WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ На правах рукописи Голубкова Анна Анатольевна Критерии оценки в литературной критике В.В. Розанова Специальность ...»

-- [ Страница 3 ] --

творчества Гоголя, можно выделить несколько этапов развития интерпретации. К первому этапу относится книга «Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского: Опыт критического комментария» (1891 г.) и связанные с ней статьи «Пушкин и Гоголь» (1891 г.) и «Как произошел тип Акакия Акакиевича» (1894 г.). В этих работах Розанов выдвигает глубоко оригинальную концепцию творчества Гоголя. Он не принимает ни точки зрения на это творчество как на апофеоз Руси, ни как клеветы на Русь, отказывается от мнения Белинского о Гоголе как об основателе натуральной школы, а также возражает Аполлону Григорьеву, утверждавшему, что вся новейшая литература «исходит из Гоголя». Розанов считает, что, наоборот, «было бы правильнее сказать, что она вся в своем целом явилась отрицанием Гоголя, борьбою против него»519. Последующие писатели наследуют «приемы художественного творчества, его формы и предметы», развивают способ изображения действительности, но не содержание творчества Гоголя: «взор его и их был одинаково устремлен на жизнь: но то, что они увидели в ней и изобразили, не имеет ничего общего с тем, что видел и изображал он»520. Уже в «Легенде о Великом инквизиторе» Розанов определяет Гоголя как гениального живописца внешних форм. Гоголю удалось сделать свои изображения настолько «скульптурными», яркими, выпуклыми, что «никто не заметил, как за этими формами ничего, в сущности, не скрывается, нет никакой души, нет того, кто бы носил их»521. Герои Гоголя не испытывают никаких человеческих чувств, им недоступны любовь, ненависть, радость, жалость. «Гоголь выводит однажды детей, - и эти дети уже такие же безобразные, как и их отцы, также лишь смешные и осмеиваемые, как и они, фигуры»522. Розанов сравнивает описания любви в фольклоре и у Гоголя и приходит к выводу, что не человечество заблуждалось, а Гоголь грезил и свои больные грезы представил нам как действительность. Иначе невозможно объяснить, почему Гоголь – современник Пушкина, Грановского, Белинского - не смог найти положительного героя для своих произведений. Розанов приходит к выводу, что дело не в идеале, которого будто бы не мог найти Гоголь, а в том, что «он, великий художник форм, сгорел от бессильного желания вложить хоть в одну из них какуюнибудь живую душу», «сгорел в бессильной жажде прикоснуться к человеческой душе»523.

519 Розанов В.В. Легенда… С. 18. Там же. 521 Там же. 522 Там же. С. 19. 523 Там же. С. 21.

Еще в своем труде «О понимании» Розанов причислил Гоголя к типу художника-психолога. В работе 1890 г. «Литературная личность Н.Н. Страхова» Розанов называет Гоголя «гениальным, но извращенным» писателем, на которого стали опираться в своих построениях славянофилы, потому что «он отрицанием своим совпал с их отрицанием»524. В статье «Пушкин и Гоголь» Розанов находит у Гоголя «болезненное воображение, которое часто творит второй мир поверх действительного и к этому второму миру силится приспособить первый»525. На взгляд Розанова, Гоголь не отразил в своих произведениях русскую действительность, а «с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее»526. Язык произведений Гоголя – восковой, мертвый, все фигуры «стоят неподвижно», «не растут далее ни внутри себя, ни в душе читателя», это «мертвая ткань, которая каковою введена была в душу читателя, таковою в ней и останется навсегда», «мозаика слов, приставляемых одно к другому»527. Розанов утверждает, что герои Гоголя подчиняются исключительно воле автора;

они бессмысленны и безжизненны. Он сравнивает образы Скупого рыцаря и Плюшкина. Первого «можно ненавидеть, но нельзя не уважать», второй не человек, произошел «каким-то особым способом, ничего общего не имеющим с естественным рождением»528. Исходя из этого, Розанов называет неверным утверждение о Гоголе, как об «основателе натуральной школы», «будто бы передающей действительность в своих произведениях». Он считает Гоголя «одиноким гением», подобного которому нет ни в русской, ни во всемирной литературе, а его внутренний мир – особым, непохожим ни на какой другой: «… он один жил в нем;

но и нам входить в этот мир, связывать его со своею жизнью и даже судить о ней по громадной восковой картине, выкованной чудным мастером, - это значило бы убийственно поднимать на себя руку»529. В статье «Как произошел тип Акакия Акакиевича» Розанов делает попытку детального рассмотрения механизма создания образа у Гоголя. Он сопоставляет факт действительности, по свидетельству современников послуживший исходной точкой замысла «Шинели», и интерпретацию этого факта Гоголем. По поводу рассказанной истории Розанов замечает следующее: «… в смысле рассказанного в кругу приятелей факта не было и тени указания на безжизненность, глухую инертность среды, в которой он совершился;

и также ничего не говорило о духовной суженности главного, 524 Розанов В.В. Литературная личность Н.Н. Страхова // Розанов В.В. Легенда… С. 232. Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 137. 526 Розанов В.В. Легенда… С. 20. 527 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 139. 528 Там же. С. 140. 529 Там же.

в нем упомянутого лица»530. Затем Розанов дословно приводит первоначальный набросок повести и делает вывод, что «в лице и фигуре Акакия Акакиевича нет ничего не безобразного, в характере – ничего не забитого». Таким образом, «сущность художественной рисовки у Гоголя заключалась в подборе к одной избранной, как бы тематической, черте создаваемого образа других все подобных же, ее только продолжающих и усиливающих черт»531. Воздействие такого образа на читателя Розанов сравнивает с действием линзы: «… совокупность этих подобранных черт, как хорошо собранный вогнутым зеркалом пук однородно направленных лучей, и бьет ярко, незабываемо в память читателя»532. Подобный «способ рисовки» приводит к искажению и обеднению действительности, даже если писатель выводит положительные образы. При изображении же отрицательных сторон человеческой природы выходит «уже не сужение, но искалечение человека против того, что и каков он в действительности есть»533. Это стремление к «сужению и принижению человека» Розанов считает главной чертой у Гоголя. Он находит, что «бесконечный лиризм» Гоголя, который следует за его смехом и его иронией, - это «скорбь художника о законе своего творчества, плач его над изумительною картиною, которою он не умеет нарисовать иначе»534. Лиризм Гоголя – это «глубокая скорбь в творце при виде сотворенного». По мнению критика, именно такое осознание Гоголем последствий воздействия его творчества на реальную жизнь превращает «изумительного художника» в великого человека. Опираясь на свое определение сущности творчества Гоголя, Розанов делает попытку объяснить его личность и судьбу. Розанов полагает, что особенность Гоголя в «глубоком и страшном изъяне», недостатке «того, что у всех есть, чего никто не лишен»: «… он был до такой степени уединен в своей душе, что не мог коснуться ею никакой иной души: и вот отчего так почувствовал всю скульптурность наружных форм, движений, обликов, положений»535. Таким образом, Розанов считает Гоголя внутренне замкнутым человеком, неспособным понять другого. И именно из этой замкнутости происходит особое видение, особенное восприятие мира предметов и особая изобразительность Гоголя. По мнению Розанова, «великие люди своим психическим складом живут, разлагаясь в психический склад миллионов людей, из которого родятся потом с 530 Розанов В.В. Как произошел тип Акакия Акакиевича // Розанов В.В. Легенда… С. 144. Там же. С. 146. 532 Там же. 533 Там же. С. 147. 534 Там же. С. 149. 535 Розанов В.В. Легенда… С. 20.

необходимостью и осязаемые факты»536. Поэтому литература может влиять на общество, и именно поэтому совершенно исключительное воздействие на русское общество оказал Гоголь – «родоначальник иронического настроения в нашем обществе и литературе». Гоголь создал особую форму мышления, согласно которой формируются даже новые, к Гоголю никакого отношения не имеющие мысли и представления: «… все, что не в духе Гоголя, - не имеет силы, и, напротив, все, что согласуется с ним, как бы ни было слабо само по себе, - растет и укрепляется»537. Это изменение, этот «изгиб» общественного мышления кажется Розанову отклонением от «первоначального и естественного направления», олицетворяемого Пушкиным. Розанов называет Гоголя гением другого, противоположного Пушкину, типа, которому было суждено «погасить» Пушкина и то, что несла его поэзия, в сознании людей. И он считает, что Гоголь знал об этом, видел «свое направление», хотя и был бессилен помешать ему. Именно поэтому, по мнению Розанова, Гоголь оставил писательское поприще. Верить Гоголю означает, по Розанову, презирать людей. Герои Гоголя «разъединили людей, заставляя их не стремиться друг к другу, но бежать друг от друга», «всякий стал любить и уважать только свои мечты», «все живое не притягивает нас более, и от этого-то вся жизнь наша, наши характеры и замыслы стали так полны фантастического»538. Розанов полагает, что «гениальная и преступная клевета на человеческую природу», сотворенная Гоголем, так сильно подействовала на общественное сознание, что «мы в самом деле на несколько десятилетий поверили, что было целое поколение ходячих мертвецов, -- и мы возненавидели это поколение, мы не пожалели о них всяких слов, которые в силах сказать человек только о бездушных существах»539. Гоголь стал причиной того, что в русском обществе возникли тревога и возбуждение, действия приобрели конвульсивный характер, а мысли оказались беспорядочными. В этом состоянии невозможно естественное развитие. Розанов считает, что воображение Гоголя «растлило наши души и разорвало жизнь, исполнив и то, и другое глубочайшего страдания», отчего «живую жизнь начинаем любить менее, чем игру теней в зеркале»540. Гоголь понес за это страшную кару, которая ожидает в будущем все поверившее ему общество. На основании вышеизложенного в высказываниях Розанова о Гоголе можно выделить два направления – собственно Гоголь и его роль в развитии русского 536 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 142. Там же. С. 136. 538 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 142. 539 Розанов В.В. Легенда… С. 21. 540 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 142.

общества. Розанов ни в коем случае не принижает значения Гоголя, он определяет его как изумительного художника и великого человека, однако он не согласен с той интерпретацией, которая была дана Гоголю критикой. Именно критика, объявившая Гоголя реалистом, сделала его лживым, искажающим истинную природу человека художником. Розанов определяет Гоголя как «фантаста» и высказывает надежду на то, что со временем «с его образа сбегут только ему навязанные черты, и он останется для нас в том именно особом величии, какое было в нем и какое он в себе указал нам»541. В самом начале отрывка о Гоголе, помещенного в «Легенде о Великом инквизиторе», Розанов называет писателя родоначальником реалистического направления в литературе. Как и Гоголь, следующие за ним писатели «имеют дело только с действительною жизнью, а не с созданною в воображении, с положениями, в которых мы все бываем, с отношениями, в которые мы все входим»542. Налицо противоречие: с одной стороны, Гоголь – реалист, придавший форму целому литературному направлению, с другой стороны, он отражал в своем творчестве не реальность, а лишь свое субъективное видение. Разрешить этот вопрос нам помогает ссылка Розанова на поэмы «Цыганы» А.С. Пушкина и «Мцыри» М.Ю. Лермонтова как на произведения, «созданные в воображении». Розанов сначала противопоставляет реалистические произведения романтическим, и в этом случае Гоголь оказывается реалистом в духе Белинского, но только по форме. Содержание гоголевских произведений не имеет ничего общего с реализмом, так как художник рассматривает обыкновенные ситуации совершенно необыкновенным образом. Его произведения только внешне похожи на реальность, а внутренне являются ей совершенно чуждыми, то есть Гоголь выстраивает конструкцию, как бы подобную действительности. В рассмотренных выше статьях Розанов все время настойчиво возвращается к этой мысли. Он пишет: «… мир Гоголя – чудно отошедший от нас вдаль мир, который мы рассматриваем как бы в увеличительное стекло;

многому в нем удивляемся, всему смеемся, виденного не забываем;

но никогда ни с кем из виденного не имеем ничего общего, связующего, и – не в одном только положительном смысле, но также – в отрицательном»543. Именно мнимое подобие, ошибочное наложение фантастического мира Гоголя на действительную русскую жизнь и породило тот изгиб общественного мышления, от которого Розанов ожидает больших бед в будущем. Несмотря на это Розанов считает, что появление Тургенева, Достоевского, Островского, Гончарова, Толстого, которые описали волнения, страсти, падения и просветления живой 541 Розанов В.В. Как произошел тип Акакия Акакиевича // Розанов В.В. Легенда… С. 151. Розанов В.В. Легенда … С. 18. 543 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 140.

человеческой души, само по себе является преодолением мертвящего «гоголевского» начала. Эти писатели выступают против мнения о том, что человека можно лишь презирать, то есть сам ход русской литературы отрицает Гоголя и борется с ним. По отношению к этому этапу размышлений Розанова о Гоголе мы не можем говорить о неприятии критиком писателя, как это обычно трактуется в литературоведении. Розанов на основании своих впечатлений читателя размышляет о сути творчества Гоголя и о его месте в русской литературе. Гоголь вызывает у него двойственное отношение: форма его произведений восхищает, а содержание пугает. Но большее несогласие вызывает у Розанова интерпретация творчества Гоголя критикой. Причем вину за это он возлагает как на художественное мастерство Гоголя, которому почти невозможно противостоять и которое может ввести читателя в заблуждение, так и на непонимание сути его творчества русским обществом. 2.2.2. Интерпретация второй половины 1890-х – начала 1900-х гг. На втором этапе рассмотрения творчества Гоголя Розанов меняет свою оценку. Уже в статье 1897 гю «Смысл аскетизма» он называет Гоголя, а также Толстого и Достоевского «великими мистиками нашей литературы», которые запылали новой любовью к человеку «во плоти», в его земной тяжести. По мнению критика, это русские писатели «единственно оригинально и до глубины религиозные»544. Розанов отказывается от своего мнения о «мертвенности» души Гоголя, вероятно, под влиянием распространившейся концепции Ницше о двух творческих началах. В статье 1898 г. «Вечно печальная дуэль» он находит у писателя «вулканические рыдания под корою ледяного смеха» и дает определение его душе как «типично стихийной». Критик объединяет Гоголя, Лермонтова и Достоевского как писателей, которые преклонялись перед Пушкиным и хотели через него «заклясть» свои «стихии», но не могли этого сделать. Таким образом, Розанов противопоставляет Пушкину Гоголя и Лермонтова. Он считает, что между ними существует «параллелизм» как между высшей и низшей точками «круга небесного»545. Хотя в этой статье Розанов и использует определение характера творчества Гоголя, какое он давал ранее, но теперь «мертвенность» и «умерщвляемость» живого» становятся у него «дивными и властительными». Это стихийное начало в Гоголе, на которое не мог иметь влияния статичный Пушкин. Теперь это качество начинает казаться Розанову более важным: «Гоголь … именно в «стихийности» своей неизмеримо властительнее Пушкина»546.

544 Розанов В.В. Смысл аскетизма // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 175. Там же. С. 229. 546 Там же. С. 221.

