WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«На правах рукописи ГРИЦЕНКО ГАЛИНА ДМИТРИЕВНА ПРАВО КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ ЯВЛЕНИЕ (ФИЛОСОФСКО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ) Специальность 09.00.13 — Религиоведение, философская антропология, философия ...»

-- [ Страница 5 ] --

право обращено к людям, а люди и помимо статутов внутренним образом понимают то, о чем нет нужды говорить, понимают именно в силу этого и прекрасно себе представляют, как им пользоваться»1. Акцентирование внимания в последнее время на содержательной, а не формальной стороне права подводит ряд философов и теоретиков права к пониманию необходимости и целесообразности возрождения права через наполнение его духовно-культурными идеями правосознания, источником которых является конкретная социокультурная реальность. В этом аспекте можно согласиться с В.Н. Синюковым, который утверждает, что право приобретает «полноту своих жизненных на характеристик» право только благодаря конкретному культурологическому контексту2. Действительно, если смотреть рациональноюридическим взглядом, то оно останется закрытым. С рациональной точки зрения трудно объяснить, почему либеральные правовые идеи, сыгравшие прогрессивную роль на Западе, не «срабатывают» в современной России. Поэтому в последнее время при изучении права и особенно правосознания активно используются различные и философско-культурологические, антрополого-социологические социокультурные, психологические методы3. В рамках этих методов, как показывает практика, появляется возможность в той или иной степени исследовать сущность правовых идей, понять, что в их содержании является универсальным, общечеловеческим, а что характерно только для права и правового сознания определенной Шпенглер О. Закат Европы: очерки морфологии мировой истории. Т. 2.– М., 1998.– С. 85. 2 См.: Синюков В. Н. Российская правовая система: введение в общую теорию.– Саратов, 1994.– С. 28. См. также: Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Правоведение.—2001.—№ 5.— С. 12-13. 3 См., например: Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.— 2000.— № 1.— С. 31-40;

Байниязов Р. С. Философия правосознания: постановка проблемы // Правоведение.—2001.— № 5.— С. 12-23;

Белканов Е. А. Структура и функции правосознания: Дис… канд. юрид. наук.– Екатеринбург, 1996.– С. 23-42;

Славская А. Н. Правовые представления российского общества // Российский менталитет: вопросы психологической теории и практики / Под. ред. К. А. Абульхановой, А. В. Брушлинского, М. И. Воловиковой.— М., 1997.– С. 75-92.

социокультурной системы. Интересной в этом отношении является работа Е.А. Белканова1, в которой он, исследуя глубинные основы правосознания, обратил внимание на проблемы формирования в правовом сознании таких образований, которые являются «переходными» элементами и включают в себя признаки как сознания, так и бессознательного. К таким образованиям им были прежде всего отнесены базовый стереотип правосознания и пробел правосознания, в формировании которых «принимают участие» интуиция, «живучесть традиций», архетипы, «психологическая энергия». Не вдаваясь в подробный анализ данного подхода, отметим лишь то, что нас интересует: в содержании правового сознания есть то, что может быть обозначено как иррациональное начало. Это еще раз подтверждает необходимость при изучении правовых идей выхода за пределы сфер, которые могут эмпирически быть измерены, в сферы иррационального, интуитивного, убеждает в целесообразности выйти за пределы классического содержания правового сознания и обратить внимание на категорию «правовой менталитет»2. Речь идет не о переформулировании понятия правосознания, а о дополнении категориального аппарата правоведения таким понятием, которое позволило бы выявить и вовлечь в исследование права новый пласт правовой духовности, не сводящейся к процессам психофизического отражения тех или иных позитивных продуктов правопорядка. Изучение права нуждается не только в категории «правовое сознание», но и в категории, отображающей сложную морфологию общественного и индивидуального сознания, обозначающую все — как позитивные, знаковые, так и непозитивные, образные, символические и иные феномены правовой культуры. Такой категорией выступает понятие правового менталитета. См.: Белканов Е. А. Структура и функции правосознания: Дис … канд. юрид. наук.– Екатеринбург, 1996.– С. 25. 2 Ввиду малосущественных, на наш взгляд, лингвистических и смысловых различий между категориями «менталитет» и «ментальность» они могут рассматриваться в качестве синонимов.

Можно полностью согласиться с Р.С. Байниязовым1, который убежден, что без данной научной категории исследование глубинных структур правовой психологии, духовно-нравственных основ права и правосознания практически невозможно. Нет сомнения, эйдосов что требует «улавливание» не только сложнорефлексируемых правовых праворационального объяснения, но и интуитивного проникновения в исходные элементы правовой сферы социума. Но здесь же возникает правомерный вопрос: почему при исследовании права как социокультурного явления мы не можем ограничиться понятием «правовое сознание», ведь оно включает не только правовую идеологию, в которой преобладает рациональное, но и правовую психологию, включающую целый мир психических явлений, в том числе и значительную область бессознательного2. Чтобы понять необходимость и целесообразность введения категории «правовой менталитет» в научный оборот теории права, считаем важным обратиться хотя бы к краткому анализу этого понятия. Возрастающий в последнее время интерес к проблемам менталитета привел к появлению множества определений, характеризующих это понятие с самых разных позиций. Наша задача состоит в том, чтобы выделить из достаточно большого количества понятий «менталитет», имеющихся в науке, наиболее существенные и аргументированные признаки, раскрыть их содержание и на основе синтеза этих черт сформулировать понятие менталитета, установить его структуру и специфику с тем, чтобы определить соотношение правового менталитета, правового сознания и права как социкультурного феномена. Происхождение термина «менталитет» связывают с латинским mens, См.: Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.— 2000.— № 1.— С. 31-32. 2 См., например: Комаров С. А. Общая теория государства и права.– М., 1997.– С. 329-330;

Керимов Д. А. Послесловие к книге А. Нашиц «Правотворчество» // Нашиц А. Правотворчество.– М., 1974.– С. 242.

mentis — ум, мышление, рассудок, образ мысли, душевный склад — и прилагательным от него mentalis, которое появилось в XIV веке в языке средневековой схоластики. Философский термин mentality появился в Англии в XVII веке1. Начиная с XIX в. термин «менталитет» прочно входит в состав научной терминологии западной мысли. Если посмотреть на этимологию слова "менталитет", то практически в большинстве европейских языков под ним подразумевается то же, что и в латинском – mens. Mentalite (фр.) — направление мыслей, умонастроение, мироощущение, мировосприятие, направленность ума;

mentality (англ.) — умственное развитие, склад ума;

установки, настроение, содержание ума, умственно-интеллектуальное состояние;

die Mentalitat (нем.) — склад ума, образ мыслей2. Так, в словаре «Современная западная философия» определение «менталитет» раскрывается через так называемую «стыковую пару»: сознание — бессознательное. «Ментальность, менталитет — глубинный уровень коллективного и индивидуального сознания, включающий и бессознательное. Это совокупность готовностей, установок и предрасположенностей индивида или социальной группы действовать, мыслить, чувствовать и воспринимать мир определенным образом»3. В словаре «Культурология. XX век» дается более развернутая трактовка, в которой определяющими понятиями являются «целостность» и «единство»: «Ментальность, менталитет — общая духовная настроенность, относительно целостная совокупность мыслей, верований, навыков духа, которая создает картину мира и скрепляет единство культурной традиции или какого-либо См.: Ануфриев Е. А., Лесная Л. В. Российский менталитет как социальнополитический и духовный феномен // Социально-политический журнал.– 1997.– № 3.– С. 24. 2 См.: Ментальность россиян. (Специфика сознания больших групп населения России) / Под общ. ред. И. Г. Дубова.– М., 1997.– С.162;

Пушкарев Л. Н. Что такое менталитет // Отечественная история. 1995. № 3. С. 158;

Young J. L. Philosophy and the Brain.– New York, 1987.– P. 11. 3 Современная западная философия: Словарь.– М, 1991.– С. 176.

сообщества»1. В другом словаре — «Политология: Энциклопедический словарь» представлено собственно психологическое определение: «Менталитет — это обобщенное понятие... обозначающее в широком смысле совокупность и специфическую форму организации, своеобразный склад различных психических свойств и качеств, особенностей и проявлений»2. Впервые изучении им термин «ментальность (менталитет)» значения это был введен как стало американским философом Р. Эмерсоном в 1856 г. при рассмотрении и центрального ценностей в и метафизического истин3. Вскоре души первоисточника использоваться понятие специальных исследованиях (психологических, этнографических, социологических, культурологических, политологических), а также в философских, феноменологических, психоаналитических и др. Понятие менталитета, в частности, разрабатывалось социологом Э. Дюркгеймом. В работах «О разделение общественного труда», «“Германия превыше всего”. Немецкий менталитет и война» он определяет менталитет как «коллективное сознание», как «совокупность общих верований и чувств, свойственных в среднем членам какого-либо общества». По его мнению, эта совокупность «образует определенную систему, имеющую свою собственную жизнь»4. Заметной вехой в истории развития менталитета стали труды Л. Леви Культурология. XX век: Словарь.– Спб., 1997.– С.241. Политология: энциклопедический словарь.– М.,1993.– С. 174. 3 См.: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 25. Иногда авторство введения данного термина приписывается этнологу Л. Леви-Брюлю. 4 См.: Арон Р. Этапы развития социологической мысли.– М, 1993.– С. 318319, 397. 5. См.: Леви-Брюль Л. Первобытное мышление.– М., 1930.– С. 71, 302;

Кассирер Э. Опыт о человеке / Проблема человека в западной философии.– М., 1988.– С. 7, 9;

Токвиль А. Демократия в Америке.– М., 1992.– С. 120-137.

Брюля, Э. Кассирера, А де Токвиля5, в которых понятие менталитета рассматривалось как сходные принципы мышления и правила, которыми руководствуются люди, управляя своей умственной деятельностью. Особое распространение и развитие понятие «ментальность» получило во французской школе "Анналов" (1920-30-х гг.). Создателями Школы «Анналов», провозгласившими новый подход к пониманию роли и значения исторической науки, были Люсьен Февр и Марк Блок1 — крупнейшие французские историки прошлого столетия, основатели истории ментальностей, предметом которой стала реконструкция способов поведения, дающих общественное миропонимание и мирочувствование, а также представления, ценности и мифы, признаваемые социумом. Основные проблемы менталитета исследовались в работах Л. Февра, в которых он подчеркивал, что привычки и установки, навыки, восприятия и эмоциональная жизнь, то есть менталитет, наследуются социумом от прошлых поколений, без четкого осмысления этого и восходит к бессознательным глубинам психики2. Хотя принято считать, что философское осмысление понятия «менталитет» дал Л. Февр в манифесте школы «Анналов», однако последние исследования в этой области показывают, что до него (за 10 лет) это сделал русский философ Л.П. Карсавин, который под менталитетом понимал «состояние общественного сознания, духовную жизнь человека, в том числе и не всегда осмысляемые, но выражающие себя в поведенческих формах подсознательные рефлексы … Каждая коллективность и каждый относящийся к ней индивид обладают, если воспользоваться современной терминологией,— разъяснял философ,— той общей картиной мира, той системой ценностей и «умственных привычек», которые моделируют их социальную практику и повседневную жизнь, создавая «всеединство», и См.: Февр Л. Бои за историю.– М., 1991;

Блок М. Апология истории.– М., 1973. 2 См.: Февр Л. Бои за историю.– М., 1991.– С. 97-112.

определяют специфику их времени, эпохи»1. Обстоятельный создающего анализ для методологических выявления оснований «Новой сил исторической науки» в целом и ключевого понятия «ментальность», предпосылки истинных движущих человеческой истории, приведен в работах многих авторов2. Но достаточно полное представление о содержании понятия «ментальность» с точки зрения исторической науки дает книга известного историка А.Я. Гуревича «Исторический синтез и Школа «Анналов». Вот как раскрывает смысл понятия «ментальность» в своей книге А.Я. Гуревич. «История ментальностей,— пишет историк,— вскрывает иной, как бы «потаенный» план общественного сознания, подчас не выраженный четко и не формулируемый эксплицитно. Исследователя ментальностей занимают не теории, а та почва, на которой произрастают, в частности, и теории... За теориями и учениями кроется иной план реальности, укорененный столь глубоко и прочно, что, когда одна идеология сменяет другую, этот потаенный слой образов и представлений может оставаться неизменным или изменяется лишь отчасти, сохраняя свои основные параметры … В центре его (исследователя) внимания — образ мира, который заложен культурой в Цит. по: Ястребицкая А. Л. История культуры Лев Платонович Карсавин: у истоков исторической антропологии в России // Диалог со временем: историки в меняющемся мире.— М., 1996.— С. 40, 64. 2 См., например: Афанасьев Ю. Н. Вчера и сегодня французской «Новой исторической науки» // Вопросы истории.— 1984.—№. 8;

Бессмертный Ю. Л. «Анналы»: переломный этап? // Одиссей. Человек в истории.– М., 1991;

Гуревич А. Я. Проблема ментальностей в современной историографии // Всеобщая история: дискуссия, новые подходы. Вып. 1.– М., 1989;

Шкуратов В. А. Историческая психология на перекрестках человекознания (глазами психолога) // Одиссей. Человек в истории.– М., 1991;

Burguire A. The Fate of the History of Mentalities in the Annales// Comparative Studies in Society and History.– Vol. 24.– 1982.– P. 424-437;

Curke P. Reflection on the Historical Revolution in France: The Annals School and the British Social History // Review.– 1978.– Vol. 1.– N 3, 4.– P. 147-156;

Henretta J. Social History as Lived and Written // American Historical Review.– 1979.– Vol. 84.– N 5.– P. 12931333;

Samuel B. What is Social History? // History Today.– 1985.– Vol. 35.– N 3.– P. 34-37;

et al.

