WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Уральский государственный университет им. А.М.Горького На правах рукописи Гузикова Мария Олеговна «ТОТАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ» ...»

-- [ Страница 2 ] --

Koslowski P. Der Mythos der Moderne. Die dichterische Philosophie Ernst Jngers. - Mnchen: Wilhelm Fink Verlag, 1991. - S. 1-77. 171 Козловски П. Трагедия модерна. Миф и эпос ХХ века у Эрнста Юнгера // Вопросы философии. - 1997. - № 12. – С. 18. 172 См.: Brenneke R. Militanter Modernismus. Vergleichende Studien zum Frhwerk Ernst Jngers. - Stuttgart: M und P, Verlag fr Wiss. und Forschung, 1992. - S. 270.

О. Шретер (1993), посвятивший свое сочинение феномену техники в творчестве Э. Юнгера, не ставил своей задачей рассмотрение техники в контексте модернистских дебатов. Однако он сделал несколько важных замечаний о поисках смысла военного переживания и попытках Э. Юнгера инструментализировать технику173. Так, он пишет: «Осмысление Эрнстом Юнгером технических феноменов первой мировой войны характеризуется перманентными противоречиями и бессилием. Так как он пытается не анализировать причины войны, а описать ее феномены, он приходит к смыслу происходящего не через аргументацию, а через децизионистское постулирование»174. Х. Зегеберг (1889, 1990, 1991, 1994), концентрируясь в основном на аспекте техники в эссе Э. Юнгера, значительно обогатил дискуссию о модерности юнгеровских работ. Он, в частности, считает, что для «больших» эссе Э. Юнгера характерно «регрессивное движение, форсированное средствами радикальной модерности»;

«поэтому модерность, преодоление модерности и фиксация на до-модернистских образцах можно спроецировать на эту (Э. Юнгера – примечание Х. Зегеберга) мыслительную модель»175. Противоположного мнения придерживается историк Т. Рокремер (1994), приводящий три причины того, почему труды Э. Юнгера не следует считать «антимодернизмом»176: во-первых, это понятие слишком широкое, во-вторых, идентификация модерна с Просвещением и Французской Революцией носит нормативный и ограничивающий характер, и, в-третьих, Э. Юнгер ни в коем случае не прославляет до-модерн, а наоборот, стремится к обретению «сообразной времени альтернативы существующего модерна»177. К подобному выводу приходит и Г. Кизель (1994) в компаративистском исследовании «Научный диагноз и поэтическая версия модерна», сравнивая подходы к модерну М. Вебера и Э. Юнгера. Г. Кизель пишет:

Schrter O. “Es ist am Technischen viel Illusion”. Die Technik im Werk Ernst Jngers. – Berlin: Kster, 1993. – S.

174 Ibidem. S. 57. Segeberg H. Regressive Modernisierung: Kriegserlebnis und Moderne-Kritik in Ernst Jngers Frhwerk // Wirkendes Wort. – 1989. - №39. – S. 97. 176 Rohkrmer Th. Die Verzauberung der Schlange: Krieg, Technik und Zivilisationskritik beim frhen Ernst Jnger / Der Erste Weltkrieg: Wirkung, Wahrnehmung, Analyse / Hg. W. Michalka. – Mnchen: Piper, 1994. – S. 869. 177 Ibidem. S. 870.

«То, что в текстах Юнгера производит традиционалистское впечатление, есть не выражение его желания вернуться в до-модерн, но попытка перевести дискретный модерн в органологический сверх-модерн»178. Д. Кинг использовал с своем филологическом исследовании военных дневников Э. Юнгера междисциплинарную модель «классического модерна», модернизационных процессов, травмирующего переживания первой мировой войны и противоречивой реакции «консервативной силы воображения», предложив тем самым новый контекст для прочтения ранних текстов Э. Юнгера. Рассматривая дискретность и противоречивость юнгеровских дневников, он пришел к выводу, что его работы несут на себе печать ощущения кризиса культуры, свойственного в той или иной степени всем европейским интеллектуалам того времени. «Тексты Юнгера документируют проблемы, с которыми сталкивалась консервативная сила воображения, предпринимая попытку восстановить логоцентрические предустановления классического модерна несмотря на первую мировую войну, изменения в научной картине мира и философском и психологическом изображении самости»179. Справедливым представляется мнение Д. Кинга, согласно которому Э. Юнгера следует интерпретировать не только как модернистского писателя, но применять именно мультиперспективный, междисциплинарный подход для герменевтики, соответствующей сложности его письма. Несмотря на большое количество важных и интересных работ, рассматривающих работы Э. Юнгера в контексте модерна, следует признать наличие лакун в этой области исследования. Не был поставлен вопрос о локализации проекта «тотальной мобилизации» в исторических координатах переходного периода от модерна к некому пост-модерну. Не было выработано единого достаточно фундированного мнения о «векторе» юнгеровских работ: не решен во Kiesel H. Wissenschaftliche Diagnose und dichterische Version der Moderne. Max Weber und Ernst Jnger. Heidelberg: Manutius Verlag, 1995. - S. 109. 179 King J. “Wann ist dieser Scheikrieg zu Ende?” Writing and Rewriting the First World War. S. 286.

прос, следует ли относить проект «тотальной мобилизации» к регрессивному/реакционному либо прогрессивному модернизму. Настоящее исследование оспаривает тезиc о консервативной направленности Э. Юнгера на реакционное преодоление модерна и возвращение к домодерну и принимает сторону исследователей, подчеркивающих прогрессивный вектор политико-философских работ раннего периода творчества автора.

ГЛАВА II. «ТОТАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ»: КОНЦЕПЦИЯ «НОВОГО ЧЕЛОВЕКА» II.1. Война как новая форма жизни и Воин. Война как новая форма жизни. Первая главка эссе «Тотальной мобилизации» указывает задачу, которую автор ставил перед собой: «Мы, скорее, приложим все наши усилия к тому, чтобы собрать некоторые данные, отличающие последнюю войну, нашу войну, величайшее и действеннейшее переживание этого времени, от иных войн, история которых дошла до нас»180. В предисловии к сборнику «Война и воин» Э. Юнгер обозначил первую мировую войну как «событие, определившие облик нашей эпохи»181. В его понимании война была «центральным переживанием модерности»182, сигнатурой техникоиндустриальной эпохи183. Первая мировая война явилась для Э. Юнгера точкой отсчета нового времени. Вслед за Гераклитом184, он считал войну «создателем185 всего нового». В романе «В стальных грозах» он выделил «новизну» этой войны как ее основную характеристику. Например, говоря о сражении под Лангемарком, автор отметил, что там «кипели артиллерийские бои, каких еще не было в мировой истории»186, а описывая разведку боем при Реньевиле, Э. Юнгер упомянул, что во время этой акции «было расстреляно столько артиллерийских снарядов, что в 1870 году их хватило бы на целое сражение»187.

Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 11. Krieg und Krieger / Hrsg. E. Jnger. - Berlin: Jnker und Dnnhaupt Verlag,1930. - S. 1. 182 Kaes A. The Gold Gaze: Notes on Mobilization and Modernity // New German Critique. – 1993. - № 59. – P. 106. 183 Segeberg H. Regressive Modernisierung. Kriegserlebnis und Moderne-Kritik in Ernst Jngers Frhwerk // Vom Wert der Arbeit: zur literarischen Konstitution des Wertkomplexes “Arbeit” in der deutschen Literatur (1770-1930);

Dokumentation einer interdisziplinren Tagung in Hamburg vom 16. bis 18. Mrz 1988 / Hrsg. H. Segeberg. – Tbingen: Niemeyer, 1991. – S. 338. 184 Ср. Рассел Б. История западной философии. – М.: Академический проект, 2000. – С. 54: «Как и следовало ожидать, Гераклит верит в войну. «Война, - говорит Гераклит, - отец всего и царь всего;

одним она определила быть богами, другим – людьми;

одних она сделала рабами, других – свободными». И еще: «Гомер был неправ, говоря: «Да исчезнет война среди богов и людей!» Он не понимал, что молится за погибель Вселенной;

ибо, если бы его молитва была бы услышана, все вещи исчезли бы». И в другом месте: «Следует знать, что война – всеобща и правда – борьба, и что все происходит через борьбу и по необходимости». 185 Несовпадение родов обусловлено тем, что в нем. яз. «der Krieg» (война) - существительное мужского рода. 186 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 195. 187 Там же, с. 229.

Э. Юнгер запечатлел настроения августа 1914 г., ставшие кульминацией довоенного ожидания перемен: «Мы покинули аудитории, парты и верстаки и за краткие недели обучения слились в единую, большую, восторженную массу. Нас, выросших в век надежности, охватила жажда необычайного, жажда большой опасности. Война, как дурман, опьяняла нас. Мы выезжали под дождем цветов, в хмельных мечтаниях о крови и розах. Ведь война обещала нам все: величие, силу, торжество. Таково оно, мужское дело, - возбуждающая схватка пехоты на покрытых цветами, окропленных кровью лугах, думали мы. Нет в мире смерти прекрасней… Ах, только бы не остаться дома, только бы быть сопричастным всему этому!»188. Предстоящая мобилизация актуализовала святые ценности – «общности» в противоположность «обществу», национального единства в противоположность классовому конфликту, альтруизма в противоположность экономически ориентированному эгоизму. Для многих война означала структурную трансформацию общества, отказ от старого порядка и появление нового, мечты о котором культивировались задолго до августа 1914 г. В «Майн кампф» Гитлер, вспоминая предвоенные годы, образно назовет их состоянием перед землетрясением, трудноуловимым, почти невыносимым ощущением напряженности, нетерпеливо жаждущим разрядки, и, по всей видимости, неслучайно эти фразы относятся к довольно удачным в литературном отношении пассажам его книги: «Уже во времена моей жизни в Вене, - говорится там, - над Балканами лежала та белесая духота, которая обычно предвещает ураган, и уже вспыхивал порой яркий луч, чтобы, однако, тут же снова затеряться в жуткой темени. Но затем пришла война на Балканах, а вместе с нею пробежал и первый порыв ветра над занервничавшей Европой. Приходящее ныне время лежало тяжелым кошмаром на людях, нависая, словно лихорадочный тропический зной, так что ощущение приближающейся катастрофы в результате вечного беспокойства стало, наконец, страстным желанием: пусть же, наконец, небо даст волю року, которого уже ничем не удержать. И вот уже упа Там же, с. 35.

ла первая мощная молния – разошлась непогода, и в громы небесные включился грохот батарей первой мировой войны»189. Выразителем чаяний и беспокойства стала молодежь. Возникшее в Германии в конце XIX - начале XX века молодежное движение, которое на две трети состояло из отпрысков среднего класса190, определило свое стремление «к новой, лучшей Германии»191 в так называемой «мейсснерской формуле» во время встречи на г. Большой Мейсснер в 1913 г. Если Гитлер после войны стал архитектором новых гроз, то Э. Юнгер увидел свою роль в том, чтобы регистрировать эти тектонические изменения, стать «сейсмографом» новой эпохи. «Мгновения коллективного транса, как, например, призыв к мобилизации нации, стали тем разрывом в историческом времени, который наполнен представлениями о чем-то «новом»«192. Настроения августа 1914 г. напоминали карнавал. Это был переход от статики к динамике, от состояния к процессу, основной метафорой которого стала метафора текучести и потока. Война стала для атомизированного бюргерского общества общим «проектом» или, как говорили в то время, «общей судьбой». Она стирала различия, делала людей равными. В особенности в среде образованного бюргерства, так называемого «Bildungsbrgertum», война связывалась с освобождением из пут буржуазного общества. «Только на войне оборона Германии была обороной от «Brgerlichkeit» – социальной атомизации, торгашеской морали, аналитического разума и эксплуататорских договорных общественных отношений, который были характерны для Англии. Коммерциализованный Альбион стал воплощением врага»193. Восторженный отказ от индивидуальности, от частной жизни, наслаждение жизнью в подчинении и вынужденным равенством - все это было попыткой найти убежище не от свободы, но от противоречий модерна. «...

Цит по: Фест И. Гитлер: Биография. С. 117. См.: Mosse G.L. Die vlkische Revolution: ber die geistigen Wurzeln des Nationalsozialismus. S. 202-203. 191 Niekisch E. Die Gestalt des Arbeiters // ber Ernst Jnger / Hrsg. H. Arbogast. – Stuttgart: Klett-Cotta, 1995. – 79 S. 192 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. – Cambridge, London, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1979. – P. 15. 193 Ibidem. Р. 59, 70.

189 фронтовое поколение, в заметном отличии от избранных ими духовных отцов, было совершенно захвачено желанием увидеть гибель всего этого мира фальшивой безопасности, поддельной культуры и притворной жизни»194. Представление о том, что война станет освобождением от пут буржуазного общества было основано на традиционном понимании войны как противоположности миру. Полугипнотическое состояние воодушевления августа 1914 г. превратило войну не просто в акт защиты отечества, но сделало ее массовым движением. Уже присоединение к этой восторженной массе гарантировало ощущение причастности к национальной общности. Этот опыт единения стал чертой, разделявшей солдат, вступивших в войну на первой стадии от тех, кто вступил в нее позже, в период разгара позиционной войны, где лишенный инициативы человек чувствовал себя всего лишь бессильной жертвой, перемалываемой жерновами техники. Для поколения Э. М. Ремарка, для тех, кто присоединился к войне в 1915 г., она предстала лишенной романтического ореола, которым был отмечен август 1914 г. Для автора романа «На западном фронте без перемен» война означала только жуткую демонстрацию превосходства материала над людьми. Однако и у тех, кто по началу был ослеплен величием национального подъема, отрезвление не заставило себя ждать. Сразу по вступлении в войну Э. Юнгер понял, что ему не скоро предстоит увидеть и поучаствовать в «схватках пехоты на покрытых цветами, окропленных кровью лугах». После недолгих курсов доброволец Э. Юнгер стал участником боевых действий, когда война уже вступила в затяжную позиционную фазу. Окопная жизнь, жизнь под землей означала конец традиционной войны. «Мелкие тактические действия проводились лишь в той мере, в какой служили расширению позиций или наращиванию огневой мощи обороны. За несколько недель до нашего прибытия некая рота после слабой артподготовки отважилась на одну из таких локальных атак Арендт Х. Истоки тоталитаризма. - М: ЦентрКом, 1996. - С. 436.

на отрезке в какие-то сто метров. Французы угробили нападающих, из которых лишь единицы добрались до своих проволочных заграждений»195. Э. Юнгер выделил в войне несколько этапов: первый этап примерно до середины 1916 г.– «попытка выиграть войну устаревшими полевыми схватками», потерпевшая неудачу в позиционной войне;

второй этап – «битва с участием техники с ее колоссальными резервами», которая к концу 1917 г., в свою очередь, сменилась третьим этапом – «планомерной технической войной»196. Для всех участников войны, независимо от времени их призыва, от того, были ли они профессиональными военными или едва окончившими школу добровольцами, война стала решающим событием их личной истории. Э. Юнгер воспринял войну как ключевое событие своего поколения. В этой битве материала человек оказался в таких условиях, которые сотрясли его устои. Солдаты первой мировой пережили глубокую трансформацию личности, война изменила их характер. Для добровольцев, вступивших в бой, не достигнув еще 20летнего возраста, война стала институтом социализации, их университетом. «Многие ветераны настаивали на том, что их опыт был инициацией»197. Человек перестал быть величиной в этой войне, он не влиял на события. Она была загадочным столкновением элементарных, природных сил. Э. Юнгер создал мистическую картину войны. Зрелище сражений «напоминает вулканы, в которых прорывается наружу всё тот же внутренний огонь земли, но которые действуют в очень разных ландшафтах. Так, участвовавший в войне в чем-то подобен тому, кто побывал в эпицентре одной из этих изрыгающих огонь гор»198. Сознание человека не справлялось с осмыслением происходившего. Реальность, представшая перед солдатом первой мировой, была сравнима лишь со стихиями природы, столкновение с которыми вызывало шок: «Сотни тяжелых батарей грохотали вокруг Комбля и в нем самом, беспорядочные снаряды с Юнгер Э. В стальных грозах. С. 43. Там же. С. 102. 197 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 12. 198 Jnger E. Die totale Mobilmachung // Krieg und Krieger (hrsg. v. E. Jnger). - Berlin: Junker & Dnnhaupt, 1930. – S. 11. (русский перевод – А.В. Михайловского (неопубл.) Приводится с разрешения переводчика).