Мы видим, что в данном случае, используя старое определение, Розанов вкладывает в него диаметрально противоположное содержание, так как «мертвое» не может быть «стихийным». В статье того же 1898 г. под названием «Истинный “fin de siecle”» Розанов рассматривает черновой набросок плана «Мертвых душ» как пророчество, которое «не только до глубины выражает, но и до подробностей очерчивает ту картину, над которой мы плачем сейчас»547. Гоголь представляется Розанову «Иеремиею» «не руин своего времени, своего отечества, но культуры европейской, но цивилизации… христианской»548. Этим коротким замечанием Розанов впервые выводит Гоголя за рамки русской культуры, примеряя к нему роль критика христианства. В путевом очерке «Федосеевцы в Риге» (1899 г.) Розанов упоминает «вечную и печальную на Руси» ссору Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. Он восхищается Гоголем, который, по его мнению, выразил этой ссорой «всю суть России», «а ведь почти и не жил в ней, нехристь, - только «проехался»549. В статье 1901 г. «Небесное и земное» Розанов приводит эпизод биографии Гоголя, когда о. Матвей потребовал от умирающего Гоголя отречения от Пушкина, в подтверждение своей мысли о том, что христианство требует от человека отказа от всего земного: весь мир – и Пушкин, и «детишки и жены» приносятся в жертву идее искупления550. Далее в заметке «Оптина пустынь» (1903 г.) Розанов рассматривает письма Гоголя старцам и приходит к выводу, что «и впечатление Оптиной пустыни, и знаменитые увещания о. Матвея, ржевского протоиерея, пали на душу Гоголя, как брызги совершенно невинной воды на раскаленную заслонку топящейся печи»551. В то же время Розанов отмечает, что «ранее всяких богословских знакомств у совершенно молоденького Гоголя <…> появляются эти самые покаянные, тревожные ноты»552. В качестве примера он ссылается на эпизод из «Страшной мести», в котором колдун появляется перед святым схимником и просит за него молиться. Гоголь оказывается вне рамок православия, у него какие-то особенные отношения с миром сверхъестественного. В путевом очерке 1907 г. «Русский Нил» Розанов рассказывает о посещении Радищевского музея в г. Саратове, где ему встретилось письмо Гоголя о. Матвею, в котором Гоголь оправдывается за «Выбранные места из переписки с друзьями». Розанов называет отца Матвея «Мефистофелем Гоголя» и замечает, что 547 Розанов В.В. Истинный «fin de siecle» // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. С. 56. Там же. 549 Розанов В.В. Федосеевцы в Риге // Розанов В.В. Иная земля, иное небо… С. 47. 550 Розанов В.В. Небесное и земное // Розанов В.В. Около церковных стен. С. 167. 551 Розанов В.В. Оптина пустынь // Розанов В.В. Около церковных стен. С. 293. 552 Там же.

Гоголь, болея и умирая, «оставался несколькими головами выше своего советчикадуховника и инквизитора»553. Надо отметить, что религиозность, которая, по мнению критика, присуща Гоголю, представляется ему более значимой, чем ортодоксальное православие. И в качестве критика христианства Гоголь весьма импонирует Розанову. Одно из любимых мест из Гоголя у Розанова – явление души пани Катерины перед ее отцом-колдуном в «Страшной мести». В статье «Заметка о Пушкине» (1899 г.) этот образ Розанов применяет к самому Гоголю, свободная душа которого вечно где-то летает, а тело просто «вешалка с платьем». Он снова объединяет Гоголя, Достоевского и Лермонтова как писателей, которые «опьянены», «суть оргиасты в том значении, и, кажется, с тем же родником, как и Пифия, когда она садилась на треножник»554. Умный, строгий и серьезный Пушкин менее актуален для современной действительности, чем Достоевский, Толстой и Гоголь, которые зорче его и в современной жизни «нужнее, как ночью в лесу умелые провожатые»555. В работе «Ив.С. Тургенев» (1903 г.) Розанов говорит о динамическом начале Руси, которое с Гоголем, Лермонтовым, Толстым и Достоевским вошло в русскую литературу, в противовес началу статическому, олицетворяемому Пушкиным, Гончаровым и Тургеневым: «… если те писатели, спокойные, дали ей образы, как она жила и есть;

то эти тревожные писатели пробовали, каждый по-своему, начертать ей закон и …fatum что ли, пророчество»556. Так возникает новое деление на писателей, просто описывающих действительность, и писателей - пророков. В предисловие ко второму изданию «Легенды о Великом инквизиторе» (1901 г.) Розанов отказывается судить о душе Гоголя: «… сколько бы в глубь этого колодца вы ни заглядывали, никогда вы не проникнете его до дна»557, но повторяет мысль о том, что Гоголь был идеалист и не имел связи с реальностью: «Гоголь был великий платоник, бравший все в идее, в грани, в пределе (художественном), и, разумеется, судить о России по изображениям его было бы так же странно, как об Афинах времен Платона судить по отзывам Платона»558. Розанов опять удивляется мощи слова Гоголя: «… невозможно забыть ничего из сказанного Гоголем, даже мелочей, даже ненужного»559. Образы Гоголя одновременно и реальны, и фантастичны. Из этого Розанов делает вывод о том, что Гоголь «знал загробные миры;

и грех, и святое ему 553 Розанов В.В. Русский Нил // Розанов В.В. Иная земля, иное небо… С. 406-407. Розанов В.В. Заметка о Пушкине // Розанов В.В. Легенда… С. 424. 555 Там же. С. 426. 556 Розанов В.В. Ив.С. Тургенев. // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 138. 557 Розанов В.В. Легенда… С. 8. 558 Там же. 559 Там же.

были известные непонаслышке»560. Так как это предисловие к работам, где сформулирована первоначальная точка зрения Розанова на творчество Гоголя, написано на втором этапе развития концепции, то мы наблюдаем здесь интересное совмещение двух интерпретаций. Гоголь по-прежнему не является реалистом, вернее, его произведения реальны по форме, но фантастичны по своему содержанию, и именно поэтому по ним нельзя судить о России. Но одновременно Гоголь необыкновенно глубок и по личному опыту знает загробные миры, что указывает на его таинственную, мистическую и стихийную сущность. В статье «М.Ю. Лермонтов» (1901 г.) Розанов развивает свою мысль о творческом методе Гоголя как сочетании реализма и фантастики. Прежде всего Гоголь – это писатель, умеющий «так нарисовать действительность, так ее подметить в самомалейших реальных подробностях, как никто»561. Но кроме этого он еще может «вдруг заснуть и увидеть то, чего вовсе не содержится в действительности»562. Изображая в «Страшной мести» Днепр, на самом деле Гоголь «рисует свою душу, … тянущуюся ко всему миру»563. Правдоподобие изображения создается «напряженной страстностью», а не подробностями. Розанов сравнивает Гоголя с лунатиком («сомнамбулистом»), который идет по крышам и одновременно видит сон, сочетая «величайший реализм и несбыточное». В путевом очерке этого же года, озаглавленном «Умирающий гладиатор» и «Моисей» Микель-Анджело», Розанов вспоминает эпизод из той же «Страшной мести», когда «лошадь, на которой скакал колдун от своих грехов и всего ужаса своего прошлого, обернулась и засмеялась»564, и называет его самым страшным мистическим моментом. Розанов довольно часто использует принцип метонимии, пытаясь определить творчество Гоголя через одно из его произведений или даже один из образов, созданных этим писателем. В статье «М.Ю. Лермонтов» он сопоставляет сцену проявления истинного лица колдуна при виде иконы («Страшная месть») со всем творчеством Гоголя, который насмешил публику в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», затем «состарился» и «осунулся» в петербургских повестях и, наконец, «заговорил самые необыкновенные вещи» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» и в «Авторском завещании». К тому же Гоголь «умер фантастично и покаянно, как будто нагрешил самые несбыточные грехи».

560 Там же. Розанов В.В. М.Ю. Лермонтов // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 71. 562 Там же. 563 Там же. С. 72. 564 Розанов В.В. «Умирающий гладиатор» и «Моисей» Микель-Анджело // Розанов В.В. Иная земля, иное небо… С. 156.

Исходя из этих соображений, Розанов приходит к следующему выводу: «… нельзя отделаться от впечатления, что Гоголь уже слишком по-родственному, а не поавторски только знал батюшку Катерины»565, - то есть, казалось бы, намекает на сатанинство писателя. Тем не менее Розанов заключает в кавычки слово «демонизм» по отношению к Гоголю и Лермонтову. Он настаивает на том, что «между ними и совершенно загробным, поту-светлым “х” была некоторая связь», что оба «были любимы небом, но любимы лично, а не вообще и не в том смысле, что имели особенную даровитость»566. Розанов считает, что и Лермонтов, и Гоголь имели «параллелизм в себе жизни здешней и какой-то не здешней», причем «родной их мир – именно не здешний»567. Оба писателя имели видения и видели то, что недоступно всем остальным, однако эти видения «до того не отвечали привычным им с детства представлениям о религиозном, о святом», что они были «испуганы этими бестелесными явлениями» и «дали им ярлык, свидетельствующий об отвращении, негодовании: ”колдун”, “демон”, “бес”»568. Таким образом, «демонизм» Гоголя и Лермонтова оказывается на самом деле повышенной чувствительностью к сверхъестественному, которое, не являясь по своей сути злом, так напугало обоих писателей, что они неправильно истолковали эти явления. На основании этой интерпретации у Розанова возникает новое объяснение лирических отступлений в произведениях Гоголя: это не «скорбь в творце при виде сотворенного», а возвращение в свою родную стихию из удушливой и тесной эпопеи. Статья «М.Ю. Лермонтов» является важной вехой в осмыслении творчества Гоголя в критическом наследии Розанова. От прежних утверждений о пустоте и даже бездушии Гоголя критик переходит к мысли о его врожденной связи с трансцендентным. Это предположение настолько увлекает Розанова, что он пересматривает свое мнение о творческом методе Гоголя и говорит о его призвании изображать с одинаковой силой и реальное, и фантастическое. Если раньше реальной была форма, а фантастическим – содержание, то теперь реальным становится также и содержание. Эта мысль развивается в работе «Гоголь» (1902 г.). Сначала Розанов рассуждает о стиле, который есть у каждой человеческой души;

этому стилю души соответствует «стиль целостного творчества, исходящий из этой души»569. Стиль для критика – это «дух, объемлющий все подробности и подчиняющий их себе». Стиль автора выражается в языке, в выборе сюжета, в способе обработки сюжета. Розанов не 565 Розанов В.В. М.Ю. Лермонтов // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 74. Там же. С. 75. 567 Там же. С. 72. 568 Там же. С. 75. 569 Розанов В.В. Гоголь // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 121.

отделяет биографию писателя от его творчества, поэтому стиль – это некая психологическая модель, которая организует и жизнь, и творчество по одному принципу. Стиль Гоголя назвали «натуральным», но даже Пушкин не создавал таких «чудодейственных фантазий», и в этих фантазиях «чуешь какую-то истину, хотя их фабула переступает границы всякой возможности»570. Этим Розанов утверждает, что реализм проступает у Гоголя через фантастическое, и, вероятно, в данном случае он имеет в виду сборник «Вечера на хуторе близ Диканьки». Далее критик повторяет свою мысль о равной приверженности Гоголя к фантастическому и к натуралистическому, но при этом подчеркивает, что действительность Гоголь знает не эмпирически, а интуитивно и поэтому смотрит не на реальные предметы, а внутрь себя: «… иногда кажется, что он носил в субъекте своем мир, совершенно подобный внешнему, и уже последний знал раньше, чем на него начинал глядеть». Гоголь «дал нам неутешное зрелище себя, и заплакал, и зарыдал о нем» 571. Эта мысль Розанова отчасти совпадает с его прежним мнением о крайней субъективности Гоголя, однако в отличие от своего понимания Гоголя на первом этапе теперь критик полагает, что картина, которую Гоголь увидел внутри себя, совпала с русской действительностью. Настаивая теперь на реалистичности творчества Гоголя, Розанов по-другому интерпретирует его произведения. Царь-реформатор, по мнению критика, выведен подлинным ревизором в одноименной пьесе, а Хлестаков представляет собой «негласную сатиру на все 25-летие, от декабристов до Севастополя». Розанов заявляет, что без Гоголя нельзя представить реформ Александра II: «после Гоголя стало не страшно ломать, стало не жалко ломать»572, поэтому по кардинальному воздействию на русское общество он является величайшим русским политическим писателем. Гоголь «сжег николаевскую Русь», и это было преднамеренное разрушение573. Таким образом, Розанов видит в воздействии творчества Гоголя на русское общество одну из главных причин отмены крепостного права. Итак, Розанов, будто бы «ненавидящий» Гоголя, пишет о том, что без Гоголя невозможно себе представить развитие русского общества: «… потерять всю Белоруссию не страшнее станет»574. То есть он оценивает положительно влияние Гоголя на культуру России эпохи Николая Первого. Вовсе не мертвые души увидел Гоголь в русской жизни, а реальные типы людей, мало того, он «в своих Костанжогло 570 Там же. Там же. 572 Там же. С. 122. 573 Там же. С. 123. 574 Там же. С. 122.

и Муразовых предсказал Губониных, Кокоревых, Кауфманов, Барановых»575. В ранней статье «Как произошел тип Акакия Акакиевича» образы Улиньки и Костанжогло названы обеднением действительности, ее упрощением и сужением, теперь эти образы «совпадают» с реальными людьми. В отличие от прежнего утверждения о пустоте и мертвенности Гоголя Розанов в этой статье заявляет, что в жизни Гоголь был скрытен и притворен, но «в творчестве своем он был безмерно искренен, горел, пылал в нем и непритворным смехом, и непритворною любовью»576. То, что прежде было «восковой массой слов», теперь обозначается Розановым как «горение». Ранее он писал о том, что писатель сознательно погасил свой гений, понимая истоки и природу своего творчества. Теперь Гоголь, по мнению критика, принадлежит «к тем редким мятущимся и странным натурам, которые и сами от себя не имеют «ключа»577. Гоголь слаб, постоянно ищет опоры и поддается влияниям «от Пушкина до священника Матвея Ржевского»;

«он вечно борется с собою: он вечно кого-то поборает в себе»;

«он вечно кается – непонятно в чем». Даже творчество для него было «ступенями его внутренней с собою борьбы»578. Розанов в очередной раз сравнивает творчество Гоголя с преображением колдуна из «Страшной мести» и называет его «колдун с филантропическим образом мыслей». Эти особенности часто объясняют психической болезнью. По Розанову, это скорее заболевание нравственное: Гоголь страдает «от чрезмерности душевных глубин». По мнению критика, в писателе заговорил «дух земли», и оттого-то ему было так трудно, что он даже не мог этого объяснить. Гоголь имел в себе «древнее ведовское начало», и именно от этого происходит «его таинственная и рациональная сила»579. В этом же 1902 г. в статье «25-летие кончины Некрасова» Розанов указывает, что в 30-е гг. «Гоголь смеялся над действительностью, и притом довольно полно, т.е. над всею и всякою русскою действительностью»580, а научился смотреть на мир без сарказма только после того, как попал в Рим. В отличие от двух рассмотренных выше работ Розанов снова отрицает реализм Гоголя: «… весь мир Гоголя – глубоко фантастический;

он изведен изнутри его бездонного субъективизма»581. Он считает Гоголя необыкновенным человеком, хотя и уступающим Некрасову в «русизме». Заметка «Поминки по славянофильстве и славянофилах» (1904 г.) сопоставляет Гоголя 575 Там же. Там же. С. 122. 577 Там же. С. 122-123. 578 Там же. С. 123. 579 Там же. 580 Розанов В.В. 25-летие кончины Некрасова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 109. 581 Там же.

