшествующих им программ DOS-технологий. Таким образом, в лингвистической философии ясность научных предложений не целеполагается, а сами научные предложения из привилегированных превращаются в равноправных участников контекстуальных «языковых игр» наряду с другими типами предложений – этическими, метафизическими, эстетическими, обыденными и т.п. Согласно Н. Гудмену «деспотическая дихотомия» научно постигаемого и художественно эмоционального безосновательна, нет никаких оснований говорить о разной природе научного и эстетического опыта [178]. В этом Витгенштейн и Гудмен – единомышленники: оба полагают эстетический и научный опыты в равной степени когнитивными, а наслаждение свойственным не только эстетическому восприятию, но и переживанию удачного научного открытия, технического изобретения, математического доказательства. Итак, предложения не являются картинами мира. Мир не отражается в языке. Отсюда цель лингвистической философии из поиска смысла предложений трансформируется в описание языковых игр и тех «форм жизни», которые запечатлены языком, а также в прояснение употреблений слов и изъятие злоупотреблений, бессмыслиц из языка. При этом под формами жизни понимается «то, что следует принимать как данное нам» [33, с.314]. Что касается логических и математических языковых игр, то Витгенштейн теперь рассматривает их как конвенциональные, не имеющие онтологического значения. Условности логических и математических конвенций сродни условностям других языковых конвенций: «Сравни понятие со стилем живописи: не является ли тогда лишь условным и наш стиль?» [33, с.318].Следовательно, цели новой философии распространяются и на логико-математические языки. Разрыв между языком и отражаемым им миром, условность языка означали бы возврат к кантовскому идеализму или картезианскому субъективизму, тем более, что в «Философских исследованиях» Витгенштейна вслед за исследованиями гештальтпсихологов полагается, что не ассоциации реальности порождают теорию, а, наоборот, теория (организация вопросов) инициирует ассоциации. На наш взгляд, взаимодействие ассоциаций и теорий носит все же рекурсивно-циклический характер диалектической триады и не вписывается в жесткие дихотомические схемы только материализма или только идеализма.

Если языки условны и, описывая формы жизни, тем не менее, не отражают реальности, а лишь то, что нам дано, логическим следствием этого является неверифицируемость языка любым другим языком. Это, в свою очередь, порождает проблему генезиса языковых игр и грамматик, проблему инициирования грамматических изменений и объективной эксплицитной оценки этих изменений. Наконец, если язык по происхождению не физичен, а ментален, то как лингвистически проинтерпретировать ментальные образы другими ментальными образами или придется все же «докопаться» до образов реальности? Наконец, каждое слово значимо только в предложении, а значимость предложения зависит от контекста. Следовательно, сколько контекстов, столько значений одного и того же предложения;

сколько предложений, столько значений может иметь одно и то же слово в этих предложениях. Так, значения идеала и очарования разные в эстетике, математике и физике. В математике функция может быть рациональной, комплексной, гармонической, обратной, дифференцируемой, разрывной, кусочно-непрерывной и т.п. В программировании она же – встроенная, библиотечная, пользовательская, рекурсивная, с параметрами, без параметров и др. В политике функция может быть правовой, социальной, оборонной, экономической, внешнеполитической и др. Любить можно что-угодно и кого-угодно. Язык неоднозначен, языковые игры существенно ассоциативны, контекстуальны, стохастичны. Нет эталонного языка – арбитра. Попытки Д.