сознание людей данного общества и преобразуется ими спонтанно, по большей части вне контроля их «дневного сознания»»1. Главное и наиболее ценное для нашего исследования в работах Л. Февра, М. Блока и других представителей Школы «Анналов» — это обоснование возможностей человеческого сознания воспринимать и осваивать мир в тех пределах и ракурсах, которые даны ему культурой и эпохой;

это разработка вопросов о том «мыслительном инструментарии», который в определенную эпоху находится в распоряжении человека и общества и исторически обусловлен, унаследован от предшествующего времени. «Ментальность как способ видения мира,— утверждает А. Я. Гуревич, — отнюдь не идентична идеологии, имеющей дело с продуманными системами мысли, и во многом, может быть, в главном, остается непрорефлектированной и логически невыявленной. Ментальность — не философские, научные или эстетические системы, а тот уровень общественного сознания, на котором мысль не отчленена от эмоций, от латентных привычек и приемов сознания...»2 Исходя из представлений о ментальности школы «Анналов» можно сделать два важных для нас вывода. Во-первых, под влиянием их работ под менталитетом стали понимать коллективное бессознательное, неотрефлектированное в сознании человека3. Сведение менталитета к коллективному бессознательному характерно для целого ряда и современных исследователей. Так, у Ф. Арьеса читаем: «Менталитет — коллективное бессознательное или, лучше сказать, коллективное неосознанное, культурный субстрат, который в определенный момент оказывается общим для социума в целом и не осознается современниками, ибо представляет для Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов».– М., 1993.– С. 1011. 2 Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов».– М., 1993.– С. 59. 3 Обстоятельный анализ работ представителей социальной истории, в которых рассматривается менталитет как коллективное бессознательное, приведен в статье: Зубков Е. О., Куприянов А. И. Ментальное измерение истории: поиски метода // Вопросы истории.– 1995.– № 7.– С. 153—160.

них нечто само собой разумеющееся»1. Во-вторых, в русле школы «Анналов» ментальность стали анализировать как явление, с помощью которого можно охарактеризовать социокультурные особенности, специфику глубинных культурологических основ той или иной цивилизации2. Это тем более значимо, что с 70-х годов ХХ века интерес к проблемам социальной истории существенно повысился, что связано, главным образом, с обращением многочисленных социальных историков к ментальным представлениям, ценностям, обычаям, моделям поведения в рамках антропологически ориентированной, социально-культурной истории или исторической антропологии. Серьезным достижением этого направления является разработка методов реконструкции стереотипов сознания, глубинных оснований человеческого поведения, заложенных в культурных традициях3. В качестве своеобразного синтеза подходов к понятию «менталитет», разрабатываемых введенное П. Сорокиным. «Каждый тип культуры,— утверждал ученый,— имеет свою в рамках социальной истории и исторической антропологии, можно рассматривать понятие «культурный менталитет», Цит. по: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 29. 2 См.: Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада.– М., 1992;

Бессмертный Ю. Л. Изменчивое видение прошлого: к изучению творческого пути Жоржа Дюби // Диалог со временем. Историки в меняющемся мире.– М., 1996.– С. 185-200;

Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли.– М., 1988;

Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства.– М., 1990;

Шкуратов В. Историческая психология.– Ростов-на-Дону, 1994.– С. 52-191;

и др. 3 См., например: Cohn B.S. History and Anthropology: The State of Play // Comparative Studies in Society and History.– 1980.– Vol. 22.– № 2.– P. 198-221;

Tash J. The Pursuit of History: Aims, Methods and New Directions in the Study of Modern History.– N. Y., 1984.– P. 86-88;

Гуревич А.Я. Историческая наука и историческая антропология // Вопросы философии.— 1988.— № 1.— С. 5670.

собственную ментальность;

собственную систему знаний;

философию и мировоззрение;

свою религию и стандарты «святости»;

собственные представления о том, что правильно и неправильно;

форму искусства и литературы;

собственную мораль;

законы, нормы поведения;

доминирующие формы социальных отношений;

собственно экономическую и политическую организацию;

и, наконец, свой собственный тип человеческой личности с особым менталитетом и поведением … Менталитет,– продолжает П. Сорокин,– позволяет соединить аналитическое мышление, развитые формы сознания с полуосознанными культурными шифрами». Но наиболее значимым и важным в ракурсе данного исследования является утверждение ученого о том, что для каждой культуры характерны собственные законы, собственные нормы поведения, собственные доминирующие формы социальных отношений1. В то же время необходимо подчеркнуть, что в последнее время категория «менталитет» чаще всего трактуется как сугубо психологическая (или социально-психологическая). как «склад ума;

Так, в «Современном словаре иностранных слов», опубликованном в России в 1993 г., менталитет определяется психология»2. Безусловно, прав Б.С. Гершунский, считающий, что отождествлять менталитет с целой наукой психологией неправомерно3. но в то же время следует иметь в виду, что проблемы познания менталитета, согласно научной традиции, не могут рассматриваться в отрыве от проблем бессознательного и интуитивного в человеческом поведении4. мироощущение;

мировосприятие;

Sorokin P. Social and Cultural Dynamics.– New York, 1937. Vol. 1.– P. 19, 32, 67. См.: Современный словарь иностранных слов.– М.,1993.– С. 371. 3 См.: Гершунский Б.С. Менталитет и образование.– М., 1996.– С. 40. 4 См., например: Анри М. Значение понятия бессознательного для познания человека // Современная наука: познание человека / Под ред. И. Н. Смирнова.– М., 1988.– С. 158-182;

Руткевич А. М. К. Г. Юнг об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы философии.– 1988.– № 1.– С.

На основе анализа определений, содержащихся в работах как российских, так и зарубежных ученых-психологов, И. Г. Дубов, синтезируя наиболее существенные признаки менталитета, приводит следующую психологическую характеристику рассматриваемого понятия: «Менталитет как специфика психологической жизни людей раскрывается через систему взглядов, оценок, норм и умонастроений, основывающихся на имеющихся в данном обществе знаниях и верованиях, и и задающую вместе с доминирующими потребностями архетипами коллективного бессознательного иерархию ценностей, а значит, и характерные для представителей данной общности убеждения, идеалы, склонности, интересы и другие социальные установки, отличающие указанную общность от других»1. Менталитет, таким образом, является тем «водоразделом», который проходит между теми общностями людей, которые хотя и говорят на одном языке, но имеют разную духовно-культурную историю. Аналогичные определения с теми или иными терминологическими нюансами приводятся во многих психологических публикациях2. Главное для нас — это то, что всесторонне и комплексно исследуется связь менталитета с коллективным бессознательным, неосознанным, некими структурами национального характера, действующими не через сознание, а 124-133;

Юнг К. Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы философии.– № 1.– С. 133-135;

и др. 1 Дубов И. Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии.— 1993.— № 5.— С. 27-28. 2 См. например: Асмолов А. Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров.– М., 1996;

Ковалевская Ж. В., Манекин В. В. Проблема моделирования ментальности: методологический аспект // Методология современных гуманитарных исследований: человек и компьютер: Тез. докл. на Международной научной конференции.– Донецк, 1991.– С. 17-30;

Королев С. И. Вопросы этнопсихологии в работах зарубежных авторов.– М., 1970;

Кцоева Г. У. Опыт эмпирического исследования этнических стереотипов // Психологический журнал.– 1986.– № 2.– С. 41-50;

Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс.– М., 1996.– С. 5-10;

Старовойтова Г. В. О предметной области этнопсихологии // Советская этнография.– М., 1983. Вып. 3.– С. 78-85;

и др.

спонтанно, наподобие определенного эмоционально-психического кода, вызывающего у субъекта-носителя менталитета определенные реакции на внешние воздействия. Интересным в рассматриваемом аспекте является определение понятия «менталитет», данное Г. Бутулем. Ученый вводит в структуру менталитета понятие веры, что нам кажется обоснованным, поскольку, действуя согласно определенным стереотипам мышления или поведения, индивид как мыслящее существо должен если не осознавать, что его поведение социально одобряемо, то хотя бы верить в это. «Менталитет,— пишет Г. Бутуль, — это совокупность идей, установок, присущих индивиду и соединенных друг с другом логическими связями или же отношениями веры... Наш менталитет находится между нами и миром как призма. Она, пользуясь выражением Канта, является априорной формой нашего познания»1. Причем связывание менталитета с верой, а не с познанием было положительно воспринято рядом западных исследователей. Так, в работах Г. Телленбаха подчеркивается, что менталитет представляет собой манеру понимания мира, но не его познания2. Правда, ради справедливости, здесь же следует констатировать, что далеко не все исследователи понимают под менталитетом «веру», а не знание. Например, Э. Шулин и Ф. Селин говорят о познавательных кодах, о структурах коллективного объяснения действительности3. О.Г. Эксле пошел дальше и предложил отказаться от термина «менталитет» и заменить его термином «знание», так как последний, с его точки зрения, имеет более четкий смысл и охватывает не только обыденное, повседневное сознание, но Цит. По: Пушкарев Л. Н. Европейская история менталитета // Вопросы истории.– 1995.– № 8.– С. 168. 2 См.: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 97-118. 3 См.: Гетц Г.-В. Изучение ментальности: взгляд из Германии // Споры о главном: дискуссия о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов» / Под ред. Ю. Л. Бессмертного.– М., 1993.– С. 59.

и теоретическое, научное1. Но в связи с такими рассуждениями возникает вопрос: можно ли охватить термином «знание» «сверхличностное сознание» (И.Г. Дубов)2 или «духовный строй народа» (В.К. Кантор)3, которые являются обязательными компонентами того феномена, что называется менталитетом? Вероятнее всего, здесь ответ будет однозначным: нет. Хотелось бы затронуть еще один аспект проблемы понятия «менталитет» – это степень его активности-пассивности. Здесь среди исследователей нет единства. У одних, например у Г. Бутуля, менталитет пассивен — это призма, через которую человек воспринимает мир. Другие фактически отождествляют менталитет с деятельностью, в частности, И.В. Мостовая и А.П. Скорик интерпретируют менталитет как «человеческую активность, объективированную в культурных памятниках»4. Однако эти крайности, видимо, не могут отражать истинного смысла данного понятия. Ведь, с одной стороны, человек не только воспринимает мир, но и ориентируется в нем на основе результатов его восприятия. Следовательно, менталитет не может быть только пассивным. С другой стороны, видеть в менталитете лишь активное начало тоже представляется спорным, поскольку менталитет — это, скорее всего, память народа о прошлом, верность своему исторически сложившемуся «коду»;

это стереотип мышления, а не только образ жизнедеятельности. Именно поэтому наиболее оптимальным понятием менталитета с точки зрения степени активности-пассивности является так называемое усредненное определение, и такая позиция сегодня достаточно типична. В См.: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 83. 2 См.: Дубов И. Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии.– 1993.– № 5.– С. 28. 3 См.: Российская ментальность: Материалы «круглого стола» // Вопросы философии.– 1994.– № 1.– С. 39. 4 Мостовая И. В., Скорик А. П. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Полис.– 1995.– № 5.– С. 70.

качестве примеров приведем следующие. Так, И.К. Пантин говорит о психологической детерминанте поведения людей, А.П. Огурцов — о регуляторе бытия-в-мире, И. В. Кондаков — о волевом импульсе, накладывающем отпечаток на культурную семантику и социодинамику, Ф. Граус и К. Арнольд — об «общем тонусе» долговременных форм поведения, У. Раульф — о предрасположенности, внутренней готовности человека действовать определенным образом1. Все это дает право утверждать, что в данном плане менталитет — это определенная «потаенная», «непрорефлектированная» готовность поведения, но не само поведение. И последний аспект в понимании менталитета, который нас интересует, это вопрос об устойчивости или изменчивости менталитета. По традиции, берущей свое начало в работах Ф. Броделя, менталитет рассматривается как привилегированная область «времени большой протяженности». Согласно Ф. Броделю, некоторые элементы менталитета становятся устойчивыми для бесчисленного количества поколений;

они преграждают истории, мешают ее течению, и, мешая, образуют ее. «Представьте себе,– утверждает ученый,– как трудно вырваться из известных географических рамок, из известной биологической реальности, из известных преград к высокой производительности, даже из известных духовных обуз... ментальные рамки тоже могут стать тюрьмами времени большой протяженности»2. Точка зрения, согласно которой менталитет народа изменяется крайне медленно и основные его компоненты демонстрируют поразительную См.: Российская ментальность: Материалы «круглого стола» // Вопросы философии.– № 1.– С. 30, 51;

Кодаков И. В. Архетипы русской культуры // Общественные науки и современность.– 1999.– № 1.– С. 172;

История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 39, 79, 80, 92. 2 Цит. по: Филд Д. История менталитета в зарубежной исторической литературе // Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX вв.).– М., 1996.– С. 13, 14.

устойчивость, является достаточно распространенной и ее придерживаются многие отечественные исследователи1. В частности, Д. А. Горяинов подчеркивают, что глубинные структуры культуры, образующие менталитет, при всей своей исторической изменчивости в своих началах стабильны, и поэтому «объединяют в себе различные исторические эпохи в развитии национальной культуры2. Это утверждение в конечном итоге означает, что несмотря на социальные потрясения, выпавшие на долю того или иного народа, его менталитет сохранил свои основные черты. Именно ментальный фактор позволяет людям осознать преемственность в развитии своего общества. Есть сторонники другого взгляда на изменчивость-устойчивость, которые концентрируют свое внимание на изменчивости как сущностной черте менталитета, рассматривая его как явление, меняющееся в соответствии с особенностями исторического развития3. Но существует и как бы промежуточное мнение, которое принадлежит Л.Н Гумилеву. Прежде чем продолжить анализ понятия менталитет, сделаем некоторые уточнения. При построении своей концепции этноса Л.Н. Гумилев не употреблял понятие «ментальность (менталитет)». Эта категория не встречалась и в «Толковом словаре понятий и терминов, используемых автором», составителем которого для работ Л.Н. Гумилева «Этногенез и См., например: Колесникава М. И., Борзунов В. Ф. Проблема славянства в русской классической этносоциологии // Вест. Моск. госуд. ун-та.– Серия 7.– Философия.– 1998.– № 3.– С. 91-103;

Кожевников В. П. Ментальность российской цивилизации: история и методология исследования: проблемный курс.– М., 1998;

Сенюткина О. Н. Российский менталитет и идея сильной государственной власти // Государственное устройство и народ: диалог мировоззрений: Материалы Международного симпозиума.– Нижний Новгород, 1997.– С. 83-84;

Сивоконь П. Е. Русский характер: истоки народного оптимизма (Опыт философско-исторической характерологии).– М., 1995. 2 Горяинов Д. А. Проблема свободы в русской культуре // Философские науки.– 1997.– № 3, 4.– С. 145. 3 См.: История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 79;

и др.