195 шипением и воем проносились над нашими головами. Все было окутано густым дымом, сквозь который высвечивались пестрые ракеты – вестники беды. Голова и уши болели так, что мы могли обмениваться только отрывистыми, похожими на рык фразами. Способность к логическому мышлению и чувство собственного достоинства, казалось, оставили нас. Ощущение неотвратимого и неизбежного вставало перед нами, как встреча с прорвавшейся стихией»199. Вот как Э. Юнгер описал минометный обстрел: «Казалось, сами законы природы потеряли свою силу. Воздух искрился, как в жаркие летные дни, и его изменчивая плотность заставляла твердые предметы танцевать. Сквозь облака скользили черные прочерки теней. Вой стал абсолютным, его не было слышно. Только неясно просматривалось, как тысячи тыловых пулеметов взметали в небо свои свинцовые фонтаны»200. После обстрела поле боя становилось хаосом, «в котором уже нет понятия ни «лево», ни «право»«201. Первая мировая война была не просто механизированным столкновением национальных государств и их интересов, но противостоянием разных эпох: «Чтобы представить это наглядно, вернемся еще раз к войне. Когда мы рассматривали, к примеру, те силы, которые действовали под Лангемарком, могло возникнуть впечатление, будто речь тут, в сущности, идет о процессе, разворачивающемся между двумя нациями. Это верно лишь в той степени, в какой сражающиеся нации представляют собой рабочие величины, являющиеся основой этого процесса. В центре столкновения стоит вовсе не различие наций, а различие двух эпох, из которых одна, становящаяся, поглощает другую, уходящую. Таким образом, определяется глубина и подлинный характер этого ландшафта. […] Несомненно, это событие, подлинный размах которого пока еще не поддается никакому измерению, намного превосходит по своему значению не только французскую революцию, но даже немецкую реформацию. Непосредственно за его ядром следует шлейф второстепенных столкновений, которые спо Юнгер Э. В стальных грозах. С. 129. Там же. С. 269. 201 Там же. С. 228.

199 собствуют скорейшей постановке всех исторических и духовных вопросов и которым еще не видно конца. Не принимать в них участие, означает понести потерю, которую уже сегодня вполне ощущает юношество нейтральных стран. Здесь проходит черта, разделяющая не только два столетия»202. Это объяснение Э. Юнгер абстрагировал до исторической доктрины и обобщил, в конце концов, до сигнатуры эпохи. Осмысление военного опыта оказало решающее влияние на развитие и создание концепции «тотальной мобилизации». Э. Юнгер задавался вопросом, с которым сталкивается каждый солдат после проигранной битвы. Он не мог признать бессмысленность прошедшей войны, ведь особенность человеческого сознания состоит в том, чтобы обнаруживать смысл и некую структуру даже там, где ее нет. «Мы должны верить, что у произошедшего есть высший смысл, более высокий, чем тот, которым мы способны его наделить, и высшее предназначение, в рамках которого свершается то, к чему мы мним себя предназначенными. А иначе, одним ударом у нас будет выбита почва из-под ног, и мы будем неуверенно ступать в этом бессмысленном, хаотическом, случайном мире»203. Разве напрасны были жертвы, принесенные на алтарь войны? Разве зря стоял солдат на забытом посту? Э. Юнгер постоянно задавался вопросом, что же тогда двигало этими людьми, что заставляло их подняться посреди шквального огня и идти в атаку? Каково объяснение этого «вопреки»? - «Тогда ведь это, наверное, Родина, честь и долг движет ими? Но если сейчас, в тот самый момент, когда взрывы гранат окружают нас огненной стеной, кто-нибудь закричал бы «За Родину», ответом ему была бы дикая ругань. Здесь не место для воодушевления, и, это должно быть сказано, здесь происходит работа, которая делается почти бессознательно и потому имеет животный характер. Пока человек чувствует себя личностью, он весь состоит из страха. Но то, что он все же поднимается, преодолев этот страх, доказывает, что за ним стоит высшая воля.

202 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 236-238. Jnger E. Der Wille // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 201.

Человек не ощущает ее, все личное, индивидуальное в нем противится ей, это говорит лишь о том, насколько же мощной должна быть эта воля. Это потенциальная энергия идеи, которая здесь превращается в кинетическую и безжалостно предъявляет свои требования»204. Таким образом, бессознательная работа, а значит, и бессмысленная, имеет, однако, высший смысл. Послевоенные романы Э. Юнгера были посвящены поискам смысла военного переживания. До 1945 г. в Германии было продано около четверти миллиона экземпляров книги Э. Юнгера «В стальных грозах». Это свидетельство того, что военная проблематика, составившая предмет юнгеровких дневников, была чрезвычайно актуальна в широких слоях общества205. Для Э. Юнгера этот смысл должен присутствовать, хотя он не подвластен опыту;

«волевым действием он преодолевает истинность собственного опыта и постулирует: война имеет смысл»206. Р. Вудс назвал юнгеровскую интерпретацию войны калейдоскопом сменяющих друг друга ощущений бессмысленности и осмысленности, в котором, однако, просматривается сознательная схематизация военного опыта: «Психологически и политически военные дневники новых националистов многослойны, их объединяет чувство сомнения – сомнения в том, имеют ли смысл огромные жертвы, принесенные на войне. Но эти источники не просто многослойны, они обладают типичной структурой. В общем, позитивное выносится на передний план, чтобы оправдать войну и придать ей смысл: война истолковывается как природное явление, как выражение национальной судьбы, как нечто самоценное»207. В подтверждение приводится манера Э. Юнгера постоянно вносить отражающиеся в последующих редакциях изменения, в процессе которых он вытесняет обуревающие его сомнение, подчеркивая позитивные, смыслообразующие моменты. Подобной аргументации придерживается 204 Jnger E. Der Kampf als inneres Erlebnis. - Berlin: Verlag von E.S. Mittler und Sohn, 1942. - S. 93 Военные произведения Э. Юнгера были созданы и опубликованы до начала волны военной прозы, которая пришлась на период Великой депрессии. Именно тогда роман «В стальных грозах» вышел на английском и французском языке. 206 Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistischen Ideologie und ihrer theoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Scmitt und Ernst Jnger. S.80 207 Woods R. Konservative Revolution und Nationalsozialismus in der Weimarer Republik.// Intellektuelle in der Weimarer Republik / Hrsg. W. Bialas, G. Iggers. – Fr./M., Berlin, Bern, New York, Paris, Wien: Lang, 1996. – S. 126.

Х.-Х. Мюллер, который указывает на то, что юнгеровское понятие войны коренится в понимании ее возможной бессмысленности208. Война по Э. Юнгеру имеет смысл постольку, поскольку она существует. Более того, признание бессмысленности войны было бы равноценно потере собственной идентичности209. Чересчур разительным был контраст лихорадочной праздничности, настроением порыва и радости ожидания первых дней войны и крахом всех иллюзий, которым сопровождалось поражение: «В эти минуты в меня закрадывалось чувство, до сих пор мне чуждое: глубокая перемена в ощущении войны, происходящая на затянувшейся на краю бездны жизни. Сменялись времена года, приходила зима и снова лето, а бои все шли. Все устали и притерпелись к лику войны, но именно эта привычка заставляла нас видеть все происходящее в совершенно другом, тусклом свете. Никого больше не ослепляла мощь ее проявлений. Чувствовалось, что смысл, с которым в нее вступали, иссяк и не удовлетворяет больше, - борьба же требовала более суровых жертв. Война подбрасывала все более сложные загадки. Странное это было время»210. В первые годы после войны, в особенности, период с 1918 по 1920 гг., Э. Юнгер пребывал в тяжелейшем кризисе. Бегство от бессмысленного бюргерского существования, против которого он бунтовал в свои школьные годы, привело его на войну, еще более бессмысленную и жестокую. И хотя вылазки в ничейную землю, разведка боем и особенно редкие столкновения с врагом лицом к лицу, во время которых ему на ум даже приходили детские воспоминания из книг К. Мая, давали Э. Юнгеру возможность в какой-то мере удовлетворить его дух искателя приключений, в остальном война была нудной повседневноMller H.-H. Der Krieg und die Schriftsteller. Der Kriegsroman der Weimarer Republik. S. 286. Ср. картину потерянной связи с реальностью, которую дает Й. Фест : «Столь же неподготовленная политически, сколь и психически, нация, верившая, по выражению одного современника, в превосходство своего оружия так же, «как в Евангелие», рухнула в тартарары. Есть одно высказывание Гинденбурга, оно настолько же поучительно, как и трудно понимаемо, и свидетельствует, как тяжело умирали иллюзии нации. После признания Людендорфа, что война проиграна, старый фельдмаршал, выступая, потребовал тем не менее от министра иностранных дел приложить все силы, чтобы добиться аннексии лотарингских рудников. Здесь впервые проявилась та особая форма нежелания считаться с реальностью, с помощью которой многие – и их количество росло – спасались от национальных бед и депрессии и все последующие годы вплоть до опьяняющей весны 1933 г. Эффект этого шокового перехода «от победных фанфар к надгробному песнопению поражения» переоценить невозможно. Отрезвляющий удар наложил такой отпечаток на историю последующих лет, что, можно сказать, ее нельзя по-настоящему понять без этого события». - Фест И. Гитлер: Биография. С. 135. 210 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 299.

209 стью. Имея сильную тягу к героизму, он предпринимал попытки вырваться из этого заколдованного круга, самой невыносимой чертой которого было однообразие. Все награды Э. Юнгер получил за действия, требовавшие инициативы, мастерства командира и личной отваги. Потеря иллюзий осложнялась тем, что Германия потерпела в войне поражение. Подписание Версальского мира было для Э. Юнгера даже большим ударом, чем само поражение в войне, он видел в этом разгул индивидуализма и отсутствие всяких представлений о какой бы то ни было общности: «Много времени понадобилось фронтовику для того, чтобы осознать, по каким законам жил этот другой мир. Он обнаружил, что его место в нем лучше всего описывается при помощи слова «национализм». Это слово не просто отражает то омерзение, которое он испытывает от партий или отдельных слоев людей, в нем – отвращение от всего мира, от времени, которое нужно всего лишь пережить, не тратя на него своих внутренних резервов, потому что невозможной стала любая завершенная система ценностей»211. Возвращение с поля боя в обычный мир, где Э. Юнгер не мог найти себе места, осложнялось еще и тем, что теперь он лишился иллюзий, веры в то, что где-то он сможет реализовать себя, обрести, наконец, счастье искателя приключений. Период 20-х годов – время метаний Э. Юнгера между двумя полюсами – vita activa и vita contemplativa212. В повести «Штурм» Э. Юнгер следующим образом зафиксировал это состояние: «В этой двойной игре страстей, которая бросала его, как между двумя женщинами, из одних объятий в другие, Штурм был несчастлив. Он предпочел бы одно из двух: или видеть себя человеком действия, использующим свой ум как средство, или быть мыслителем, для которого внешний мир был только лишь объектом наблюдения»213. Это напряжение между желанием вырваться в vita activa и невозможностью это сделать изза того, что эти аффекты заглушаются благодаря постоянно ясному сознанию, 211 Jnger E. Revolution und Frontsoldatentum // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 57. Жизнь активная и жизнь созерцательная (лат.) 213 Jnger E. Sturm. - Mnchen: Klett-Cotta, 1979. - S. социолог Н. Элиас назвал «результатом процесса цивилизации»: «Именно это характерно для изменений психического аппарата в ходе цивилизации – с ранних лет индивиды приучаются к дифференцированному стабильному регулированию поведения, оно приобретает у них характер автоматизма, становится самопринуждением, которое выступает как нечто непреодолимое даже в том случае, если осознается»214. Кульминация романа «Штурм» демонстрирует невозможность разрубить этот гордиев узел – главный герой романа погибает. В 1920-е гг., выбрав в отличие от своего героя Штурма vita activa215 - поприще политической публицистики, – Э. Юнгер объяснил войну тем, что миллионы пали на поле битвы за будущее, за другую, лучшую Германию. Однако, та форма государственного правления, которая появилась после войны, Веймарская республика, со всеми ее слабостями и недостатками, никак не могла отвечать представлениями Э. Юнгера о новой, лучшей Германии, она была лишь «господством неполноценных»216. «Он никогда не скрывал, что Веймарская республика не была той новой Германией, на которую он так надеялся»217. А значит, как об этом уже говорилось выше, стране нужна была революция: «Протест будет совершаться не сериями докладов о смысле миссии немецкой нации и не книгами, анатомирующими марксизм, а размеренно и трезво гранатами и пулеметами на уличной мостовой»218. Он не был сторонником «духа Ло Норберт Э. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования.: В 2 т. – М.;

СПб: Университетская книга, 2001. – Т. 2. - С. 240. 215 Примечателен комментарий Х. Арендт по поводу послевоенного активизма в Германии: «Сверх того, казалось, что активизм дает новые ответы на старый беспокойный вопрос «кто я есть?», который всегда выплывает в годы кризиса с удвоенной настойчивостью. Если общество утверждало: «Вы то, чем кажетесь», послевоенный активизм на это отвечал: «Вы то, что Вы сделали» (например, человек, кто первым перелетел через Атлантику, как в «Der Flug des Lindberghs» («Полет Линдберга» - прим. Мое – М.Г.) Брехта) – ответ, после второй мировой войне повторенный и слегка измененный Сартром: «Вы – это Ваша жизнь» (в «Huis Clos»). Упорное появление таких ответов объясняется не столько их логической обоснованностью в качестве новых определений сущности личности, сколько их полезностью для возможного бегства от социальной определенности, от множества взаимозаменяемых ролей и функций, навязываемых обществом. Выход был в том, чтобы делать нечто героическое или преступное, но непредсказуемое и не предписанное кем-то еще»: Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. И.В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А.Д. Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л.А. Седова. Под ред. М.С. Ковалевой, Л.М. Носова. - М: ЦентрКом, 1996. – С. 440. 216 Jnger E. Arbeiter und Soldaten des 20. Jahrhunderts // Jnger E. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 432. 217 Niekisch E. Die Gestalt des Arbeiters. S. 80. 218 Jnger E. Schliet Euch zusammen! Schluwort // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 224.