Э. Мура, Н. Малкольма сделать арбитром обыденный язык [84,91] натолкнулись на противодействие других философов, полагавших, что обыденный язык не слишком значим для философии (Б. Рассел, Р. Чизолм, Д. Остин [105,116,158 ]). Действительно, поиск истины в современном мире средствами обыденного языка – арбитра других языков – может привести нас к азбучной ереси откровения из уст невежд. Что же значимо, что может служить арбитром в языковых играх, где правит некая лингвистическая неопределенность, сходная с физической неопределенностью в квантовой механике? Для точного измерения скорости или поло жения элементарной частицы одно из них надо просто зафиксировать, чтобы измерить другое – одновременное точное измерение скорости и положения невозможно. В языке то же самое – какая-то пропозиция должна быть принята a priori, безусловно, чтобы остальные, с ней связанные, были обоснованы: «Если я хочу, чтобы дверь отворялась, петли должны быть закреплены» (Л. Витгенштейн [33, с.362]). Но точки крепления петель субъективны, условны, и дверь может отворяться хуже или лучше или вовсе не отворяться – безусловного арбитра нет. Философы в отличие от ученых и просто «здравомыслящих людей» не спрашивают ничего в частности, а задают вопросы о бытии, времени, Универсуме, духе, сознании, свободе и т.п. С позиций лингвофилософии это – псевдовопросы, на которые можно дать только псевдоответы, ибо последние носят характер предположений, а не утверждений. Нельзя говорить об истинности или ложности предположений, можно только оценивать их правдоподобность в вероятностном смысле, и то, если предположение основано на опытных данных. Значимость метафизических предположений вообще не подлежит оценке. Не потому ли истинная философия в расхожем понимании – генератор проблем, вопросов, но не решений, ответов, свободная рефлексия, цель которой – «показать мухе выход из мухоловки» [33, с.186]. Эта мухоловка построена языком, околдовавшим наш разум. На относительную истинность научных теорий объективно налагается лингвистический релятивизм, обусловленный неоднозначностью интерпретации теорий как разновидности межлингвистического перевода одной теории в другую. От этого онтологическая относительность теорий возрастает вдвойне – «онтология дважды относительна» (В. Куайн [76, с.35]. Даже если теория редуцирована до предпосылочных аксиоматических утверждений, когда, вроде бы, вопрос перевода не возникает, мы имеем дело с вырожденным внутрилингвистическим (омофоническим) переводом, который тоже релятивен. Так, любое высказывание «X есть Y» можно неправильно понять даже на родном языке, и тогда мы вправе спросить: «В каком смысле X есть Y?» Перевод упрощается, когда он имеет дело с фактуальными высказываниями, но чем дальше от опыта (и тем ближе к метафизике), тем перевод затруднительней, произвольней. А уж чисто метафизические высказывания иногда просто непереводимы. Любой перевод находится под контролем нашего грамматического и семантического «полицейского» аппарата. В этих условиях благоразумный переводчик будет следовать предписаниям этого аппарата даже в ущерб тексту (теории) – оригиналу, т.е. попросту предаст последний. Traduttore – traditore (ит.) – переводчик – предатель [32, с.237], [103, с.337]. Это имманентная аксиома лингвистики. Логическая и математическая формы рефлексии – предмет логического позитивизма (логицизма, неопозитивизма, логического атомизма) – самой ранней, романтической стадии аналитической философии. Вдохновленные достижениями Г. Кантора, Г. Фреге и Д. Пеано в математической логике, Б. Рассел и А.Н. Уайтхед с ее помощью строго доказали, что вся математика выводится из символической логики, а математическое мышление - не что иное как манипуляция символами согласно предписанным правилам, наподобие шахматной игры [183]. Для этого авторы вначале «арифметизировали» математику, а затем уже редуцировали арифметику к атомарным логическим терминам ИЛИ, НЕТ, ВСЕ, НЕКОТОРЫЕ, где два последних – кванторы. В этом смысле Рассел называл свое учение логическим атомизмом. Если математика – символическая логика науки, то всякое научное понятие, суждение и умозаключение, облеченные в математическую форму, должны подвергаться дедуктивной экспликации на предмет их истинности или ложности. В определенной мере логицизм был ответом на эмпириокритицизм Э. Маха и Р. Авенариуса, которые сводили мышление к комплексам ощущений (принцип экономии мышления). Это был заочный, разнесенный во времени спор двух поколений философствующих ученых о философских началах научного познания, о законах мышления, типичная реализация «бритвы Оккама» редукция внешне сложного мира математики