биосфера Земли» и «Тысячелетие вокруг Каспия» был Ю.В. Ермолаев. Данная категория появляется лишь в «Словаре понятий и терминов теории этногенеза Л.Н. Гумилева», подготовленном В.А. Мичуриным для сборника статей «Этносфера: История людей и история природы». В «Словаре» указано, что он подготовлен под редакцией Л.Н. Гумилева, и поэтому есть основания считать, что приведенное определение действительно соответствует взглядам Л. Гумилева. Итак, ментальность здесь определяется как особенности психического склада и мировоззрения людей, входящих в ту или иную этническую целостность. Формируется ментальность в ходе этногенеза. С повышением ранга этнической системы ментальность проявляется ярче. В суперэтносе, где наблюдается разнообразие стереотипов поведения, ментальность является основным консолидирующим фактором, который регулируют, координируют и сохраняют целостность этнических групп, выражающуюся в единстве их строения и поведения в эволюционном процессе1. В то же время Л. Н. Гумилев указывает определенную изменчивость менталитета: «Эти изменения идут неуклонно, не будучи функционально связаны ни с модификациями географической среды, ни со сменами общественно-экономических формаций, хотя постоянно взаимодействуют с теми и другими»2. Достаточно близким к высказываниям Л.Н. Гумилева является мнение Ж. Дюби, согласно которому характеристики устойчивый–изменчивый могут относиться к разным ментальным процессам или к разным уровням структуры менталитета, рассматриваемого как система. Так, Ж. Дюби выделяет четыре группы ментальных процессов с учетом их длительности: 1. Быстротечные и поверхностные, возникающие как реакция группы на действия индивида и наоборот;

См.: Гумилев Л. Н. Этносфера: История людей и история природы.– М., 1993.– С. 503. 2 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли // Международный альманах. Свод № 3 / Сост. Н. В. Гумилева.– М., 1994.– С. 301, 302, 304, 432.

2.

Средние по продолжительности, плавные трансформации, согласующиеся с движением общества в целом, с политическими, экономическими, социальными изменениями;

3. «Темницы долгого времени» — ментальные структуры, не изменяющиеся со сменой поколений, но способные измениться в результате быстрых, хотя, может быть, и незаметных мутаций;

4. Наиболее глубоко залегающий ментальный слой, связанный с биологическими свойствами человека. Он неподвижен или почти неподвижен, изменяясь вместе с эволюцией самих биологических свойств1. Данный подход, как нам представляется, в большей степени соответствует реальному положению вещей, поскольку исторические, энтографические, социологические материалы предоставляют возможность увидеть и стабильные, и динамичные аспекты менталитета. В то же время считаем, что те изменения, которые можно наблюдать в менталитете, происходят под воздействием объективных факторов. Добиться радикальных преобразований содержания менталитета за короткий промежуток времени на основе целенаправленной воспитательной деятельности, как мы полагаем, очень трудно, а может быть и невозможно. Это утверждение, прежде всего, исходит из понимания сущности менталитета: в нем главное — это те метакачества, которые могут рассматриваться как исторически сложившийся код определенного образа жизни определенного народа, как корни социокультурного духа и бытия. Таким образом, в своем исследовании мы будем опираться на такое понимание менталитета, в котором выделяются следующие моменты. Менталитет (ментальность) — это характерный только для представителей данной культуры (или субкультуры) способ понимания мира, априорная форма его познания, которые сформированы социокультурной реальностью и См.: Дюби Ж. История ментальностей // История ментальностей. Историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.– М., 1996.– С. 20.

заложены в сознание людей, рассматриваются в пределах данной общности как само собой разумеющееся, предполагают интуитивную готовность человека мыслить и действовать определенным образом и обладают в своих метакачествах устойчивостью. Конкретизировав понятие «менталитет», переходим к определению правового менталитета. Складывающаяся научная традиция (а именно: появление таких понятий, как «культурный менталитет», «этнический менталитет», политический менталитет, профессиональный менталитет, «кратический менталитет»1), стимулирует активность философов и теоретиков права к созданию и введению в научный оборот понятия «правовой менталитет»2. Например, В.Н. Синюков охарактеризовал правовой менталитет как особую сферу надсознания, специфическое и уникальное измерение каждой правовой семьи3. Данное определение, с нашей точки зрения, требует серьезного уточнения. Во-первых, понятие «надсознание» предполагает то, что находится сверх сознания, а этим может быть Разум, Бог или что-то Другое. Во-вторых, категория «правовая семья» охватывает достаточно разные между собой правовые системы конкретных обществ См.: Авксентьев В. А. Феномен этнической ментальности: к вопросу анализа // Этнонациональная ментальность в художественной литературе: Материалы Всероссийской научной конференции.– Ставрополь, 1999;

Политическая ментальность // Политическая социология / Отв. ред. В. Н. Иванов, Г. Ю. Семигин.– М., 2000.– С. 85-103;

Основы политологии: краткий словарь терминов и понятий.– М., 1993.– С. 80, 83;

Климов Е. Профессиональный менталитет и психоэкологическая гипотеза // Общественные науки и современность.– 1995.– № 6.– С. 140-149;

Дедюлина М. А. Социоприродные и социокультурные основания кратического менталитета: Дис... канд. филос. наук.– Ростов н/Дону, 1998;

Sorokin P. Social and Cultural Dynamics.– New York. 1937. Vol. 1.– P. 19, 32, 67. 2 См.: Байниязов Р.С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 31-40;

Сальников В.П. Правовая культура // Теория государства и права / Под ред. Н.И. Матузова, А.В. Малько.– М., 1997.– С. 575;

Синюков В.Н. Российская правовая система: введение в общую теорию.– Саратов, 1994.– С. 201-240. 3 Синюков В.Н. Российская правовая система: введение в общую теорию.– Саратов, 1994.– С. 216.

(например, как уже указывалось, в правовую семью общего права входят существенно отличающиеся друг от друга правовые системы Великобритании и США, причем в правовую систему американского общества включена романо-германская правовая система штата Луизианы). А столь широкое и многоаспектное понятие не может представлять собой единый самобытный образ правового мира. Учитывая содержание общего определения менталитета, считаем, что правовой менталитет можно рассматривать как устойчивую картину правового мира, которая условиями обусловлена и образует относительно постоянными в ею социокультурными социально-правовую «неотрефлектированное» проявляемых сознании Субъекта права, позволяет идентифицировать определенную общность посредством предрасположенностей определенным образом действовать и мыслить в правовой действительности. По нашему мнению, данное определение правового менталитета предоставляет возможность уточнить содержание понятия права и выявить целесообразность его использования наряду с близким ему понятием — правосознание. Правосознание и правовой менталитет (ментальность) можно рассмотреть как диалектически взаимосвязанные явления. По сравнению с понятием правосознания категория менталитет отражает более глубокий пласт общественного сознания. Правовой менталитет — своего рода умственный и духовный строй народа, его духовная правовая инварианта. Методологическая ценность категории правового менталитета для философско-правовой науки обусловлена, прежде всего, возможностью выхода исследования права из узко-государственной законодательной трактовки в более широкое поле внепозитивистских правовых феноменов. Более того, понятие правового менталитета позволяет вовлечь в исследование стороны правовой действительности, которые до сих пор либо вообще не интересовали, либо мало интересовали теоретиков права и учтены правовые традиции отдельных народов, их местное право. Такая высокая оценка авторитетными компаративистами Швейцарского ГК исходит из того, что он содержит право, которое «не попало в руки ученыхюристов и не подверглось столь сильному онаучиванию», как Германское ГУ и, следовательно, «сохранило характер народности и ясности»1. Поэтому при подготовке проекта общеевропейского Гражданского Кодекса, по мнению К. Цвайгерта и Х. Кётца, «следует ориентироваться на законодательный стиль Швейцарского ГК, а не Германского ГУ». И вот здесь мы подошли к самой сложной проблеме нашего исследования: как «довести» до законодателя содержание правовых идей, в которых отражаются объективно складывающиеся представления того или иного сообщества о механизме правового регулирования общественных отношений в определенной социокультурной реальности;

каковы критерии, с помощью которых можно было бы отличить правовые идеи как объективное социокультурное явление от идей как субъективного волеизъявления законодателя. Самое сложное здесь заключается в том, что правовые идеи как составная часть права пребывают в нем изначально. Они как бы «спрятаны» там, являются неотъемлемыми, органическими элементами самого правового содержания,– причем независимо от того, поняты ли они как идеи правоведами-практиками, наукой;

выделяются ли они в качестве известных духовных, интеллектуальных начал;

закреплены ли в текстах законов в виде идей-принципов. Именно правовые идеи могут быть охарактеризованы в качестве самой сути, центрального звена, своего рода «стержня», «изюминки» права. Одним из первых, кто рассматривал в отечественном правоведении роль правовых идей, был С. С. Алексеев, хотя и делал он это в несколько ином ракурсе, с точки зрения естественного права, его Там же. С. 226-270.

правосознания:

социокультурные, духовно-исторические особенности конкретной правовой действительности, или так называемый «правовой дух». В связи с этим изучение правового менталитета может рассматриваться в качестве дополнительного направления теории права, тесно связанного с содержательной идентификацией права конкретного общества. Здесь понятие менталитета выступает подлинно методологической парадигмой. Оно позволяет соединить в одно духовное целое различные этапы правовой истории конкретного общества, нередко политически и идеологически разъединенные и противостоящие друг другу. Оно дает возможность объединить в единую целостную систему отдельные источники права, правовые институты, механизмы правового регулирования, поскольку на протяжении длительных исторических периодов сохранялись, так называемые, «сквозные» правовые архетипы. Последние идентифицируют право, правосознание, правовую культуру, правовую систему как культурноисторические феномены, которые имеют единую «почву», единый «корень», развивающиеся вне формационных, вне политико-режимных перегородок, но которые невозможно перенести на иную почву. Категория же правосознания, тесно привязанная к конкретнопозитивным продуктам общественных и индивидуальных отношений людей, скорее служит инструментом дифференциации человеческого сознания «внутри» правовой культуры, отражая его социально-групповые, профессиональные, классовые и прочие структуры. Если в отечественном обществоведении, как мы уже отмечали, делаются самые первые шаги в изучении проблемы менталитета, то теория правового менталитета в России практически отсутствует, а в тех исследованиях, в которых так или иначе затрагивается данный вопрос, правовой менталитет изучается с позиции западноевропейской правовой доктрины1, что не позволяет иметь тот методологический инструментарий, См., например: Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 37-40.

который необходим для проникновения «в суть» правовых явлений иной, в частности российской, правокультурной природы. Для западноевропейской правовой традиции характерна рационалистическая парадигма правовой интерпретации. Ее рамки не обеспечивают возможность одинаково успешно работать с феноменом права во всех культурных средах, особенно тех, которые основаны на духовно-нравственных принципах организации общественной жизни. Западноевропейская правовая доктрина оставляет подчас за пределами исследования правовые ценности иного, как правило, иррационального культурного происхождения. Более того, применение западноевропейской правовой доктрины часто ведет к чрезмерно критическим и даже нигилистическим выводам в отношении тех правовых феноменов, которые не укладываются в ее прокрустово ложе. Развитие отечественного правоведения идет в настоящее время почти исключительно в рамках европейского культурного контекста, что фактически ведет к изъятию права из сферы конкретной национальнодуховной культуры, не позволяет глубоко и всесторонне изучить право как социокультурное явление. Совсем упускает из поля зрения правовой менталитет, рассмотрение которого вне конкретной социально-культурной реальности невозможно. Без исследования правового менталитета нельзя понять данной глубинную категории иррациональную целесообразно природу права не как элемента права социокультурной реальности определенного народа. Причем использование при изучении только традиционных обществ — неотдифференцированного права, но и в определенной степени при рассмотрении системы общего права, а также права так называемых смешанных правовых систем. Таким образом, через понятие «правовой менталитет» есть возможность проникнуть в социально-культурную сущность права и установить его духовно-нравственное, а не только нормативное содержание, понять многообразие, вариативность образов правового мира, характерных для различных сообществ. Именно в правовом менталитете зафиксировано право как такой образ правового регулирования, который наиболее целесообразен и оптимален в определенной социокультурной реальности. Этот образ может получить, но может и не получить адекватного оформления в юридической форме. В этом плане значимо замечание Ш. Монтескье, который утверждал, что законы не должны зависеть от людей, что, наоборот, люди должны находиться во власти духа законов1. Но к желаемому результату приведет не столько переустройство формы правления государства, как хотел того философ, сколько деятельность законодателя по улавливанию, выявлению духа права, по воссозданию его в государственных актах, введению его в юридические тексты и, наконец, по трансляции его в форме позитивного права на все общество. Процесс улавливания, выявления духа права и есть процесс познания правового менталитета как «правового духа». Для законодателя недостаточно обладать правовым сознанием, ему необходимо понимание сущности правового менталитета народа или нации. Это сделает его юридически значимые действия более обоснованными и одобряемыми людьми, более осязаемыми и понятными, легитимными для граждан. Итак, правовая ментальность не тождественна правосознанию, она обладает определенной автономностью по отношению к правовому сознанию, имея устойчивую особенную духовно-культурную самобытность, которая не фиксируется «дневным сознанием». Исходя из определений этих двух категорий, можно заключить, что правосознание значительно шире правового менталитета. Однако из-за их духовной неоднозначности правовой менталитет не может рассматриваться как составная часть правосознания. Менталитет занимает свое, особое, специфическое место в психологических и идеологических структурах сознания (в правовой См.: Монтескье Ш. О духе законов // Монтескье Ш. Избранные произведения.— М., 1955.– С. 653-654.

идеологии и правовой психологии).