с Петром Великим: «… куда ни глянем – все от него имеет начало»582. В статье 1905 г. «Новые вкусы в философии» Розанов объявляет творчество Гоголя завершением традиции «старого смеха» - это «величайший в нашей литературе смех и последний настоящий смех»583. Надо заметить, что в этом высказывании вовсе не наблюдается того неприятия смеховой культуры, которое будет характерно для Розанова в дальнейшем. Критические высказывания о Гоголе в этот период ограничиваются «Заметкой о Пушкине» (1899 г.), в которой Розанов называет «пустыми» юношеские письма Гоголя к матери: «несравненный рассказчик, в письмах он не умеет рассказывать», «постоянно сбивается на поучение»584. Розанов обвиняет Гоголя в «вечной надуманности» его произведений: «он ”не от души” рассказывал», «садясь “сочинять”, он ставил тему, он ее развивал и доводил до конца»585. Таким образом, Розанов настаивает на рациональности творчества Гоголя, который, тем не менее, не мог сгладить противоречий между формой и содержанием своих произведений, имея «гений комической техники при страшно трагическом сложении души»586. В обзоре «Литературные новинки» (1904 г.) Розанов упоминает о Гоголе в контексте критического осмысления творчества А.П. Чехова. Розанов замечает, что «вся литература наша есть или глубокая лирика от скуки, ничегонеделания и тоски (Лермонтов, Гоголь, Тургенев;

сюда и Чехов входит);

<…> или – правописание, сатира, раздражение (начиная с Гоголя, и сюда также входит Чехов)»587. Однако и то и другое поверхностно и не затрагивает истинных основ бытия - «это есть гнев на вялый цвет кожи, когда вопрос не в ней, а в нервах»588. В заметке «Среди анархии» (1905 г.) Розанов видит в Гоголе «чудовищного анархиста», «каких еще земля не рожала»589. В послесловии к комментарию «Легенды о Великом инквизиторе» (1906 г.), в которое включена рецензия на работу Д.С. Мережковского «Гоголь и черт», Розанов насмешливо замечает: если логически продолжить мысль автора о том, что Гоголь всю жизнь ловил черта, то приходится признать, что Гоголь ловил за хвост самого себя, «ибо в письмах он писал, что все 582 Розанов В.В. Поминки по славянофильстве и славянофилах // Розанов В.В. Легенда… С. 449. Розанов В.В. Новые вкусы в философии // Розанов В.В. Во дворе язычников. С. 342. 584 Розанов В.В. Заметка о Пушкине // Розанов В.В. Легенда… С. 420. 585 Там же. С. 421. 586 Там же. 587 Розанов В.В. Литературные новинки // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 169. 588 Там же. 589 Розанов В.В. Среди анархии // Розанов В.В. Когда начальство ушло… С. 65.

"старается исправляться", что "выставлял свои пороки в выводимых лицах" и через это "освобождался от них"...»590. Первоначальная точка зрения на творчество Гоголя снова начинает проступать у Розанова в связи с попытками определения сути творчества Льва Толстого. В статье «Толстой и Достоевский об искусстве» (1906 г.) Розанов упоминает о Гоголе как о «натуралисте-художнике», поясняя, что Гоголь «был натуралист в приемах изображения, а не в чутье к действительности, не по вкусу к ней»591, и в своем творчестве Гоголь довел до вульгарности простоту Пушкина. В статье «На закате дней (Л. Толстой и быт)» (1907 г.) Розанов замечает, что гений Толстого по «задаче животворить» был полностью противоположен гению Гоголя, который «мертвил даже и налично живое, окружающих современников, все»592. Розанов восторженно говорит о «неслыханной сладости» словесного мастерства Гоголя, об особой «психофизиологической магии» его слова: «… у Гоголя был резец Фидия, которым где он ни проведет, все это, где провел, и остается вечно жить, не забывается, не может забыться!»593 Читатель получает от чтения «Мертвых душ» эстетическое наслаждение, напоминающее «дьявольское щекотание нервов». По мнению критика, «это какой-то острый лимбургский сыр для гастрономов»594. Однако хотя «талант Гоголя был неизмеримо выше, чем у Толстого, но душа его несравненно была мельче, уже, площе, неинтереснее и (пожалуй, главное) неблагороднее»595. По сюжету произведения Гоголя – всего лишь «анекдот» и «приключение». Розанову это кажется «до того узко и, наконец, страшно, страшно именно в гении и корифее литературы, что растериваешься, ум сжимается недоумением и начинает негодовать»596. Его поражает «мощь формы и бессилие содержания, резец Фидиаса, приложенный к крохотным и по существу никому не нужным фигуркам»597. Далее критик делает вывод, противоречащий тому восхищению глубиной и реализмом Гоголя, которое характерно для второго этапа развития его концепции творчества писателя: «Гоголь был волшебник, но волшебник, так сказать, не макрокосма, преувеличенного мира, а волшебник микрокосма, <…> мира, какого-то пришибленного, раздавленного, 590 Розанов В.В. Послесловие // Розанов В.В. Легенда… С. 155. Розанов В.В. Толстой и Достоевский об искусстве // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 213. 592 Розанов В.В. На закате дней (Л. Толстой и быт) // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 234. 593 Розанов В.В. Величайший мастер слова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 225. 594 Там же. 595 Там же. 596 Там же. С. 226. 597 Там же.

плоского, даже только линейного, совершенного невозможного и фантастического, ужасного и никогда не бывшего!»598 Статья 1910 г. «Толстой в литературе» относит Льва Толстого к писателям пушкинского направления: «… между Пушкиным и Гоголем он встал, склонившись всецело к Пушкину и не имея почти ничего гоголевского»599. Розанов считает, что творчество этого писателя является значительной вехой на пути борьбы с влиянием Гоголя: «… именно живопись Толстого своим положительным отношением к русской истории и русской жизни уравновесила гениальные отрицания малоросса Гоголя;

уравновесила, притупила и сгладила»600. В работе того же года «Забытое возле Толстого» Розанов заявляет, что гений Гоголя могущественнее гения Толстого. Толстой изобразил русскую жизнь полной интереса, глубины и благородства, «в этом отношении и Пушкин, и Гоголь, и Лермонтов перед ним ничтожны, пигмеи»601. Однако у Гоголя – «магия», «радий слова», а «у Толстого везде “без радия”, - все обыкновенные вещества»602. То есть Розанов здесь сравнивает писателей по формальному мастерству и ставит словесное мастерство Гоголя неизмеримо выше мастерства Льва Толстого. Далее он противопоставляет Толстому также Пушкина и Лермонтова, утверждая, что «у Пушкина, Лермонтова, Гоголя все “божественно” в самом серьезном смысле», а Лев Толстой – обыкновенный, «наш». Причину этого Розанов видит не в личности этих писателей, а в усложнении жизни, требующей для адекватного изображения именно такого художественного метода. Мы видим, что в сопоставлении со Львом Толстым Гоголь полностью перестает быть реалистом. Более того, Розанов утверждает, что произведения Льва Толстого положительно повлияли на русское общество, искоренив «гениальные отрицания» Гоголя. Так Розанов возвращается к своей первоначальной концепции. Таким образом, на втором этапе размышлений Розанова о творчестве и личности Гоголя мы наблюдаем изменение точки зрения. Вместо пустоты Розанов увидел в Гоголе трансцендентную глубину, которая является источником его «нравственных заболеваний». Розанов начинает рассматривать Гоголя как прирожденного мистика, имеющего контакт с потусторонними силами, и это заставляет его изменить первоначальное мнение о произведениях писателя. Вторая интерпретация начинает формироваться в 1897 – 1898 гг. в статьях «Смысл аскетизма» и «Вечно печальная дуэль». Розанов продолжает использовать свои старые 598 Там же. Розанов В.В. Толстой в литературе // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 467. 600 Там же. 601 Розанов В.В. Забытое возле Толстого // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 471. 602 Там же. С. 472.

определения, вкладывая в них новый смысл, что приводит к семантическим казусам наподобие «мертвой стихийности». Окончательно концепция складывается в 1901 – 1902 гг. в статьях «М.Ю. Лермонтов» и «Гоголь». Розанов восхищается Гоголем и отводит ему роль в русской истории? сходную по значению с ролью Петра Первого. Здесь еще нет пресловутой «ненависти», а также резких высказываний о смехе Гоголя. Интерпретируя Гоголя как носителя «древнего ведовского начала», Розанов полностью принимает его точку зрения на русское общество, в том числе и его «величайший» смех, который кажется ему «последним настоящим смехом» в русской литературе. Кроме того, Розанов примеряет к Гоголю роль критика христианства, однако эта идея существует пока что в скрытом виде, проявляясь в отдельных замечаниях и интерпретациях эпизодов биографии Гоголя. Однако после того, как вторая точка зрения была окончательно сформулирована, Розанов начинает возвращаться к своему первоначальному мнению. Рассматривая творчество Льва Толстого и сравнивая с ним Гоголя, Розанов, очевидно, обнаруживает справедливость своих более ранних утверждений. Он снова говорит о противоречии формы и содержания в произведениях Гоголя и о том, что изображенные им персонажи не имеют отношения к русской действительности. 2.2.3. Статьи к 100-летнему юбилею Н.В. Гоголя (смешение интерпретаций) Совершенно отдельно стоит комплекс статей, написанных в год открытия памятника Гоголю. В них очень сложно переплетаются элементы как первой, так и второй трактовок образа Гоголя. Создается впечатление, что Розанов экспериментирует со своими собственными идеями, складывая их то одним способом, то другим. Формируются ключевые проблемы, вокруг которых изменяется содержание статей. Во-первых, это установление соотношения творчества Гоголя и реальности;

вовторых, оценка влияния Гоголя на русскую действительность;

в-третьих, определение творческого метода Гоголя;

в-четвертых, выделение иррациональной составляющей его творчества. В статье «Загадки Гоголя» (1909 г.) Розанов заявляет, что «гений есть перелом человека «куда-то», есть «отклонение в сторону от нормальных и вечных путей человечества»603. Толстой и даже Гете представляются ему прекрасными, но все-таки человеческими явлениями, «гений же всегда немножко сверхчеловечен». Розанов считает, что все остальные русские писатели (в том числе Пушкин и Лермонтов) ясны и понятны и только Гоголь «остается совершенно темен для нас, совершенно Розанов В.В. Загадки Гоголя // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 333.

непроницаем»604. Это возникает из-за невероятной глубины внутреннего мира Гоголя, которая им тщательно скрывалась: «… в Гоголе было чрезвычайно много актера, притворства, игры, одурачивания ближних и соседей»605. Лишь два изображения, по мнению критика, отражают настоящего Гоголя: «… только в гробу, да еще для наблюдательного товарища в школе, верно следившего за ним потихоньку, он показался “как есть”, в этом загробном и страшном, противоестественном своем образе»606. Розанов опять использует образ пана-колдуна из «Страшной мести» для демонстрации истинной сущности Гоголя и проводит параллель между превращением казака в колдуна и творческой эволюцией писателя, которую он уже использовал в статье «М.Ю. Лермонтов». Розанов снова возвращается к мысли о том, что Гоголь одновременно есть «величайший реалист и величайший фантастик»607. Однако в этой статье критик утверждает, что Гоголь верно отразил реальность: «Мертвые души» – «уже Русь, вся Русь»608. Более того, Гоголь создал нечто абсолютно прекрасное: «… то самое, что эллины сделали в мраморе, Гоголь сделал в слове: он изваял фигуры до такой степени вечные и универсальные, до такой степени безупречные, как Аполлоны и Зевсы Фидиев и Праксителей»609. Но безупречное по форме отвратительно по содержанию: «Аполлон и Плюшкин – какое сопоставление! От Аполлона до Плюшкина – какое нисхождение!»610 Розанов и раньше находил у Гоголя непреодолимое противоречие формы и содержания, например, гений комической техники при трагическом строе души, однако теперь он приходит к выводу, что в Гоголе совмещались также святой старец и неслыханный грешник. Поэтому критик пересматривает сцену попытки покаяния из «Страшной мести» и сопоставляет с ней два произведения Гоголя «Переписку с друзьями» и письма к старцам Оптиной пустыни. Именно из этой противоположности происходит заключительная строка «смехотворной» «Ссоры Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем»: «Скучно на этом свете, господа!» Главную загадку жизни и творчества Гоголя Розанов усматривает в том, что «острая грань гоголевского гения повернулась к миру так, а не иначе»611. Он сравнивает Гоголя со Львом Толстым и обращает внимание читателя на то, что «в людях почти одной эпохи» один высмотрел «Войну и мир», а второй - «Мертвые 604 Там же. С. 338. Там же. 606 Там же. С. 336. 607 Там же. С. 338. 608 Там же. 609 Там же. 338-339. 610 Там же. С. 339. 611 Там же. С. 340.

души»612. По словам критика, мы видим в вещах то, что хотим видеть, поэтому в художественном творчестве так значим субъективный настрой души: «... патетическое, восторженное, лирическое освещение вещей и освещение уничижительное зависит в сущности от вкуса»613. Розанов полагает, что Гоголь специально выбирал «горькие травы», то есть специально обращал внимание на темные стороны жизни. «Мертвые души», по его мнению, родились из контраста между великолепием всемирной истории, воплощаемой Римом, и Россией, которая «всех догонит и перегонит на своей “тройке”, запряженной Собакевичем, Ноздревым и Маниловым». В Гоголе жил «такой напряженный идеализм, такая тоска по идеалу, непременно по всемирному, который облил бы смыслом все человечество и объединил бы его, связал его этим смыслом, одной целью»615. Именно вследствие стремления к идеалу Гоголь «опрокинул на ”отечество” громадную сколоченное чернильницу, к половине утопив XIX в черной В влаге этой ”тройку”, статье департаменты, выдвигает Клейнмихеля, перепачкав все мундиры, буквально изломав все царство, так хорошо века»616. Розанов предположение, что причину появления «мертвых душ» Гоголь мог видеть в «первоначальных устоях», так хорошо выраженных им в «Тарасе Бульбе». Однако Розанов не считает свое объяснение единственно возможным, так как Гоголя нельзя объяснить только при помощи разума, самое главное в нем лежит в темной и смутной сфере нерационального. Данная работа представляет собой совмещение элементов первой и второй интерпретаций образа Гоголя. Розанов описывает Гоголя как мистика, странным образом совмещающего в себе противоположные качества, и оценивает положительно историческую роль его творчества. В начале статьи говорится, что Гоголь верно отразил русскую действительность, однако в процессе рассуждения оказывается, что это не вся действительность, а только ее темные стороны, к которым у Гоголя было особенное чутье. В отличие от первоначальной точки зрения, согласно которой Гоголь посмотрел на жизнь мертвым взглядом и увидел то, чего в ней нет и никогда не было, теперь Гоголь предстает художником, выбирающим из реальной русской жизни то, что его притягивает. В статье «Гений формы» (1909 г.) Розанов снова находит пустыми и бессодержательными сюжеты произведений Гоголя: «… тут вообще ничего нет, о чем 612 Там же. Там же. 614 Там же. С. 343. 615 Там же. 616 Там же. С. 344.