к небольшому числу логических операций – атомарных высказываний, из которых слагается бесчисленное множество символических предложений математики. В естественном стремлении ученого к научной обоснованности своей теории Рассел пришел к выводу о необходимости логического анализа любых высказываний, ибо только через лингвистические структуры и конвенции мысль, содержащая истину или ложь, становится достоянием научного сообщества. В результате возникла расселовская теория дескрипций, основными понятиями которой были предметное значение (референция) и смысл предложений, фраз (впервые эти понятия появились в трудах Г. Фреге). Под смыслом Фреге и Рассел понимали реальность, стоящую за внешней логической формой предложения и значениями входящих в него фраз. Поиск этой реальности через отношения значений фраз составлял, по мнению Рассела, задачу философии. Логика, в свою очередь, отвечала за правильность этого поиска, т.е. за правильность научного доказательства. Истинность или ложность предложений должна определить наука. В этом смысле философия и логика, философия и математика, философия и наука смыкаются в анализе реальности, стоящей за грамматической формой предложений. При этом анализ смысла методически должен быть редукцией, сходящейся к нередуцируемым атомарным предложениям (по аналогии с редукцией операторов абстрактного действия к базисным алгоритмическим структурам в программировании). Итак, логика исследует правильность доказательств, наука – истинность доказуемого, философия – смысл доказуемого через редукцию молекулярных (сложных) предложений к атомарным. Молекулярные предложения получают свое логическое значение (истина, ложь) и, следовательно, ценность от порождающих их атомарных предложений. Рассел пришел к выводу, что многие ошибки метафизики обусловлены «плохой философской грамматикой», и надеялся, что новая логика позволит их обнаружить и, возможно, исправить. Предпринятые попытки привели, однако, к известной расселовской «машине противоречий» при анализе асимптотически бесконечных классов «вещей» и действительных чисел.

Например, множество-класс S студентов (студенчество) – не студент. Следовательно, S не является своим собственным элементом, ибо тогда это было бы множество студенчеств, что неадекватно множеству студентов. А теперь рассмотрим множество U всех вещей, о которых рассуждали философы всех времен и народов. В это множество входит, кстати, и Универсум, т.е. множество всех вещей, о которых можно рассуждать. Ибо что же такое Универсум, как не всеобщее, включающее в себя и материю, и логос, ее отражающий и воображающий?! Следовательно, множество U является элементом самого себя. Назовем его рекурсивным множеством, т.к. его свойство включенности в самое себя совпадает с аналогичным свойством математической рекурсии. Образуем множество N как множество всех нерекурсивных множеств. Это значит, что произвольное множество V принадлежит N тогда и только тогда, когда V не принадлежит V. Поэтому S принадлежит N, а U не принадлежит N. Следуя Расселу, спросим: а само N принадлежит N? Согласно данному выше определению N принадлежит N тогда и только тогда, когда N не принадлежит N. Антиномия! Рассел открыл ящик Пандоры, обнаружив, что число подобных противоречий в математической и формальной логике может оказаться необъятным. Сам он, а также Бурали-Форти, Ришар, Цермело и др. подтвердили это [112,117]. Надо отдать должное Б. Расселу - он счел проблему противоречивости логики при переходе от дискретной реальности конечных множеств к континуальной виртуальности бесконечных множеств интеллектуальным вызовом, требующим ответа, отказ от которого был бы признаком научной немощи1. Рассел создал несколько теорий для решения этой проблемы (зигзаг-теорию, теорию ограничения размеров, теорию типов [117], суть которых, в итоге, свелась к следующему. Рекурсивные бесконечные множества бессмысленны, ибо нереальны, как нереальна сама бесконечность, являющаяся всего лишь феноменологическим символом, который характеризует асимптотические свойства очень больших конечных множеств.

Непрерывная (континуальная) логика как детище теории нечетких множеств Л. Заде появилась позже (1965г.).