карно»219. С первой статьи, написанной Э. Юнгером сразу после ухода с военной службы, до последнего дня существования Веймарской Республики, он требовал «настоящей революции со всеми ее признаками и лозунгами»220. Этот призыв принципиально отличает его от консервативных фронтовых кругов, с представителями которых в журналах фронтового союза «Стальной шлем»221 он достаточно быстро разошелся. Публикации созданного Э. Юнгером издательства «Формарш» были обращены уже не к фронтовикам, а к молодежи – новой, «по-настоящему националистической духовной элите». «Формарш» существовал под эгидой капитана Эрхарда, члены его бригады и были, в основном, подписчиками журнала. Выход капитана Эрхарда из фронтового союза «Стального шлема», о котором повествует в своих воспоминаниях Э. фон Заломон, сопровождался резкими упреками обеих сторон. Показательно, каким именно образом руководитель «Стального шлема» Ф. Зельдте отмежевался от более радикальных элементов во фронтовых кругах, к которым относил себя и Э. Юнгер. Ф. Зельдте охарактеризовал суть союза следующим образом: «Мы – не союз возбужденных молодых людей!»222. Для Э. Юнгера было очевидно, что война поставила под сомнение все ценности и освободила дорогу к образованию абсолютно нового государства, отвечающего вызовам современного технизированного мира: «За эти годы прояснилась картина будущего государства. Многочисленны будут его корни. Оно будет национальным. Оно будет социальным. Оно будет обороноспособным. Оно будет авторитарным. Это значит, что новое государство будет принципиально отличаться не только от Веймара, но и от старой кайзеровской империи.

Dupeux L. Der “Neue Nationalismus” Ernst Jngers 1925-1932. Vom heroischen Soldatentum zur politischmethaphysischen Realitt // Die groen Jagden des Mythos. Ernst Jnger in Frankreich/ Hrsg. P. Koslowski. Mnchen: Wilhelm Fink Verlag, 1996. – S. 18. 220 Jnger E. Revolution und Idee // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 36. 221 Э. Юнгер и его единомышленники, в частности, редактор журнала «Штандарте» Г. Франке, пытались использовать печатные органы «Стального шлема» как трибуну для выражения своих национал-революционных идей. Их попытки сводились к тому, что превратить традиционный союз фронтовиков в политическое объединение, активно выступающее против Веймарской «системы», и воспрепятствовать его превращению в парламентскую партию. Радикальность их призывов была принята в штыки заботящимся о своей солидной репутации союзом. В результате, сотрудничество Э. Юнгера со «Стальным шлемом» прекратилось. Группа образовала новые журналы: «Арминиус» и «Формарш», на страницах которых была продолжена атака на погрязших, по их мнению, в буржуазности членах фронтового союза. 222 Salomon E. von. Der Fragebogen. S. 292.

Оно будет националистическим. Это будет государство будущего, так как национализм не был разрушен войной и ее последствиями, но возник посредством их и из них, о таком национализме раньше не могло быть и речи. Это новое, небюргерское чувство, отличное от патриотизма предвоенного времени, подвижное, пылающее, родственное жизненной энергии наших больших городов, в которых он растет, в отличие от консервативного ощущения жизни, огромными темпами. Национализм по сути своей не реакционен, он - революционен»223. Первая мировая стала революционным импульсом не только для Германии, но и для всего мироустройства. В концепции «тотальной мобилизации» появилось глобальное измерение. «Оба эти явления — мировая война и мировая революция — сплетены друг с другом более тесно, чем это может показаться на первый взгляд;

они суть две стороны одного события космического характера, они зависимы друг от друга во многих отношениях, — как в том, что касается их истоков, так и в том, что касается их начала»224. После войны «образ военного процесса уже вписан в порядок мирного положения вещей»225. Для Э. Юнгера, как и для многих его соратников, война не была окончена в 1918 г. В письме к К. Шмитту он пишет: «Какие сюрпризы преподнесет нам год 1935, в котором я желаю Вам и Вашим близким всего наилучшего? Мы находимся на двадцать втором году мировой войны, и таким образом, возможно, ее треть уже позади»226. После войны фронтовики мерили мирную жизнь военными категориями. Перефразируя К. фон Клаузевица, Э. Юнгер писал: «Для нас политика - это продолжение войны другими средствами. Но эта политическая война до сих пор ведется в форме позиционной борьбы, в тактическом разнобое, в котором войска чувствуют себя связанными, потому что им не достает четкого, ясно очерченного плана»227. Метафора политики как войны - не 223 Jnger E. Schliet Euch zusammen! Schluwort// E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 218. Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 11. 225 Ibidem. S. 15. 226 Jnger E. – Schmitt C. Briefe 1930-1983. S. 44. 227 Jnger E. Unsere Politiker // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 64.

редкость, но своеобразие юнгеровского видения состоит в том, что политика сравнивается с позиционной войной, связывающей руки инициативе, не допускающей свершения великих дел. Э. Юнгер выявил основную характеристику первой мировой: эта война была тяжелой повседневной работой. Романтическое представление о войне как о противоположности бытовой повседневности, как о другой, нетрудовой деятельности было развенчано. Особенно болезненным был процесс потери иллюзий для добровольцев, им пришлось пережить жестокое разочарование в своих мечтах о том, что война поможет им освободиться от оков буржуазной повседневности. В отличие от профессиональных солдат, для которых ведение войны было службой, повседневным трудом, для добровольцев война, казалось, была возможностью уйти от раз и навсегда заведенного механизма бюргерского общества – смены труда и свободного времени. То, что они испытали на этой индустриальной войне, было, по сути, процессом пролетаризации. Как и «гражданская» жизнь, война была тяжелой, во многом унизительной работой. Именно жизнь рабочего была моделью существования солдата на индустриализированной войне228: «Мы – настоящие мастера на все руки, окоп ежедневно предъявляет нам тысячу требований. Мы роем глубокие штольни, строим блиндажи и бетонные убежища, готовим проволочные препятствия, создаем мелиоративные устройства, обшиваем, укрепляем, устраняем, удлиняем и срезаем, засыпаем выгребные ямы – короче, со всем управляемся сами»229. Война вливается в более обширную картину грандиозного процесса работы: «Наряду с армиями, встречающимися на полях битвы, возникают невиданные дотоле армии транспорта, снабжения, оборонной индустрии, — армия работы вообще»230. Мир и война перестают быть разделенными в сознании: «На последней, к концу этой войны уже наметившейся стадии этого процесса нет ни одного движения, - будь то движение домработницы за швейной машинкой, 228 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 91. Юнгер Э. В стальных грозах. С. 79. 230 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. которое, по крайней мере, косвенно не имело бы отношения к военным действиям. В этом абсолютном использовании потенциальной энергии, превращающем воюющие индустриальные державы в некие вулканические кузни, быть может, всего очевиднее угадывается наступление эпохи работы, - оно делает мировую войну историческим событием, по значению превосходящим французскую революцию. Для развертывания энергий такого масштаба уже недостаточно вооружиться одним лишь мечом, - вооружение должно проникнуть до мозга костей, до тончайших жизненных нервов»231. Эту задачу принимает на себя тотальная мобилизация – «тот акт, через который широко разветвленная и многократно дифференцированная электрическая сеть современной жизни одним щелчком на распределителе подводится к большому потоку военной энергии»232. Традиционное противопоставление войны и мира, тыла и фронта было снято. Мобилизация перестала носить характер «частичного мероприятия». Война стала тотальной. Она объединила две традиционно удерживаемые на расстоянии друг от друга реальности. Но последние возможности такой мобилизации еще не были достигнуты, а достичь их можно «лишь тогда, когда образ военного процесса уже вписан в порядок мирного положения вещей»233. Военное командование осознало правоту этого утверждения уже во время первой мировой, потребовав объединить политическое и военное руководство страной в руках «харизматического полководца»234. После войны военные были проникнуты мыслью, что предпосылкой успеха последующей войны является «заблаговременная подготовка немецкого населения к новой войне»235. Подходящим средством для «мобилизации всех духовных и физических сил» нации было как постоянное напоминание о «великом переживании войны», так и «целенаправленная психологическая подготов231 Ibidem. S.14. Ibidem. 233 Ibidem. S. 15. 234 Mobilmachung fr den totalen Krieg. Die propagandistische Vorbereitung der deutschen Bevlkerung auf den Zweiten Weltkrieg / Hrsg. F. Fischer, K.-D. Grothusen, G. Moltmann. – Opladen: Westdeutscher Verlag, 1976. – S.15. 235 Такие взгляды встречаются в трудах Э. Людендорфа, С. Зольдана, С. Метцша и др.

ка» всего немецкого населения236. Акцент на подготовке духовных сил немцев был сделан еще и потому, что наращивание технических ресурсов было ограничено условиями Версальского договора. Пацифистские настроения следовало подавлять, а националистические - приветствовать. Важная роль в подготовке к будущей войне отводилась пропаганде, в особенности возросло значение технических средств пропаганды. Военное командование считало, что именно эффективная пропаганда привела противника к победе. При помощи по-новому осознанной пропаганды в народе должны были поддерживаться устремления к повышению обороноспособности страны, так как «в будущем оказывать сопротивление внешней угрозе» будет не одно только войско, а, как выразился в одном из своих докладов генерал-лейтенант В. Муфф, «нерушимая рабочая общность»237 всех немцев, подхватив тем самым мысль Э. Юнгера о войне как о составной части гигантского процесса работы. «Тотальная мобилизация» была возможна в «тотальном» государстве. Модель такого государства была создана К. Шмиттом. Он обозначил своевременное государство при помощи термина «тотальное» в противовес «нейтральному» государству XIX в. «Тотальное» государство в отличие от своего предшественника распространило сферы своего влияния не только на техникоэкономическую область, но и проникло и захватило социальную и ментальную сферы своих граждан. «В этом абсолютном охвате потенциальной энергии, преобразуемой индустриальными державами в вулканических кузнях, наверное, наиболее очевидно проглядывает наступление эпохи четвертого сословия»238, приход нового человека, писал Э. Юнгер. Воин. Война стала мощным объединительным принципом, ее всевластие было настолько безраздельным, что пригасило национальные и затушевало индивидуальные различия. Общая доля была мощным объединительным принциHesse K. Der Feldherr Psychologus. Ein Suchen nach dem Fhrer der deutschen Zukunft. – Berlin: Mittler, 1922. – 219 S. 237 Muff W. Vortrag, gehalten im Herbst 1932, abgedruckt in: Wehrgedanken. Eine Sammlung wehrpolitischer Aufstze/Hrsg. F. Von Cochenhausen. – Hamburg, 1933. – S. 33-48. (Zit. S. 43): Zit. nach: Mobilmachung fr den totalen Krieg. Die propagandistische Vorbereitung der deutschen Bevlkerung auf den Zweiten Weltkrieg /Hrsg. F. Fischer, K.-D. Grothusen, G. Moltmann. – Opladen: Westdeutscher Verlag, 1976. – S.18. 238 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 14.

пом: «В некоторых местах позиции, например у взрывных камер, посты расположены не далее чем в тридцати метрах друг от друга. Иногда здесь завязываются личные знакомства;

Фрица, Вильгельма или Томми узнаешь по его манере кашлять, свистеть или петь»239. На участке передовой, где стояла рота Э. Юнгера, наблюдались случаи самочинного временного перемирия: «Когда на следующее утро, насквозь промокший, я вышел из штольни, я не мог поверить своим глазам. Местность, носившая до сих пор на себе печать смертного запустения, приобрела ярмарочный вид. Солдаты обеих сторон выбрались из этой ужасающей жижи на брустверы, и уже на пространстве между проволочными заграждениями завязался оживленный обмен шнапсом, сигаретами, мундирными пуговицами и прочими вещами. Масса фигур в хаки, до сих пор лишь изредка показывающихся из английских окопов, ошеломляла, как призрачное видение среди ясного дня»240. После войны представителям «окопного поколения» из ранее враждовавших стран зачастую легче было найти общий язык в общении между собой, чем в общении с «гражданскими». Принадлежность к воинскому товариществу давало Э. Юнгеру, как и многим его соратникам, ощущение причастности. Военный опыт сформировал представление автора о сообществе фронтовиков как об идеальном коллективе. Идеализация окопного содружества еще усилилась по возвращении домой, в мирную повседневность, связанного с отчуждением от мирной жизни. Это чувство усиливалось за счет ощущения своей ненужности, трудностей с реинтеграцией в общество, место в котором было потеряно. Оказалось, что Родина, мысль о которой заставляла солдат сражаться все эти долгие четыре года, могла преспокойно обходиться и без них. Эта потеря иллюзий вела, по формулировке Э. Лида, к «реидеализации войны, где еще недавно велись сражения, к идеализации «фронтового товарищества», военной жизни и ее простоты»241. В отличие от французских и английских фронтовиков, испы Юнгер Э. В стальных грозах. С. 77. Там же. С. 89. 241 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 189.

239 тывавших схожие трудности с реинтеграцией в общество, для германских солдат оно еще более осложнялось из-за поражения в войне. Фронтовые узы объединяли не только оставшихся в живых, но и павших товарищей. Символом этих уз стал неизвестный солдат242, в фигуре которого соединилась «страсть к анонимности и поиск забвения», но и долг по отношению к павшим. Фронтовое сообщество стало преодолением гуманистического представления о развитии свободной личности в его специфически немецком варианте и деформацией этого представления в период «рефлексивной модернизации». В соответствии с этим представлением необходимым условием для полноценного развития личности был отрыв человека от практических и социальных связей, «одиночество и свобода». Это привело к культивированию своего «Я» и, одновременно, послужило препятствием для выработки коллективной идентичности образованного слоя немецкого общества и стало причиной того, что в качестве такого объединяющего момента выступил институт государства243. Солдаты первой мировой были скреплены общим опытом, который Э. Юнгер сравнивал с религиозным феноменом: нисхождением благодати. Прошедший войну человек перерождался, ему открывалось нечто непостижимое рассудком. «Здесь, где собирались носители фронтового духа и воинский авангард, концентрировалась воля к победе, обретая форму в очертаниях суровых и закаленных лиц. Здесь оживала стихия, одухотворяющая дикую грубость войны, здоровая радость опасности, рыцарское стремление выдержать бой. Но протяжении четырех лет огонь постепенно выплавлял все более чистую и бесстрашную воинскую касту»244. Этой «новой кастой» стал Воин, анонимный неизвестный солдат, готовый жертвовать собой, с новым отношением к боли. Уникальным новшеством, привнесенным войной во всю Европу, стало ужесточение жизни245. На этой войне впервые вошли в употребление стальные каски, Фигура неизвестного солдата – порождение первой мировой войны, и, прежде всего, знак ее массовости. См. об этом: Breuer St. Anatomie der konservativen Revolution. – Darmstadt: Wiss. Buchges., 1995. - S. 19. 244 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 176. 245 Mosse G. Intervista sul nazismo. Bari, 1977. – P. 44. Цит. по: Рахшмир П. Ю. Гитлер Йоахима Феста. С. 14-15.