стоило бы рассказать, что хотя на минуту возбудило бы нашу любознательность, любопытство, в каком-нибудь отношении возбудило бы наш интерес или тронуло, задело хоть какую-нибудь сторону души»617. Он развивает свой прежний подход к форме, говоря, что гоголевская «форма, то, как рассказано, - гениальна до степени, недоступной решительно ни одному нашему художнику, <…> она превосходит даже Пушкина, превосходит Лермонтова»618. И опять возникают аналогии с античностью: у Гоголя каждая мелочь сделана так, что не уступит «Венере Медицейской». Розанов сравнивает Гоголя с солнцем, которое для отражения специально ищет капли, «непременно завалившейся куда-нибудь в навоз»619. Так он доводит до логического завершения свою мысль, возникшую в статье «Загадки Гоголя», утверждая, что у Гоголя просто не было чутья ко всему здоровому, хорошему и нормальному, что его интересует только «падаль», «сыр пармезан, из которого выползают живые черви»620. Писатель, по мнению критика, представляет собой «единственный по исключительности в истории пример формального гения», поэтому он «не описал ни одного движения мысли, ни одного перелома в воззрениях, в суждении»621. Однако теперь Розанову кажется, что в искусстве красота формы важнее мысли, в противовес ранней апелляции к содержательному компоненту. Он сравнивает героев Гоголя с неподвижностью и бессодержательностью Венеры Милосской, которая, тем не менее, «воспитывает и научает»622. Благодаря этим особенностям и «страшному могуществу отрицательного изображения» Гоголь сделал почти невозможной любовь к прошлому623, о котором стало невозможно говорить без насмешки. Розанов замечает, что «под разразившейся грозою ”Мертвых душ” вся Русь присела, съежилась, озябла», общество попыталось изменить тот образ, который придал ему Гоголь, и именно поэтому он «толкнул всю Русь к громаде мысли, к необычайному умственному движению, болью им нанесенною, ударом, толчком»624. Однако результаты этого умственного движения, по мнению Розанова, оказались довольно сомнительными: «… уже через 10-15-20 лет вся Русь бегала, суетилась, обличала последние ”мертвые души”, и все более и более приходила в счастье, что Чернышевский занимался с гораздо лучшими результатами политической экономией, нежели Петрушка алгеброй, а Писарев ни малейше не 617 Розанов В.В. Гений формы // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 346. Там же. С. 347. 619 Там же. 620 Там же. С. 348. 621 Там же. С. 349. 622 Там же. С. 350. 623 Там же. С. 351. 624 Там же. С. 350.

походил на Тентетникова, ибо тот все лежал, а этот без перерыва что-нибудь писал»625. Так как в произведениях Гоголя впечатляла исключительно форма, а содержание было «анекдотом», то под давлением его авторитета общество «страшно идейно понизилось, измельчало». Таким образом, Гоголь уничтожил то положительное, что было на Руси до него, «те избенки на курьих ножках, которые все-таки кое-как стояли»626. В этой статье в основном развивается идея формального совершенства творчества, высказанная еще в «Легенде о Великом инквизиторе» и в работе «Пушкин и Гоголь». Мысль о преимущественном внимании Гоголя к темным сторонам действительности видоизменяется Розановым, который приходит к выводу, что все хорошее и положительное Гоголь просто не мог воспринимать из-за своеобразия своей натуры. Это означает, что Гоголя уже нельзя считать реалистом. Мы видим, как мысль Розанова, сделав круг, возвращается к первоначальной интерпретации. Решив отрицательно вопрос о реализме Гоголя, Розанов также меняет свое мнение об его влиянии на развитие русского общества и говорит о том, что Гоголь уничтожил те ростки хорошего, которые на самом деле существовали в русской жизни. Несмотря на обсуждение старых идей, статья «Гений формы» не производит впечатления повтора, так как в ней Розанов подыскивает для творчества Гоголя не определения, а подходящие образы. Розанов здесь скорее не критик-аналитик, а критик-художник, и поэтому работа больше похожа на эссе, а не на традиционную критическую статью. В статье «Русь и Гоголь», написанной непосредственно по поводу открытия памятника, Розанов замечает, что «нет русского современного человека, частица души которого не была бы обработана и прямо сделана Гоголем»627, поэтому в памятнике писателю Россия венчает высшее могущество слова, как в Пушкине была увенчана высшая красота человеческой души. Однако именно Гоголь «необъяснимыми тревогами души своей <…> разлил тревогу, горечь и самокритику по всей Руси», то есть Гоголь показал на деле, как словом можно изменить судьбу государства: «… он – отец русской тоски в литературе: той тоски, того тоскливого, граней которого и сейчас предугадать невозможно, как не видно и выхода из нее, конца ее»628. В Пушкине и Гоголе русское слово получило «последний чекан». И далее Розанов пишет о Гоголе как «охранителе» России: «над бедными селеньями Руси», о которых говорит Тютчев, Пушкин и Гоголь «как бы простерли защищающее крыло Ангела, с запрещающим 625 Там же. С.351. Там же. С.352. 627 Розанов В.В. Русь и Гоголь // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С..353. 628 Там же.

словом ко всему миру: “не смей этого коснуться, не смей этого разрушить”»629. Таким образом, вместо Гоголя, «задавившего» Русь, уничтожившего те самые «избенки на курьих ножках», выступает хранитель традиций и защитник русского народа: «… пока в мире звучит пушкинское слово, звучит гоголевское слово, - никто, кроме вандала, глухого, немого и слепого, не занесет над “этими бедными селеньями” меча»630. В данной работе Розанов, придерживаясь прежней концепции относительно словесного мастерства и могущества Гоголя, делает вывод о положительном значении его художественного наследия для сохранения русской культуры, используя те же определения и цитаты, на основании которых ранее было сделано прямо противоположное заключение. Иррациональная составляющая души Гоголя рассмотрена в статье «Магическая страница у Гоголя» (1909 г.), в первой части которой критик рассуждает о родственной любви и родственных браках, которые были распространены в древности. Сам Розанов относится к таким бракам положительно, так как они, по его мнению, укрепляют семью и делают ее более «теплой». В свете этих рассуждений он рассматривает «Страшную месть» Гоголя и приходит к выводу, что вся повесть написана ради одного эпизода чувственного влечения отца-колдуна к дочери. Он считает, что этот эпизод представляет собой атавизм, который непостижимым образом проявился у Гоголя, так что «всю его личность хочется признать глубоко атавистическою, древнею, которая, Бог весть как, забрела в нашу «позитивную цивилизацию»631. Гоголь, по мнению Розанова, «захотел рассказать о невероятно страшном, необыкновенном, о “небываемом” и сумму всех этих оттенков и волнений и выразил в слове “колдун”»632. Критик еще более расширяет свое прежнее сопоставление личности Гоголя с образом колдуна из «Страшной мести» и цитирует то место, где колдун умоляет Катерину выпустить его из подвала. Розанов, анализируя язык колдуна, делает вывод об его идентичности с языком самого Гоголя, представленным в письмах, в «Авторской исповеди», в разговорах с о. Матвеем и в записках к оптинским монахам633. Речь остальных героев повести кажется Розанову сочиненной. Он уверен, что весь сюжет и «вся малороссийская обстановка» выдуманы Гоголем ради передачи того, «как отец тянется стать супругом собственной дочери». Розанов считает, что Гоголь использовал «спокойный сюжет Библии о Лоте и дочерях его», но не узнал этого сюжета и потому был испуган своим рассказом. Здесь критик воспроизводит тезис своей более ранней 629 Там же. С. 354. Там же. 631 Розанов В.В. Магическая страница у Гоголя // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 400. 632 Там же. С. 401. 633 Там же. С. 403.

статьи «М.Ю. Лермонтов» о неправильном истолковании Гоголем потусторонних явлений. В описании замка колдуна Розанов прочитывает символику древних религий Ассирии, Египта, Персии. Так, например, в «ужасных лицах», возникающих на стенах, он видит египетских богов, в розово-голубом с золотыми нитями свете – древний символ кровосмешения. Розанов, конечно же, накладывает на повесть Гоголя свои собственные представления о проблеме пола и о древних религиях, которые занимали его творческое воображение в это время. И надо заметить, что такой Гоголь становится ему близок, интересен и не вызывает никаких критических замечаний. В статье «Гоголь и его значение для театра» (1909 г.) Розанов занят соотношением драматургии Гоголя и его прозаических произведений. Пьесы Гоголя для Розанова являются «вторичным помещением в другое место своего богатства»634, это, по существу, те же «Мертвые души», перенесенные на сцену. Розанова не смущает то, что «Ревизор» и прочие пьесы Гоголя были написаны раньше, для него это «суть первоначальный абрис, суть пробные эскизы, на которых великий писатель пробовал свою силу, в которых он приспособлялся и подготовлял себя к великой эпопее ”Мертвых душ”»635. В отличие от работы «Магическая страница у Гоголя», где личность Гоголя называется древней и атавистической, в данной статье Розанов, как бы забывая о малороссийских повестях, замечает, что именно «Мертвые души» исчерпали и выразили «всего Гоголя». Розанов считает, что все последующее развитие русского театра «продолжает собою Гоголя, а не Пушкина, продолжает ”Ревизора”, а не продолжает “Бориса Годунова”»636. Однако, по аналогии с прозаическими произведениями, Розанов указывает на отсутствие интриги (имеется в виду - действия) в пьесах Гоголя как на их сценический недостаток. В заключение критик замечает, что после Гоголя русский театр должен развиваться «и в глубину, и в ширину», «должен давать не только сценки, изображать не только происшествия»637. Сам Гоголь не одобрил бы топтания на одном месте, не хотел бы, чтобы его преемники не пошли дальше него. Таким образом, мы видим, что данная статья практически полностью укладывается в первоначальную концепцию Розанова, даже мысль о естественном преодолении ходом развития литературы (драматургии) тех негативных моментов, которые были привнесены в нее Гоголем, дублируется в ней.

634 Розанов В.В. Гоголь и его значение для театра // Розанов В.В. Среди художников. С. 299. Там же. 636 Там же. С. 300. 637 Там же. С. 302.

В статье, озаглавленной «Отчего не удался памятник Гоголю?» (1909 г.), Розанов предполагает, что сущность Гоголя нельзя передать средствами монументальной скульптуры. Все посчитали, что памятник не удался, так как скульптор Андреев изобразил Гоголя в последние годы его жизни: «… невольно взял ”конец” Гоголя, то есть сожжение второго тома ”Мертвых душ”, безумие и смерть»638. По мнению Розанова, памятник должен выражать «”целое” человека и творца», а Гоголь по своей природе является одновременно и лириком, и натуралистом. Эти понятия можно соединить только в слове, а не в бронзе. «Не устроить ли где-нибудь сбоку Аполлона с лирою?»639 - иронически вопрошает Розанов. Гоголь в значительной степени был «бесплотным духом», имел только «видимость полного человека»640. Он никогда не менялся, только «рос в странное уединение свое, в безумие свое, в тоску свою»641. Настоящий памятник Гоголю – это черная плита на его могиле. Еще в 1886 г. в работе «О понимании» Розанов определил Гоголя как человека, у которого началось «распадение духа», который утратил цельность психической жизни. В настоящей статье эта мысль находит свое дальнейшее развитие. Розанов, сопоставляя гениальность и безумие, приходит к выводу, весьма напоминающему теорию Ламброзо. По мнению критика, «некоторые формы гениальности, или, вернее, ”приступы” гениальности – сродни безумию». Однако под «безумием» Розанов понимает не классическое сумасшествие, а «смятение всех чувств, необыкновенное внутреннее волнение, ”пожар” души»642. Он определяет его как «безумие <…> метафизическое, где менее безумствует мысль и более безумствует воля, сердце, совесть, ”грех” в нас, ”святость” в нас»643. И снова, как и в статье «М.Ю. Лермонтов», Розанов утверждает, что у Гоголя миры здешний и «тамошний» странно перепутываются и взаимодействуют, ему «открываются ”небеса”, и вообще он ощущает, видит и знает много вещей, весьма странных с точки зрения аптекарского магазина и департамента железнодорожных дел, но не очень уже странных для священника, для отшельника, для святого, для ясновидящего»644. Далее утверждение об отсутствии необходимости воздвигать памятник Гоголю дополняется следующей аргументацией: писатель смял все «воображаемые или действительные монументы», «так что и следа от них не осталось». Так, например, 638 Розанов В.В. Отчего не удался памятник Гоголю? // Розанов В.В. Мысли о литературе. С. 294. Там же. С. 296. 640 Там же. С. 297. 641 Там же. С. 296. 642 Там же. С. 295. 643 Там же. 644 Там же.

Гоголем был уничтожен «впитанный с детства восторг к Отечественной войне»645. «Словечки» Гоголя, как «какие-то бессмертные духи», залезают под череп читателя и грызут его душу до тех пор, пока он не повторит вместе с Гоголем: «Темно… Боже, как темно в этом мире!» Розанов снова приходит к выводу, что тайна Гоголя «заключается в совершенной неодолимости всего, что он говорил в унизительном направлении, мнущем, раздавливающем, дробящем;

тогда как против его лирики, пафоса и “выспренности” устоять было не трудно»646. Именно поэтому нельзя ему ставить памятник, так как памятники воздвигают созидателям и строителям, а Гоголь шел в обратную сторону – в пустыню. У него была одинокая и зловещая душа «с черной звездой в себе»647. В данной статье впервые понятие о метафизической глубине личности и творчества Гоголя соединяется с отрицательным отношением к его влиянию на русское общество. Из первоначальной концепции Розанов оставляет точку зрения на Гоголя как на внутренне пустого человека и присоединяет к этому мысль второго этапа своих размышлений об открывшихся Гоголю «небесах». В результате первая интерпретация начинает влиять на вторую, и критик приходит к выводу, что именно метафизическое безумие Гоголя и послужило причиной отрицательного воздействия его творчества на русское общество. Признавая наличие у Гоголя души со зловещей звездою над собой и с черной звездой внутри себя, Розанов фактически снимает кавычки со слова «демонизм», которые использовал во время написания статьи «М.Ю. Лермонтов». В статье «Гоголевские дни в Москве» (1909 – 1913 гг.) Розанов ставит Гоголя на второе место после Пушкина. Он пишет о том, что «наши иллюзии творят жизнь не менее, чем самые заправские факты»648. Вновь возвращаясь к мысли о неверном прочтении Гоголя критикой, Розанов отмечает, что «подобное понимание равно полному непониманию», но именно оно «сообщило Гоголю огромную силу ломающего лома»649. Гоголь показал небытие России «с такой невероятной силой и яркостью, что зрители ослепли и <…> перестали понимать, что ничего подобного «Мертвым душам», конечно, нет в живой жизни и в полноте живой жизни»650. Таким образом, в этой статье снова проявляются первоначальные представления Розанова о месте и роли Гоголя в развитии русского общества.