Логическая цепочка рассуждений, связанных с рекурсивными бесконечными множествами, превращается в порочный круг, ибо элементы этих множеств определяются через сами множества, которые, в свою очередь, определяются через свойства входящих в них элементов. Подобные определения непредикативны, следовательно, невыразимы ни на каком конечном языке. Для понимания этого достаточно попытаться выполнить компьютерную программу, включающую в себя бесконечную рекурсивную процедуру. Попытка всегда потерпит фиаско, ибо результативная, конечная во времени компьютерная программа заканчивается командой STOP, которая в нашей программе будет недостижима. Но приведенные выводы – еще не самое главное. Действительно, найденные противоречия касаются всего лишь абстрактных классов, внешне далеких от логики реальности. Всегда есть соблазн отнести возникшую проблему к имманентным проблемам самой логики. Но проблема противоречивости оказалась гораздо серьезней. Ориентация на поиск атомарных (протокольных) предложений, несущих достоверное априорное знание, приведет к тавтологии, ибо только тавтологии аксиоматичны. Все остальные высказывания носят вероятностный или метафизический характер в зависимости от того, стоит ли за ними опыт (реальность) или идея (сознание). Из системы априорных тавтологий можно вывести другую систему тавтологий – не более того: если А есть А и В есть В, то В есть А, если В есть А. Выход из тупика «ранний» Л. Витгенштейн и вслед за ним «Венский кружок» (М. Шлик, Р. Карнап и др.) усмотрели в строгом логическом анализе языка и в теории верификации. Согласно [33,164,165] все философские проблемы порождаются и могут быть разрешены так же, как порождаются и решаются логические парадоксы через порождение и преодоление неправильного понимания логики нашего языка. Философский смысл невыразим через познавательные предложения;

сущность вещей нельзя высказать, ее можно только молча показать в опыте. В результате философская проблема аксиоматического знания-базиса сводится к научной проблеме «встречи» познания с реальностью для достижения «радости констатации», «чувства окончательности», но не радости (чувства) истинности, ибо с точки зрения истинности (ложности) все научные высказывания – гипотезы. Философия же – не наука: «…нигде не записано, что Царица Наук сама должна быть наукой» [164, с.31]. В этой концепции просматривается первичная, пока еще чисто феноменологическая идея неполноты логики. Витгенштейн и «Венская школа» характеризовали язык как вербальный образ реальности (по аналогии с рисунком – графическим образом реальности или измерительным прибором относительно объекта измерения). Отсюда, если цель философии по Витгенштейну – логическое прояснение смысла предложений, сводящееся к узкой констатации фактов, отображаемых предложениями, то философия должна высказываться только естественнонаучными предложениями. Места для собственно философских предложений просто не остается, они бессмысленны, ибо внефактуальны. Философские предложения служат прояснению, «…тот, кто поймет меня, поднявшись с их помощью – по ним – над ними, в конечном счете признает, что они бессмысленны… Ему нужно преодолеть эти предложения, тогда он правильно увидит мир» [33, с.73]. Таким образом, «философская лестница» должна быть отброшена, после того как мы поднимемся по ней до фактов – смыслов предложений. Естественнонаучными предложениями ограничивается область того, что «может быть сказано». Обо всем, что вне этих предложений (философия и, в частности, метафизика, логика) «следует молчать», ибо оно бессмысленно. Но существует ли невысказываемое? Да, отвечает Витгенштейн, оно показывает себя, проявляясь в значимых (истинных или ложных) предложениях. Это – мистическое, метафизическое. Следствием идей логического анализа языка стала теория верификации, согласно которой область осмысленного исчерпывается эмпирически верифицируемыми научными предложениями. Для метафизики по условиям осмысленности нет места: просто не о чем сказать. Все, познаваемое метафизически, фактуально бессодержательно, незначимо, ибо не проверяемо по критериям ис тинности. Согласно теории верификации экспериментально-фактуальная подтверждаемость высказывания достаточна для его аксиоматизации. Но, хотя некоторые опыты (факты) могут подтвердить высказывание (теорию), всегда представится случай его неподтверждаемости, например, при выходе за область применимости теории, что a priori не предсказывалось. Так, целые пласты высказываний выпадают из области применимости самой теории верификации, хотя частично они проверяемы на истинность. Это, например, этические, эстетические, эмоциональные, феноменологические высказывания, которые хотя ничего и не утверждают, но их смысл косвенно связан с объективной реальностью, поскольку отражает психологическое и физиологическое устройство высказывающихся субъектов. Правда, этого явно недостаточно для значимых верифицируемых протокольных предложений. Но и любые верифицируемые научные предложения не аксиоматичны, не протокольны, ибо высказаны ограниченным, конечным по пространству-времени человеческим разумом на основе данных, полученных от ограниченных, конечных (в том же пространственновременном смысле) органов чувств и приборов. Таким образом, аксиоматичность протокольных предложений столь же относительна, как и истинность научных предложений. Тогда, может быть, истина состоит во взаимном согласии ( когерентности) нескольких предложений, где согласие – не тавтология, а непротиворечивость предложений (теория когерентности)? Отметим, что непротиворечивость предложений сама по себе недостаточна, в число анализируемых должны включаться только специальные предложения, которые выражают «факты непосредственного наблюдения» [165, с. 39]. Например, когерентность фантастических предложений не означает их аксиоматичности, т.к. в фантазиях нет вопроса о наблюдениях. Каков же принцип отбора специальных предложений? Принцип экономии – выбирать те, в которых требуется минимум изменений для обеспечения когерентности. Но отбираемый состав предложений и их когерентность – функции времени, т.к. «судьба предложений» зависит от происхождения методов их получения. А этим методам разные поколения философствующих субъектов доверяют (или не доверяют) по-разному. Следовательно, когерентные предложения отбираются субъективно, и не исключено, что наиболее значимыми могут полагаться наши собственные предложения, с которыми мы будем согласовывать чужие предложения, а не наоборот. Если мое – последний критерий, то это тупик аналитизма. Расселовская машина антиномий и последующее развитие логического позитивизма продемонстрировали его принципиальную неполноту как метода аналитической философии. Нам представляется, что проблема состоит в искусственной природе общепризнанных дискретных форм логики (формальной и математической) как дискретного, конечномерного образа мышления, претендующего на понимание и объяснение континуального (или близкого к континуальному), бесконечномерного бытия. Абстрактно-логическим мышлением занимается даже не весь мозг, а, в основном, только его левое полушарие, начиная с определенного возраста владельца, и уже это настораживает. Но ведь сознание, мышление, мироощущение и миропонимание – продукты всего мозга или того неведомого Логоса, который, возможно, использует наш мозг в качестве вторичного инструмента, а не первичного генератора. Более того, у нас нет никаких оснований отрицать участие в мышлении всего тела, ибо состояние последнего непосредственно или опосредованно влияет на сознание и когнитивные акты. Философский поиск смысла реальности, доведенный до результата, тождественен пониманию реальности. В то же время «наука, взятая сама по себе, в своем результате, действительно не мыслит, поскольку мыслит рассудочно… Истинно мыслит лишь человек, когда он мыслит разумно, чувственно, переживая предмет мысли… Именно такое мышление ведет к пониманию предмета мысли, знать же нечто