242 ставшие еще одним символом перерождения человека в эпоху техники: «Это был первый немецкий солдат, на котором я видел стальную каску, и он тотчас показался мне жителем некоего нового, таинственного и сурового мира. […] Обрамленное кантом стальной каски, его неподвижное лицо и монотонный, сопровождаемый шумом фронта голос производил на нас жуткое впечатление. За какой-то короткий срок в чертах этого вестника, который должен был сопровождать нас во властилище огня, запечатлелось клеймо, отличавшее его от нас чем-то, чего нельзя было выразить словами»246. В военных романах Э. Юнгера и в его публицистике происходит мифологизация воина, радикализация его облика. Надежда на новую жизнь, зародившаяся в августе 1914 г., не исчезает на протяжении всей войны и выходит за ее рамки. Ожидание изменений, чувство общности, отказ от частной жизни прошли испытание реальностью войны, они не перестали быть желанной целью и не казались иллюзорными. Они ушли во внутрь, т.е. были интернализованы. Объединения ветеранов стремились ритуализовать и сохранить позицию солдата как человека, который существовал вне социальных категорий и статусных различий. Ветеран, пожертвовавший собой ради выживания Отечества, претендовал на то, чтобы быть репрезентативной фигурой нации. Но долгое нахождение вне условностей общества, вне класса и других категорий социальной дифференциации препятствовало его активному участию в послевоенной политической и общественной жизни. Фронтовик был далек от реальной политики. Политический активизм был призывом стать инструментом судьбы. Но солдат вступил из мира, «где все определяло дело, в мир, где все определяло слово»247. Возможно, именно из-за того, что Э. Юнгер преувеличил политический потенциал фронтовиков, и не был услышан его призыв «Сомкните ряды», обращенный преимущественно к членам «Стального шлема». Как следствие произошел отход Э. Юнгера от фронтовых союзов, его обращение к анархизму, особенно 246 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 125. Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 203.

заметный в «Авантюрном сердце» с его типажами «Desperado» и «Dynamitero» - взрывоопасных, близких к элементарным силам людей248. Военное переживание стало основой целого ряда произведений Э. Юнгера 1920-х гг. На протяжении нескольких лет воин был надеждой Э. Юнгера на осуществление нового мира, был глашатаем «нового» национализма. Более того, воин, солдат, фронтовик был основной читательской аудиторией книг и статей автора. Лишь получив отповедь от руководителя «Стального шлема», Э. Юнгер осознал, что фронтовики были слишком консервативной аудиторией, не подходящей для осуществления его революционных чаяний, не имевших к тому же четкой практической формы. Обратившись к тематике перетекания военного в мирное время, войны – в работу, Э. Юнгер синтезировал два типа этой эпохи масс и машин, создав тип Рабочего. «Солдатский» или «новый» национализм был преодолен Э. Юнгером. В конце 1920-х гг. проект «тотальной мобилизации», предусматривающий появление типа Рабочего, по сути идентичного типу Воина, начал обретать более четкие контуры. Воины как ограниченная масса влились во всеобъемлющую массу Рабочих. Рабочий – это каждый на своем посту. Кульминация типов происходит в вожде. Вождь – первый солдат, первый рабочий. II.2. Техника и Рабочий. Опыт первой мировой войны, оказавшей решающее влияние на формирование личности автора, и присущий Юнгеру, возможно врожденный, возможно благоприобретенный «невовлеченный» взгляд на мир позволил ему осознать масштабы новой, «рабочей эпохи». Первая мировая война проявила планетарные тенденции, развивавшиеся с начала эпохи Просвещения, - всеобщую технизацию и массовизацию мира. Как писала Х. Арендт: «Новое время в семнадцатом веке начало с теоретического возвеличения труда, а в начале нашего Breuer St. Anatomie der konservativen Revolution. S. 154-155.

(XX столетия – примечание мое – М.Г.) столетия кончило превращением всего общества в работающий социум»249. Как отмечали многие, XX век начался не по календарю, настоящим его началом стали выстрелы в Сараево. «Война привела к появлению в экономике новых гигантских форм ее организации, благодаря которым капиталистический строй осознал свои возможности. Рационализация и конвейер, тресты и корпорации делали как никогда очевидной структурную слабость всех малых образований. Уже в течение тридцатилетия, предшествовавшего мировой войне, число самостоятельных хозяев уменьшилось в крупных городах примерно вдвое, теперь их доля сокращается еще быстрее, тем более, что материальная база была подорвана войной и инфляцией. Жупелы общества анонимной конкуренции, засасывающего, высасывающего и выбрасывающего одиночку, воспринимаются теперь во всей их наглядности и выливаются в многочисленных анализах современной ситуации в страх перед гибелью возможности существования индивидуального существования вообще: индивидуум растворяется в функции, человек включается как «бессознательная машина» в некие необозримые процессы…»250. Тотальное разрушение, ставшее реальностью первой мировой, не оставило сомнений - овладение технологией и ее массовое применение достигло такого уровня, что обернулось против своего создателя. «Индустриализация была ничем иным как революцией «вещей»«251. Антимодернистский протест был направлен против того, что массовое производство, повторение одного объекта во множестве экземпляров разрушило его символическую ценность, то значение, которым он обладал в доиндустриальном обществе. По мнению Т. Феблена, кризис ценностей в Германии был особенно острым из-за того, что в про Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В.В. Бибихина;

Под ред. Д.М. Носова. – СПб.: Алетейа, 2000. – С. 11. 250 Фест И. Гитлер: Биография. С. 158. 251 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 64.

цессе индустриализации произошло столкновение современной технологии и доиндустриальных «habits of mind»252. Техника вышла из-под власти homo faber, инструмент перестал быть средством познания. На смену homo faber пришел animal laborans253. Для технократа жизнь перестала быть неделимым целым, стала простой суммой частей: «Мания технократов – свести все в мире к полезной деятельности, как бы заставить мир служить себе, потому что они не в силах противостоять ему как партнеры, бессильны его охватить»254. Расколотый, чужой мир впервые воочию предстал перед человеком во время первой мировой войны. Бессилие, невозможность рационального объяснения происходящего, бессвязность событий, невозможность увидеть врага лицом к лицу, потеря связи между солдатом и командиром, потеря привычных ценностей и ориентиров – такой была реальность на этой войне. Единственным якорем в этом хаосе стала профессиональная этика, умение обращаться с вверенным механизмом, стоя на боевом посту. В этом умении заключены истоки эпохи Рабочего. Человек технический - это человек организованной массы: «Техника принесла с собой ощущение власти: человек ныне в значительно меньшей степени находится во власти окружающего его мира, чем это было в прошлом. Однако власть, которую принесла нам техника, носит общественный, а не индивидуальный характер;

средний индивидуум, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров, в XVII веке добился бы большего, чем он мог добиться ныне. Научная техника требует сотрудничества многих индивидуумов, организованных под единым руководством. Поэтому тенденции ее развития направляются против анархизма и даже против индивидуализма, ибо она требует крепко сколоченной общественной структуры»255.

Veblen Th. Imperial Germany and the Industrial Revolution. - New York, 1946. - P. 85 См. об этом подробнее: Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. С. 329-424. 254 Фриш М. Homo Фабер. Роман / Пер. с нем. – М: Канон-пресс, Кучково поле, 1998. – С. 167. 255 Рассел Б. История западной философии в ее связи с политическими и социальными условиями от античности до наших дней: В 3-х кн. – М.: Академический проект, 2000. – С. 458.

Позиция Э. Юнгера по отношению к современному миру, эпохе техники выкристаллизовалась уже в начале 1920-х гг. Как в военных романах, так и в публицистических статьях он часто говорил о признаках новой технической эпохи. Он слышал, как «век машин отбивает такт в больших городах», в которых «действует внутренняя энергия, простирающаяся в бесконечность»256. Э. Юнгер не сопротивлялся приходу технической эпохи, он воспринимал его как неотвратимое развитие, отвернуться от которого невозможно. Он восхищался применением техники на войне, особенно в морских сражениях и авиации: «Здесь было объединено все, что выделяет современную цивилизацию, - энергия, разделение труда, рациональность техники и тот тайный категорический императив, который придает легированному металлу машин окончательную твердость […]»257. Позиция героического реализма заставляла прямо посмотреть на происходящее, признать, что создание обернулось против своего создателя: «Тут эпоха, сынами которой мы являемся, поворачивается к нам своей оборотной стороной. Господство машины над человеком, раба над господином, становиться очевидным… Материалистический род одержал победу, техника празднует свой кровавый триумф…»258. Но человек – не объект, он – режиссер событий. За развитием и применением техники стоит человек, он придает машинам смысл и направляет их. Однако, чтобы стать господином машин, человек должен, по мнению Э. Юнгера, пройти суровую школу. Познать технику, овладеть ею и понять предел ее возможностей можно только на войне. Автор положительно реагировал на сращение техники и человека: «Совершенно очевидно, что в мире, где техника стала второй человеческой природой, и привычка к ней уже столь велика, что ее присутствие почти неощутимо, человек сможет развиваться свободнее»259. Война дала идеальный, с точки зрения Юнгера, пример сращения человека с машиной - лодки и самолеты с пило 256 Jnger E. Unsere Politiker // E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 65. Jnger E. Luftfahrt ist not! Vorwort// E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 404. 258 Jnger E. Feuer und Blut. Ein kleiner Ausschnitt aus einer groen Schlacht. – Berlin: Hanseatische Verlagsanstalt, 1929. – S. 31. 259 Ibidem. S. 406.

тами-камикадзе, танк. Чем больше степень отказа человека от притязаний на индивидуальность, тем легче осуществить это сращение. Кульминация такого сращения органики и механики была реализована Э. Юнгером в технократическом государстве Рабочего. Техника служит способом мобилизации мира, которую проводит рабочий. Х. Зегеберг выделил в этом процессе три ступени: пассивную работу, активную работу (в обозначении Э. Юнгера «специальный» тип работы) и тотальную работу, на каждой из которых степень органического сращения человека и машины, человека и инструмента увеличивается260. Э. Юнгер замечал, что мобилизация мира с помощью техники является деструктивным процессом, разрушающим старые порядки, приводит к униформированию человека. Но это состояние перехода закончится становлением более стабильного порядка. Использование технических средств постепенно станет чемто совершенно естественным, машина предстает еще одним органом человеческого тела. По мере улучшения технологических характеристик такого «органа» техника теряет собственную власть, «динамика до сих пор разрушительного технико-индустриального развития идет на спад»261. Для прояснения того, что имел в виду Э. Юнгер, достаточно вспомнить, насколько естественными стали со временем движения человека, управляющего автомобилем в потоке машин, - у него появился своего рода технический «инстинкт», позволяющий ему совершать сложные действия, не задумываясь. В юнгеровском изображении технического века «начисто отсутствует метафорика потери или нехватки, часто встречающаяся в литературных диагнозах времени»262, и это связано с тем, что автор полностью принимает прогресс развития техники и индустрии. Однако, этот процесс, в соответствии с представлениями автора «Тотальной мобилизации», вполне управляем, то есть, его представление о технике в корне отличается от современных ему утопий, в коСм. Segeberg H. Technikverwachsen. Zur Konstruktion des “Arbeiters” bei Ernst Jnger // Deutschunterricht. – 1994. - №46, H.3. – S.40-50. 261 Ibidem. S. 44. 262 Ibidem.

торых техника предоставлена самой себе263: «’Победное шествие техники’ оставляет за собой широкий след из разрушенных символов. Его неминуемым результатом является анархия, - та анархия, которая разрывает жизненные единства на составляющие их атомы. Разрушительная сила этого процесса хорошо известна. Позитивная сторона его состоит в том, что техника сама коренится в культе, что она располагает собственными символами и что за техническими процессами кроется борьба между гештальтами. Поэтому кажется, будто она в сущности своей нигилистична, так как ее наступление затрагивает всю совокупность отношений и так как ни одна ценность ни в состоянии оказать ей сопротивление. Однако именно этот факт и должен озадачить нас: он выдает, что техника, хотя сама она лишена ценности и якобы нейтральна, носит тем не менее служебный характер»264. Техника, по Юнгеру, это некий язык, рациональный, способный однозначно решать поставленные перед ним вопросы, а кроме того, примитивный, так как «для понимания его знаков и символов не требуется ничего, кроме их голого существования»265. Однако логика этого языка – это логика особого рода, которая «по мере обнаружения своих преимуществ выдвигает собственные притязания и умеет преодолевать любое сопротивление, которое несоразмерно ей»266. Он настолько прост, что им начинает пользоваться все большее число людей, сфера его действия расширяется, таким образом, техника выступает «самым действенным, самым неоспоримым средством тотальной революции»267. Она разрушает старый порядок и мобилизует его для нового порядка, но «поставить технику на службу по-настоящему и без каких-либо противореСр., например, в «Рабочем»: «Быть может, очень скоро нам станет непонятна та гордость, с которой человеческий дух очерчивает свои безграничные перспективы и которая породила свою особую литературу. Мы сталкиваемся тут с ощущением стремительного марша, который окрыляет конъюнктурные настроения и в расплывчатых целях которого отражается блеск старых лозунгов разума и добродетели. Здесь происходит замена религии – и притом религии христианской – познанием, которое берет на себя роль Спасителя. В пространстве, где мировые загадки разрешены, на долю техники выпадает задача избавления человека от обрекшего его на работу проклятья и создания ему условий для занятия более достойными вещами». - Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 253. 264 Там же. С. 246. 265 Там же. С. 249. 266 Там же. С. 250. 267 Там же. С. 251.

чий можно будет только тогда, когда в распоряжающихся ею единичных людях и их сообществах будет репрезентирован гештальт рабочего»268. В процессе определения места техники в мобилизующемся мире Э. Юнгер дал описание современности как «переходного ландшафта»: «Таким образом, в практическом отношении мы сталкиваемся с тем фактом, что наша жизнь разворачивается в некоем промежуточном пространстве, для которого характерно не развитие само по себе, а развитие в направлении вполне определенных состояний. Наш технический мир не является областью неограниченных возможностей;

скорее, его можно охарактеризовать как эмбрион, стремящийся достичь совершенно определенной стадии зрелости» 269. От взора автора не укрылось, что современность не стремится к созданию долговечных форм, ничто не создается в расчете на долгий срок, все носит промежуточный характер и предназначено для недолгосрочного использования: «Здесь нет какого-либо постоянства форм;

все формы непрерывно видоизменяются и находятся в динамическом беспокойстве. Нет никаких устойчивых средств;

нет ничего устойчивого, кроме роста кривой показателей, которые сегодня обращают в металлолом то, что еще вчера являлось непревзойденным инструментом. Поэтому постоянства нет и в архитектуре, в образе жизни, в экономике, ибо все это связано с устойчивостью средств, как она была свойственна топору, парусу или плугу. […] Оказывается, что целые поколения уходят, не оставив после себя ни сбережений, ни памятников, но всего лишь отметив собой определенную стадию, определенный уровень мобилизации»270. Развитие техники привело к новому ощущению времени – время для современного человека стало изменчивой величиной, стало ощущаться его ускорение. К. Ясперс также указывал на взаимосвязь технического прогресса и переменой в чувстве времени: «После относительно стабильного состояния в течении тысячелетий, в конце XVIII в. в технике и вместе с тем во всей жизни Там же. Там же. С. 254. 270 Там же. С. 254-255.