645 Там же. С. 297. Там же. С. 298. 647 Там же. 648 Розанов В.В. Гоголевские дни в Москве // Розанов В.В. Мысли о литературе. С. 289. 649 Там же. 650 Там же Неожиданное сопоставление Гоголя с Мопассаном возникает в статье «Один из певцов ”вечной весны”» (1909 г.). По сравнению с романом «Жизнь» история Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем и «Мертвые души» «со всей их мелочью» кажутся Розанову светлыми произведениями. По мнению Розанова, «Гоголь описал только мелочь жизни;

Мопассан описывает цинизм ее»651. Главное отличие русской литературы от западной в том, что она вся сосредоточена на мысли, что основное внимание писателей направлено на судьбу человека и на его душу. Таким образом, при сопоставлении с Мопассаном как типичным представителем зарубежной литературы Гоголь для Розанова оказывается писателем, уделяющим большое внимание душе человека. Мы видим, что по-настоящему противоречивым и парадоксальным по отношению к Гоголю Розанов становится после оформления второй интерпретации его творчества, когда элементы обеих точек зрения начинают проникать друг в друга, сосуществовать и смешиваться. В статье «Загадки Гоголя» преобладает вторая концепция, и поэтому оценивается положительно историческое значение писателя.

Работа «Гений формы» в основном создана в духе первой концепции, поэтому роль Гоголя оказывается негативной. Это же отношение прослеживается и в статье «Гоголь и его значение для театра». Вторая точка зрения развивается в работе «Магическая страница у Гоголя», в которой творчество Гоголя рассматривается через призму теорий Розанова о семье и мистической сущности половых отношений. Так как в «Страшной мести» критик видит полное подтверждение своим догадкам, то значение Гоголя снова оказывается провиденциальным. Статья «Русь и Гоголь» превозносит могущество словесного мастерства писателя, то есть, придерживаясь первоначального мнения о неодолимой силе слова Гоголя, Розанов просто меняет знаки, делая эту силу благотворной для русского общества. В заметке «Отчего не удался памятник Гоголю?» вторая концепция накладывает свой отпечаток на вывод об отрицательном влиянии писателя на развитие России именно благодаря мистической глубине его души, что позволяет Розанову серьезно заговорить о демонизме Гоголя. И, наконец, в статье «Один из певцов «вечной весны» при сопоставлении с Мопассаном Гоголь оказывается писателем, выражающим суть русского начала с его чуткостью к живой человеческой душе.

Розанов В.В. Один из певцов «вечной весны» // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С.359.

2.2.4. Образ Гоголя в эссеистике В.В. Розанова Розанов неоднократно высказывается о личности и творчестве Гоголя в заметках и наблюдениях, которые вошли в его книги «Опавшие листья» (1913 г.), «Сахарна» (1913 г.), «Мимолетное» (1914 г.). В «Опавших листьях» Розанов называет пошлым содержание всех произведений Гоголя, исключая малороссийские повести. Розанов называет Гоголя «архиереем» мертвечины, «идиотом», который лишен внутри себя всякого разума и смысла. И опять Розанов повторяет свой тезис о пустом и бессодержательном мастерстве произведений Гоголя. Он называет Гоголя «дьяволом», «манекеном», «оборотнем», по своей природе не способным понять, что «за словом должно быть что-нибудь, <…> пожар или наводнение, ужас или радость»652. Розанов снова обращается к конкретным образам гоголевских текстов, но на этот раз использует образ колдуньи из повести «Майская ночь, или Утопленница»: «… с черным пятном в душе, вся мертвая и вся ледяная, вся стеклянная и вся прозрачная <…> в которой вообще нет ничего»653. В заключение Розанов делает вывод, что «никогда более страшного человека <…> подобия человеческого… не приходило на нашу землю» и спастись от Гоголя можно только при помощи «веры в душу человеческую, веры в землю свою, веры в будущее ее»654. Развивая мысль о дьявольском начале в личности Гоголя, Розанов находит ей подтверждение и в поэтике писателя. По его мнению, живые люди у Гоголя выходили мертвенными, напоминающими «кукол, схемы, аллегории пороков», но зато покойники живут у него «удвоенною жизнью, покойник – нигде не “мертв”»655. Еще в одной заметке критик объединяет Пушкина и Лермонтова, завершивших собою «всю великолепную Россию, от Петра и до себя»656. Они обозначают «закат и вечер целой цивилизации». После них появился Гоголь: это «дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков»657. А вслед за Гоголем пришли тоска, недоумение, «лишние люди», которые потащили в разные стороны «нашу монархию». Далее Розанов утверждает, что Гоголь вовсе не был религиозен, более того, в нем существовал «страх перед религией – страх перед темным, неведомым, чужим»658.

652 Розанов В.В. Опавшие листья. С. 46. Там же. 654 Там же. 655 Там же. С. 203. 656 Там же. С. 86. 657 Там же. С. 87. 658 Там же. С. 103.

В «Коробе втором» Розанов вновь восхищается силой воздействия гоголевского текста, настаивая на его магической силе: читая Гоголя, «перестаешь верить действительности», «теряешь осязание, зрение и веришь только ему»659. Розанов снова размышляет о воздействии литературы на жизнь и утверждает, что «ни один политик и ни один политический писатель не произвел в ”политике” так много, как Гоголь»660. Таким образом, в «Опавших листьях» Розанов придерживается своей первоначальной версии, доводя ее в некоторых пунктах до логического завершения. Понятие о пустоте и мертвенности внутреннего мира писателя Розанов метонимически переносит на его личность, поэтому Гоголь оказывается мертвецом и оборотнем и ему приписывается склонность к некрофилии. Розанов, отрицая религиозность Гоголя, ставит под сомнение прежнее свое мнение о метафизической глубине его души. Кроме того, Розанов по-прежнему преувеличивает результаты воздействия творчества Гоголя на жизнь русского общества. Высказывания о смехе в «Опавших листьях» все еще нейтральны. Встречаются даже утверждения, что смех не является началом, противоположным жизни, смех не может ничего убить, но зато может придавить. Более того, любой смех, по мнению Розанова, можно преодолеть терпением661. Однако в «Сахарне» (1913 г.) Розанов, объединяя Гоголя, Некрасова и Щедрина, заявляет, что после них «совершенно невозможен никакой энтузиазм в России», а возможен лишь «энтузиазм к разрушению России»662. Собственно, намек на это содержался ранее в пассажах о Чернышевском и Писареве. В этой книге Розанов указывает, что «смех есть вообще недостойное отношение к жизни»663, и это отношение к смеху становится главной причиной его отрицания Гоголя. Так как для Розанова «всякая жизнь – божественна», то естественно, что «даже улыбнуться над жизнью – страшно». Поэтому «не любить жизни – значит не любить Бога»664. Отсюда Розанов выводит, что «все существо Гоголя есть грех». Однако Розанов не уверен в верности своего наблюдения: «Что, если Гоголь, заворотив рыло, засмеется мне в рыло как последняя истина?»665 Эти сомнения заставляют его увидеть «ужас не в страшном, а в смешном» и заставляют признаться в неизменной любви к Гоголю666.

659 Там же. С. 168. Там же. С. 169. 661 Там же. С. 53. 662 Розанов В.В. Сахарна. С. 21. 663 Там же. С. 148-149. 664 Там же. С. 149. 665 Там же. С. 215. 666 Там же.

В «Сахарне» Розанов усиливает пафос своих нигилистических заявлений: «… вся наша литература “высосана из пальца”, а Островский, Гончаров и Гоголь занимались только ”любовью, барышнями и студентами”»667, не обращая никакого внимания на реальную русскую жизнь. Розанов рассуждает о цивилизации, которая «есть дом, в котором мы живем». В свете этого утверждения оказывается, что Гоголь приходил для того, чтобы «позвать квартального»668, то есть навести порядок. По мнению Розанова, Гоголь догадался, что с помощью городового можно вытащить всех из грязи. И поэтому образы «Муразова, Костанжогла и т.п. новые добродетели» интерпретируются критиком в качестве подобного персонажа. Цивилизация представляется Розанову «вполне по Гоголю», то есть такой же отвратительной, как и его мир: «она пахнет дьяволом», «мертвецом и подлостью». Однако никакой альтернативы этому Розанов не находит и остается в полном недоумении: «Но что делать???!! Господа, что же нам делать!!»669 Розанов все больше уверяется в том, что «не любят писатели России»670, и первый среди них – Гоголь, который и воспитал в русских ненависть к своей стране671. По мнению критика, Гоголь, являясь «самой центральной фигурой XIX века», до того «подчинил» себе весь XIX век, что его можно просто «назвать ”веком Гоголя”, забывая царей, полководцев»672. Перефразируя Аполлона Григорьева, Розанов пишет, что «Гоголь – все», так как «от него пошло то отвратительное и страшное в душе русского человека, с чем нет справы»673. Розанов, как и в «Опавших листьях», приходит к выводу, что Гоголя можно победить только «правдою». Из-за Гоголя, которого Розанов теперь презрительно именует «Гоголюшко», нет произведения, «где бы своя земля не проклиналась»674. Единственным исключением является Достоевский. В данном произведении Розанова его первоначальная интерпретация начинает наполняться негативным содержанием. Гоголь один несет ответственность за все те беды и неудачи, которые, благодаря созданному им литературному направлению, обрушились на Россию в XIX в. Также здесь Розанов формулирует свое отношение к смеху вообще и смеху Гоголя в частности, признавая смех попыткой критики законов, по которым Бог устроил мироздание.

667 Там же. С. 46. Там же. С. 73. 669 Там же. С. 74. 670 Там же. С. 85. 671 Там же. С. 135. 672 Там же. С. 136. 673 Там же. 674 Там же. С. 206.

В 1914 г. Розанов создает книгу «Мимолетное», где продолжает свою критику личности и творчества Н.В. Гоголя. Теперь появление Гоголя называется им «большим несчастием для Руси, чем все монгольское иго»675. Гоголь разорил русскую церковь, уничтожил авторитет русской армии. Писатель «”открыл кингстоны”, после чего началось неудержимое, медленное, год от году потопление России»676. Гоголь «обратил отечество свое в анекдот»677. Розанов считает, что Гоголь явился причиной революции в России, так как вместо того, чтобы «дивиться и благодарить начальство», русские люди «подняли революцию против начальства и, в сущности, от этого (от Гоголя) – убили Государя»678. Розанов продолжает настаивать на том, что в Гоголе «нет серьезного содержания», просто у него «все перепуталось в голове». По мнению критика, «страшны не мертвые души, а страшен Гоголь, решившийся написать о мертвых, когда душа всегда жива и умереть не может»679. Розанов находит «Мертвые души» самой антихристианской и антибожественной книгой. Если верить Гоголю, то получается, что «Христу не только не было за кого умирать, но что Ему не нужно совсем и приходить на землю и что вся вообще ”христианская история” и ”жития мучеников” есть один комизм»680. Розанов признает «Мертвые души» великим произведением, так как Гоголь отвечает им на вопрос о сути России. Ошибка писателя в том, что он «решился и допустил себя судить всю Русь, - и заглавие поэмы в двух словах сжимает весь смысл и дает приговор, из которого – если б он был основателен – нет воскресения»681. Картина, нарисованная Гоголем, страшна своим схематизмом, понятностью и убедительностью. Недостаток Гоголя как писателя Розанов видит в том, что он «ничего не оставил читателю для размышления, проделав всю работу за него»682. Так как Гоголь «устранил оглядку читателя ”на себя”», то чтение его произведений пробуждает не грусть, а «колоссальное самодовольство»683. Здесь Розанов почти дословно повторяет претензии, высказанные им Грибоедову, избравшему, по его мнению, легкий путь для приобретения популярности у читателя, который никогда не будет ассоциировать себя с представителями фамусовского общества. Таков же и 675 Розанов В.В. Мимолетное // Розанов В.В. Когда начальство ушло… С. 196. Там же. 677 Там же. С. 346. 678 Там же. С. 398. 679 Там же. С. 283. 680 Там же. 681 Там же. С. 456. 682 Там же. 683 Там же. С. 457.

механизм влияния на общественное мнение творчества Гоголя. Во-первых, знакомясь с творчеством Гоголя, все кажутся себе праведными. Во-вторых, те, кто критикуют Россию и смеются над ней, сами себе кажутся чрезвычайно умными и добродетельными. При чтении Гоголя «все читатели как-то страстно сливаются с Гоголем в одно с ним «мы», в этом состоит «ужас» Гоголя, потому что «он придал вечное бытие, бессмертие пребывания на земле сим ”камням”, снабдив их через дотрагивание волшебной палочки – самодовольством»684. Несомненно, Розанова самого мучает это «нестабильное» отношение к Гоголю. Он задается вопросом: «Что же я бешусь?» - и сам себе отвечает: «Только Гоголя и ненавижу»685. Розанов признается в том, что Гоголь занимает особое место в его размышлениях: «… ни о ком столько моя душа не страдала, и ни над кем из писателей столько душа не трудилась»686. Сам критик считает Гоголя выдающейся фигурой не только русской, но и мировой литературы, потому что Гоголь прежде всего «страшный». Именно этот «страх» критик обдумывает уже двадцать четыре года. Для него это не просто анализ произведений – это добродетельный «труд», «работа», «забота». Розанов приходит к выводу, что ему удалось выявить основные параметры, в рамках которых в дальнейшем будет идти разговор о творчестве Гоголя: «… после меня можно думать “о Гоголе” только в той сети противопоставлений, какую я дам»687. По его мнению, творчество этого писателя нельзя рассматривать прямо, смотреть нужно «через сетку», ни в коем случае не ограничиваясь односторонним подходом. Он и себя оценивает как «раба, взбунтовавшегося против своего господина»688, раба, не способного вести борьбу ни с ним, ни с его схемами и обобщениями. Поэтому Розанов предпочитает не идти в мир Гоголя к его колдунам и к его колдовству и заявляет о своем желании «умереть под старыми образами Руси»689. Розанов сожалеет о том, что нельзя победить «говором» тех, кто были «поистине гениальны в говоре»690, то есть невозможно словами победить влияние Гоголя. Это высказывание опровергает его прежнее мнение о преодолении Гоголя самим ходом литературного процесса. Опровержение «Мертвым душам» Розанов находит в самом факте существования российского государства, так как «из “мертвых душ” царства не образуются»691. Критик спорит со своим собственным утверждением 684 Там же. Там же. С. 462. 686 Там же. С. 466. 687 Там же. 688 Там же. С. 471. 689 Там же. 690 Там же. С. 561. 691 Там же. С. 572.