можно и не понимая того, что знаешь» [122, с.26 ]. Дискретность дискурса как его объективное свойство – негатив мышления, часто упускаемый из виду. Пожалуй, первым на это обратил внимание Л. Заде [185], предложивший в 1965 г. концепцию нечетких, «размытых» множеств (fuzzy sets), которая привела к развитию, в частности, нечеткой логики и теории приближенных рассуждений. Б. Рассел в то время основное внимание уделял общественно-политической деятельности и адекватно не среагировал на новую логико-математическую парадигму, впрочем, как и остальные философы. А она заслуживала того. Ведь традиционная логика (формальная, математическая, машинная) – такой же артефакт, как и человеческий язык. Базирующийся на них дискурс ограничен правилами логического вывода и дискретностью языка, а потому и сам дискретен и запрограммирован логикой. Дискретность всегда беднее континуальности. Комбинаторика букв, конечных слов и фраз дает конечное (хоть и чрезвычайно большое) разнообразие сообщений. Только при бесконечном алфавите или/и бесконечных словах (фразах) разнообразие сообщений будет бесконечным, но это нереально. Отсюда проблема адекватности объяснения и понимания. Так, внутреннее, интуитивное понимание Бога не так-то просто выразить словами («Не помяни имя Господа твоего всуе»), душевную, от сердца музыку, поэзию, живопись невозможно воспроизвести в форме «объяснительных записок», слова любви бледнеют перед языком чувств. Если обратиться к математической теории множеств, то сошлемся на парадокс Ришара, состоящий в том, что лишь небольшая часть действительных чисел допускает словесное определение: «язык, пригодный для печатания на пишущей машинке, недостаточен для того, чтобы охарактеризовать каждое число (каждую точку континуума) индивидуально» [12, с.83]. На рис. 3 показано, как дискретизация непрерывного процесса F(t) с помощью конечного числа отсчетов скрывает, искажает его истинный характер. F(t) t Рис. 3. Дискретизация непрерывного процесса Нечто подобное происходит и при вербальной интерпретации понимания с помощью конечного множества комбинаций звуков, фонем, букв и слов. Вообще, любая дискретизация приводит к неминуемым ошибкам познания, объяснения и, в конце концов, к ошибкам понимания бытия. Расчленение познания целого объекта на познание его отдельных свойств, обусловленное ограниченностью средств познания, - это та же дискретизация с неминуемыми ошибками субъективного понимания, даже если каждое из средств в отдельности - аналоговое, а не дискретное по принципу действия. Объект как бы рассматривается в нескольких проекциях и cечениях, чиcло которых конечно и определяется числом средств. Чтобы познать целый объект, это число должно стремиться к бесконечности, что нереально. Арифметика (и математика в целом) - тоже не исключения. Сотрудничавший с Венским кружком профессиональный математик К. Гедель доказал упомянутую выше теорему, согласно которой любая адекватная непротиворечивая арифметическая логика неполна, т.е. существует истинное утверждение о целых числах, которое нельзя доказать в такой логике. Кроме того, из этой теоремы следует, что невозможно доказать непротиворечивость арифметической логики (пусть даже неполной) методами, которые выразимы в самой этой логике [7]. Теорема Геделя ставит под вопрос всеобщность математического языка объяснения (доказательства). Заслуга Геделя в том, что он строго математически доказал интуитивно понятные отношения между языком понимания и дискретным математическим языком объяснения, неполноту последнего. Философским следствием теоремы Геделя о неполноте можно полагать также недостижимость абсолютно точного (полного и непротиворечивого) научного объяснения бытия, основанного на математике. Математика и основанная на ней современная наука из разряда т.н. «точного знания» переходят в гуманитарный статус. Чем в таком случае восполнить дискурс, компенсировать неполноту его информационной упорядоченности, жесткости, творческой несвободы?