Специфичность его положения обусловлена тем, что в правовой менталитет входят «потаенные», «неявные» стереотипы мышления и поведения людей, принадлежащие определенной этническо-религиозной или иной социокультурной общности и отличающие указанную общность от других. Особое место правового менталитета непосредственно связано и с самобытностью вхождения людей в тот или иной социум, предполагающей латентную готовность действовать или воспринимать окружающий мир в определенном направлении согласно исторически сложившемуся социально-культурному «коду». Различие между правовой психологией и правовым менталитетом заключается представляет в качественной собой разнородности этих понятий. Образно выражаясь, менталитет — это та кристаллическая решетка, которая совокупность и установок психологических социальной группы готовностей, действовать, предрасположенностей мыслить, чувствовать и воспринимать мир определенным образом и которая определяет содержание формирующихся на ее основе элементов правовой психологии. На этой своеобразной кристаллической решетке, как на матрице, формируется совокупность чувств, настроений, побуждений, характерных для сообщества, проживающего в определенной социокультурной реальности, которая может рассматриваться как изобретение людей, органически соединяющее в себе то, что определено внешними условиями, трансгрессивной природой людей, логикой социальных взаимодействий, а также тем, что обусловлено исключительно социальным творчеством людей. Таким образом, правовой менталитет есть находящаяся вне контроля «дневного сознания» основа, «потаенный» план правового психологии, согласно которому формируется содержание психолого-правовых характеристик рассматриваемой общности людей. Основные различия между менталитетом и идеологией заключаются в способе их возникновения, формах проявления и функциональном предназначении. Разработанная теоретиками определенной социальной группы или класса идеология сознательно осуществления собственных целей. При вносится в массы всегда для этом присутствует определенный момент интеллектуального и ценностного насилия. Данное обстоятельство приобретает особое значение в связи с теми возможностями, которые получают социальные группы, владеющие средствами массовой информации. Менталитет же, в отличие от идеологии, формируется спонтанно, реальности. как на естественный условия способ и в когнитивного внутренней виде и аффективного научно реагирования внешней (трансгрессивной) Идеология существует разработанных отрефлексированных концепций, менталитет же присутствует в массовом сознании в форме когнитивных и аффективных матриц, чаще всего нерефлексируемых их носителями. Взаимодействие между идеологией и менталитетом социальной общности представляет несомненный практический и теоретический интерес в современный период, когда становится достаточно очевидным, что социальные технологии (парламентарная демократия, правовое государство, рыночная экономика) лишь внешне кажутся культурно нейтральными и безразличными к менталитету народа. На самом деле происходит фильтрация введения этих социальных технологий на предмет их соответствия ментальным основам. В зависимости от результатов такого сличения происходит прием, отторжение или модификация их. Правовую ментальность можно представить в виде наиболее глубинного слоя сознания, который в значительной степени смыкается с бессознательным правовым уровнем, с правовым подсознанием. Это то, что называется памятью народа о прошлом, с которой рождается человек. Это мироощущение, система психологических стереотипов, существующая в виде однотипных для людей одной и той же правовой культуры реакций на привычные правовые ситуации в форме мыслей, чувств и действий, основа которых — это латентный уровень сознания, в определенной степени можно сказать, что это бессознательная сфера. Образно, но достаточно точно определил эту область К.Г. Юнг как воздух, которым дышат все, но который не принадлежит никому1. Также следует сказать, правовой менталитет есть такая духовнопсихологическая инварианта правосознания, которая имеет консервативные формы воспроизводства Этот основных присущих метакачеств ей мыслей, верований, навыков, относительную стабильность, Именно менталитета. ценностей. устойчивость постулат фиксирует правового ментальный фактор позволяет осознать преемственность в правовом развитии общества, несмотря на социальные потрясения и катастрофы. «Каждый народ обладает душевным строем,— утверждал французский психолог, социолог и историк Г. Лебон,— столь же устойчивым, как и его анатомические особенности, и от него-то и происходят его чувства, его мысли, его учреждения, его верования, его законы и его искусства»2. Правовой менталитет выполняет функцию стабилизации и консервации некоторой части правового сознания. Так, например, иллюстрируя ментальные различия, К.Г. Юнг показывает, что для немцев характерна законопослушность, которая, прежде всего, проявляется в подчиненности3. Данное обстоятельство определяет в качестве доминирующей функции мыслительную, предполагающую построение модели мира, основной несущей конструкцией которого является порядок. Наблюдения польского философа и психиатра А. Кемпински относительно того, что немцы, участвовавшие в уничтожении узников концлагерей и попавшие в руки правосудия, не страдали, как правило, чувством вины, а испытывали большое чувство обиды, так как считали, что понесли кару за исполнение долга4, подтверждают аксиоматичность идеи См.: Юнг К. Г. Тэвистокские лекции: аналитическая психология: ее теория и практика.– Киев, 1995.– С. 41-49. 2 Лебон Г. Психология народа и масс.– СПб., 1995.– С. 12. 3 См.: Юнг К. Г. Аналитическая психология: глоссарий / Пер. с англ. и ред. В.В. Зеленского.– СПб., 1994.– С. 40. 4 См.: Кемпински А. Экзистенциальная психиатрия.– М., 1995.– С. 13.

порядка для них, причем в такой степени, что это ставилось выше общечеловеческих принципов взаимоотношений. Безусловно, это пример отрицательного проявления доминирующих ментальных качеств, но в иных обстоятельствах они могут проявить себя максимально с положительной стороны, в частности, в условиях развитого демократического государства, когда порядок, в том числе и правопорядок является объективно необходимой социальной ценностью. Здесь же следует констатировать, что хотя в целом правовой менталитет является консервативным явлением со своим специфичным набором стереотипов поведения, мышления, он все же обладает определенной духовной лабильностью, «живым откликом» на социальные изменения. Это очень важный аспект менталитета, позволяющий ему должным образом развивать соответствующие культурные потенции. В то же время такой подвижностью характеризуются далеко не все ментальные структуры, изменчивость не характерна для так называемых метакачеств, системообразующих обусловлены черт правового менталитета, поскольку они социокультурными факторами исторического развития цивилизации, соответствуют вековым условиям жизни народа, связаны с существованием общества как единого целого. Истинная сила правового менталитета — в социокультурной, духовно-нравственной обусловленности. В этом аспекте важно отметить то, что правовое сознание предполагает рациональную часть и эмоциональную сознания изменчивость. не только Действительно, без изменчивости бытие любого социального явления немыслимо. Рациональная правового может догматизироваться, «закостеневать», но и быстро видоизменяться под влиянием передовых концепций, значительных достижений в области правовой мысли, а также кардинальных изменений в социокультурном мире. В правовой идеологии анализируется вариативность правовой сферы общества и прогнозируется развитие правовой ситуации. Тем самым рациональное в правосознании выполняет роль общего координатора, правового «диспетчера», направляющего правовое движение общества в нужное русло, исходя не только из прогресса социокультурного развития определенной цивилизации, но и воли государственной власти. Правовая же ментальность берет здесь на себя функции сохранения приобретенных в прошлом правовых ценностей и их самобытности. Причем правовой менталитет использует интеллектуальные ресурсы правосознания, которые могут внести относительную изменчивость в правовой менталитет. Все это позволяет правосознанию и правовому менталитету образовывать гармоничное целостное единство, дающее возможность оптимальным образом использовать имеющиеся в правовой культуре юридические средства для гармоничного регулирования общественных отношений. Правосознание и правовой менталитет можно рассмотреть как диалектическую связь содержания и сущности. Менталитет есть тот стержень, который функционально обеспечивает собственную культурноправовую «самость», «этноправовой» пульс. В этом случае правовое сознание предстает как особое многогранное правовое состояние, с одной стороны, обусловленное качественными характеристиками правового менталитета, степенью развития имманентных ему духовно-психологических структур;

с другой стороны, включающее в себя всю многовариантность представлений, оценок, эмоций о всех существующих ранее, в настоящем или зарождающихся явлениях, процессах правовой действительности. Именно правовая ментальная сущность ограничивает правосознание, в содержании которого идеологический компонент преобладает, в стремлении трансформировать позитивное право в самодовлеющую, оторванную от человеческого бытия, безжизненную юридическую догму. Из этого с неизбежностью следует, что для познания национальных особенностей права законодателю не достаточно одного лишь правового интеллекта. Ему необходимо обладать знаниями о правовой душе народа. Законодателю важно понимать, что в правовом менталитете общества коренятся исходные духовно-нравственные и культурно-исторические основы национальной правокультурной реальности. Духовно-культурная жизнь данных юридических феноменов — правового сознания, правовой культуры, правовой системы общества, их «самость» в огромной мере обусловлены особенностью правового духа народа, алгоритмом его действия в координатах общественного сознания и культуры. Правовой правового дух общества есть необходимое обязан подспорье в для своей законодательного органа в деле построения гражданского общества и государства. Законодатель учитывать законодательной деятельности правовой менталитет народа, поскольку формирование правовой базы государства и общества не есть самоцель, а представляет правовой путь нормативной регуляции общественных отношений. Понимание, знание и интуитивное чувствование законодателем правового менталитета есть совершенно необходимая и неизбежная духовная гарантия законности и правопорядка. Для понимания природы правового менталитета законодателю может оказать большую помощь творческая интуиция, способная «схватить» самую суть феномена, комплексно, системно увидеть, уловить даже «крошечные» идеально-духовные фрагменты, образующие правоментальную целостность. Однако этого недостаточно, требуется еще чисто аналитическое мышление. Сущность и значение правового менталитета трудно понять без анализа соответствующего стиля правового мышления, обусловленного традицией правовой мысли. Каждая национальная правовая система обладает не только присущим ей правовым менталитетом, но и стилем юридического мышления. Если же законодатель сознательно проигнорировал или не смог использовать метакачества правового менталитета, то государство получит политическую, нравственную, правовую «пощечину» от гражданского общества. Юридический «бойкот» со стороны правового менталитета квазиправовой политике государства есть закономерный итог такой стратегии, ее следствием является юридический (но не правовой!) конформизм или нигилизм в поведении граждан, ментально, духовно психологически не приемлющих правоимитационную деятельность государственной власти. Так называемый юридический «бойкот» в данной ситуации неизбежен, так как в результате правовой социализации индивид получает уже готовые ментально-правовые знания, представления, принципы, а именно правовые идеи. На основе полученной правовой информации у него возникает сходный с типовым алгоритмом правового мышления стереотип реагирования на ту или иную правовую ситуацию. Стиль правовой мысли, образ правового мышления, имманетно присущее им содержание обусловливают соответствующий стереотип правового поведения индивидов. Правовой менталитет задает модели правовых действий субъектов права духовно-психологическую и культурно-историческую самобытность и определенность. мышления и Обладая стиля типичностью (стереотипностью) правового правового поведения, интуитивно-культурной заданностью, менталитет образует некую правовую «сферу» социума, «окунувшись» в которую индивид невольно «заряжается» ее внутренней энергией, входит в особое правоментальное духовное пространство, усваивая ментальные установки, стереотипы, привычки, образы мира, модели поведения и т. д. Менталитет стимулирует совершение тех юридически значимых поступков (правовых отношений), которые традиционны, привычны, удобны с точки зрения правокультурной реальности. При этом игнорируются либо преследуются нетрадиционные, аномальные с позиции метакачеств правового менталитета правовые действия личности как не отвечающие содержанию данной ментальности. В основе правовых отношений лежит правовой менталитет, выступающий своего рода духовнопсихологической, социокультурной парадигмой отражения исторически складывающейся правовой действительности. Именно правовой менталитет делает правоотношения «живым» правом, ведь его специфика формируется исторически, эволюционно, в ходе длительного правокультурного развития.

Именно благодаря правовому менталитету люди могут при вступлении в правоотношения совершать правомерные деяния как само собой разумеющиеся, при этом удовлетворяя свои интересы и потребности. Итак, правовой менталитет — это умственный и духовный строй народа, который характеризуется своеобразием, неподражаемостью, неповторимостью и не передается народам другой социокультурной, исторической реальности. Правосознание же интеллектуально осваивает окружающий социальный мир, является идеологическим источником права. Оно в первую очередь формирует и обосновывает правовые конструкции научным путем, выдвигает теоретические гипотезы и др., что не под силу правовому менталитету. Правосознание, главным образом правовая идеология, отличается рациональностью, дискурсивностью. Его исходным моментом является идея (эйдос) как смыслообразующая интеллектуальная константа, обусловливающая преемственность теоретических правовых традиций. Пример тому — римское право, на основе которого воспитано не одно поколение юристов. Теоретическая идея правосознания предоставляет возможность концептуально упорядочить, классифицировать схожие аспекты национальной культурно-правовой реальности. Это функция рациональной части правосознания очень важно, ибо она позволит более эффективно задействовать правокультурные ресурсы и юридические конструкции цивилизованного мира как в историческом, так и в современном аспекте. Более того, правовое сознание способствует технико-юридическому совершенствованию процедурных механизмов в праве и прежде всего позитивном. С его помощью вырабатываются научные рекомендации по усовершенствованию нормативно-правовых актов, делается заключение об их законности, проводится технико-юридическая экспертиза данных актов. Законодатель, обладая правовым интеллектом и усвоив правоментальную «самость», может выбрать один из альтернативных законопроектов, наиболее подходящий для общества и учитывающий особенности его правосознания и правового менталитета. Только единство правосознания и правового менталитета может стать тем фундаментом, на котором возможно выстроить прочное здание правопорядка. Правосознание, органично объединяя в себе правовую рациональность, теоретичность, абстрактность, «взирает» на правовую историю не как на беспорядочную, случайную, ничем не обусловленную смену событий, но как на закономерный и целенаправленный процесс. Правосознание во всей своей многогранности на основании выявленных основных тенденций развития права определяет его содержание. Правовой же менталитет, актуализируя специфическую сущность правовой традиции общества, обусловленную историческими социокультурными условиями, обеспечивает легитимацию такому праву. Данная сущностно-содержательная характеристика права, сформированная правосознанием и правовым менталитетом, находит свое непосредственное социокультурное воплощение содержание в правовых и идеях, обеспечивающих действительно праву являющихся эффективными и оптимальными в конкретной социокультурной реальности. Все это еще раз подтверждает, что содержательный компонент права отражается в правовых идеях, а не в нормах права или правоотношениях. Изучение же правовых идей предполагает обязательное исследование состояния правового сознания, а также правового потребности менталитета общества в определенного социума. Именно такой подход позволит понять и учесть в правотворческой деятельности объективные правовом регулировании, мировой опыт развития права, прогрессивные правовые теории и концепции и, безусловно, правоментальную «самость», ментальные метакачества определенного социокультурного сообщества. Это означает, что правосознание и гармонично дополняющие его правовой менталитет создают через правовые идеи прочную правовую основу для утверждения в общественной жизни стабильного и устойчивого порядка, поддерживаемого большинством общества. В противном случае созданное без учета правового сознания и особенно правового менталитета позитивное право будет восприниматься обществом как несправедливое, что, как правило, ведет к юридическому нигилизму, а нередко и к росту преступности.