об анекдотичности содержания «Мертвых душ», при этом как бы переходя на точку зрения самого Гоголя, для которого поэма была «мысль и аллегория». Розанов указывает на «монотонность, торжественность и удушливость» писателя и говорит, что «Гоголь был очень серьезен, несмотря на вечный смех»692 и уже с детства привык всех поучать. Розанов снова высказывает мнение о субъективности творчества Гоголя: «Гоголь погребал не потому, что Россия была труп, а потому, что он был могила»693. Критик сравнивает Россию с Хомой Брутом, Гоголя с Вием, а шестидесятников (Чернышевского, Писарева и др.) с нетопырями. Кроме того, Гоголь напоминает критику ведьму в хлеву, так что ее путешествие на Хоме Бруте становится символом таинственного «странствования России с Гоголем». Вероятно, на характер высказываний о Гоголе, включенных в прозаические книги Розанова, влияет выбранная им форма изложения, которая позволяет передать непосредственные впечатления и бессистемные размышления о творчестве писателя. Тем не менее в этих книгах Розанов в основном придерживается своей первоначальной интерпретации, которая доводится им до логического завершения как в определениях творчества Гоголя, так и в образах, выбираемых критиком для иллюстрации своих мыслей. Эта концепция наполняется отчетливо негативным содержанием. Исчезают прежние надежды Розанова на преодоление влияния Гоголя самим ходом развития русской литературы, и на писателя возлагается ответственность за происходящие в стране беспорядки. Именно в это время Розанов начинает крайне отрицательно отзываться о смехе Гоголя, называя смех недопустимой критикой Божьих законов. Кроме того, изображенные писателем «низкие поползновения душонки человеческой» в их типической сущности Розанов считает искажающими образ, по которому человек был создан, то есть типы Гоголя признаются им клеветой на Бога. 2.2.5. Изменение концепции Розанова под влиянием исторических событий Новые мотивы в отношении Розанова к русской литературе появляются в статье «Наша русская анархия» (1910 г.). В ней Розанов рассуждает о непреодолимой противоположности интересов государства и задач литературы. По его мнению, «все на Руси «музыканят» и, кроме «музыки», ничем в сущности и не занимаются». Это значит, что все, и в том числе сам Розанов, занимаются «вещами сладкими, личными, душевными»694. Однако в государстве все «внешность», «оно «без души», поэтому совместить их невозможно: «… как литература настоящая (“святое дело”) естественно 692 Там же. С. 573. Там же. 694 Розанов В.В. Наша русская анархия // Розанов В.В. Легенда… С. 558.

а-политична: так государство ”настоящее” внеинтимно, строго, повелительно, сухо: где нужно (”требует долг”) – беспощадно»695. Розанов считает, что «перед лирой Пушкина померк, побледнел <…> просто умер Бенкендорф», а потом еще появились Лермонтов и Гоголь696. Это все хорошо для литературы, но плохо для порядка в государстве. «Но как же тут управлять?» - восклицает Розанов, очевидно, испытывая сочувствие и к одной, и к другой стороне жизни общества. В статье «Трагедия механического творчества» (1912 г.), которая посвящена творчеству Грибоедова, Розанов причисляет Гоголя, Грибоедова и Сервантеса к «однодумам», которые, «вылив всего себя» в гениальном произведении, «ничего далее не могли создать»697. Розанов предполагает, что эти произведения были простым слепком с действительности, что это «гениальное платье на исторически отчеканившегося урода»698. Сами авторы «прибавили очень немного к усилиям и совершенству работы этого старца-времени», заслуга их всего лишь в переводе данного природой в полном объеме «в категорию слова»699. Более того, своими произведениями эти писатели материал исчерпали, так что «все три произведения получили вечную жизнь, а Фамусовы, Собакевичи и странствующие гидальго, начитавшиеся рыцарских романов, исчезли в действительности»700. Розанов замечает, что эти произведения сотворило «дыхание истории», а «личный гений старался лишь не отступить от действительности»701. И может быть, задается вопросом критик, здесь не так уж много вдохновения, и поэтому на самом деле «Мертвые души» могут быть гениальнее своего автора. Следовательно, Розанов признает за «Мертвыми душами» правдивость и достоверность. Используя мысль об исчерпанности материала, Розанов выдвигает новую версию причин сожжения второго тома «Мертвых душ». Все названные писатели не могли продолжать творить, потому что «гипсовый слепок вообще кончился, ибо кончился уродец»702. Также он видоизменяет свою прежнюю мысль о том, почему Гоголь, зная Пушкина и Грановского, не смог вывести в своем творчестве подобную им фигуру. Ранее он говорил о странной слепоте Гоголя или же о неспособности к восприятию положительных сторон бытия. Теперь критик высказывает предположение, что тип личности, соответствующий Пушкину и Грановскому, - это 695 Там же. С. 559. Там же. С. 560. 697 Розанов В.В. Трагедия механического творчества // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С.558. 698 Там же. 699 Там же. С.559. 700 Там же. С.558. 701 Там же. 702 Там же. С. 559.

тип растущий, развивающийся, а у Гоголя было чутье только к мертвому: «… с ”растущего” нельзя лепить маски;

маску можно делать только на ”мертвом”». Розанов противопоставляет Гоголя Лермонтову, Пушкину и Толстому, которые «не могли прекратить творчества, потому что они вообще не копировали, а творили»703. Таким образом, в этой работе Гоголь предстает как простой копиист, списывавший с жизни свои произведения. Здесь уже нет никакого мистицизма и метафизической глубины. Кроме того, отпадают обвинения в искажении естественного пути развития русского общества, так как Гоголь не просто повторил в своих произведениях реальность, он еще и исчерпал ее этим. Получается, что «мертвые души» были до Гоголя, а после него исчезли, уничтоженные как самим ходом исторического процесса, так и творением Гоголя. В статье 1916 г. «К 25-летию кончины Ив. Алекс. Гончарова» Розанов называет роман «Обломов» «вторым гигантским политическим трактатом в России» после «Мертвых душ» Гоголя704. В заметке «По поводу новой книги о Некрасове» (1916 г.) критик сопоставляет творчество Некрасова и Гоголя и приходит к выводу, что Некрасов отразил подлинную, а не вымышленную Россию. По сравнению с его стихами даже лучшие места у Гоголя (например, «чуден Днепр… никакая птица через него не перелетит» - в изложении Розанова) «есть просто вранье и галиматья, ничему реальному не соответствующая»705. В работе того же года «Святость» и «гений» в историческом творчестве» Розанов говорит о принципе смеха, который для него «изначально зол»: «… сатира, комедия, балаган, шутка, ”мимы”, Аристофан и Гоголь, Вольтер и ”вольтерианцы” – все это как-то ”без Бога” и ”вне Бога”»706. В сборнике «Последние листья. 1916 г.» Розанов снова сомневается в справедливости своего мнения о Гоголе. Может быть, «если бы Гоголя благородно восприняло благородное общество: и начало трудиться, ”восходить”, цивилизовываться, то все было бы спасено». Но, с другой стороны, в Гоголе было нечто такое, что препятствовало этому. Розанов опять отрицает серьезность Гоголя, говоря, что поэма «Мертвые души» написана «не как трагедия, трагически, а как комедия, комически». Но после завершения работы Гоголь начинает раскаиваться: «… слезы появляются только в конце, когда Гоголь увидал сам, какую чудовищность он Там же. Розанов В.В. К 25-летию кончины Ив. Алекс. Гончарова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 649. 705 Розанов В.В. По поводу новой книги о Некрасове // Розанов В.В. Легенда… С. 621. 706 Розанов В.В. «Святость» и «гений» в историческом творчестве // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 640. 707 Розанов В.В. Последние листья. 1916 г. // Розанов В.В. Последние листья. С. 25.

наворотил»708. Комедия, по Розанову, - это «подло написанная вещь», которую общество также восприняло «подло», потому и явилась «эра убивания ”верноподданными” своего отечества». Розанов обвиняет писателя в том, что тот сделал мерзость гениальной, хотя «раньше мерзость была бесталанна и бессильна», и в результате выносит приговор всей обличительной литературе, выросшей именно из гоголевского мировосприятия. Теперь, считает критик, «Чичиковы стали не только обирать, но они стали учителями общества»710. В этой книге Розанов впервые открыто противопоставил себя сатирическому направлению в литературе, назвав Салтыкова-Щедрина и Гоголя «демонами» и указав на свое желание «быть ангелом Руси»711. Он упрекает уже не только Гоголя, но и Льва Толстого, утверждая, что у русских писателей за предметом («трубкой») не видно ни человека, ни России712. Критик обвиняет всю литературу, всех «неумных гениев от Гоголя до Толстого» в том, что они завели всю Россию «в гиблое, болотное место, в трясину»713. В сборнике «Последние листья. 1917 г.» Розанов, отдавая на этот раз предпочтение рассматривал комическому Россию «с началу в искусстве, стороны, высказывает под сомнения в правомерности своего отношения к Гоголю. Критик сожалеет о том, что всегда гражданской гражданским углом», «трагическим глазом», в то время как ее, может быть, было нужно рассматривать с комической стороны714. По мнению Розанова, трагическое начало сходно с Молохом, а комедия добрее и снисходительнее. Исходя из этого, критик обвиняет самого себя в ненависти к отечеству «за отсутствие добродетели» и оправдывает Гоголя, которого он «всю жизнь так ненавидел»715. Таким образом, у критика возникает новая коллизия между трагическим и комическим в искусстве. Все это становится предпосылкой к примирению Розанова с Гоголем после революции. Очень отчетливо это признание проявилось в статье 1918 г. «Гоголь и Петрарка», где Розанов противопоставляет Пушкина и Жуковского, которые перепевали «Запад», Гоголю и Некрасову, которые показали настоящую Русь и «Матушку-Натуру». Гоголь представляется Розанову обличителем не только русским, но и европейским и даже «до известной степени обличителем христианским, то есть 708 Там же. Там же. 710 Там же. 711 Там же. С. 152. 712 Там же. С. 166. 713 Там же. С. 205. 714 Там же. С. 252. 715 Там же.

самого христианства». Если принять это положение, то роль Гоголя как «творца языческого ренессанса», по мнению Розанова, можно сопоставить с ролью Петрарки716. Гоголь всем своим творчеством наглядно демонстрирует то, «что принес на землю Христос, каких Чичиковых, и Собакевичей, и Коробочек», «какое тупоумие и скудодушевность»717. И Петрарка, и Гоголь тосковали по античности. Для Розанова именно революция «впервые оправдала Гоголя», показав «и душу русских мужиков, ”дядю Митяя и дядю Миняя”, и пахнущего потом Петрушку, и догадливого Селивана»718. Однако если обратиться к статье «Загадки Гоголя», то уже в ней появлялась мысль о том, что Гоголь критикует Россию под влиянием итальянских впечатлений. А если вспомнить рассуждения Розанова о непосредственной связи писателя с древним «ведовским» началом, то и роль Гоголь как критика христианства не будет воспринята как абсолютно новое утверждение. В заметке «Апокалиптика русской литературы» (1918 г.) Розанов, желая найти начало «путаницы», приводит полностью эссе Гоголя «Жизнь» (1831 г.) из сборника «Арабески». Эти строки он называет «единственными во всемирной письменности» по законченности, универсальности и неисчерпаемости719. Розанов окончательно возлагает ответственность за происходящее на Христа. Раз «кто-то из ”бедной ясли” вышел не тот», то и в действительности, и в творчестве Гоголя вместо лиц появились одни «рыла»720. Гоголь, встречая везде «Чичиковых, Подхалюзиных, Собакевичей, Плюшкиных», сошел с ума и уморил себя голодом. Таким образом, Розанов окончательно переосмысляет творчество Гоголя в рамках своей собственной философии истории. К обвинению русских писателей Розанов возвращается в «Апокалипсисе нашего времени» (1918 г.). Гоголь и Толстой, по мнению критика, так дискредитировали русскую армию, что берлинский генеральный штаб охотно заплатил бы «за клочок писанной чернилами бумажки всю сумму годового дохода Германии»721. Уже в Гоголе и его «хохоте над всею жизнью» Розанов находит «апокалипсис»722. Критику непонятно, «как можно быть христианином и сейчас же не сойти с ума»723. И в подкрепление своего убеждения он приводит в пример судьбу Гоголя, находя именно в серьезном отношении к христианству разгадку смерти и 716 Розанов В.В. Гоголь и Петрарка // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 658. Там же. 718 Там же. 719 Розанов В.В. Апокалиптика русской литературы // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 675. 720 Там же. 721 Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени. С. 43. 722 Там же. С. 127-128. 723 Там же. С. 194.

сумасшествия писателя. Розанов пророчит Европе «своего Гоголя» и заявляет, что Европа «также умрет, впрочем, не ”умрет”, а ”издохнет”, - им задавленная»724. Революция, по мысли критика, произошла «после того, как были прокляты пампушки у Гоголя и Гончарова (”Обломов”), администрация у Щедрина (”Господа Ташкентцы”) и история (”История одного города”), купцы у Островского, духовенство у Лескова (”Мелочи архиерейской жизни”) и наконец вот самая семья у Тургенева»725. После этого русскому человеку «не осталось ничего любить, кроме прибауток, песенок и сказочек»726. В статье «С вершины тысячелетней пирамиды (Размышление о ходе русской литературы)» (1918 г.) Розанов окончательно возлагает ответственность за события, произошедшие в России, на всю русскую литературу, не выделяя из нее творчество Гоголя, которого упоминает исключительно в связи с Лермонтовым. Таким образом, новая точка зрения на роль литературы в развитии русского общества приводит к тому, что критическое отношение Розанова к Гоголю смягчается в силу его отрицательного отношения ко всем писателям. Однако параллельно этому нивелирующему суждению критик продолжает высказываться о Гоголе в рамках своих двух концепций. В статье «Трагедия механического творчества» Гоголь представлен исключительно натуралистом, что является крайней точкой развития идеи второго этапа о реализме и жизненной верности произведений писателя. Изображая Гоголя простым копиистом существующих в действительности явлений, Розанов доводит до крайности свое мнение о творческом бессилии писателя, которого критик придерживался в период первой интерпретации. Также Розанов по-прежнему резко высказывается о смехе, открыто противопоставляя свое творчество сатирическому направлению литературы. Под влиянием исторических событий Розанов частично пересматривает свою трактовку отношения творчества Гоголя к реальности, окончательно закрепляя вторую версию, согласно которой Гоголь показал настоящую Россию, а не навязал русскому обществу свои субъективные фантазии. В связи с этим становится актуальной ранее существовавшая в подспудном виде идея о Гоголе – критике христианства. Приписав писателю эту роль, Розанов полностью подчиняет творчество Гоголя своей исторической концепции. На основании вышеизложенного в высказываниях Розанова о Гоголе можно выделить 1904 – 1916 гг. как третий этап, во время которого критик производит различные эксперименты с отдельными элементами двух своих интерпретаций творчества писателя. Четвертый этап (1917 – 1918 гг.) не привносит ничего 724 Там же. С. 195. Там же. С. 348. 726 Там же.

существенно нового в концепцию Розанова, однако под влиянием исторической ситуации происходит закрепление одного из прежних вариантов и изменение оценки роли, которую Гоголь сыграл в истории русского общества. На протяжении всего творческого пути Розанова его мнение о Гоголе как о великом художнике остается неизменным. «Ненависть» к писателю, о которой упоминают практически все исследователи, появляется только на третьем этапе, причем в произведениях, жанр которых подразумевает спонтанное бессистемное высказывание. То, что Розанов всю жизнь «боролся» с Гоголем, обусловлено онтологическими несоответствиями мировосприятий этих писателей. Вероятно, более продуктивным для Розанова было четкое противопоставление себя Гоголю, однако под влиянием исторической ситуации происходит приписывание писателю собственного мировоззрения. Таким образом, мнение Виктора Ерофеева о победе Гоголя над Розановым неверно. В этой борьбе победа осталась за критиком, который окончательно «приспособил» писателя к своей собственной концепции.