На прашивается ответ - неупорядоченностью, нежесткостью, свободной волей, которые несет в себе иррационализм интуиции, воображения, вчувствования, веры, дополняющий конечное бесконечным, дискретное непрерывным, речь интонацией, мимикой и жестом, текст воображением, музыкой и живописью, формальное неформализуемым, познаваемое понимаемым, детерминированное случайным, действительное возможным. В математике и информатике, в системах искусственного интеллекта все больший вес приобретает парадигма нечеткой (многозначной, бесконечнозначной, непрерывной) логики [60,96]. Теорема Геделя, справедливая для арифметической логики счетных множеств, пока не распространяется на непрерывную логику континуумов. По крайней мере, нам неизвестны подобные приложения этой теоремы. Сам же Гедель не дожил до появления новой логико-математической парадигмы. Теорема Геделя о неполноте логики и последовавшие за ней работы математиков, логиков и философов подправили Витгенштейна, утверждавшего, что «тайны не существует. Если вопрос вообще может быть поставлен, то на него можно и ответить» [33, с.72]. Оказывается, тайны существуют, ибо существуют неполнота и противоречивость логик и дискурса, приводящие к недоказуемости многих научных и ненаучных утверждений. Итак, общая характеристическая особенность вербально-логической и логико-математической форм рефлексии состоит в онтологической неоднозначности и неверифицируемости их языковых средств. Тогда отличительные особенности следует искать в степени этой неоднозначности и этой неверифицируемости. На подобный поиск нас нацеливает существенно разный уровень доказательности утверждений, прорефлексированных в разных семиотических системах. Так, доказательность математических утверждений обычно выше, чем вербальных, дедуктивных – выше, чем индуктивных. Научный метод принуждает принять результат теории силой своих абстрагированных доказательств в отличие от ненаучного метода, лишенного такого принуждения и потому прибегающего к таким сомнительным средствам, как приведение кон курирующей теории к противоречию, спекуляция на ее ошибках и/или затруднениях, отказ от научной «ереси» в пользу императива веры, не требующей доказательств. В отличие от веры, эксплуатирующей чувство, доказательство взывает к разуму, ибо «вера имеет силу только над некоторыми, разум же - над всеми» (А. Пуанкаре [112, с.654]). Здесь возникает проблема философского доказательства. Специфично ли оно по сравнению с традиционным научным (логико-математическим и демонстрационным) доказательством или это одно и то же? Философская аргументация использует традиционный логический дискурс, ставя при этом в центр своего внимания не истину (это прерогатива науки), а смысл, не мир, а человека в мире, не природу, а разум, познающий ее, ибо философия антропоцентрична по своей сути. И если естествознание интересуют вопросы «как?» и «почему?», каузальность явлений, доказательность истин, то философию в не меньшей степени интересует вопрос «зачем?», сущность явлений, понимание истин. Следовательно, полное философское доказательство должно включать в себя, как минимум, две составляющих: научную (рациональную) и аксиологическую, ориентированную на человека и согласующую научные результаты с его ценностным императивом. Среди ценностей человека (эстетической, нравственной, экономической, интеллектуальной, религиозной и пр.) прежде всего выделим нравственную ценность, которая, по нашему мнению, фундаментальна для остальных и не заменима остальными. Опираясь только на дискурсивное научное доказательство, философия рискует скатиться до уровня частной науки и лишить себя права считаться интегральным мировоззренческим знанием. Но как донести аксиологическую, в частности, нравственную составляющую доказательства? Ценностная ориентация человека образуется в результате сложного взаимодействия его иррационализма с рациональным знанием. Понять механизм этого взаимодействия уму не дано: «У сердца свой порядок, у ума же свой, состоящий в опоре на принцип и доказательство. Сердце обладает иными доказательствами, нежели ум» (Б. Паскаль, «Мысли»). Можно ли формально-логически обосновать про цессы воспитания, наслаждения, депрессии, феномены красоты, добра, зла в виде системы строго доказуемых теорем? Мы полагаем, нельзя;

есть понятия, категории, не подвластные философскому дискурсу, в частности, категория понимания, имеющая свои языковые средства. Но когда речь идет о фундаментальных сущностях бытия, находящихся в сфере интересов науки, онтологии и, возможно, теологии, тут без дискурса, голой верой и зачастую обманчивой интуицией не обойтись, все должно быть обосновано согласно принципу достаточного основания Г. В. Лейбница. Итак, для объяснения и доказательства превалирующим должен быть язык объяснения;

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.