3.3. Особенности российского правового менталитета и проблемы эволюции права в современном российском обществе Понимание права как социокультурного явления предполагает иной подход к его формированию и развитию. Правовое регулирование должно основываться на таком механизме функционирования, который объективно складывался в конкретной социокультурной реальности, должно учитывать то содержание права (точнее, правовых идей), которое характерно для данного сообщества. А это возможно в результате учета не только существующих тенденций развития права, объективных потребностей в правовом регулировании, но и реально функционирующих в данном социуме правосознания и особенно правового менталитета. Даже при наличии социально-экономических и политических гарантий правопорядок и законность автоматически не торжествуют в обществе. И тому пример развитые страны Запада. Рационально «построенное» позитивное право начинает уступать место «живому» праву, в частности, «мягкому», или «рефлексивному» праву, или праву как автопойетической системе, выходящему из-под контроля государственной власти. На Западе растет понимание необходимости и целесообразности отхода от «государственного позитивизма» не только при объяснении феномена права, но и при определении путей его дальнейшем развитии. Причем даже само государство начинает частично передавать свои нормотворческие функции негосударственным структурам — например «независимым административным авторитетам» («Autorite Administrative Independante»). В области отечественной науки, хотя и начинает появляться понимание иного, не позитивистского подхода к праву, все же по-прежнему господствует государственно-позитивистская модель правовой системы, которая представляет собой синтез марксистско-ленинской трактовки и западно-позитивистской концепции права. Наглядным примером подобной модели является концепция развития правовой культуры России, выдвинутая А.П. Семитко.1 Несмотря на добротное логическое обоснование данной концепции, она, на наш взгляд, мало соотносится с отечественными правовыми реалиями, поскольку в ее основе лежит философия персонализма. За короткое время, прошедшее после распада СССР, доктрина евроцентризма, как справедливо отмечает В.Н. Синюков, довольно глубоко «въелась в ткани отечественной моделей на правовой мысли»2. Политическое преобразований, руководство России с энтузиазмом восприняло идею правового государства и инициировало Однако, создание несмотря политико-правовых ориентированных почти исключительно на Запад. провозглашенные возвышенно-правовые декларации, установление правопорядка в современной России остается проблематичным. Он по-прежнему настолько неустойчивым, что в стране наблюдается не просто рост преступности, а разрастание бандитизма и разбоя;

не просто нарушение прав, а широкая девальвация правовых, социальных, моральных гарантий человеческого существования, в том числе такого частей права, с как право на жизнь;

и не просто взяточничество, а коррумпированность государственного аппарата, сращивание его некоторых теневыми коммерческими криминальными структурами, стремление мафии влиять на политику государства. См.: Семитко А. П. Развитие правовой культуры как правовой прогресс.— Екатеринбург, 1996. 2 Синюков В. Н. Российская правовая система: введение в общую теорию.– Саратов, 1994.– С. 26.

Обсуждая выход из создавшейся ситуации, определенная часть отечественных юристов, ученых и практиков, все чаще выдвигают тезис о необходимости преодоления нашей правовой отсталости как условия интеграции в европейское сообщество. Для этого, как пишет академик В.В. Журкин, «новая, обновленная Россия должна творчески воспринять значительную часть (!! – Г.Г.) юридической техники и правового опыта, накопленного в Западной Европе»1. Практически такой же выход из правового кризиса, хотя и несколько «с национальным аспектом», предлагает и Г. Игнатенко. Он пишет, что «наша правовая система как совокупность нормотворчества и правоприменительной деятельности далека от совершенства. Она открыта для критических суждений, для полезных рекомендаций, для восприятия наработанных в Совете Европы и доказавших свою эффективность гуманитарных стандартов. Она открыта и для «обратной связи», для понимания российских правовых ценностей»2. Объясняя причины «правовой неразвитости» России, обычно указывают на семидесятилетнее господство марксизма-ленинизма. Но зачастую вскрывают и ее более глубокие корни, отмечая, например, отсутствие в древнерусской мифологии такого важного и абсолютно необходимого для внедрения в жизнь правовых начал символа предправа, как весы, который свидетельствует об осознании людьми понятий меры, соразмерности деяния и воздаяния за него. Существует даже мнение3, что правовой менталитет российского Журкин В. В. Предисловие // Аннерс Э. История Европейского права.– М., 1994.– С. 7. 2 Игнатенко Г. В. Конвенция о защите прав человека и основных свобод в российской правовой системе: реальность и перспективы // Московский журнал международного права.– 1997.– № 3. – С. 156. 3 См., например: Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 37-40;

Скэнлан Дж. П. Нужна ли России русская философия? // Вопросы философии.– 1994.– № 1.– С. 61;

и др.

общества изначально отличался небрежным, отрицательным отношением к праву. Проявление нигилизма в отношении социальной ценности права рассматривается как специфическая черта российской ментальности. Для подтверждения своей точки зрения такие ученые привлекают многовековую историю нашего государства. В частности, Р.С. Байниязов пишет: «Юридические ценности в российском обществе не воспринимались и не воспринимаются до сих пор в качестве необходимых для его существования. Юридический Повсеместное нигилизм нарушение глубоко правовых укоренился в сознании скрытое, людей»1. а порой предписаний, откровенное попирание права, непонимание, а может, и нежелание понять фундаментальные ценности правового бытия — все это и многое другое, по убеждению сторонников негативной оценки российского правового менталитета, есть проявление жесткого юридического нигилизма, который нередко характеризуется как «правоаксиологический». Причем, чтобы создать условия для развития правовой культуры, права, правопорядка, законности, необходимо, как они считают, прежде всего, создать противовес коллективистским, антииндивидуалистическим импульсам и тенденциям, ведущим к правовому нигилизму. И таким противовесом должны стать социально-правовые ценности западноевропейской цивилизации. Однако в результате «вестернизации» правовой системы, как показывает практика, в российском обществе наступает разочарование не только в социалистических, но и либеральных правовых ценностях. Прежде чем продолжить рассмотрение проблем правового кризиса в российском обществе, следует уточнить понятия «правовой» и «юридический». Мы полагаем, что термин «юридический» относится к позитивному праву, к законодательству, а понятие «правовой» к праву как объективно существующему социокультурному явлению. Р.С. Байниязов употребляет терминологию «юридический нигилизм» при характеристике См.: Байниязов Р.С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 37-40.

отношения российских людей к праву, правовым ценностям в целом, а не к законодательству, поэтому здесь, по нашему мнению, следует говорить о правовом нигилизме, но не юридическом. Между тем тезис о правовой отсталости России, обусловленной историческими социокультурными особенностями ее развития, основан, скорее, не на фактах и опыте непредвзятого культурно-правового анализа, а на искушении, «имея достаточно систематизированную и категориально отработанную историю западноевропейских народов, уложить в нее историю России»1. Говорить о некоей правовой отсталости нашего Отечества — значит, забывать о Русской Правде, преимущество которой перед германскими и скандинавскими «варварскими законами» отмечают даже авторитетные западные исследователи2. Так, при сравнении с Баварской Правдой, Тюрингской Правдой или с Саксонской Правдой в Краткой редакции (древнейшая редакция) Русской Правды можно обнаружить новации по сравнению с первыми. Например, в ст. 38 Краткой Русской Правды говорилось о безнаказанности убийства вора на месте преступления в ночное время и о запрещении убивать его утром под угрозой денежного штрафа, если вор схвачен и оставлен живым. В то время как в германских Правдах исходной нормой являлось право безнаказанного убийства вора на месте преступления в любое время3. В таком содержании норма соответствует, как известно, более ранней стадии развития обычного права. Даже такой критически настроенный по отношению к России автор, как шведский профессор Эрик Аннерс, вынужден признать, что «уровень См.: Кулыгин В. В. От Пути Прави к Русской Правде: этапы правогенеза восточнославянского этноса // Правоведение.– 1999.– № 4.– С. 11-17;

Синюков В. Н. Российская правовая система: введение в общую теорию.– Саратов, 1994.– С. 26. 2 См.: Давид Р. Основные правовые системы современности.– М., 1988.– С. 154. 3 См.: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде.– М., 1988.– С. 89-90.

права Древнерусского государства в целом соответствовал уровню правового развития Англии и Скандинавии того времени»1. Из этого всего можно сделать достаточно важный вывод: российское право имеет достаточно глубокие корни, уходящие в историю древнерусского общества. Поскольку содержание права отражено в правовых идеях, то важно начать исследование российского права именно с глубокого и всестороннего изучения правового менталитета российского общества. Мы достаточно подробно осветили состояние теоретических подходов к модернизации права и правовой системы российского общества, которые нашли отражение в правовой идеологии правосознания. Теперь же, считаем, что следует уделит серьезное внимание изучению содержания и особенностей правовой ментальности. Постижение предполагает истоков формирования истории правовой ментальности общества. изучение правовой древнерусского Основным правовым памятником Древней Руси нередко называют Русскую Правду, представляющую, по выражению русского историка начала ХХ в. А. Е. Преснякова, «сложную компиляцию разновременных и разнохарактерных наслоений архаического обычного, городского и княжого права»2. Ярким примером обычного права являются статьи Русской Правды, знакомящие нас с правомочиями народной общины — верви. Например, в ст. 110 подчеркивается роль общественного элемента в суде: «А тыя же тяжъ всъ судят послухи свободными». Или в ст. 5 указывается, что община должна платить виру за убитого княжого мужа3. О том, насколько хорошо удовлетворяла Русская Правда потребностям правового регулирования общественных отношений, можно судить по тому факту, что только в 1497 г. в Московском государстве был издан Судебник, Аннерс Э. История европейского права.– М., 1994.– С. 253. Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси: лекции по русской истории. Киевская Русь.– М., 1993.– С. 440. 3 Цит. по: Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси: лекции по русской истории. Киевская Русь.– М., 1993.– С. 448.

2 который заменил Пространную редакцию Русской Правды в качестве основного источника светского писаного права. Совершенно очевидно, что такой «совершенный по содержанию судебник», как Русская Правда, не мог возникнуть на пустом месте. На это обращали внимание еще дореволюционные ученые. Так, Н. Ланге видел главное достоинство Русской Правды в том, что в ней отражалось осознание народом правды и справедливости. «Если Правда была бы только беспорядочным сборником законов без всюких общих начал, — писал он,— то она не могла бы служить основанием к дальнейшему развитию нашего права»1. Однако попытки реконструировать хотя бы «общие начала» поскольку восточнославянского (в частности, древнерусского) права осложнены ограниченностью документально-источниковой базы, древнерусских юридических текстов сохранилось немного и более древних памятников, чем русско-византийские договоры первой половины X века, по мнению официальной историографии, пока не обнаружено2. Анализ внешнеполитической истории Древнерусского государства IXX вв. свидетельствует Руси о развитых при В формах частности, правового мышления представителей дипломатическом регулировании межгосударственных отношений3.

русско-византийские договоры первой половины Х века (например, 911, 944 гг.) указывают на существование Закона Руского, который при заключении письменных договорных актов в равной мере учитывался наряду с писаным византийским правом — «Законом Греческим». В договоре 911 года записано: «Аще ли ударить мечем или бьеть кацем Ланге Н. Исследование об уголовном праве Русской Правды.– СПб., 1860.– С. 209. 2 См., например: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде.– М., 1988.– С. 5. 3 См.: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси.– М., 1968;

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси: IX – первая половина X в.– М., 1980;

Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава.– М., 1982;

и др.

либо сосудом, за то ударение или бьенье да вдасть литр 5 сребра по закону Рускому» (ст. 5). Договор 944 года также содержит указание на Закон Руский, в частности в ст. 6: «Аще ли ключится украсти русину от грек что, или грьчину от Руси, достойно есть да възвратить [е] не точью едино, но и цену его;

аще украденное обрящеться продаемо, да вдасть цену его сугубо, и то [и] покажнен будеть по закону Гречьскому [и] по уставу, и по закону Рускому»1. Указания в русско-византийских договорах на закон молодого Древнерусского государства, используемый в качестве источника права наряду с законами Византийской империи, стали основой для оживленной дискуссии в исторической и юридической литературе о его роли в становлении права на Руси. Для сторонников норманнского происхождения Древнерусского государства в дореволюционной историографии Закон Русский являлся скандинавским правом2. В то же время авторы, изучавшие процесс становления древнерусского права от обычая до Русской Правды, не придавали особого значения упоминавшемуся в русско-византийских договорах Закону Рускому. Так, В.О. Ключевский Закон Руский рассматривал лишь как «юридический обычай», а источником Русской Правды считал «не первобытный юридический обычай восточных славян (то есть не Закон Руский), а право городской Руси, сложившееся из довольно разнообразных элементов в IX—XI вв.»3 Характеристика Закона Руского как обычного права восточных славян, высказанная в дореволюционной историографии, была поддержана советскими исследователями. Например, для С.В. Юшкова Закон Руский означал «систему права, сложившуюся в основных центрах Руси, той социальной группы, которая возникла в результате разложения Памятники русского права. Вып. 1 / Сост. А. А. Зимин.– М., 1952.– С. 7, 34. См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. 5-е изд.– СПб., 1842. Кн. I. Т. 1.– С. 144, 145;

Погодин М. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. III.– М., 1846.– С. 359, 360;

и др. 3 Ключевский В. О. Сочинения Т. I.– M., 1956.– С. 219—222.

первобытнообщинного строя восточного славянства»1.

Эта система предшествовала Русской Правде. По мнению В. В. Мавродина, Закон Руский являлся обычным правом, «создававшимся столетиями на Руси»2. Последняя точка зрения представляется, на наш взгляд, более убедительной и подтверждается лингвистическим анализом текста данных договоров. Например, В.Я. Петрухин, известный как последовательный сторонник скандинавского происхождения самого термина «русь», вынужден признать наличие в лексике легенды о призвании варягов и договора руси (т. е. княжеской норманнской дружины в трактовке этого автора) с греками «значительного пласта славянской правовой терминологии, имеющей истоки в обычном праве: «правда», «володеть и судить по праву», «наряд», «творить ряд» и т. д.»3 Сам факт существования общего названия «Закон Руский» подразумевает своего рода устную кодификацию норм обычного права восточных славян и соответственно высокий уровень развития этноправовой культуры. Во всяком случае, именно нормы Закона Руского были положены в основу Русской Правды, в особенности ее древнейшей части — Краткой Правды. Так, М.Б. Свердлову удалось на основе сопоставления текста русско-византийских договоров и «архаичных» норм Русской Правды с более древними германскими «варварскими правдами» реконструировать содержание тех норм Закона Руского, которые были затем воспроизведены в Русской Правде4. Причем, по мнению ряда ученых, многим из этих норм, с поправкой на уровень юридической техники, можно найти аналоги в Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства.– М., 1949.– С. 85, 145. 2 Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства.– Л., 1945.– С. 245. 3 См.: Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX—XI веков.– М., 1995.– С. 123. 4 Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде.– М., 1988.–С.69-70.