2.3. Лермонтов как образцовый поэт в иерархии В.В. Розанова М.Ю. Лермонтов занимает особое место в литературной иерархии В. В. Розанова. А.Д. Синявский заметил, что для критика «только Пушкин и отчасти Лермонтов <…> несут в себе что-то положительное»727. По мнению А.Н. Николюкина, для Розанова Лермонтов отличается от Пушкина «импульсивностью» и новой природой образности и художественного видения мира728. В концепции Розанова исследователь проводит границу между «связью со сверхчувственным» и «демонизмом». Первое утверждение направлено против вульгаризаторских попыток интерпретации Лермонтова как «героя безвременья», а второе является повторением мифа или средневековой легенды729. А.А. Гудкова отмечает, что при всем благоговении критика перед поэтом Розанов весьма вольно обращается с фактами его биографии. Автор статьи объясняет это «синтезом личного чувства … и попытки именем М. Лермонтова одухотворить и верифицировать философскую систему»730. Исследовательница выделяет в концепции Розанова следующие положения: «поэтический монотеизм» как идеал недосягаемой для Розанова цельности;

Синявский А.Д. «Опавшие листья» Василия Васильевича Розанова. С. 292. Николюкин А.Н. Розанов. С. 191. 729 Там же. С. 193. 730 Гудкова А.А. «Опавший листок» русской литературы: Интерпретация В. Розановым поэзии М. Лермонтова // Энтелехия. Кострома, 2001. № 1. С. 42.

гениальность;

«чувство природы, естества, человеческой плоти и любви»731;

«демонизм» как комплекс представлений, связанных с образом «демона»;

трансцендентное начало в творчестве. По мнению автора, Розанов мифологизирует образ поэта, оценивая «его воплощенное в поэзии мировоззрение как адекватное собственному»732. Гудкова рассматривает созданную Розановым интерпретацию как нечто статичное. Однако в целях формирования более или менее объективного представления о точке зрения Розанова на творчество Лермонтова необходимо учитывать и наличие изменений в его отношении к поэту. Выявить эти изменения позволяет подробный анализ критических статей и отдельных упоминаний о Лермонтове. Интерес к творчеству этого поэта возник у Розанова еще во время учебы в университете. В заметке «Домик Пушкина в Москве» критик вспоминает, что тогда выучил «почти наизусть всего Лермонтова», «”бастуя” от лекций греческого языка»733. Однако до конца 1890-х гг. упоминания о Лермонтове немногочисленны. Первая статья о нем - «Вечно печальная дуэль» - написана в 1898 г. В ней Розанов возражает против разделения литературы на «пушкинское» и «гоголевское» направления, так как при этом не учитывается значение Лермонтова. По мнению критика, «в Лермонтове срезана была самая кронка нашей литературы <…>, а не был сломлен хотя бы и огромный, но только побочный сук»734. Для доказательства Розанов сопоставляет стихи Лермонтова и произведения Гоголя, Толстого и Достоевского и делает вывод, что все эти писатели «имеют родственное себе в Лермонтове, … они раскрыли собою лежавшие в нем эмбрионы»735. Критик сравнивает поэзию Лермонтова со скульптурами Фидия: «скульптурность, изобразительность его созданий не имеет равного себе, и, может быть, не в одной нашей литературе»736. В данной статье Розанов разрабатывает концепцию стихийного начала в творчестве, пересматривая с этой точки зрения свою прежнюю литературную иерархию. Творчество Лермонтова выходит на первый план, потому что поэт «знал тайну выхода из природы – в Бога, из ”стихий” к небу»737. Критик ставит Лермонтова «по мощи гения» выше Пушкина и считает его поэзию началом всех значительных явлений русской литературы.

731 Там же. С. 43. Там же. С. 44. 733 Розанов В.В. Домик Пушкина в Москве // Розанов В.В. Среди художников. С. 343. 734 Розанов В.В. Вечно печальная дуэль // Розанов В.В. Легенда… С. 289. 735 Там же С. 291. 736 Там же. С. 296. 737 Там же. С. 294.

В статье «50 лет влияния (Юбилей В.Г. Белинского)» (1898 г.) Розанов причисляет Лермонтова к писателям с «ярко выраженным женственным сложением в душе», которые «все оставили глубокий след после себя»738. При помощи своей складывающейся теории пола критик пытается объяснить противоречия личности Лермонтова. Для Розанова «рождающие глубины человека действительно имеют трансцендентную, мистическую, религиозную природу», поэтому Лермонтов, а вместе с ним Толстой и Достоевский, внимание которых «постоянно приковано к началу, зиждущему в мире жизнь, - мистичны, трансцендентны, религиозны»739. Этой способностью к непосредственному восприятию трансцендентного Розанов объясняет появление «седой мудрости» у молодого поэта. Розанов неоднократно обращается к стихотворению Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…». В работе «Величайшая минута истории» (1900 г.) критик утверждает, что Бог, которого видит поэт в этом стихотворении, это ни в коем случае не Христос740. В другой заметке, цитируя стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…», Розанов намеренно пишет слово «бог» с маленькой буквы, так как, по его мнению, там говорится не о Христе741. По мнению критика, «бессильный и самый ранний абрис» этого бога Лермонтов «назвал ”демоном”, а позднее, любя то же самое, изображая все ту же самую тему, стал называть его ”богом” и начал умиляться»742. В статье «Из восточных мотивов» (1901 г.) Розанов делает произведения Лермонтова иллюстрацией к халдейским культам. Он приходит к выводу, что «поэт любил звезды не как камни или песок, <…> а как отчасти живые существа, т.е. характерно по-халдейски»743. Кроме того, лермонтовское умиление «направлено туда, куда было направлено в Халдее, - к Матери, к ребенку, к идеализму материнства и детства»744. В работе «М.Ю. Лермонтов» (1901 г.) Розанов сопоставляет Лермонтова и Гоголя, считая их необыкновенными явлениями в истории развития русского духа. Как уже указывалось ранее, и для Гоголя, и для Лермонтова характерно «глубочайшее отвлечение от земли» наряду с умением уловить в действительности «скрупулезное, незаметное и характерное». Оба писателя имели «параллелизм в себе жизни здешней и 738 Розанов В.В. 50 лет влияния (Юбилей В.Г. Белинского) // Розанов В.В. Легенда… С. 303. Розанов В.В. Из загадок человеческой природы // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. С. 37. 740 Розанов В.В. Величайшая минута истории // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. С. 342. 741 Розанов В.В. К лекции г. Вл. Соловьева об Антихристе // Розанов В.В. Во дворе язычников. С. 101. 742 Там же. С. 102. 743 Розанов В.В. Из восточных мотивов // Розанов В.В. Во дворе язычников. С. 179. 744 Там же.

какой-то не здешней», причем «родной их мир – именно не здешний»745, оба «были любимы небом, но любимы лично, а не вообще и не в том смысле, что имели особенную даровитость»746. И Лермонтов, и Гоголь видели то, что недоступно всем остальным, однако эти видения «до того не отвечали привычным им с детства представлениям о религиозном, о святом», что они, испуганные этими бестелесными явлениями, «дали им ярлык, свидетельствующий об отвращении, негодовании: “колдун”, “демон”, ”бес”»747. По мнению Розанова, поэма Лермонтова «Демон» представляет собой «метафизический и психологический ключ к мифологии Греции, Востока»748. Критик находит у поэта мифологическое соединение личности и космоса, так как в каждом стихотворении «глубочайше-личное чувство» расширяется «в обширнейшие панорамы, <…> как будто в том, что совершается в его сердце, почемуто заинтересован весь мир»749. Поэт умеет соединять в единое целое «здесь» и «там», земное и небесное. Кроме того, Розанов отмечает у Лермонтова «чувство собственности к природе», «он как будто знает главные и общие пружины ее»750. Статья «М.Ю. Лермонтов», как и работа «Вечно печальная дуэль», в основном посвящена размышлению над идеей стихийного начала в творчестве поэта. Однако в отличие от более ранней статьи, которая рассматривает стихийность в качестве общего принципа развития русской литературы, здесь Розанов обращается к внутреннему миру Лермонтова. Он находит у поэта врожденную способность к восприятию трансцендентного, которое в силу неприятных переживаний было интерпретировано им негативно. Именно эта способность приводит к тому, что в творчестве Лермонтова начинают проявляться черты древних мифов. Разрешение «биографической загадки» Лермонтова Розанов видит в том, что «чувство сверхъестественного, напряженное, яркое в нем, яркое до последних границ возможного и переносимого, наконец, перешло и в маленькую личную сверхъестественность»751. В этих критических статьях Розанов не упоминает о связи мистического начала с полом. Однако в работах, затрагивающих вопросы теории пола (например, «Из загадок человеческой природы»), он приводит творчество Лермонтова в подтверждение своей мысли о религиозной природе «рождающих глубин человека». А в статьях «Величайшая минута истории» и «К лекции г. Вл. Соловьева об Антихристе» 745 Розанов В.В. М.Ю. Лермонтов // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 72. Там же. С. 75. 747 Там же. С. 72. 748 Там же. С. 75. 749 Там же. С. 76. 750 Там же. 751 Там же. С. 77.

утверждает, что «бог» произведений Лермонтова не может быть Иисусом Христом, используя стихотворения Лермонтова как аргумент в споре с христианством. Эти отдельные элементы концепции соединяются в трех статьях, которые интерпретируют поэму Лермонтова «Демон». По мнению Розанова, Лермонтов с «демоном» «слил часть своей души»752. В сложном и подробном изображении «демона» критик видит «не то быль, не то сказку», для которой не находит параллелей в Библии. Розанов считает сюжет поэмы отражением древних мифов, как бы «зародышем отдаленного культа». Очень важным для критика оказывается то, что этот сюжет стоит «в точке водораздела разных религиозных рек, причем как текущих, так истекших и еще могущих вновь потечь»753. Розанов, увлекавшийся древним Египтом, утверждал, что стихи Лермонтова можно проиллюстрировать «египетскими рисунками», ведь у Лермонтова, как и в Египте, «везде – Бог, все – боги»754. Древние считали рождение божественным, а не демоническим. Однако для современного человека, по мнению критика, грех и пол «тождественны, пол есть первый грех, источник греха»755. Именно поэтому Лермонтов назвал «демоном» то, что в древности называли «богом». Теория пола Розанова соединяет небо и землю: «… как здесь есть мужское начало и женское, то и “там”, в структуре звезд что ли, в строении света, в эфире, магнетизме, электричестве, есть ”мужественное”, ”храброе”, ”воинственное”, “грозное”, “сильное” и есть ”жалостливое”, ”нежное”, “ласкающее”, “милое”, “сострадательное”»756. Лермонтов очень хорошо чувствует и выражает в своем творчестве эту связь. Розанов накладывает понятие «мистической физиологии» Лермонтова на способ изображения природы, который интерпретировался им раньше как отражение особого чувства Бога, присущего этому поэту. Теперь критик во всем начинает усматривать сочетание мужского и женского начала: «… везде – тучка и утес, везде – тоска разлуки или ожидание свидания, везде – роман, везде – начало жизни, и небесной, и земной в слиянии»757. Это значительно видоизменяет концепцию стихийного творческого начала, которое оказывается непосредственно связанным с половым влечением. Так как христианство изменило отношение к полу и присвоило рождению статус «греха», оно становится для Розанова религией смерти. В таком Розанов В.В. «Демон» Лермонтова в окружении древних мифов // Розанов В.В. Во дворе язычников. С. 187. 753 Там же. 754 Розанов В.В. Концы и начала… // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 82. 755 Там же. С. 84. 756 Там же. С. 87. 757 Там же. С. 89.

случае Лермонтов, передающий мироощущение древнего человека, оказывается антихристианским поэтом. В статье «Демон» Лермонтова и его древние родичи» (1902 г.) Розанов продолжает размышлять о мифологическом мышлении поэта, который прозревает в природе «какое-то человекообразное существо»758. Перекрещивающиеся религиозные реки оказываются двумя точками зрения на «любовь и рождение». Одна, согласно которой они - «начало потоков правды», присуща древним религиям, другая, отмечающая в них «начальную точку греха», свойственна христианству. Лермонтов является точкой пересечения этих религиозных рек, так как у него древнее отношение к полу соединяется с христианским наименованием символа полового влечения. «Демон телесной красоты и привлечения» побежден Христом, и поэтому «любовь стала физиологической, звезды – булыжниками, животные и растения – бифштексом и дровами»759. Образовалось «другое небо, полное другими небожителями», которые «теперь удерживают от рождения, более всего грозят за любовь»760. Но на самом деле, по мнению Розанова, ничего не умерло, переменились только оценки. И творчество Лермонтова, в котором критик находит «атавизм древности», является одним из фактов, подтверждающих эту теорию. В результате этих размышлений Лермонтов со своим особым ощущением разлитого всюду в мире божественного начала, которое, несомненно, очень близко самому Розанову, становится ключевой фигурой в его теории мистического значения пола, складывающейся в этот период. В рамках данной теории Розанов интерпретирует лермонтовское чувство Бога как свойственное исключительно древним религиям. Вследствие этого появляется возможность приписать Лермонтову также и эротическое начало, пронизывавшее отношения древнего человека и космоса. Кроме того, Лермонтов как «атавистический» поэт, воспевающий жизнь, оказывается противопоставленным той перевернутой с ног на голову системе ценностей, которую Розанов усматривает в христианстве. В дальнейших работах для Розанова по-прежнему остается актуальной религиозность поэзии Лермонтова. Разбирая стихотворение «Сон», критик сравнивает поэта уже не с языческим жрецом, а со «святым ”юродивым” московского времени»761. Также Розанов неоднократно возвращается к мысли о врожденной мудрости Лермонтова. По его мнению, не только для Лермонтова, но и для Гоголя и Розанов В.В. «Демон» Лермонтова и его древние родичи // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 95. 759 Там же. С. 102. 760 Там же. 761 Розанов В.В. Домик Лермонтова в Пятигорске // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 275.

Достоевского характерны «страшно ранняя потеря вкуса к жизни, любви к действительности, к реальному», «разрыв с людьми, потеря с ними ”родного”»762. В работе «В.Г. Белинский» (1911 г.) Розанов утверждает, что «Лермонтов, громадою ума своего и какою-то тайной души, был опытнее, старше, зрелее Белинского;

хотя фактически и практически знал жизнь, вероятно, еще менее его»763. Однако причину этого Розанов видит не в идентичности души и пола, а в «какой-то способности посмотреть на жизнь, взглянуть на людей: и в момент понять в них то, что Белинский до гроба так и не понял»764, то есть в изначальном интуитивном знании. В эссеистических произведениях Розанова Лермонтов обычно упоминается вместе с Пушкиным и служит для установления некой нормы, с которой сравниваются другие писатели, или для обозначения идеала, который существовал в «золотом веке» русской литературы. Однако в одной из заметок, включенных в книгу «Сахарна» (1913 г.), Розанов противопоставляет Лермонтова не только Пушкину, но и Гоголю. Критик замечает, что если бы Лермонтов не погиб на дуэли, то «Россия получила бы такое величие благородных форм духа, около которых Гоголю со своим ”Чичиковым” оставалось бы только спрятаться в крысиную нору»765. В этом случае в литературе было бы побеждено «гоголевское» обличительное направление, а «Добролюбовых и Чернышевских после Лермонтова выволокли бы за волосы и выбросили за забор, как очевидную гадость и бессмыслицу»766. Если ранее в статье «Вечно печальная дуэль» Розанов жалел Мартынова, то теперь выстрел Мартынова назван «проклятым», а сам он «злодеем». В этот период мысль о религиозной глубине произведений Лермонтова снова отделяется от идеи о мистическом значении пола. Кроме того, мнение об идентичности Лермонтова и Гоголя, высказанное в статье «М.Ю. Лермонтов», перестает для Розанова быть актуальным. Критик противопоставляет Лермонтова Гоголю как писателя, который был способен изобразить живые души и «погасить» обличительное направление в русской литературе. Это противоречие объясняется особенностями розановской интерпретации творчества Гоголя. Гоголь второго этапа развития концепции точке оказывается зрения подобен Лермонтову, критику а возвращение об их к первоначальной позволяет заявить полной противоположности.