268 людей произошел переворот, быстрота которого возрастает вплоть до сего дня»271;

«… состояние непрерывного изменения, в которое мы вовлечены, требует для себя всех сил и резервов, коими располагает жизнь. Мы живем в эпоху великого расточения, единственное следствие которого видится в ускоренном беге колес. Пусть в конечном счете совершенно безразлично, двигаемся ли мы со скоростью улитки или со скоростью молнии, - при условии, что движение предъявляет к нам постоянные, а не изменчивые требования. Однако своеобразие нашего положения состоит в том, что нашими движениями управляет настойчивое стремление к рекордам и что минимальная единица масштаба, которым измеряется ожидаемые от нас достижения, непрестанно растет. Этот факт в значительной мере препятствует тому, чтобы жизнь в какой-либо из областей могла закрепить для себя надежные и неоспоримые порядки»272. Такое ускорение времени влечет за собой увеличение подвижности сознания. Мир, в котором все текуче, не предлагает более никаких прочных ориентиров. Как и его философы-современники – Х. Ортега-и-Гассет, К. Ясперс, Э. Юнгер связывает развитие техники с отрывом человека от своих корней, от традиции. К. Ясперс пишет: «… произошел - и происходит по сей день – полный отрыв человека от его почвы. Он становится жителем Земли без Родины, теряет преемственность традиций. Дух сводится к способности обучаться и совершать полезные функции»273. Однако в отличие от культуркритиков К. Яперса и Х. Ортеги-и-Гассета Э. Юнгер приветствует разрушительный характер эпохи преобразований. Кроме того, по его мнению, развитие техники в XX веке стремится к своей завершенности, к оформленности: «В то же время инструменты приобретают бльшую определенность и однозначность – и, можно сказать, большую простоту. Они приближаются к состоянию совершенства, - и как только оно будет достигнуто, будет завершено и развитие»274. Таким образом, Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 115. 272 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 263. 273 Ясперс К. Истоки истории и ее цель. С. 115. 274 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 256.

юнгеровский диагноз современности совпадает с тем, как ее видели такие философы, как М. Фуко и Ж. – Ф. Лиотар, но расходится с ними в том, что Э. Юнгер усматривает конечность состояния непрерывной изменчивости. По мере того совершенствования техники создается единое «техническое пространство», на всем протяжении которого распространяется «техническая тотальность» - «завершенность техники есть не что иное, как один из признаков завершения тотальной мобилизации» 275. Юнгеровское видение техники формировалась на фоне сложившихся представлений о месте техники в жизни человека. Гуманистическое восприятие техники как средства, при помощи которого субъект - человек - способен достичь какой-либо цели имеет амбивалентное значение: с «позитивной» стороны техника помогает человеку обуздать природу и приблизиться к достижению таких целей, как счастье, свобода и благосостояние, технический прогресс помогает человеку избавиться от ограничений, наложенных на него природой;

с «негативной» стороны та же техника – инструмент эксплуатации одних людей другими. Это представления, являвшиеся доминантой в эпоху Просвещения, уже в XIX веке попали под огонь культуркритики, утверждавшей, что в процессе применения технических средств достижения цели сама цель смещается и видоизменяется276. По мере усложнения технических средств возобладал дискурс об автономизации, демонизме и совершенстве техники. Она перестает быть средством достижения цели, а становится такой целью сама, человек из господина техники превращается в ее раба. В это же время появились стратегии, направленные на реинструментализацию техники. Они пользовались аргументацией остранения человека от техники, близкой к воззрениям Гегеля или Маркса. В соответствии с этими представлениями, техника трактуется как продукт человеческой деятельности, который обернулся против своего создателя. Отсюда было выведено требование вернуть технике ее первоначальное инстру Там же. С. 257, 262. Ср., например, Sieferle R.P. Fortschrittsfeinde? Opposition gegen Technik und Industrie von der Romantik bis zur Gegenwart. - Mnchen, 1984.

275 ментальное назначение. Вопрос встал о том, кто мог стать тем субъектом, который будет способен на это? Воззрения Э. Юнгера практически совпадают с представлениями культуркритической феноменологии, изображающей технический мир как непостижимый демонический конструкт. Однако принципиальное отличие его позиции в том, что он считает ошибочным одноуровневое представление об отношении человека и техники: «Это основное заблуждение заключается в том, что человека ставят в непосредственное отношение к технике – будь то в качестве ее творца или в качестве ее жертвы. Человек выступает здесь либо как начинающий чародей, заклинающий силы, с которыми он не умеет справиться, либо как творец непрекращающегося прогресса, спешащего навстречу искусственному раю. Но мы станем судить совершенно иначе, если увидим, что человек связан с техникой не непосредственно, а опосредованно»277. Техника по Э. Юнгеру, как об этом уже говорилось выше, – это тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир. Однако, приняв технику, человек, согласно концепции «Рабочего» становится «не только субъектом технических процессов, но в то же время и их объектом»278. Такая трактовка позволила Р.П. Зиферле утверждать, что и попытка обуздания техники и возвращение ее в привычное русло, предпринятая «Рабочим» не может считаться успешной, так как «те гештальты, которые, подобно «Рабочему», находятся на пике времени, сами становятся выражением демонического совершенства техники»279. По глубинному убеждению Э. Юнгера, техника никоим образом не является инструментом прогресса. Из этого вытекает и его постулат, что воззрение эпохи рационализма, согласно которому «техника в качестве оружия будто бы производит между людьми вражду, так же ложно, как и перекликающееся с ним воззрение, будто там, где техника выступает в качестве средств сообщения, Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 235. Там же. С. 246. 279 Sieferle R.P. Die “Gestalt des Arbeiters” im technischen Zeitalter. Eine Einfhrung // Titan Technik: Ernst und Friedrich Georg Jnger ber das technische Zeitalter. / Hrsg. F. Strack – Wrzburg: Knigshausen&Neamann, 2000. – S. 96.

277 она имеет своим следствием укрепление мира»280. В таком случае, субъектом, который совершенно не способен овладеть техникой, является бюргер, представитель эпохи прогресса. Рабочий. Законы и тенденции технизированного мира требуют появления нового человека, новых ценностей, новой этики. Воин – своего рода кокон, из которого появляется Рабочий. Рабочий Э. Юнгера не имеет ничего общего ни с рабочим в обычном понимании этого слова, ни с рабочим движением. Рабочий – это не социологическая, а метафизическая, мифическая величина. В этом советский философ С. Одуев находил доказательство протофашизма Э. Юнгера: „Самой трудной задачей, которую предстояло решить фашизму в осуществлении своих кровавых планов, была задача завоевания масс на свою сторону, путем демагогии, пока он был еще не у власти, а затем также при помощи устрашения и террора. Его теоретические приспешники пытались нащупать такие точки соприкосновения между немцами, принадлежащими к разным социальным группам, такие общие моменты, принятие которых могло привести к какой-то, пусть эфемерной, консолидации классово разобщенных сил народа в какую-то общность, желательно расовую, скрепленную единством крови. Но это лишь средство, формальная основа. Суть задачи состояла в том, чтобы вбить в сознание немца иллюзию единства интересов между эксплуататорами и эксплуатируемыми, и в первую очередь, конечно, между буржуазией и пролетариатом, снять противоречия между ними. Философия предшествующего периода (в лице Шпенглера и т. п. ) помогла создать некий противоестественный симбиоз между капиталистическим и социалистическим обществами в форме «прусского» социализма. «Новый» социализм, уже в замысле соединенный с оголтелым национализмом, стал достоянием фашизма. Э. Юнгер сделал следующий шаг: мифом о «рабочем» он подсказал теоретическую модель, в которой может синтезироваться непримиримая противоположность между буржуазией и пролетариатом. Этот синтез оказался соблазнительным как идеальная, Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 279.

программная установка, открывающая национал-социализму некоторые возможности для идеологического влияния на рабочий класс, точнее, для разложения и развращения пролетарского сознания. Не будем спорить о степени эффективности этой модели, но ее «мобилизующее» воздействие не подлежит сомнению»281. Как отмечает Б. Лопухов, и итало-фашистский корпоративизм видел своей задачей растворение классового сознания в «общенациональном» с целью расширения массовой базы движения: «Фашистские «камераты» отстаивали принцип объединения рабочих и предпринимателей в одной организации. Отсюда термин «корпорация», т.е. производственные объединения, который они употребляли в названиях своих профсоюзов. Сама эта идея уже в новое время нашла свое наиболее яркое выражение в папской энциклике «Рерум Новарум» в XIX в. Правда, там необходимость создания корпораций выводилась из принципов христианской морали, у фашистов же – из общих национальных интересов»282. Рабочий Э. Юнгера – это Голем283. Рабочий не является ни классом, ни сословием. Э. Юнгер отказывался пользоваться схемой, подразделяющей общество на такие социальные группы как классы или сословия: «Только привыкшему к механическим образам уму процесс последовательной смены господства может представляться так, как если бы, подобно тому как стрелка часов отбрасывает на циферблат свою тень, сословия одно за другим проскальзывали в пределы власти, в то время как внизу уже пробуждалось сознание нового класса»284. Он, как и Дрие ла Рошель285 указывает на проницаемость и взаимопроникновение социальных групп: «Так, со стиранием сословий и урезанием привилегий одновременно исчезает и понятие касты воинов;

представлять свою Одуев С.Ф. Тропами Заратустры (Влияние ницшеанства на немецкую буржуазную философию). С. 159 – 160. 282 Лопухов Б.Р. История фашистского режима в Италии. – М.: Наука, 1977. – С. 31-32. 283 Sombart N. Patriotische Betrachtungen ber die geistesgeschichtliche Bedeutung von Ernst Jngers “Arbeiter”, anllich der Neuauflage 1964 // Frankfurter Hefte. – 1956. - # 20. - S.392. 284 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 68. 285 Ср. Ла Рошель Д. Против Маркса // Ла Рошель Д. Фашистский социализм. – СПб: Владимир Даль, 2001. – С. 39-96.

страну оружием не является отныне обязанностью и преимуществом одних только профессиональных солдат — это становится задачей вообще всех способных носить оружие». Э. Юнгер предостерегал от отождествления рабочих «с четвертым сословием»: «… если рабочие истолковываются как сословие, это происходит именно под бюргерским углом зрения…»286. Различие между рабочим и бюргером заключено «не во временной последовательности их господства», а в ранге: «Ведь рабочий находится в отношении к стихийным силам, даже простого наличия которых бюргер никогда не ощущал»287. Рабочий в противоположность бюргеру – не индивидуум, но тип. Показательно, что один из соратников Э. Юнгера по национал-большевистским кружкам указал на то, что понятие типа Рабочего – это «понятие планетарного масштаба. Ленин снова и снова говорит о новом «типе» государства, которое государством более не является (империя)»288. Юнгеровский Рабочий – это тип, порожденный массовым обществом, в котором «всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает себя таким же, «как и все», и не только не удручен, но и доволен собственной неотличимостью»289. Рабочий – это винтик огромной машины государства, не задающий вопросов и не претендующий на осмысление происходящего. Отрекаясь от своих нужд, он концентрируется на великой задаче, на исполнении необходимости. Для Рабочего значение имеет лишь готовность жертвовать собой, а не осмысленная цель, ради которой должна быть принесена жертва. Этот «продукт гигантского омассовления индивидов»290 утратил интерес к собственному благополучию и избавился от необходимости нести ответственность. «Омассовление» - результат распада классового общества. Тип аполитичного Рабочего стал возможен тогда, когда «классовая система рухнула и унесла с собой всю ткань Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 68-69. Там же. 288 Die Schleife. Dokumente zum Weg von E. Jnger. S. 82. 289 Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. – М.: Искусство, 1991. – С. 310. 290 Арендт Х. Истоки тоталитаризма. С. 420.

286 из видимых и невидимых нитей, которые связывали людей с политическим организмом»291. В тотальном технократическом мире подчинение индивидуума требованиям общего плана становится необходимостью. Единственный пригодный для измерения государства Рабочего масштаб – планетарный. В этом планетарном мире отдельный человек – никто. На уровне отдельного человека эта тотальность переживается в процессе тотальной мобилизации. По мнению Н. Зомбарта, Юнгер испытывает триумф при описании процесса тотальной мобилизации, потому что он убежден, этот процесс пойдет на пользу немцам. При всех планетарных масштабах, Рабочий – это немец. Как только немцы смогут выполнить свою историческую миссию и превратиться в Рабочих – им сразу же обеспечено мировое господство. Соединение трех элементов: индустриального общества, тотального государства и исторической миссии немцев приведет эту «опоздавшую» нацию к долгожданному мировому господству. Таков был, по Н. Зомбарту, и ход мыслей современников Юнгера292. В то время как техника в период тотальной мобилизации представляет собой хаотическую, ненаправленную энергию, в период после установления господства Рабочего, ей будет придан строгий порядок. Функция искусства, способного усмирить технику, по сути магическая, сакральная функция. Технизированное общество, эстетически преобразованное, создает путем объединения искусства и работы новые формы культа, в которых художественное творчество возвращает себе утраченную социальную ценность и становится центром социальной жизни. Работа становится сама по себе эстетическим актом, заменяющим разрушенный религиозный культ. Рационализация мира превращается в свою противоположность. В мире Рабочего, где «мера свободы каждого определяется мерой его работы»293, на вершине иерархии стоит художник, исполняющий роль жреца, носитель новой этики «героического реализма» и Там же. С. 419. Sombart N. Patriotische Betrachtungen ber die geistesgeschichtliche Bedeutung von Ernst Jngers “Arbeiter”, anlsslich der Neuauflage 1964. S.395. 293 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 291 жертвенной этики294. В тройном союзе всезнающего, трактующего тайны социального развития, воина, носителя новой жертвенной этики, и автора новой эстетики, интегрального средства нового общественного устройства, легитимируется претензия иметь власть в собственных руках (это и есть Юнгер)295. Подведем итоги. Осмысление военного опыта стало первым шагом на пути создания проекта тотальной мобилизации. Первая мировая война была осознана Э. Юнгером как центральное переживание модерности. Новый характер этой войны, превративший традиционные полевые сражения в битву материала, стал глашатаем эпохи масс и техники. Технологический прогресс, достижения которого были в полной мере продемонстрированы в ходе войны, стал кульминацией и логическим продолжением модернистских ценностей: рациональности и науки. Эти ценности, предназначенные обезопасить и оградить человека от внешних опасностей, породили машины, обернувшиеся против того, кого следовало защищать. Смысл военного переживания не был имплицитно присущ войне, он был постулирован Э. Юнгером. Невозможность обретения смысла грозила потерей идентичности для целого поколения. Постулировав смысл военного переживания, Э. Юнгер продемонстрировал отказ стать в ряды «потерянного поколения», признавшего бессмысленность жертв, принесенных на алтарь войны. Такое по сути рациональное, механическое постулирование смысла укладывается в модернистскую схему. Интеграция в мирную жизнь была значительно осложнена фактом поражения Германии в войне и установлением Веймарской республики, нагруженной негативными смыслами с самого начала своего существования. Э. Юнгер стал ярым противником Веймарской демократии, этого, по его словам, «господства неполноценных». Но, в отличие от своих соратников по «консервативной революции», он считал революцию, хотя и незавершенным, но необходи Там же. С. 188. Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistische Ideologie und ihrer theoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Schmitt und Ernst Jnger. S. 111-112.

294 мым шагом на пути к установлению «нового порядка», контуры которого были определены им позднее. Война предстала Э. Юнгеру в обличье тяжелой работы, в процессе которой сословные и другие отличия нивелировались. Произошла пролетаризация масс. Войско стало, по сути, амальгамированной рабочей массой. Рамки позиционной войны резко ограничили возможность проявления индивидуального героизма, солдат стал все более приобретать типические черты, становиться типом. Тип воина был радикализирован и мифологизирован Э. Юнгером и возвышен им до репрезентанта новой эпохи. Именно воин огнем и мечом был призван расчистить дорогу новому миру. Но полноценное сращение с механизмами было дано осуществить следующему типу, вобравшему в себя признаки типа воина, - Рабочему. Стремление автора не отказаться от техники, но поставить ее на службу «тотальной мобилизации» мира, является модернистским по своему характеру. Отказ от индивидуальности и приветствие вторжения «опасного» в жизненное пространство стали ответом Э. Юнгера на вызовы модернизации. Он был убежден, что развитие техники является конечным процессом, что также говорит о его модернистском наследии. Постмодерн отказался от конечных форм. Рабочий претендует на глобальное распространение, его господство выходит за рамки присущих модерну дистинкций: классов, сословий, границ национального государства.