действующих УК и УПК1. Приведенные выше результаты юридических, исторических, лингвистических исследований и комментарий, посвященных Закону Рускому и Русской Правде, подтверждают, с нашей точки зрения, значимость Закона Русского как источника обычного права в дописьменный период и значимость Русской Правды как основного источника светского писаного права на Руси. Их следует рассматриваться как основу для формирования российского правового менталитета. Но наиболее важным здесь Аргументы сторонников тезиса о правовой неразвитости восточных славян и отсутствия у них развитой системы правового регулирования не подтверждаются результатами историко-юридических исследований. Известно, что важнейшей формой выражения обычного права служат договоры. Ярким примером таких договоров можно считать договоры между князьями и русскими землями, договоры «рядов» князя с народом своей земли, которые устанавливались на основании обычного права, а не произвола одной из сторон. Если договоры нарушали это право, они признавались недействительными. Причем о «ряде» князя с народом оговаривалось в отделе о верховной власти в данной земле. В частности, отношения князя и вече устанавливались не частными условиями каждый раз, а опирались на известные устои государственного строя: «Изначала новгородцы и вся власти на веча сходятся». Еще одним примером могут служить договоры между частными лицами. Только те из них считались правомерными, которые возникали на основании права, «прочие или ничтожны, или даже преступны». Для иллюстрации таких договоров русский историк права второй половины XIX в. М.Ф. Владимирский-Буданов приводит следующие примеры. «Господин См.: Кулыгин В. В. От Пути Прави к Русской Правде: этапы правогенеза восточнославянского этноса // Правоведение.– 1999.– № 4;

Сафронова С. А. Правовое наследие и аккультурация в условиях правового прогресса общества: Дис … канд. юрид. наук.– Н. Новгород, 2000;

Жданов А. Пора создавать долговые тюрьмы // Российская юстиция.– 1999.– № 12;

и др.

хочет продать своего закупа в рабство другому;

состоялась сделка куплипродажи, но такая сделка не только ведет к уничтожению ее гражданских последствий, но и к высокому уголовному штрафу в 12 гривен. Кто-то захотел купить заведомо чужого холопа;

но за то «кун ему лишену быти». Некто поймал вора с поличным и вошел с ним в соглашение — взять с него деньги и отпустить на все четыре стороны;

кажется, сделка правильная;

однако нет, это — «самосуд», подлежащий наказанию»1. Заслуживает серьезного внимания гигантский культурный пласт мифологического творчества, народных преданий, пословиц и поговорок, тех архетипических форм, на которые веками наслаивались обычаи и стандарты поведения, создавая фундамент правовой ментальности восточнославянского этноса. В русской историко-правовой науке досоветского периода неоднократно подчеркивалась органическая связь обычного права с другими элементами этнокультурной системы. Так, М.Ф. Владимирский-Буданов приводил целый ряд юридических пословиц, «из которых некоторые позднее стали формой закона, а многие уцелели до наших дней со времен древнейших» в форму пословицы. Например: «Молодой на битву, а старый — на думу»;

«На одном вече, да не одни речи»;

«Братчина судит, как судья»;

«Железа и змея боится» (намек на ордалии);

«В поле — две воли, кому Бог поможет» (о судебном поединке);

«Вор ворует — мир горюет»;

«Кинешма да Решма кутят да мутят, а Сойдогда убытки платит» (о круговой поруке при уплате вир и продаж);

«Чей хлеб кушаешь, того и слушаешь» (ограничение правоспособности договором личного найма);

«На чью долю потянет поле, тот скажет Юрьев день»;

«Что город, то норов;

что деревня, то обычай». А. Чебышев-Дмитриев проводит параллели между правом и поэзией русского народа, которые, «будучи голосом предания, идущего от времен незапамятных», обладали для всего общества и каждого его члена силой Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права.– Ростов-н/Д., 1995.– С. 295-296, 110, 111.

«святого завета предков»1. Аналогичные соображения о связи обычного права с другими культурными формами человеческого общежития можно встретить и у Н. С. Таганцева2. Наступивший затем период господства марксистской методологии в научных исследованиях с ее приоритетом материального над духовным и пониманием права как возведенной в закон воли господствующего класса обусловил практически полное прекращение исследований в данном направлении. Лишь в последние годы появились работы3, которые на основе достижений лингвистики, оригинальных трактовок древних легенд и мифов существенным образом меняют устоявшиеся представления о том, «откуда есть пошло Русское право». Разумеется, предстоит еще немало проверок и дискуссий, но в рассматриваемом нами плане важной представляется сама возможность обращения к различным источникам по славянской мифологии, чтобы обнаружить архетипические нормы и формы, инициировавшие которые и в репродуцировавшие стандарты поведения, юриспруденции принято называть обычным («архаическим») правом. Ссылки на мифы как на источники так называемого предправа в последнее время можно встретить и в юридической литературе. Но мифологические и космогонические представления собственно восточных славян при этом не становятся предков. Однако, как считают историки права, древний восточнославянский См.: Чебышев-Дмитриев А. О преступном действии по русскому допетровскому праву.– Казань, 1862.– С. 35-46. 2 См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Часть общая. Т. I.– СПб., 1902.– С. 128-129. 3 См.: Щербаков К. И. Века трояновы.– М., 1995;

Кайсаров А. С., Глинка Г. А., Рыбаков Б. А. Мифы древних славян. Велесова книга.– Саратов, 1993;

Асов А. И. Златая цепь. Мифы и легенды древних славян.– М., 1998;

Гиперборейская вера русов: Сборник.– М., 1999;

и др.

объектом специально-юридического исследования, что косвенным образом как бы подтверждает тезис о правовой отсталости наших этнос в действительности освоения обладал мира, весьма развитой «Велесовой системой книги» мифологического «предправовой характеризующейся Исследователь значительной продвинутостью».

этимолог С.Я. Парамонов отмечает, что наши языческие предки делили мир на три основные субстанции: Явь, Навь и Правь. Явь — это видимый, материальный, реальный мир. Навь — мир нематериальный, потусторонний мир мертвецов. Правь — это истина, или законы Сварога, управляющие всем миром и, в первую очередь, Явью1. Хранительницей тайны Прави была великая богиня — небесная мать Мокошь. «Она следит за соблюдением обычаев и обрядов... дает свободу выбора между добром и злом, где добро — суть следование Пути Прави, а зло — отклонение от него»2. Таким образом, древнеславянская «Правь» — это правильный, упорядоченный мир как образ раннеправового мира. Здесь можно даже провести параллель с правовым миром древневосточных цивилизаций. Если же говорить об идее весов как символе права и правосудия, то следует вспомнить, что суд, например, египетского Осириса или греческого Зевса осуществлялся путем сравнения на чашах весов истины (например, в виде фигурки богини истины Маат или в виде птичьего перышка), которую клали на правую чашу, и того, что должно быть «взвешено» (например, сердце человека), помещаемого на левую чашу. Объяснение исследователей мифологии, почему именно правая чаша весов была «хорошей», а левая — «плохой», в основном сводилось к космогоническим представлениям древних о небе — обители богов и подземном мире — царстве мертвых и чудовищ. Символу весов соответствовал эмоционально насыщенный образ:

Цит. по: Кайсаров А. С., Глинка Г. А., Рыбаков Б. А. Мифы древних славян. Велесова Книга / Сост. А. И. Баженова, В. И. Вардугин.– Саратов, 1993.– С. 250. 2 Асов А. И. Златая цепь. Мифы и легенды древних славян.– М., 1998.– С. 16, 26, 38.

«правый» — это небо, «левый» — это преисподняя.1 Если перевешивала левая чаша, то правая чаша и коромысло весов поднимались к небу, а левая, напротив, опускалась вниз в царство зла. Возможно, каким-то образом в таком виде «суд» связан с функциональной асимметрией полушарий головного мозга человека. Данные психологической науки, в частности, свидетельствуют о преимуществе правой стороны над левой в их смысловом содержании. «Слово «правый»,— отмечал К. Юнг,— часто обозначает в психологической терминологии сферу сознания, адаптации, состояния «правоты», тогда как слово «левый» — сферу неадаптированных подсознательных реакций, иногда даже что-то зловещее».2 Интересным здесь является то, что во-первых, слово «право» в мифологии большинства народов обозначало эмоционально положительный образ. Во-вторых, знаковыми символами в равной степени являются как слово, так и рисунок. Из этого следует, что древнеславянское слово «Правь» обозначает мир, основанный на соблюдении обычаев и обрядов, мир «добра», то есть — это правый, правовой мир. Следовательно, у нас есть веский аргумент для признания существования у древневосточных славян словесного символа весов — это Путь Прави, который свидетельствует об осознании людьми понятий меры, соразмерности деяния и воздаяния за него. Значимым здесь является то, что глубинный первоначальный смысл древнего мифа сохранился спустя многие тысячелетия в современном русском языке, точнее в словах: «правда», «правое дело», «справедливость», «правосудие». Эти понятия помимо конкретного значения имеют интенсивную положительную эмоциональную окраску. Можно сказать, что ее имеют и другие однокоренные слова, значение которых не всегда ассоциируется сознанием с понятием «право», но их правовой смысл как бы См., например: Фрейденберг О. М. Миф и литература древности.– М. 1978.– С. 154-155. 2 Юнг К. Г. Человек и его символы.– М., 1997.– С. 213.

им предопределен. «Справить» — означает отметить что-либо по правилу, по обычаю;

«справиться» — одолеть в борьбе, побороть противника за правое дело, «праведник» — человек, живущий по правде1. Из перечня слов, имеющих корень «прав», пожалуй, только «управление» и «правительство» не вызывают безусловной положительной эмоциональной реакции, но причина этого в практике функционирования тех процессов и явлений, которые обозначаются данными понятиями. В каких бы знаковых формах и образах ни проявлялись изначальные правовые архетипы в мифологическом творчестве наших предков, следует отметить, что мифология у восточных славян, как и у других народов, не только выполняла регулятивную функцию, но и имела значение правообразующего фактора. «Усваиваемые нормы жизнедеятельности,— писал по этому поводу Э.В. Ильенков,— осознавались и воспринимались как божественные заповеди, заветы предков, имеющие силу непререкаемой традиции, силу высшего закона»2. Мы уже говорили, что в период становления и развития обычного права высшее оправдание требований должного состояло в том, что так было и так есть, т.е. правовое развитие человечества начиналось со стихийного юридического реализма. По поводу этого качества обычного права М.Ф. Владимирский-Буданов писал: «… поступать по старине значит «поступать по праву»… что старее, то правее»3. Можно привести еще один аргумент, указывающий на наличие правовых корней у восточных славян. В историко-культурологической науке общепризнано, что «во всех без исключения древних обществах первыми законодателями считались личности легендарные, «культурные» герои или См.: Ожегов С. И., Шведов Н. Ю. Толковый словарь русского языка. 2-е изд., испр. и доп.– М., 1994.– С.747, С. 566. 2 Ильенков Э. В. Философия и культура.– М., 1991.– С. 55. 3 Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права.– Ростов-н/Д., 1995.– С. 111.

даже божества»1. Для восточных славян одним из таких «культурных» героев, давшим людям учение о Пути Прави, был, согласно исследованиям А. Асова, легендарный правитель Русколани, первого государственного объединения восточных славян, Бус Белояр2. В рассматриваемом плане интересны и результаты лингвистических исследований, которые показывают, что праславянская лексика уже VI в. содержала все основные понятия, относящиеся к суду и судопроизводству: «sgdъ» (суд), «zaкоnъ» (закон), «pravo» (право), «pravьda» (правда), а также систему представлений, связанных с правонарушением и наказанием, в основе которых лежал основной миф, посвященный первопреступлению и возмездию за него3. Например, мифологический сюжет о преступлении и наказании, перешедший и в русский былинный эпос, связан с нарушением обычая гостеприимства. Известно, что у восточных славян гостеприимство считалось обязанностью и нарушитель правил гостеприимства подвергался возмездию, когда каждый житель получал право поджечь дом виновного4. В праславянской лексике существовал терминологический аппарат древнерусского права. Например, имелось различие между публичным штрафом в пользу князя — «продажей» и компенсацией за убийство — См.: Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX—XI веков.– М., 1995.– С. 152. 2 См.: Асов А. И. Златая цепь. Мифы и легенды древних славян.– С. 289. Современные археологические исследования связывают Русколань с Черняховской культурой, достигшей расцвета во II —III вв. О Русколани говорится и в «Велесовой Книге». (См.: Кайсаров А. С., Глинка Г. А., Рыбаков Б. А. Мифы древних славян. Велесова Книга / Сост. А. И. Баженова, В. И. Вардугин.– Саратов, 1993.– С. 265.) 3 См., например: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. Т. 1.– М., 1959.– С. 241, Т. II.– М., 1959.– С. 121, 129;

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. III.– М., 1871.– С. 372, 507, 794;

Иванов В. В., Топоров В. Н. Древнее славянское право: архаичные мифологические основы и источники в свете языка // Формирование раннефеодальных славянских народности.– М., 1981.– С. 63. 4 См., например: Асов А. И Златая цепь. Мифы и легенды древних славян.– С. 119-120;

Чебышев-Дмитриев А. О преступном действии по русскому допетровскому праву.– С. 37.

«вирой»1. Безусловно, трудно обнаружить мифологические корни правовых институтов, возникших в более позднюю эпоху писаного права, но у многих историков права нет никакого сомнения в том, что «древнейшие термины, такие, как «правда», «обычай», «пошлина», «ряд», «покон», «закон», относятся к обычному праву». Так, М.Ф. Владимирский-Буданов приводит выдержки из летописей, в которых говорится о древних славянах, что они «имеяхуть обычаи своя, и законы отец своих и преданья, кождо свой норов». Важным в рассматриваемом аспекте является то, что летописцам известно было различие между собственно законом и обычаем: «комуждо языку — овем исписан закон есть, другим же обычаи»2. В свете вышеизложенного можно с большой долей уверенности предположить, что задолго до образования Киевской Руси у восточных славян активно протекали процессы правогенеза и что образовывались «этажи» правовой ментальности этноса и что одним из фундаментов российской правовой ментальности воззрений о правовой был наших Путь Прави с как ее система четким нравственно-этических Итак, результатами исследований. письменные памятникам доводы предков России и как разграничением добра и зла, преступления и наказания. отсталости имели не опровергаются устные, так и исторических, памятники лингвистических славяне ничем культурологических аналогичным факты Древневосточные права, западноевропейских уступающие народов.

Приведенные подтверждают положение, согласно которому правовое сознание, правовой менталитет российского общества имеют достаточно глубокие исторические корни. И, следовательно, при реформировании современной правовой системы российского общества необходимо учитывать сущностные качества См.: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде.– М., 1988.– С.47-53. 2 Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права.– Ростов-н/Д., 1995.– С. 109.