ГЛАВА III. «ТОТАЛЬНАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ»: КОНЦЕПЦИЯ «НОВОГО МИРА» III.1. Ценности «нового мира» Корни революционных убеждений Юнгера не ограничились переживанием первой мировой войны. Присущее ему отрицание буржуазного порядка и буржуазных ценностей сделали его типичным представителем поколения 1914 г. «Многообразные самоуничижительные аффекты буржуазного времени будут, наконец, выпущены на свободу и одновременно радикализованы войной;

… Война и была как раз отрицанием либеральной и гуманистической идеи цивилизации. Чуть ли не магическая сила военных впечатлений, тоже освещенных соответствующей литературой европейского покроя и ставших опорными пунктами разнообразнейших концепций обновления, имела своим истоком именно этот опыт»296. Первая мировая война была для держав Антанты «борьбой прогресса, цивилизации, гуманности и даже самого мира против сопротивляющейся всему этому стихии». «Убить войну в чреве Германии!»297 - таким был лозунг, под которым проводилась мобилизация во Франции и Великобритании. «Тут мы сталкиваемся с одним из искуснейших тезисов либерализма, в котором война эта окружается ореолом славы, представляясь бескорыстным крестовым походом, призванным избавить сам немецкий народ из его угнетённого положения»298. «Цивилизация» как продукт Просвещения, чуждый германскому духу, противопоставлялась немецкой «культуре»299. В контексте этого давнего антагонизма, составной части «идей 1914 г.», было истолковано провозглашение демократии в Германии. «Страстное, принципиальное неприятие этой «системы» Фест И. Гитлер. Биография. С. 165. А.М. Руткевич в послесловии к книге О. Шпенглера «Пруссачество и социализм» подробно рассмотрел оппозицию немецкой «культуры» англо-французской «цивилизации». Он, в частности, пишет следующее: «Английская и французская пропаганда времен войны изобиловала штампами: «цивилизация» - «варварство» (либо «цивилизация» - «прусский милитаризм» и т.п.)». (Руткевич А. Прусский социализм и консервативная революция // Шпенглер О. Пруссачество и социализм./ Пер. с нем. Г. Д. Гурвича. – М.: Праксис, 2002. – С. 198.) 298 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 22. 299 Ср. Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования: В 2 т. - М.;

СПб: Университетская книга, 2001. – Т. 1. - С. 63-65.

296 вытекало именно из нежелания оказаться в составе ненавистной «империи цивилизации» со всеми ее правами человека, демагогией насчет прогресса и страстью просвещать, с ее тривиальностью, испорченностью и тупыми апофеозами благосостояния»300. О. Шпенглер воспринял Ноябрьскую революцию как победу «внутренней Англии», для Э. Никиша революция была синонимом «всего, что противоречит немецкому пониманию государства»301. Веймарская республика для них была «Erfllungsstaat» - государством, согласившимся выполнять требования унизительного Версальского мира, а значит, ставшего прислужником «внутренней Англии» и ненавистных ценностей либерализма. Анализируя причины поражения Германии, Э. Юнгер пришел к выводу, что «своеобразие этой великой катастрофы лучше всего, по-видимому, обозначить указанием на то, что гений войны был пронизан в ней духом прогресса. […] В войне, разразившейся в такой атмосфере, решающую роль должно было играть отношение, в котором стояли к прогрессу отдельные её участники»302. Очевидно, что победы смогли добиться «прогрессивные» страны, так как именно характерная для них вера в прогресс позволила им провести тотальную мобилизацию широких слоев своего населении: «Возможность уклониться представлялась этим массам тем менее реальной, чем более эксплуатировалось их убеждение, то есть чем более явным становилось прогрессивное содержание громких лозунгов, благодаря которым они и приводились в движение. В какие бы грубые и резкие цвета ни были окрашены эти лозунги, в действенности их сомневаться нельзя;

они напоминают пёстрые тряпки, которые во время облавной охоты направляют дичь прямо на ружья»303. Противостоящая немецкой «культуре» западная «цивилизация» в полной мере овладела средствами привлечения масс на свою сторону: «Кто захочет оспаривать тот факт, что «civilisation» намного больше обязана прогрессу, чем «культура», что в больших городах она способна говорить на своём родном языке, обращаясь со средФест И. Гитлер. Биография. С. 166. Niekisch E. // Widerstand. Teil III. – 1938. - №11. Цит. по: Фест И. Гитлер. С. 151. 302 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 11,13. 303 Ibidem. S. 17.

300 ствами и понятиями, безразличными или враждебными для «культуры». «Культуру» не удается использовать в пропагандистских целях;

даже та позиция, которая стремится извлечь из неё такого рода выгоду, оказывается глубоко чуждой ей, — как мы становимся равнодушны или, более того, печальны, когда с бумаги почтовых марок или банкнот, растиражированных миллионами экземпляров, на нас смотрят лица великих немецких умов»304. Германия не приемлет ценностей прогресса305, немцам нужны свои действенные лозунги, те «знаки и образы, которые стремится вознести на своих знамёнах сражающийся человек», «чтобы обеспечить последнюю степень решимости в боевом использовании людей и машин, решимости, необходимой для жуткого похода с оружием против всего мира»306. Э. Юнгер задавался вопросом, какие знаки следует начертать на знаменах немецкой «культуры», чтобы затронуть глубочайшие струны народа. Он обращался к опыту первой мировой войны: «Если бы пришлось спросить кого-нибудь из них, для чего он идёт на поле битвы, то, разумеется, можно было рассчитывать лишь на весьма расплывчатый ответ. Вы едва ли услышали бы, что дело идёт о борьбе против варварства и реакции, или за цивилизацию, освобождение Бельгии или свободу морей, — но вам, вероятно, дали бы ответ: «за Германию», — и это было тем словом, с которым полки добровольцев шли в атаку»307. Именно нация виделась Э. Юнгеру в качестве идеала, способного заменить «плоскую веру в прогресс». На смену смещенному в будущее идеалу прогресса, обещавшему улучшение человеческого удела, пришла вера в нацию как в непреходящую ценность, существующую здесь и сейчас. Но это был видоизмененный идеал нации – «новый» национализм, переживший шок от столкновения с реальностью в первой мировой: «солдатский» национализм. Термин «новый национализм» был использован А.И. Борозняком в книге «Искупление. Нужен ли России германский 304 Ibidem. S. 21 Разногласия Э. Юнгера с национал-социализмом начинаются именно тогда, когда, несмотря на первоначальную поддержку движения и даже восхищения Гитлером как идеальным воплощением вождя, националсоциалистическое движение выбирает парламентский путь борьбы. 306 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 21. 307 Ibidem.

опыт преодоления тоталитарного прошлого?» для описания духовной ситуации Германии после объединения: «В Европе вызывает тревогу возродившийся в Германии дух чванливости и превосходства. Уходит эпоха, начавшаяся после второй мировой войны, и в ФРГ, освобождающейся от комплексов, заметно выросло влияние течений в исторической науке и в исторической публицистике, которые можно объединить в рамках понятия «новый немецкий национализм». Представители этой части интеллектуальной элиты ничуть не похожи на вызывающих всеобщее подозрение неонацистов. На университетских исторических и политологических кафедрах, в издательствах, в редакциях газет и журналов, на телевидении, в компьютерной сети и на видеорынке достаточно прочные позиции ныне занимают «новые правые» - бесцеремонно напористые, респектабельные, хорошо образованные, лишенные комплексов профессионалы молодого и среднего возраста»308. Новому идеалу нации была присуща бльшая эмоциональная нагрузка, большее стремление всех социальных групп к идентификации с нацией. Нация превратилась из одного из равноценных идеалов в идеал, обладающий высшей ценностью. Исповедуя веру в нацию, немцы способны были сплотиться в единый монолит, тотально мобилизоваться для достижения высшей цели. «Рабочий» был призван дать немецкой «культуре» инструмент борьбы с «цивилизацией». Единомышленники Э. Юнгера сочли, что ему это удалось: «Этой книгой Вы победили Францию без армии, оружия и танков»309. Примечательно, что Ш. Брейер в своем исследовании «консервативной революции» пришел к выводу, что именно «нация» была той единственной ценностью, объединявшей представителей этого движения. Он предложил отказаться от несостоятельного, по его мнению, термина «консервативная революция» и заменить его на термин «новый национализм»310. М. Хиетала выявила различия в «новом национализме» Э. Юнгера и других представителей «новоБорозняк А.И. Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления тоталитарного прошлого?. – М.: Независимое издательство «Пик», 1999. – С. 160. 309 Die Schleife. Dokumente zum Weg von E. Jnger. S. 82. 310 См. Breuer St. Anatomie der konservativen Revolution. – Darmstadt: Wiss. Buchges., 1995. – 232 S.

националистического» направления. Ключевыми словами юнгеровского «нового национализма» являются «борьба», «вооружение», «военный опыт», «нация», «героизм», мистические и метафизические элементы, «надличностные силы», он направлен против «либерализма, капитализма и материализма», в то время как переменными его оппонентов являются «народ», «значительные личности», «Германия» и «немецкий»311. «Новый национализм» Э. Юнгера стоял под знаком его военного опыта и обращался к аудитории бывших фронтовиков. Однако ко времени создания концепции «тотальной мобилизации» и, в еще большей мере, в эссе «Рабочий», «нация» как ценность теряет свои позиции, уступая их «планетарному» распространению государства Рабочих. Задача нации не в том, чтобы следовать своим устремлениям, а в том, чтобы быть репрезентантом гештальта Рабочего. Э. Юнгер считал, что идеи разума, прогресса и индивидуализма не были интернализованы его согражданами: «Нет, немец не был добрым бюргером, и менее всего там, где он был наиболее силен. Повсюду, где мысль была наиболее глубокой и смелой, чувство – наиболее живым, битва – наиболее беспощадной, нельзя не заметить бунта против ценностей, которые вздымал на своем щите разум, громко заявлявший о своей независимости»312. Фронтовики – первое поколение, осознавшее фальшивость бюргерских ценностей, приблизившееся во время войны к очертаниям нового мира: «Мы настоящие, истинные и беспощадные враги бюргера, и потому его разложение радует нас. Мы – не бюргеры, мы сыновья войн и гражданских войн, и только после того, как это представление кругов, вращающихся в пустоте, закончится, сможет высвободиться то, что есть в нас от природы, от элементарных сил, от настоящей дикости, от праязыка, от способности к продолжению рода кровью и семенем. Толь Hietala M. Der Neue Nationalismus in der Publizistik Ernst Jngers und des Kreises um ihn 1920-1933. - Helsinki: Suomalainen Tiedeakanemia, 1975. - S. 225. 312 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 61.

ко тогда будет предоставлена возможность развития новых форм»313. Именно в них Э. Юнгер видел «резервуар воинственной энергии»314. Современность определяется Э. Юнгером как этап перехода от эры бюргера к эре Рабочего. Смене эпох предшествует разрушение фундамента, на котором покоится система бюргерских ценностей. Бюргерскую картину мира должна заменить предложенная Э. Юнгером в его эссе картина мира «героического реализма»: «Сознание этого порождает новое отношение к человеку, более жаркую любовь и более ужасную жестокость. Становится возможной ликующая анархии, сочетающаяся в то же время со строжайшим порядком, - это зрелище уже проступает в великих битвах и гигантских городах, картины которых знаменуют начало нашего столетия. Мотор в этом смысле – не властитель, а символ нашего времени, эмблема власти, для которой взрывная сила и точность не противоположны друг другу. Он – игрушка в руках тех смельчаков, которым нипочем взлететь на воздух и усмотреть в этом акте еще одно подтверждение наличного порядку. Из этой позиции, которая не по силам ни идеализму, ни материализму, но должна быть понята как героический реализм, проистекает та степень наступательной силы, в которой мы нуждаемся»315. Первая ценность бюргера – уверенность в своей безопасности и в завтрашнем дне – рассыпалась в прах во время войны: «Стремление бюргера герметично изолировать жизненное пространство от вторжения стихийных сил является особо удачным выражением изначального стремления к безопасности, прослеживаемого повсюду – в истории природы, в истории духа и даже в каждой отдельной жизни. […] Начало мировой войны проводит красным широкую итоговую черту под этой эпохой»316. Бюргерское стремление к безопасности выражается в буржуазном рационализме, который стремиться к тому, чтобы сделать мир управляемым, и, наоборот, все, что не вписывается в эту инструментальную логику, вытеснить как иррациональное и бессмысленное за рамки 313 Jnger E. “Nationalismus” und Nationalismus// E. Jnger. Politische Publizistik 1919 bis 1933. S. 507. Фест И. Гитлер. Биография. С. 168. 315 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 90. 316 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 105,113.

своего мира: «Напротив, идеальное состояние безопасности, к которому устремлен прогресс, состоит в мировом господстве бюргерского разума, которое призвано не только уменьшить источники опасности, но, в конце концов, и привести к их исчезновению. Действие, благодаря которому это происходит, состоит как раз в том, что опасное предстает в лучах разума как бессмысленное и тем самым утрачивает свое притязание на действительность»317. Такая защищенность имеет неизбежным следствием ограничение индивидуальных возможностей человека, ограничение свободного развития его личности. Защищенность и стремление обезопасить свое существование не относятся к героическим ценностям. Обезопасив свое существование от вторжения элементарных сил, бюргер теряет связь с реальностью. Реальность же, которую следует осознать, в том, что «стихийное», «опасное», «элементарные силы» всегда налицо. Для бюргера, стремящегося обезопасить себя, высшей ценностью является мир. В этом Э. Юнгер видел противоречие: стремление жить мирно не мешает многочисленным войнам, не помешало оно и самой страшной и кровопролитной войне – первой мировой. Г. Лозе указывает на то, что формированию таких представлений Э. Юнгера способствовал его однобокий взгляд на «негероическую фигуру бюргера»: бюргер вовсе не в такой мере стремится обезопасить себя, как предполагает Э. Юнгер. В качестве доказательства обратного, исследователь приводит очевидные примеры: освоение мира, революции, войны, дух предпринимательства, неразрывно связанный с постоянным риском и др. Г. Лозе, однако, считает, что для Э. Юнгера эти примеры не важны, так как они не свидетельствуют о том, что бюргер обладает настоящей волей к власти ради самой власти. Как только власть становится самоцелью, бюргер перестает быть сами собой318. Конец бюргерской эпохе безопасности приходит с наступлением первой мировой войны: «В приветствующем ее [первую мировую – примеч. мое] лико317 Там же. С. 108. См.: Loose G. Ernst Jnger. Gestalt und Werk. – Fr./Main: Vittorio Klostermann, 1957. – 375 S.