правового менталитета российского народа. Но прежде чем перейти к рассмотрению особенностей правового российского менталитета, необходимо отметить три принципиально важных обстоятельства относительно российского менталитета в целом. Во-первых, исследователи особенностей российской цивилизации часто указывают на ее промежуточное положение между Западом и Востоком1, утверждает П.Н. Савицкий, является ее «срединность». Она не часть Европы и не продолжение Азии, а самостоятельная и особая духовно-историческая геополитическая реальность — «Евразия»2. Евразийская сущность России часто понимается как реальная возможность метаисторического диалога между материалистическим, стремящимся к постоянной технологической экспансии в природу Западом и духовным, сохранившим воспоминания о великой гармонии с природой Востоком3. Если воспользоваться терминологией X. Дж. Макиндера, то применительно к России наиболее точно выражают ее специфику следующие понятия: «осевой ареал» (pivot area) или «сердце мира» (heartland)4. Во-вторых, что неизбежно проявилось в специфике российского менталитета. Основой исторической идентичности России, как справедливо общеизвестно, что многочисленные высказывания См.: Бердяев Н. А. Душа России // Русская идея.– М., 1992.– С. 308;

Демин И. Стихийно-космическое и стихийно-сознательное как две модели цивилизации: русской и христианско-европейской // Россия и Европа: опыт соборного анализа.– М., 1992.– С. 374;

Зотов В. И. Запад и Восток // Свободная мысль.– 1998.– № 6.– С. 67;

Моисеев Н. Н. Современный антропогенез и цивилизационные разломы: эколого-политический анализ // Вопросы философии.– 1995.– № 1.– С. 13-15;

Соловьев В. С. Смысл любви: Избранные произведения.– М., 1991.–С. 38-48;

Чупина Г. А., Суровцева Е. В. Современное цивилизационное мышление и российский менталитет // Социально-политический журнал.– 1994.– № 9, 10.– С. 25;

и др. 2 См.: Савицкий А. Евразийство // Наш современник.– 1992.– №. 2.– С.145. 3 См.: Султанов Ш. Дух евразийца // Наш современник.– 1992.– № 7.– С. 143. 4 См.: Макиндер Х.Дж. Географическая ось истории // Евразийское обозрение.– 1996.– №. 7.– С.27-31.

отечественных мыслителей об особенностях российского менталитета отличаются противоречивостью1. Здесь, видимо, следует говорить о формальной противоречивости российского менталитета, которая может возникнуть при рассмотрении черт менталитета в отрыве друг от друга, а также при отождествлении сущностных черт менталитета с реальными чертами жизни общества по признаку их массовой распространенности, зависящей зачастую от целого ряда преходящих исторических обстоятельств. Это утверждение о формальной противоречивости российского менталитета также исходит из представления о том, что менталитет любого этноса или суперэтноса отличается внутренним единством, в противном случае он не будет способен обеспечить сохранение этноса в различных ситуациях, на разных исторических этапах его развития. В-третьих, необходимо разграничить понятия «русский» и «российский» менталитет. Известно, что еще в начале XX века слова «русский» и «российский» использовались как синонимы и не имели отчетливого этнического содержания. Это было обусловлено тем, что в Российской империи этнические границы были слабо выражены, а этногрупповые лояльности, идентичности основанными перекрывались на более мощными формами клановорелигиозных, региональных, династических или даже сеньориальных отношениях2. В настоящее время подчеркивается близкий характер русского и российского менталитетов. Российский менталитет — это менталитет российского суперэтноса, охватывающего все этносы России, связанные единой исторической судьбой при «государственно-образующей» роли См.: Бердяев Н. А. Русская идея.// Вопросы философии.– 1990– № 1.– С. 78-79;

– №2.– С. 153-154;

Горяинов Д. А. Проблемы свободы в русской культуре / Философские науки.– 1997.– № 3, 4.– С. 146;

Ковалев В. Россия и Европа: Истина и Свобода // Россия и Европа: опыт соборного анализа.– М., 1992.– С. 310-311;

Федотов Г. П. Письма о русской культуре // Русская идея.– М., 1992.– С. 382, 388;

и др. 2 См.: Тишков В. А. Что есть Россия? (перспективы нациестроительства) // Вопросы философии.– 1995.– № 2.– С. 4.

наиболее крупного русского этноса и превалировании нравственных ценностей принимать православной во конфессии. Русский этнос является ядром полиэтничного российского общества и государства. Однако нельзя не внимание значение постоянных межэтнических взаимодействий для формирования российского менталитета. Некоторые исследователи российский менталитет характеризуют как «евразийский»1. Итак, сделав три общих замечания по поводу характеристики российского менталитета, можно переходить к раскрытию его основных черт, от которых зависит характеристика правового менталитета. Принято утверждать, что базовой сущностной чертой российского менталитета, способствующей сохранению жизнеспособности российского суперэтноса, является духовность. Данная черта, и в этом сходятся точки зрения большинства ученых, обусловлена суровыми природно-климатическими и специфическими условиями существования народов, населяющих территорию России. Еще В. Ключевский отмечал: «В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого»2. Интересным, с нашей точки зрения, является описание духовности, как приоритетной черты российской ментальности, через понятие «самоограничение», причем в терминах психологии и философии. Так, в философии самоограничение — это способность отдельного индивида в своей сознательной деятельности выходить за рамки своего собственного индивидуального существования, ставить перед собой и реализовывать в своей деятельности цели и задачи, не связанные только с поддержанием своего собственного существования и улучшением условий своей См., например: Осипов Г. В. Россия: национальная идея и социальная стратегия // Вопросы философии.– 1997.– № 10.– С. 8. 2 Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. Кн. 1.– М., 1993.– С. 276.

индивидуальной жизни. В этом и проявляется духовность1. В терминах психологии самоограничение – духовность рассматривается как «репрессия своих непосредственных внутренних импульсов, личных, индивидуальных целей в пользу глобальных культурных ценностей»2. Именно в таком понимании духовность может рассматриваться как важнейшая характеристика деятельности личности по отношению к самой себе. «Только главенство духовного и объединяющего всех начала над социальной материей могло придать ей (личности) стойкость и крепость», — отмечает В.М. Межуев3. Общество, согласно такой трактовке духовности, образуется не столько путем интеграции автономных индивидов, озабоченных в большей степени интересами личного блага и пользы, сколько объединением людей вокруг высших ценностей и целей человеческого существования, имеющих общенациональное, сверхиндивидуальное значение. Духовность, как сущностная черта российского менталитета в целом, находит свое отражение и в его части — правовом менталитете. А это означает, что подходить к анализу российского правового менталитета необходимо не с рационалистической или формальной точки зрения, а с учетом духовной контекста. Мы уже отмечали, что, согласно восточнославянской традиции, право — это путь к правде, к справедливости и честности в человеческих отношениях, попадающих в сферу правового регулирования. Для русского рассудить по праву — значит рассудить по правде и справедливости. Поступить по праву — значит поступить по совести, по честному. В «глубинах» русской души право всегда отождествлялось с совестью, с См.: Шалындин Б. П. Российский менталитет и государственное устройство // Государственное устройство и народ: диалог мировоззрений.– Нижний Новгород, 1997.– С.14. 2 См.: Касьянова К. О русском национальном характере.– М., 1994.– С. 337. 3 См.: Россия в условиях стратегической нестабильности: Материалы «круглого стола» // Вопросы философии.– 1995.– № 9.– С. 34.

истиной, с правотой1. Необходимо особо подчеркнуть, что духовные истоки российского права сохраняются и в настоящее время. Так, на пример, на вопрос: «Что Вас остановит от совершения преступления?» от 60 до 80 % молодежи разных возрастов (14-25 лет) назвали в качестве основной причины моральные устои и лишь 20 % – закон и страх быть осужденным2. Известно, что право скорее готово отождествиться с законом (что, кстати, в истории отечественного правоведения имело место), с положительные правом только на интеллектуально-умственном уровне, на духовно-нравственном же уровне право отождествляется с совестью и честью, справедливостью и милосердием. Это такое чувство права, в котором преобладает внутреннее долженствование, причем высшее оправдание требований «должного» состоит в нормативной силе «фактического». Однако, на наш взгляд, нецелесообразно отождествлять духовность как черту российского правового менталитета с религиозностью или правовое сознание с религиозным сознанием, как это делают некоторые теоретики права3, хотя нельзя отрицать и того факта, что для русского человека поступать по совести, поступать по праву – это поступать, как исстари сложилось, «по-Божески». Не вдаваясь в давно обсуждаемый, но так и не разрешенный вопрос о степени религиозности русского человека, отметим, что духовность — это, прежде всего, верность обычаям, традициям, нормам обычного права. См., например: Бенедиктов Н. А., Макарычев С. П., Шаталин Е. Н. Русская идея. Очерк развития отечественной философии мысли.– Нижний Новгород, 1993, Махлаев А. В. О русском национальном характере // Социальнополитический журнал.– 1996.–№ 4;

Фролов И. В. К проблеме изучения русских ценностей и святынь // Путь России: ценности и святыни. Приложение к альманаху «Вече».– СПб., 1998. 2 См.: Гриб В.В. Проблемы формирования правосознания молодежи: опыт прошлого, реалии настоящего // Юрист. — 1998.— № 5.— С. 38-40. 3 См.: Романовская В. Б. Репрессивные органы и общественное правосознание в России ХХ века.: Дис... д-ра юрид. наук.– СПб, 1997.– С. 300-306.

Обычное право всегда и у всех народов, о чем мы уже неоднократно говорили, обладает двойной обязательностью — внутренней и внешней. Это, как справедливо замечал еще М.Ф. Владимирский-Буданов, означает, что право измеряется не только осознанием внешнего права, но и личной совестью1. Далее он утверждал, что религиозное значение праву придавалось лишь «для сообщения ему внешней обязательной силы, то есть происхождение обязательных норм возводится к самому божеству: русские клялись исполнять договор … «яко Божие здание по закону и по покону языка нашего». Здесь же ученый уточнял, что право считалось прирожденным свойством и поэтому «поступать по праву» означало поступать по старине. В этом ракурсе хотелось бы сделать одно небольшое уточнение, которое, по нашему мнению, поможет понять соотношение духовности и религиозности. Мы полагаем, что правы те ученые, которые убеждены, что выбор православия был совершенно не случаен и определялся природноклиматическими и геополитическими условиями формирования и развития русского народа и российской цивилизации. Так, В.Г. Щукин полагал, что культура Руси «ожидала» получить от монотеистической религии такие же ценности, которые удовлетворяли бы назревшие культурные потребности2. Эта мысль прослеживается еще у славянофилов: «Казалось, что не проповедь истины искала славян, в славяне искали проповедь истины»3. Согласно разделяемой нами позиции, неизвестные понятия и категории могут быть усвоены лишь при одном условии – их значение, функции не должны противоречить сложившейся национальной психологии, обычаям и традициям. Причем следует дополнить, что тот или иной фактор духовного См.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права.– Ростовна-Дону, 1995.– С. 111. 2 См.: Щукин В. Г. Христианский Восток и топика русской культуры // Вопросы философии.– 1995.– № 4. 3 Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» // О Русь, волшебница суровая /Сост. Л. Е. Шапошников.– Н. Новгород:, 1991. – С. 102.

порядка может сохраниться в течение веком только в одном случае – если его сущность не вступает в противоречие с достаточно постоянными объективными условиями жизни общества. Известно, что западная интерпретация сути христианства закладывала основы формирования в будущем самостоятельной, активной личности, связанной с Богом, но относительно независимой от него. Примат индивидуального толкования критериев праведности и неправедности, опора на рассудочное начало в человеческом сознании, апелляция к социальному и интеллектуальному опыту сформировали в дальнейшем взгляд на окружающий мир как на место приложения своих сил и способностей и идею правомерности любых проявлений личности, если они только не мешают другим. Для православия доминантой была духовная переменная. Ярким подтверждением может быть понятие «любовь к ближнему». В католицизме любовь к ближнему, как полагают исследователи, заключается в том, чтобы от души пожелать ему того же, что и себе самому. В протестантизме это понятие трансформируется в понятие «службы ближнему», любовь подменяется понятием пользы, а человек превращается в полезную для ближнего «вещь». В православии же – это милосердие, взаимопомощь, забота о слабых, спокойная совесть, добролюбие, то есть те, черты которые свойственны русскому человеку как носителю национального характера и ментальности1. Все это позволяет сделать вывод о том, что духовность, как основная черта российского правового менталитета, не может связываться напрямую с религиозностью, она означает приверженность таким духовно-нравственным См., например: Лосский Н. О. Условия абсолютного добра: основы этики. Характер русского народа.– М., 1991;

Троицкий Е. Соборная сила многонациональной России. – М., 1995.–С.24;

Фролов И. В. «Любовь к ближнему» и социальное служение в православии // Русское православие: вехи истории.– Н. Новгород, 1998. – С. 307;

Лапин Н. И. Модернизация базовых ценностей россиян // Социологические исследования.–1996.– № 5.– С.10;

и др.

ценностям, как справедливость, честность, верность данному слову (договору) независимо, какую окрашенность оно имеет: собственно религиозную, нравственно-обыденную или морально-правовую. Современные социально-психологические исследования подтверждают эту особенность российского правового менталитета1. Его основной характеристикой по-прежнему является преобладание моральных (духовных) представлений. Причем это не столько представления о добре и зле, как принято обычно считать, а, прежде всего, чувство ответственности и совесть. В русском сознании право всегда имело форму «права–долга», ответственное исполнение которого каждым членом общества и есть справедливость в русском понимании. Осознание справедливости выполнение как приоритета общественного интереса обусловливало «права–долга».

«Человек есть олицетворенный долг» – так говорили на России2. Конечно, следует констатировать падение значимости такой ценности у современной молодежи, как «долг перед Родиной» или «долг перед обществом». Это происходит в силу всем известных причин. Но попрежнему сохраняется приверженность ценности «чистая совесть», которая всегда расценивалась как ценность русского человека. Так, в рамках исследования: «Молодежь – 97: надежды и разочарования» каждый пятый респондент отдает предпочтение «чистой совести» перед «свободой»3. В том, что моральные представления имеют больший удельный вес, См.: Абульханова К. А. Российский менталитет: кросс-культурный и типологический подходы // Российский менталитет: вопросы психологической теории и практики / Под. ред. К. А. Абульхановой, А. В. Брушлинского, М. И. Воловиковой.— М., 1997.– С. 7-37;

Славская А. Н. Правовые представления российского общества // Российский менталитет: вопросы психологической теории и практики / Под ред. К. А. Абульхановой, А. В. Брушлинского, М. И. Воловиковой.— М., 1997.– С. 75-92. 2 См., например: Иоанн. Торжество православия (Очерки русского самосознания) // Наш современник.– 1993.– № 12.– С. 92. 3 См.: Молодежь – 97: надежды и разочарования.– М., 1997.– С. 210-213, 297. См. также: Мишюнев Ф. И. Духовная жизнь молодых россиян: что впереди (взгляд социолога) // Вест. Моск. госуд. ун-та.– Серия 18.– Социология и политология. – 1999.– № 3.– С. 64-71;

и др.

более развиты и входят составляющими в правовые представления, можно убедиться на примере непосредственного взаимодействия людей. Например, в Европе могут заниматься совместной, скажем, исследовательской деятельностью с человеком, который по каким-то причинам не нравится или не симпатичен. В России для успеха такой деятельности люди должны вступить в личные, доверительные отношения. В России существует зависимость успешности дела от «добрых» отношений. Право носит «конвенциональный» характер, то есть основано на некотором условном соглашении типа «ты – мне, я – тебе», что было характерно, прежде всего, для обычного права с его внутренней обязательностью. Вторая черта российского менталитета, оказывающая существенное влияние на содержание правовой российской ментальности, — это государственность. Она также обусловлена особенностями культурноисторического развития России. Чтобы обеспечить целостность и жизнеспособность этноса в условиях его рассеянности по огромной территории, в суровых природно-климатических условиях, необходима была сильная государственная власть. Причем, как справедливо отмечает В. Межуев, в России государство выполняло функции гаранта не мононационального, а цивилизационного единства своих многочисленных народов, оно никогда не руководствовалось узко понятой национальной идеей, оставаясь при всех политических режимах наднациональным1. Правы историки, отмечающие, что ни одно государственное образование не создавалось столь безнасильственно и столь естественно, как российское2. Создание суперпрочной государственной организации, способной не только выдержать сверхвысокое давление извне, но и преодолеть его, стало, таким образом, ответом народов России на исторический вызов. Правы, с нашей точки зрения, те ученые, которые утверждают, что См.: Межуев В. Нации и государство // Россия на новом рубеже / Под ред. Н. Н. Моисеева, В. Б. Иорданского.– М., 1995.– С. 145. 2 См.: Князьков Н. Метаисторические судьбы России и Европы // Россия и Европа: опыт соборного анализа.– М., 1992.– С. 38.

государственность тесно связана с духовностью и что эта связь характеризует тот уровень взаимоотношений отдельного индивида и общества, при котором «русский человек слишком часто думает категориями не личного или местного масштаба, а категориями всего государства»1. Государственность как черта российского правового менталитета означает сакральное отношение русских к своему государству как самостоятельному установлению, преследующему высшие цели — сохранить независимость и суверенность, а отсюда «готовность русских при всяком столкновении с внешней опасностью отдать ему (государству) столько богатств, труда и крови, сколько нужно для ее отражения. Дело не только в том, что Московский Кремль властно, по своей воле, налагал на все сословия тяжкое бремя государева тягла или государственной службы. Не менее важно и другое,— утверждает Ф.Ф. Нестеров,— то, что русский народ в основной массе принимал и нес это бремя как нечто неизбежное и необходимое. Государственный интерес здесь как бы доминировал над интересами местными, сословными, семейными, личными»2. Полагаем, что именно так (как обязанность защищать государство и общество от внешних нападений) необходимо толковать приоритет обязанностей перед государством и обществом над личными правами и свободами, а не как «отсутствие личного сознания и ответственности», не как «устойчивый комплекс зависимости у народа, веками лишенного реального суверенитета личности». Действительно, история учила русских, что обеспечить свое выживание как этноса может только сильная государственная власть, способная добиться свободного, не обремененного иноземным насилием, добровольного подчинения свободного человеческого духа высшей ценности — государственной независимости. Именно в особом Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и русской культурах // Общественные науки и современность.– 1998.– № 5.– С. 86. 2 Нестеров Ф. Ф. Связь времен: опыт исторической публикации.– М., 1984.– С. 117.

отношении русских к своему государству и проявляется свободолюбие как сущностная черта российского правового менталитета1. Свобода в сознании русских, по справедливому утверждению многих исследователи российской самобытности, представляется прежде всего как ответственность, и путь к свободе лежит через осознание необходимости выполнения общественного долга2. Поэтому считаем, что государственность как черту не только российского менталитета в целом, но и правового — нельзя рассматривать как «рабскую покорность государственной власти», как «неспособность ценить личную свободу», как проявление «рабского и безответственного менталитета», что нередко встречается в современной литературе3. Хотелось подчеркнуть, что даже в современных условиях – условиях «европеизации» и «американизации» – свобода в западноевропейском варианте осмысления (как «возможность» автономной личности самостоятельно определять, что для нее является полезным, выгодным, удобным и т.д.) не стала доминирующей ценностью. Например, результаты социологического исследования «Граждане России: кем они себя ощущают и в каком обществе хотели бы жить» подтвердили приверженность современных россиян традиционным ценностям российского общества, а не модернистским, пришедшим с Запада: от 50% (в возрасте 25-30 лет) до 60% (в возрасте 45-55 лет) выбрали в качестве основной ценности справедливость и См., например: Солоневич И. Политические тезисы // Наш современник.– 1992.– № 12.– С. 158;

Шулындин Б. П. Российский менталитет и государственное устройство // Государственное устройство и народ: диалог мировоззрений.– Нижний Новгород, 1997.– С. 14;

и др. 2 См., например: Нарочницкая Н. Россия и Европа: историософский и геополитический подход // Наш современник.– 1993.– № 12.– С. 94-113. 3 Березовский Б. А. Генетическая трансформация России: экономика, политика, менталитет // Россия и современный мир.– 1998.– № 1 (18).– С. 4445;

Панфилова Н. Г. Общественное благо и принципы государственности // Государственное устройство и народ: диалог мировоззрений.– Нижний Новгород, 1997.– С. 32;

Российская ментальность: Материалы «круглого стола» // Вопросы философии.– 1994.– № 10.– С. 30, 31, 44, 50;

и др.

только соответственно от 30 до 20% избрали – индивидуальную свободу1. В контексте понимания свобода как ответственности следует вспомнить слова Н. Я. Данилевского, который охарактеризовал русских как народ, обладающий «высоким политическим смыслом», утверждая, что едва ли существовал и существует народ, способный вынести большую долю свободы, чем народ русский, и имеющий меньшую склонность злоупотреблять ею2. Именно в контексте понимания свободы как долга перед Родиной продолжал мысль Н. Я. Данилевского другой русский философ И.А. Ильин, справедливо отмечая: «Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. Она выражается в той органической естественности и простоте, в той импровизаторской легкости и непринужденности, которая отличает восточного славянина от западных народов … Эта внутренняя свобода чувствуется у нас во всем: в медлительной плавности и певучести русской речи, в русской походке и жестикуляции…»3. Здесь же необходимо сделать уточнение. Русский человек отличает два понятия: «Земля» и «Государство». начало», Под «душа «Землей» народа», им понимается людей, «общественно-человеческое «союз основанный на нравственном начале, управляемый внутренним законом … обычаем общественным». «Государство» для русского есть власть внешняя, сила, охраняющая Землю. Государство живет внешней правдой: оно создает внешние правила жизни и прибегает к принудительной силе. Только внешняя угроза заставляет общину использовать для самозащиты внешнюю для нее См.: Граждане России: кем они себя ощущают и в каком обществе хотели бы жить? // НГ-сценарий.– 1998.– № 11.– С. 5;

Мишюнев Ф. И. Духовная жизнь молодых россиян: что впереди (взгляд социолога) // Вест. Моск. госуд. ун-та.– Серия 18.– Социология и политология. – 1999.– № 3.– С. 64-71. 2 См.: Данилевский Н. Я. Россия и Европа / Сост. С. А. Вайгачев.– М., 1991.– С. 483, 487. 3 Ильин И. А. Русская идея.– М., 1992.– С. 438.

силу и закон1. Рассмотрение государственности как черты российского правового менталитета в таком ракурсе позволяет правильно оценить его содержание, а также понять такую черту правового менталитета, как пренебрежительное отношение к государственному закону, отраженное в старой русской поговорке: «Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло», ведь закон всегда был по отношению к народу внешней, «инородной» силой. Становится понятным утверждение, что российский народ якобы крепился не правом, а верой, которая всегда стояла много выше всяких правовых предписаний. В действительности здесь идет речь не о праве как таковом, а о законе Государства, и не о правовых предписаниях, а о юридических, то есть созданных Государством. Только такая трактовка государственности (как внешней силы, в которой русский человек нуждается лишь для защиты независимости и самостоятельности Земли) дает возможность правильно оценить достаточно распространенное мнение, будто правовой менталитет российского общества изначально отличался небрежным, даже отрицательным отношением к праву и что якобы специфической чертой российского менталитета является проявление нигилизма в отношении социальной ценности права2. Здесь, с нашей точки зрения, следует сделать некоторый экскурс в историю формирования правового менталитета россиян. Многие мыслители подтверждали, что существует определенная нечувственность русских к формально-юридической законности, что русские не уважают юридические нормы, если они не основываются на высоких ценностях правды–справедливости, органично вытекающей из особенностей понимания См.: Аксаков К. Записки о внутреннем состоянии России // Теория государства у славянофилов.– СПб., 1898.– С. 24-27;

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. Основы этики. Характер русского народа.– М., 1991.– С 275. 2 См.: Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 37, 38.

свободы ( как осознание справедливости общественного интереса)1. Противопоставление понятий «закон» и «благодать» (нравственность) мы находим уже в «Слове о законе и Благодати» Илариона, где закон есть воплощение духовного рабства, поскольку не содержит нравственного выбора. Согласно Илариону, человек в отношении к закону – «раб»2. В данном аспекте важно указать, что и в современном российском обществе с точки зрения подавляющего большинства граждан Закон расценивается как проявление несправедливости (от 70 до 82% респондентов)3, а «законность» воспринимается не в общеправовом (как обязательное соблюдение законов), а в конкретно человеческом смысле как жизненная потребность в установлении такого порядка в общества, при котором на деле будет обеспечена безопасность индивида и его равноправие с другими4. Если мы и можем говорить о нигилизме как черте правового менталитета россиян, то лишь по отношению к позитивному праву, то есть к результатам законотворческой деятельности государства как внешней силы. «Ибо правда властей века сего ниже правды Божией, их суд (суд государственных мужей) бывает часто началом великой неправды»5. Да и СМ., например: Бенедиктов Н. А. Православие, исихазм и русский характер.– Н. Новгород, 1993.– С. 42-43;

Махлаев А. В. О русском национальном характере // Социально-политический журнал.– 1996.– № 4.– С. 145-146;

Ментальность россиян. (Специфика сознания больших групп населения России) / Под общ. ред. И. Г. Дубова.– М., 1997.– С. 256-261;

Морева Л. М. Философская мысль в контексте русской духовной культуры // Наука и ценности: проблемы интеграции естественнонаучного и общегуманитарного знания.– Л., 1990.– С. 50;

Психология и психоанализ характера: Хрестоматия по психологии и типологии характеров / Под ред. Д. Я. Райгородского.– Самара, 1997.– С. 162;

и др. 2 См.: Иларион. Слово о Законе и благодати // Русская идея.– М., 1992.– С. 18-36. 3 См.: Евплова Н. Ю. Правосознание молодежи: теоретический и социологический аспекты: Дис … канд. юрид. наук.– Самара, 2000.– С. 131. 4 См.: Лапин Н. И. Модернизация базовых ценностей россиян // Социологические исследования.– 1996.– № 5.– С. 3-19. 5 Добролюбие. Т 3.– М., 1900.– С. 42.

само государство вовсе не было «законопослушным». Вот как по этому поводу писал А. Герцен: «… русский человек, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает законы всюду, где это можно сделать безнаказанно … совершенно так же поступает правительство»1. В такой ситуации целесообразно использовать термин «юридический нигилизм», ведь мы говорим о нигилизме не по отношению к праву как объективному социокультурному Хотелось регулятору эту общественных отношений, а лишь к позитивной его форме как «творчеству» государства. бы мысль проиллюстрировать результатами социологического исследования. Так, почти все респонденты (98%) подтвердили высокую ценность права в жизни общества, но при оценки юридической направленности российского законодательства около половины опрошенных заявили, что оно отражает интересы главным образом правящей элиты. Кроме того, только 13% участников опроса считают наказание неотвратимым и что оно неизбежно наступить за совершенное преступление, в то время как остальные полагают, что его можно избежать или дав взятку, или наняв хорошего адвоката, или хорошо зная законы 2. Также мы считаем необходимым указать на то, что право есть необходимый, неизбежный атрибут общественной жизни как средство социальной стабильности и общественного порядка. И если основной чертой народа является правовой нигилизм, то возникает правомерный вопрос: как общество избегает саморазрушения, если отсутствует массовое понимание необходимости в своей деятельности руководствоваться определенными общеобязательными правилами поведения — нормами права, ведь право есть тот обруч, который удерживает общество от самоуничтожения? В качестве такого обруча в российском обществе, как мы считаем, выступало обычное право, то есть в поведении, в своей деятельности Герцен А. И. Собр. соч. В 30 т. Т. 30.– М., 1956.– С. 251. См.: Евплова Н. Ю. Правосознание молодежи: теоретический и социологический аспекты: Дис … канд. юрид. наук.– Самара, 2000.– С. 134, 136-138, 140-142.

2 большинство русских людей руководствовалось в основном нормами обычного права, теми стандартами, которые позволяли народу сохранить себя как единое жизнеспособное сообщество. Многие русские верили, что «поступать по праву» (но не позитивному!) означает поступать по старине, «по покону языка нашего». Надо говорить, таким образом, об отрицательном отношении лишь к позитивному праву, о неприятии лишь законов — о юридическом нигилизме. Анализ содержания российского правового менталитета показал, что к основным чертам российского правового менталитета следует отнести, вопервых, духовность как сближение, сращивание права с совестью, честностью, правдой;

во-вторых, государственность как свободолюбие, которое приобретает форму права-долга, права-ответственности;

в-третьих, юридический нигилизм как пренебрежительное отношение к государственному закону (позитивному праву). Давая характеристику российскому правовому менталитету, следует указать, что некоторые авторы, например Р.С. Байниязов, выделяют в качестве одной из черт несоответствие российского правового менталитета общечеловеческим ценностям правовой культуры. Вот что по этому поводу он пишет: «… российский менталитет неадекватно воспринимает ценности правовой культуры общества, что правовой менталитет дистанцируется от правовой культуры, от ее общечеловеческих ценностей и начал, таких, как неотчуждаемые права человека, правовая автономия индивида в рамках юридического сообщества, доминанта права над государством и т.д. Это происходит, поскольку данные социально-правовые ценности для российской ментальности нетрадиционны. Они не стали «родными» для российского сознания, что объясняется его нерационализированностью»1. Представляется, что подобное толкование сущности российского правового менталитета является некорректным, поскольку происходит Байниязов Р. С. Правосознание и российский правовой менталитет // Правоведение.– 2000.– № 1.– С. 39, 40.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.