вании добровольцев заключено больше, чем только спасение для сердец, которым за одну ночь открывается новая более опасная жизнь. В нем одновременно скрыт революционный протест против старых оценок, действенность которых безвозвратно утрачена. Отныне в поток мыслей, чувств и фактов вливается новая, стихийная окраска. Отпала необходимость вновь заниматься переоценкой ценностей – довольно и того, чтобы видеть новое и участвовать в нем»319. Э. Юнгер отвергал основу гуманистического мировоззрения - представление о человеке как о высшей ценности. Необходимым условием свободного развития человеческой индивидуальности является свобода. Автор трактовал свободу как «способность осознать необходимость и способствовать осуществлению необходимого»320: «Поэтому мир всякий раз оказывается потрясен в своих устоях, когда немец узнает, в чем состоит необходимое»321. «Свобода индивида возрастает соразмерно его пониманию своей ответственности перед государством»322. Индивида в его многообразии заменяет униформированный тип «Рабочего». Частичное восстановление индивидуальной автономии возможно за счет иерархиизации отношений – масса делится на ведущих и ведомых. Прообразом типа «рабочего» был воин, прообразом сообщества типов был воинский порядок. «Сын аптекаря Эрнст Юнгер превращается в харизматическую фигуру – фюрера и отца солдат, вокруг которого собираются его подчиненные в минуту опасности»323. Личность на войне как таковая перестает играть значительную роль, сталкиваясь с механичностью военной машинерии. В особенности грандиозные сражения способствуют переходу в надличностную область. На войне индивидуальная автономия возможна для Э. Юнгера только в поединке один на один, в уничтожении противника, и культ насилия подкрепляется идеологией социал-дарвинизма: «Два существа находятся между собой в извечных отношениях – в борьбе за существование. В этой борьбе слабейший Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 113. Loose G. Ernst Jnger. Gestalt und Werk. S. 97. 321 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 64. 322 Loose G. Ernst Jnger. Gestalt und Werk. S. 98. 323 Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistischen Ideologie und ihrer teoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Scmitt und Ernst Jnger. S. 319 должен погибнуть, а победитель, крепче сжимая оружие в руке, переступит через тело побежденного, дальше в жизнь и борьбу»324. Как писал исследователь творчества Э. Юнгера А. Каес, «самой очевидной жертвой первой мировой войны» стала концепция автономного субъекта, порождение либеральной эпохи, чья «система ценностей и идеология была сметена динамикой века машин»325. В эру тотальной мобилизации автономия недопустима нигде326. Всеобщее равенство, провозглашенное Великой Французской революцией, трансформировано Э. Юнгером в равенство слуг перед одним господином – государством. «Равенство перед государством соответствует воинскому равенству. Войско – это сообщество, все члены которого объединены выполнением воинского долга»327. В таком государстве вся власть – и военная, и экономическая – сосредоточена в одних руках и нацелена на выполнение одной задачи – вооружения и ведения войны. Структура государства по Э. Юнгеру должна быть идентична войсковой. Именно в том, чтобы было достигнуто максимально возможное подобие государства войску, Э. Юнгер, по мнению Г. Лозе, видел свою политическую задачу. Таким образом, в ходе войны, а также последовавших за ней тяжелых социальных потрясений крушение ценностей Просвещения стало очевидным. Э. Юнгер не был единственным, кто заметил это. В 1920-х – начале 1930-х гг. для многих стало очевидно, что происходила смена эпох, и мир XIX века ушел безвозвратно. «Когда в 1931 году отрекся от престола король Испании и была провозглашена либеральная парламентская республика, Муссолини сказал, что это «возвращение к масляным светильникам в эру электричества»328. Либеральная парламентская республика, как и другие индикаторы гуманистического мира, стали принадлежностью прошлого.

324 Jnger E. Der Kampf als inneres Erlebnis. - Berlin: Verlag von E.S. Mittler und Sohn, 1942. - 111 S. Kaes A. The Gold Gaze: Notes on Mobilization and Modernity. P. 111. 326 Berman R. Written Right Across Their Faces: Ernst Jnger’s Fascist Modernism. P. 68-69. 327 Loose G. Ernst Jnger. Gestalt und Werk. S. 98. 328 Лукач Д. Конец двадцатого века и конец эпохи модерна. – СПб: Наука, 2003. – С. 131.

1920-1930-е гг. характеризуются попытками создать концепцию нового человека как части надиндивидуального коллектива329. Они предпринимались как левыми (например, Б.Брехт330, Й. Бехер и др.), так и правыми интеллектуалами. И середина, так называемые «Vernunftsrepublikaner» (демократы по выбору), не были привержены идее свободного индивидуума настолько, чтобы не поддержать создание президиальных кабинетов, которые по мнению К.Д. Брахера, привели Германию к авторитарной системе331. Идея «общности» в Германии превалировала над идеей «общества». Буржуазному обществу, руководствовавшемуся модернистской метанаррацией, пришла пора смениться на рабочую общность, чьи ценности претендовали на тотальность в не меньшей степени, чем идеалы Просвещения. Прогрессу и демократии - ценностям англо-французской «цивилизации» – Э. Юнгер противопоставлял нацию как репрезентанта гештальта рабочего – высшую ценность немецкой «культуры». Картина, в которой доминировали разум и рациональность, а, значит, мир безопасности, сменилась в представлении автора вулканическим ландшафтом, «опасное» вошло в пределы частной жизни. Индивидуум слишком хрупок, чтобы совладать с разрушительным процессом смены старых новыми ценностями. Личность должна уступить тотальности рабочего процесса. Достоинство человека новой эпохи состоит в его заменимости, его функциональности. Такая потребность в типизации является рефлексией и социального атомимза и разобщенности как одного из последствий радикальной модернизации. «Героический реализм» по Э. Юнгеру – это воля не только осознать тенденции времени, но принять и возглавить движение к новому. Однако ценностям нового мира в изображении Э. Юнгера присуща размытость контуров. Они - лишь преемники идеалов уходящей эпохи. Им присуща некая несамостоятельность, отсутствие субстанции. Идеалы рабочей эпохи, кроме очевидноVondung K. Die Apokalypse in Deutschland. - Mnchen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1988. - S. 382. Roberts D. Individuum und Kollektiv: Jnger und Brecht zu Ausgang der Weimarer Republik // Orbis Litterarum. – 1986. - № 41. – S. 157. 331 Bracher K.D., Sauer W., Schulz G. Die nationalsozialistische Machtergreifung. – Kln: Opladen, 1960. – S. 35.

330 го стремления к омнипотентности и функциональности, выстроены как отрицание модернистских идеалов. III.2. Формы познания нового мира Мир «Рабочего», мир гештальтов не может быть познан традиционными средствами. Э. Юнгер предложил новые инструменты познания. В их основу был положено зрение, основанное на вере. По утверждению некоторых исследователей творчества автора, он был «первым, кто исследовал связь между технологией ведения войны и новой технологией перцепции»332. Зрение как орган познания действительности приобрело особую ценность во время первой мировой войны. Переживание войны, ее самый первый день сформировали перспективу Юнгера, его оптику: «Наш первый день на войне не мог не пройти, не оставив о себе решающего впечатления.... Война выпустила когти и сбросила маску уюта. Это было так загадочно, так безлично.... Тяжелая железная дверь портала была искромсана и изрешечена осколками, тумба обрызгана кровью. Я чувствовал, что глаза мои как магнитом притягивает к этому зрелищу;

глубокая перемена совершалась во мне»333. Основным органом чувств на войне стал слух. Земля, вздыбленная разрывами снарядов, газовые атаки, постоянное нахождение в окопе – все это обостряло слух. Попав на свое первое сражение, Э. Юнгер чувствовал себя обеспокоенным и озадаченным, не видя врага и оставаясь невидим сам: «Механизму сражения я противостоял еще как новичок, как рекрут, - волеизъявления битвы казались мне странными и неслаженными, как события на другой планете. При этом страха как такового у меня не было;

чувствуя себя невидимкой, я не мог представить, чтобы в меня мог кто-то целиться и попасть»334. Сойтись в бою лицом к лицу с врагом - «таинственным, коварным существом где-то там»335 Kaes A. The Gold Gaze: Notes on Mobilization and Modernity P. 106. А. Каес указывает также, что «большой город (в не меньшей степени, чем война) стимулировал специфически модерную форму перцепции, которая базируется на опыте опасности и шока». – см. там же, с. 108. 333 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 36-37. 334 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 57. 335 Там же. С. 37.

было редкостью: «Битва при Лез-Эспарже была для меня первой. И была она не такою, какой я ее себе представлял. Я участвовал в крупных боевых действиях, ни разу не встретившись ни с одним противником. И только много позже я пережил столкновение, кульминацию боя, когда атакующие войска появились прямо на открытом пространстве, на несколько решительных, смертельных мгновений нарушив хаотическую безвидность поля битвы»336. Увидеть наконец перед собой врага воочию было облегчением. Лишившись зрения на короткий момент, солдату становится особенно жутко: «Со слезящимися глазами, спотыкаясь, я побрел к Вокскому лесу, где, ничего не видя из-за запотевших стекол противогаза, метался от одной воронки к другой. Эта ночь из-за неоглядности и неуютности своих пространств показалась мне особенно жуткой. Когда во тьме натыкаешься на часовых или на отбившихся от своей части солдат, возникает леденящее душу чувство, будто общаешься не с людьми, а бесами. Бродишь, как по огромному плато по ту сторону привычного мира»337. От ближайшего окружения Э. Юнгера не укрылось то значение, которое автор придавал зрению. Его называли «Augenmensch»338. Э. Никиш вспоминал, что как-то в разговоре, который состоялся в берлинский период Э. Юнгера, во время которого обсуждалось, что вызывает наибольший страх у присутствующих, автор сказал, что при мысли, что он может быть лишен глаз, его пронизывает ужас339. Солдат на этой войне масс и машин не понимал общего замысла битвы. Повествуя о действиях своей роты в сражении под Лангемарком, Э. Юнгер заметил: «Странно было узнать, что наши путаные действия той мрачной ночью приобрели всемирно-исторический смысл. Мы немало поспособствовали тому, чтобы начатое наступление мощных сил было остановлено»340. Редко кому удавалось обозреть и свое местонахождение, часто, заблудившись в лабиринте окопов, солдаты оказывались на стороне врага. Основные перемещения войск Там же. С. 63. Там же. С. 149. 338 Дословно – «человек глаз». 339 См.: Niekisch E. Die Gestalt des Arbeiters. S. 80. 340 Юнгер Э. В стальных грозах. С. 211.

336 производились ночью, так как при свете дня они становились отличной мишенью для вражеской артиллерии. Летчики были единственным родом войск, имевшим обзор над полем боя, поэтому они были предметом зависти «окопных крыс»341. Для того, чтобы хоть как-то получать общую картину театра боевых действий, были оборудованы пункты наблюдения, оборудованные стереотрубой. Будучи легко ранен, Э. Юнгер на какое-то время получил должность офицеранаблюдателя. Из этого пункта он как «некий выдвинутый вперед орган чувств командования» спокойно наблюдал за происходящим, обретя, наконец, вожделенную перспективу. Вероятно, именно этот опыт повлиял на выбор автором так называемой стереоскопической оптики, позволяющее получить объемное изображение наблюдаемого. Говоря о юнгеровской «дикции», Э. фон Заломон заметил, что ее особенность состоит в характерном соединении двух ипостасей Э. Юнгера: воина и исследователя природы. Однако, будучи осведомленным о том, что Э. Юнгер всю войну прослужил в пехотных войсках, Э. фон Заломон сравнил его способ видения именно с перспективой летчика: «Я считал, что понял, что этот человек, воспряв посреди стальных гроз к осознанию мира, возвысившись над ними силой разума, скоро обрел ту точку, с которой смог наблюдать поле боя, на котором было задействовано в тот момент его тело, как летчик, которому с большой высоты кровавое происходящее представляется бессмысленным копошением почти неразличимых точек, микроскопически малых живых существ, строящихся в колонны, стремящихся во все стороны и обращающих внимание на тех, кто по воле каких-то высших сил остаются лежать на месте недвижимыми»342. Как писал Э. Лид, «у летчика были глаза, отобранные у солдата на передовой»343.

И после войны летчик остался фигурой, вызывающей всеобщее восхищение и зависть. Линдберга встречали с не меньшей помпой, чем Гагарина. Можно утверждать, что такое восхищение летчиками (небожителями) сохраняется до сих пор. 342 Salomon E. Der Fragebogen. S. 294. 343 Leed E. No man’s land. Combat & identity in World War I. P. 136.

Острота зрения, сверхъестественная способность углядеть то, что другим не под силу, усиливается за счет применения механических предметов. Увеличительное стекло, стереоскопическая труба, фотографический аппарат и другие оптические средства. Все эти средства помогают овладеть ускользающим моментом. «Во времени, в котором темп жизни возрастает каждую минуту»344, не осталось места для привычного рационалистическому веку размышления. Время ускорилось, модернизация повлекла за собой динамизацию, постоянную изменчивость жизни. Наблюдение, созерцание объектов, превалировавшее в разумную эпоху, перестало быть адекватным в эпоху быстротечности. Как писал А.Я. Гуревич, «современный человек – «торопящийся человек», его сознание определяется отношением ко времени. Время порабощает человека, вся его жизнь развертывается sub specie temporis. Сложился своего рода «культ времени». Самое соперничество между социальными системами теперь понимается как соревнование во времени: кто выиграет в темпах развития, на кого «работает» время? Циферблат со спешащей секундной стрелкой вполне мог бы стать символом нашей цивилизации»345. В предисловии к первому изданию «Рабочего» Э. Юнгер писал: «Замысел этой книги состоит в том, чтобы по ту сторону теорий, по ту сторону партий, по ту сторону предрассудков показать гештальт рабочего как действенную величину, которая уже со всей мощью вмешалась в историю и повелительно определяет формы изменившегося мира. Так как здесь дело идет не столько о новых мыслях или новой системе, сколько о новой действительности, все зависит от точности описания, которая требует взгляда, наделенного полной и беспристрастной зрительной силой»346. Это дало Р. Берману повод назвать эту книгу «проектом визуализации, который должен быть осуществлен при помощи письма». Jnger E. Nationalismus und modernes Leben // Jnger E. Politische Publizistik 1919 bis 1933. Hrsg. Von Berggtz S.O. – Stuttgart: Klett-Cotta, 2001. – S. 296. 345 Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 28. 346 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 60. 347 Berman R. Written Right Across Their Faces: Ernst Jnger’s Fascist Modernism. P. 63.

Солдат с горящим взглядом, устремленный вперед, - противоположность бюргеру, смотрящему на мир сквозь очки. Наблюдающая функция глаза становится активной, нападающей. «Сражения мировой войны имели и свои великие мгновении. Это знает каждый, кто видел этих властителей окопа с суровыми, решительными лицами, отчаянно храбрых, передвигающихся гибкими и упругими прыжками, с острым и кровожадным взглядом, - героев, не числящихся в списках»348. Э. Никиш видел в зрительном способе восприятия действительности, характерной для Э. Юнгера, подтверждение его неангажированности и отстраненности от происходящего: «Юнгер хочет видеть, хочет вобрать в себя видимую им картину так, чтобы она осталась неискаженной влиянием чувств, неприукрашенной или необезображенной ими. По этой причине Э. Юнгер избегает личного вовлечения в какое-либо дело. Кто непосредственно вовлечен, не может более видеть объективно, он служит. Он относится к этому делу с симпатией. Он думает исходя из того, что делает, он предпочитает свое дело всему остальному, он – на его стороне. Как раз этого Юнгер старается не допустить. Этим объясняется его позиция беспристрастного наблюдателя как по отношению к вещам, так и к людям»349. Такое холодное, беспристрастное наблюдение позволило Р. Грюнтеру отнести Э. Юнгера к типу денди, который смотрит на мир как на представление, его по большому счету не касающееся350. Насколько поза денди пригодна для описания юнгеровского способа восприятия, настолько же недостаточна она для описания юнгеровской философии в целом. Несмотря на то, что денди отрицает буржуазное общество жестом эксцентричного аристократа – аутсайдера, практикуя тем самым форму повседневной эстетической оппозиции, он, тем не менее, остается пусть и самой экзотичной, но все же частью этого общества.

Юнгер Э. В стальных грозах. С. 256. Niekisch E. Die Gestalt des Arbeiters S. 80. 350 «Die Folgen eines solchen Sehens bereiten einen der Beschreibung unzulnglichen Zynismus vor. Die innere Vereisung dehnt sich auf die Auenwelt aus. Es wird darin eine Bestrebung deutlich, dem lebendigen Vorgang den Charakter des Prparats zu verleihen». (Grnther R. Formen des Dandysmus. Eine problemgeschichtliche Studie ber Ernst Jnger // Euphorion. Zeitschrift fr Literaturgeschichte – 1952. - 46 B. - S.176) 348 «Его (денди) аристократичной позе недостает деструктивной остроты и агрессивности, способной поставить под вопрос буржуазную культуру, внутри которой он существует»351. Поколению Э. Юнгера, конституирующим переживанием которого была первая мировая война, свойственна гораздо более радикальная оппозиция по отношению к своему обществу. Разум, дезавуировавший себя в процессе войны, заменяется на веру, на «внутреннее переживание», на «Verinnerlichung»352. Вера в разумность человека, составлявшая основной столп Просвещения, ставится Э. Юнгером под сомнение. Многие его современники разделяли с ним если не само сомнение, то понимание того, что разум перестал быть, как провозгласил Декарт, единственным судьей в вопросах истины, «устои «разумности» пошатнулись. Х. Ортегаи-Гассет писал в 1934 г.: «И вероятно, нет у нашего времени более неотложной задачи, чем разобраться в вопросе о роли интеллектуально начала в жизни. Бывают эпохи смятения умов. Наша эпоха как раз из таких»353. На загадочную и ужасную реальность битвы материала, на воплощенный ужас, испытываемый перед лицом смерти, на невозможность постичь происходящее рациональным образом Э. Юнгер отзывается в себе созиданием воображаемого мира. Иными словами, он на время уходит от реальности в свой внутренний мир и живет в нем, живет в своем воображении, внутри себя обретает необходимый для продолжения существования смысл событий. Этот уход в себя, уход от реальности рождает специфическое видение: он смотрит на реальность, «словно с помощью оптического прибора, смотрит из глубин своего внутреннего мира»354. Позднее, в трактате «О боли» Юнгер дал описание того, как, с его точки зрения, следует изображать такие события, как война, боль, сопряженная с ней: «Если все же проявить хладнокровие, подобающее анализу Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistischen Ideologie und ihrer teoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Scmitt und Ernst Jnger. S.72 352 интернализация 353 Ортега-и-Гассет Х. Идеи и верования. С. 468. 354 Там же, с. 483.

этого предмета, и посмотреть взглядом врача или зрителя, который с ярусов цирка наблюдает, как проливается кровь чужих бойцов...»355. По Э. Юнгеру, обнаружить подлинное значение вещей можно, только сорвав «обманчивую маску разума»356. Устранив fallaciae opticae357, можно увидеть, что даже такие основанные на разумном начале явления, как прогресс, - это явления культового свойства: «И кому придёт в голову сомневаться, что прогресс — это большая народная церковь 19-го столетия, — единственная церковь, которая пользуется действительным авторитетом и некритичной верой?»358 Идея fallaciae opticae, непосредственно увязанная с концепцией «стереоскопического взгляда», заставляет усомниться в том, что было осознано подлинное значение такого явления как «прогресс». Возможно, говорит Э. Юнгер, настоящий прогресс еще не имел места, имел место только самообман. Если прогресс действительно состоялся, то как стало возможным то, что человек в ходе войны вернулся к архаическому состоянию? По убеждению Юнгера, человек остается все тем же, меняются лишь инструменты. Человек способен регрессировать при малейшей возможности, как показала война, грань, отделяющая его от пропасти очень тонка. Вера в прогресс – это самообман, иллюзия, лесть человеческому роду. М. Гросхейм проницательно отмечает по этому поводу, что «падение привычного порядка возможно в любой момент. Поэтому опасность представляется Юнгеру «другой стороной» порядка»359. Э. Юнгер, пытаясь доказать очевидность созданной им новой картины мира, вынужден апеллировать к рассудку. Однако, пуская в ход весь арсенал рациональности, который сухими аргументами и схемами пытается ухватить суть дикой, необузданной жизни, он стремился показать его несостоятельность. Пытаясь разрешить это противоречие, автор создает «органические» понятия, не предустанавливаемые a priori, а растущие и развивающиеся в процессе повеЮнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 474. Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 12. 357 оптические обманы (лат.) 358 Jnger E. Die totale Mobilmachung. S. 13. 359 Groheim M. Ernst Jnger und die Moderne. Adnoten zum „Arbeiter“ / Magie der Heiterkeit. Ernst Jnger zum Hundertsten // Hrsg. G. Figal, H. Schwilk. – Stuttgart: Klett-Cotta, 1995. – S. 162.

355 ствования. Так он старается избежать финальной однозначности «Begriff» «понятия», переходя к символичности многозначного и открытого «Begreifen» «понимания». Его понятия активны. Это средства нападения. Выбрав для своих теоретических изысканий форму эссе, Э. Юнгер пытался избежать гнета объективности и систематичности. Он считал эту форму оптимальной, так как «метод рассмотрения мира должен быть научным, однако должен давать необходимую свободу движения в различных системах, не обращая внимания на неприязнь ученого к самому научному рассмотрению». Постулируя, что «Рабочий» - это диагноз современности, предпринимающий всеобъемлющий анализ общественного кризиса, Э. Юнгер не стремился к созданию последовательной, понятийно закрепленной общественной теории. Он не пытался опровергнуть социалистические, либеральные или марксистские теории, так как считал их исходным пунктом экономические основания. Он ввел понятие «качественного переворота»: «Сегодня мы чувствуем возможность наступления нового, более богатого, глубокого и разнообразного мира. Для того, чтобы претворить эту возможность в реальность, требуется нечто большее, чем борьба за свободу, сама по себе подразумевающая факт эксплуатации»360. Те, кому суждено приблизить наступление качественно иного мира, должны обладать духовностью. Экономические предпосылки «переворота» не оспариваются, а просто заменяются на феноменологический аспект, который составляет основу теории гештальта «Рабочего». Революцию, цель которой состоит в изменении и улучшении материального существования, Э. Юнгер описал следующим образом: «(...), не революция, а бунт, без всякой идеи, голодное и трусливое отродье, скоты - одно слово...». «Переворот», совершить который по замыслу Э. Юнгера предстоит рабочему, произойдет из-за «различия в ранге между рабочим и бюргером»: «Рабочий относится к тем элементарным силам, о существовании которых никогда даже не подозревал 360 бюргер»361. Понятие «элементарного» не связано с соци Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 28 Юнгер. Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. альными характеристиками: «Человек элементарен постольку, поскольку он естественен, а естественен до тех пор, пока является демоническим существом»362. Э. Юнгер использовал в политической дискуссии неполитические аргументы. Его «несоциологический» подход - это разрыв с XIX веком, с буржуазным, нефеноменологическим видением мира. «Элементарный» протест направлен на непосредственное настоящее, на «здесь и сейчас». В этой фразе Э. Юнгер обосновал децизионистскую позицию363. «Здесь и сейчас» - вот контекст и единственный критерий «качественного переворота»: «Движение руки, которым человек разворачивает газету, и то, как он просматривает ее, более показательно, чем все передовицы мира. Ничто не может быть более поучительным, чем провести полчаса на обычном уличном перекрестке»364. Что именно поучительного можно обнаружить в этом действии, Э. Юнгер не объяснил. Так на месте рациональных аргументов появилась тайна. Э. Юнгер стремился приблизить нечто качественно иное, некую «другую» действительность. Как писал А. Штайль, «Рабочий» отражает общественные феномены в метафорах, а не в понятийном анализе причин и следствий. «Рабочий» - это выраженный в сгустках картин общественный опыт Э. Юнгера365. Автор стремился не к политическому, а скорее, к педагогическому влиянию своего трактата. Как уже говорилось выше, основной целевой группой его произведений, по его мнению, была молодежь. Отсюда выбор методики доклада в «Рабочем». С одной стороны, Э. Юнгер претендовал на то, чтобы дать «магический ключ» к объяснению хаотических и разрозненных кризисных процессов, происходящих в обществе, а, с другой стороны, он ставил себя в центр повествования. Ему как проницательному наблюдателю ведомо, что происходит на самом деле, так как «все зависит от точности описания, которая требует взгляда, наделенного полТам же. С. 50 См. о децизионизме Э. Юнгера: Krockow C. Die Entscheidung. - Frankfurt/New York: Campus Verlag, 1990. 160 S. 364 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 152 365 Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistische Ideologie und ihrer theoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Schmitt und Ernst Jnger. S. 102.

362 ной и беспристрастной зрительной силой»366. Метод Юнгера А. Штайль называет физиогномическим, перенятым из области эстетики и категориальной систем философии жизни. Предпосылка этого метода – суть вещей скрыта в их внешнем проявлении, и может быть открыта благодаря точному наблюдению и интерпретации их «гештальта». Признать правоту автора - значит причаститься тайны, скрытой под покровом реальности. За счет причастности к узкому кругу посвященных происходит восстановление утерянной в послевоенной мире общности. Читатель также интегрируется в этот орден. Концепцию гештальта Э. Юнгер назвал «неизменным ядром»367 «Рабочего». Отказавшись от культа разума, автор ставит на его место культ гештальта. Разум теряет универсальную способность описывать мир, акцент делается на «дискурсивную невыразимость дорефлексивного опыта». Гештальт – замена аналитического расчленения на синтезирующую силу. Суть и проявление вещей представляют собой единство – гештальт. Феномены скрыты в кодах и знаках, и только внимательный наблюдатель способен расшифровать, раскодировать их368. Разрозненные социальные явления становятся звеньями одной цепи, в них усматривается закономерность. Такой способ наблюдения направлен на то, чтобы увидеть признаки глубокого кризиса и заката мира бюргера. За этой картиной увядания скрывается новый, нарождающийся мир, пока скрытый порядок и ждущее свой череды бытие. Так, разрозненные общественные процессы подводятся под гештальт: 1. униформизация общественной жизни понимается как смена буржуазного индивидуума типом рабочего;

2. технизация повседневного существования – «техника – это способ, при помощи которого гештальт рабочего мобилизует мир»;

3. доминирование героев и воинов, вторжение элементарных сил в пространство бюргера также связано с Рабочим. Гештальт также позволяет разглядеть закономерность процесса разложения общества, из праха которого должно появится новое общество Рабочих. ПроЮнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 60. Там же. С. 59. 368 Steil A. Die imaginre Revolte. Untersuchungen zur faschistische Ideologie und ihrer theoretischen Vorbereitung bei Georges Sorel, Carl Schmitt und Ernst Jnger. S. 103.

366 цесс кризиса буржуазного общества сопровождается уничтожением индивидуума. Новому типу Рабочих не присуща индивидуальность бюргерской эпохи, в них главное – типичность, однородность, существование под единой маской. Это – тип, который «есть не что иное, как отпечаток, оттиск, который накладывает на человечество герой новой эпохи, «гештальт рабочего»«369. «Иерархия в царстве гештальта определяется не законом причины и следствия, а законом иного рода – законом печати и оттиска;

и мы увидим, что в эпоху, в которую мы вступаем, очертания пространства, времени и человека сводятся к одномуединственному гештальту, а именно, к гештальту Рабочего»370. Метод гештальтов продолжает традицию философского иррационализма. Концепция гештальтов Э. Юнгера стоит в одном ряду с вышедшей в 1908 году книгой Ж. Сореля «Размышления о насилии» («Reflexions sur la violence»). Ж. Сорель отвергал диалектику как философский метод. Его метод – это прагматизм Джеймса и интуиция Бергсона. Из социологии своего времени он перенял мысль об иррациональности массовых движений и концепцию элит В. Парето. Книга Ж. Сореля представляет собой анализ всеобщей забастовки. Ж. Сорель подчеркивал, что сила пролетариата имеет совсем другое исторические значение, чем то, которое ей приписывают поверхностные ученые и политики;

внутри полностью разрушенных государственных институтов и обычаев остается нечто обладающее властью, целое и невредимое - то, что составляет душу революционного пролетариата. Эта душа не подвергается моральному разложению: рабочие способны противостоять порочным буржуа, действуя с необходимой жестокостью. Ж. Сорель полагал, что социалистическое, народное движение прочно связано с появлением легенд, а затем и политических мифов: «Что осталось от империи? - Ода ее великой армии. Что останется от социалистического движения? – Героическая песнь о забастовке». Он считал, что всеобщая забастовка по своей сути является судным днем. Социальный миф все Михайловский А. Зрение и ответственность. Образ времени в эссеистике Эрнста Юнгера // Ex Libris НГ. – 18.01. 2001. - № 2 (174). 370 Юнгер Э. Рабочий. Господство и гештальт. С. 86.

общей забастовки основан на массовом ожидании катастрофы, он схож с апокалипсическими представлениями. Единственным критерием мифа он называл «возможность его применения как средства воздействия на настоящее». Всеобщая забастовка – это «определяющий миф социализма: это ряд картин, которые в состоянии подсознательно вызывать настроения, схожие с объявлением войны, которую социализм ведет с современным обществом». Дьердь Лукач считал, что иррационализм Бергсона приобрел в интерпретации Ж. Сореля «акцент утопии совершенного отчаяния»: «Именно в сорелевской концепции мифа абстрактная бессодержательность проявляется в полной мере;

Сорель с самого начала бесповоротно отрицает любую политику, ему безразличны цели и средства некой конкретной забастовки: иррациональная интуиция и созданный ей, абсолютно лишенный содержания миф стоит в стороне от реалий общества, это просто экстатический прыжок в никуда»371. Именно в этом состоит привлекательность мифа Ж. Сореля – важно не то, чем восхищаться и за чем следовать, т.е. важно не содержание, а само восхищение. Та же самая бессодержательность, «полая» форма присутствует и в «Рабочем». Именно она дала повод говорить о протофашизме Юнгера, так как его труд, который кроме утопических футурологических видений полон энтузиазма и призыва, дает возможность подкрепить этот энтузиазм, которого жаждут массы, любым содержанием, так же как Муссолини в свое время превратил сорелевское видение мифа в фашистскую мифологию. Исходя из того, что Ж. Сорель придал политическому понятию всеобщей забастовки значение мифа, состоящего «из ряда картин», можно сделать вывод о его влиянии на трактат Э. Юнгера «Рабочий». «Рабочий» - типичная реализация мифа в понимании Ж. Сореля. Но Ж. Сорель был не единственным автором из оказавших влияние на творчество Э. Юнгера, кто выразил свое отношение к эпохе через миф. Так поступал и Ф. Ницше, которому Ж. Сорель многим обязан.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.