Розанов В.В. Одна из замечательных идей Достоевского // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 471. 763 Розанов В.В. В.Г. Белинский // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 504-505. 764 Там же. 765 Розанов В.В. Сахарна. С. 239. 766 Там же.

В статье 1914 г. «Пушкин и Лермонтов» соотношение творчества этих поэтов представлено Розановым как история человеческого грехопадения. Пушкин олицетворяет для критика «рай», то есть состояние гармонического равновесия. Стремление человечества к переменам выражено в Лермонтове, который «самим бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, почему мир ”вскочил и убежал”»767. Розанов считает, что русская литература «счастливее» и «гармоничнее» других, потому что «в ней единственно ”лад” выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и ”разлад”»768. Для критика это очень важно, так как объясняет «моральное, духовное движение» человечества. В этой статье Розанов ассоциирует Лермонтова не с утверждением жизни, как было раньше в рамках теории мистической роли пола, а с ее отрицанием. Поэтому оказывается, что влияние его творчества может быть преодолено: «… какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание, - и хотя есть ”смерть” и ”царит смерть”», но «побеждает, однако, жизнь и в конце концов остается последнею»769. В заметке «О Лермонтове» (1916 г.) критик по-прежнему отдает Лермонтову предпочтение перед Пушкиным. Он называет произведения поэта «вещим томиком» и «золотым нашим Евангельицем». В отличие от Пушкина «Лермонтов был совершенно необыкновенен;

он был вполне «не наш», «не мы», был «совершенно нов, неожидан, ”не предсказан”»770. Лермонтов, как считает критик, не удовлетворился бы исключительно литературной деятельностью. По его мнению, поэт «ушел бы в пустыню» и стал бы «духовным вождем народа». В статье 1892 г. «Три момента в развитии русской критики» говорилось, что Лермонтов до конца своих дней не мог освободиться от влияния Байрона771, но в этой работе Розанов отказывается от своего прежнего мнения, утверждая, что «Байрон с его выкрутасами не под стать серьезному и чистому Лермонтову»772. Розанов сопоставляет Лермонтова с Ветхим Заветом, утверждая, что поэт мог бы дать «в ”русских тонах” что-то вроде ”Песни Песней”, и мудрого ”Экклезиаст”», ну и тронул бы ”Книгу царств”, кончив свой творческий путь ”дивным псалмом”»773.

767 Розанов В.В. Пушкин и Лермонтов // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 603. Там же. 769 Там же. С. 604. 770 Розанов В.В. О Лермонтове // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 642. 771 Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда … С. 243. 772 Розанов В.В. О Лермонтове // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 643. 773 Там же.

В «Последних листьях» (1916 г.) Розанов единственный раз высказывается о Лермонтове критически. Произведения поэта названы «стихотвореньицами». Как и все русские писатели (исключение сделано только для Пушкина), Лермонтов слишком мало интересовался Россией. По мнению Розанова, Лермонтову не удалось изобразить настоящий Кавказ, поэт смог передать лишь то, «как «они пили воды в Пятигорске»774. Однако остальные упоминания о личности и творчестве Лермонтова находятся в русле прежней концепции, разработанной критиком. В статье «Из седой древности» (1917 г.) говорится о сосредоточенности Лермонтова на вопросах полового влечения, вся его поэзия «есть только преобразование их почти до размеров целой вселенной»775. В итоговой работе «С вершины тысячелетней пирамиды (Размышление о ходе русской литературы)» (1918 г.) поэзия Лермонтова снова объявляется «звездою», чем-то «сказочным», «невероятным для его возраста, для его опыта»776. В «Апокалипсисе нашего времени» (1918 г.) критик упоминает Лермонтова как «атависта», «со дна души которого поднялись чрезвычайно древние ”сны”, <…> чрезвычайно древняя истина»777. Несмотря на противоречивость, присущую Розанову, его интерпретация творчества Лермонтова достаточно последовательна и целостна. Поэт начинает интересовать Розанова в конце 1890-х гг., когда критик на материале русской литературы разрабатывает концепцию двух творческих начал – стихийного и статического. В статьях «Вечно печальная дуэль» (1898 г.) и «М.Ю. Лермонтов» (1901 г.) Розанов интерпретирует Лермонтова как глубокого мистика, человека, способного по своей природе на «уловление иных миров». В то же время критик ссылается на творчество Лермонтова в рассуждениях о мистической сущности пола. Эти окказиональные упоминания складываются в четкую концепцию в статьях «Демон» Лермонтова в окружении древних мифов» (1901 г.), «Концы и начала, «божественное» и «демоническое», боги и демоны (По поводу главного сюжета Лермонтова)» (1902 г.) и «Демон» Лермонтова и его древние родичи» (1902 г.). То отношение к полу, которое Розанов усматривает в древних религиях, оказывается свойственным и Лермонтову. Поэтому его творчество, которое ранее было для критика «героическим» и «вечно рвущимся в небеса», теперь становится «романом», священным стремлением друг к другу противоположных полов. По мнению Розанова, естественная система ценностей, утверждающая культ жизни и воспринимающая пол как «божественное», была 774 Розанов В.В. Последние листья. С. 166. Розанов В.В. Из седой древности // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. С. 363. 776 Розанов В.В. С вершины тысячелетней пирамиды // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 672. 777 Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени. С. 355.

перевернута христианством. Поэтому Лермонтов, обращающийся к прежним ценностям, закономерно становится антихристианским поэтом. Сопоставляя Лермонтова и Гоголя в статье «М.Ю. Лермонтов», Розанов приходит к выводу об их идентичности. Оба писателя «любимы небом», оба имеют глубокую мистическую сущность, хотя и отличаются друг от друга направленностью своей системы художественных образов: у Лермонтова нет ни одного «пятнышка», а творчество Гоголя – это сплошная «кора проказы», покрывающая человека. Однако в «Сахарне» (1913 г.) критик не просто противопоставляет Лермонтова Гоголю, но высказывает предположение, что если бы поэт не погиб на дуэли, то ему удалось бы победить в русском обществе влияние Гоголя. Если Гоголь второй интерпретации Розанова оказывается подобен Лермонтову, то возвращение к первоначальной точке зрения на творчество Гоголя позволяет критику заявить об их полной противоположности. Несмотря на общее критическое отношение Розанова к литературе в 1916 – 1918 гг., имя Лермонтова только один раз упоминается в негативном контексте. В работах второй половины 1900-х – 1910-х гг. Розанов в основном интерпретирует Лермонтова как «стихийного» поэта. Противопоставление творчества поэта христианству отходит на задний план. Становится возможным сравнить Лермонтова с юродивым, назвать его произведения «золотым нашим Евангельицем», сопоставить его творчество с текстами Ветхого Завета. Несмотря на то, что Розанов противопоставляет Ветхий Завет Новому Завету, сближая первый с древними религиями, при сравнении поэзии Лермонтова с ветхозаветными текстами его прежняя оппозиция христианству становится неактуальной. Все эти колебания у Розанова происходят в рамках одной концепции, что доказывают упоминания о Лермонтове в работах 1916- 1918 гг., которые полностью соответствуют прежним утверждениям критика. Таким образом, в единой интерпретации личности и творчества Лермонтова Розанов создает две версии, представляя поэта то «атавистом», то глубоким мистиком, и в зависимости от выбранной позиции каждый раз возникает иной культурный контекст.

2.4. Тургенев в литературной концепции В.В. Розанова Личность и творчество И.С. Тургенева занимают достаточно значительное место в работах Розанова. Леа Пильд в статье, посвященной данной проблеме, отмечает, что Розанов обращает особое внимание на фигуру Тургенева в конце 1900-х – 1910-х гг. в связи с ростом количества литературы на эротическую тему778. Однако на самом деле интерес к этому писателю возник у Розанова гораздо раньше, практически с самого начала его деятельности. Уже в книге «О понимании» Розанов включает Тургенева в свою литературную иерархию, определяя его как художниканаблюдателя. В более поздних своих работах Розанов продолжает развивать эту мысль. Так, например, в статье «Три момента в развитии русской критики» (1892) Розанов соотносит литературное направление, к которому принадлежат произведения Тургенева, с последним периодом творчества Пушкина. Повести Тургенева «представляют еще дальнейшую суженность и индивидуализацию этого течения нашей жизни: на ее общем бытовом фоне выделяются люди с особенным выражением лица и необычною судьбой (”Рудин”, тип Базарова)»779. Однако в статье «Два вида правительства» (1897) Розанов противопоставляет предельную независимость Пушкина от мнения читающей публики подчиненности Тургенева этому мнению: «... какою мучительною болью через его письма, воспоминания, предисловия к сочинениям проходит то простое отчуждение, какое он почувствовал в себе в 60-е годы со стороны читателя»780. В 1898 г. в статье «Вечно печальная дуэль» Розанов снова называет Тургенева «эхом» Пушкина. В статье «Гоголь» (1902) критик высказывает мысль о том, что настоящими последователями Пушкина являются не поэты, а прозаики: «… в Тургеневе он более живет, чем в Языкове;

огромные полосы в сотворении ”Войны и мира” имеют в себе пушкинскую ткань»781. Хотя сами по себе и Тургенев, и Толстой – писатели вполне самостоятельные, «сами суть школа, суть солнца-человеки, а не спутники-планеты другого солнца»782. Достаточно подробно разработанная критическая концепция творчества Тургенева представлена у Розанова уже в «Легенде о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского» (1891). Тургенев, с одной стороны, включается Розановым в ряд последователей Гоголя, так как тоже описывает реальную действительность, имеет дело «с положениями, в которых мы все бываем, с отношениями, в которые мы все входим»783, с другой стороны, противопоставляется ему по качеству изображаемого. Тургенев в отличие от Гоголя описывает живую жизнь: «Вот в ряде маленьких рассказов Тургенева те же деревни, поля и дороги, по которым, может быть, проезжал Пильд Л. В.В. Розанов об И.С. Тургеневе (к проблеме истоков стиля Розанова) // Тыняновский сборник. Вып. 11: Девятые Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М., 2002. С. 336. 779 Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда… С. 243. 780 Розанов В.В. Два вида правительства // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 24. 781 Розанов В.В. Гоголь // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 121. 782 Там же. 783 Розанов В.В. Легенда… С. 18.

и герой ”Мертвых душ”, и те же мелкие уездные города, где он заключал свои купчие крепости. Но как живет все это у него, дышит и шевелится, наслаждается и любит»784. Точно так же обстоит дело и с описаниями природы. Тургенев знал и любил природу: «… множество подробностей у него, очевидно, запало в душу, и он их воспроизвел, хотя, может быть, и бессознательно», а в пейзажах Гоголя «чувствуешь человека, который никогда и не взглянул даже с любопытством на природу»785. По сравнению с Гоголем значение Тургенева оказывается положительным, но в общем и целом Розанов оценивает его творчество достаточно критически. Он называет писателя «суетным и слабым». Мир тургеневского слова «чарующий», но образы его «несколько бледные», хотя и «всегда привлекательные»786. Характеры, выведенные Тургеневым, Розанов считает отвечающими интересам минуты, они «были поняты в свое время, и теперь за ними осталась привлекательность исключительно художественная. Мы их любим, как живые образы, но нам уже нечего в них разгадывать»787. По мнению критика, Тургеневу свойственна любовь к чистому искусству, но вопреки своим природным склонностям писатель «захотел войти во вкусы людей, для которых весь мир красоты и искусства не заключал в себе никакой значительности и смысла»788. Такой противоестественной попыткой идти в ногу со временем Розанов считает роман «Новь». Европейская известность, которой удалось достигнуть Тургеневу, помешала ему стать чем-то большим: «… когда он достиг ее и уже не было времени стремиться еще к чему-нибудь, он вдруг увидел, что достиг чегото самого малого: все же значительное и ценное от него ускользнуло»789. Тургеневу Розанов противопоставляет Толстого и Достоевского (художников-психологов по его классификации), которые обратили внимание не на «внешние формы», а на внутреннюю, религиозную, мистическую жизнь человека. В дальнейшем Розанов развивает концепцию творчества Тургенева в четырех статьях, не считая многочисленных упоминаний в других его работах. Первую статью, посвященную исключительно Тургеневу, Розанов написал в 1903 г. к 20-летнему юбилею со дня смерти писателя. Точно так же, как в «Легенде о Великом инквизиторе» Розанов признал за Тургеневым исключительно историческое значение, в этой статье он пишет о тесной связи писателя с серединой XIX в., а истоки тургеневского мировосприятия находит в старом барском укладе русской жизни.

784 Там же. С. 21. Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда... С. 141. 786 Розанов В.В. Легенда… С. 26. 787 Там же. С. 28. 788 Там же. С. 40. 789 Там же.

Творчество Тургенева ушло в прошлое вместе со своей эпохой: «Его статуя поставлена в пантеон русской славы, поставлена видно и вечно;

ее созерцают, но с нею не переговариваются ни о чем живом живые люди»790. Об этом же Розанов упоминает и в статье «Некрасов в годы нашего ученичества» (1908): «Теперь невозможно было бы появление ”Отцов и детей” Тургенева, было бы бессмысленно и неправдоподобно…»791. Более того, Тургенев изначально ориентировался на будущее общественное значение своих произведений: «… от ”Отцов и детей” сейчас же, как они появились, не только начало происходить множество ”другого” и ”нового”, чего до них не было: но Тургенев и писал с полным знанием того, что все это ”произойдет”;

и, даже не решив твердо, что этому нужно ”начать происходить”, он едва ли и написал бы самый роман»792. Рассуждая о Диккенсе, Розанов сравнивает его с Тургеневым и находит, что хотя у Диккенса больше таланта и литературного мастерства, значение его произведений меньше именно из-за отсутствия общественного резонанса. Результаты влияния произведений Тургенева Розанов видит, во-первых, в том, что «Записки охотника» сыграли большую роль в освобождении крестьян от крепостной зависимости. Во-вторых, именно с Тургенева в России началось женское движение. Тургенев, по мнению Розанова, расширил круг традиционных женских интересов, приучил женщин к серьезному чтению, «заставил женщин думать о крупных вещах, думать о крупных заботах»793. Также Розанов считает, что в личности Тургенева, который обладал «чрезвычайными, исключительными способностями усвоения всего хорошего и доброго вокруг себя, изящного и благородного»794, завершился процесс слияния России с Европой: «… всемирное и русское в нем срослись, соединились, сроднились»795. Литературные способности Тургенева Розанов оценивает как «не гениальные, но необыкновенно изящные»796. Критик подчеркивает равновесие умственной и эмоциональной сферы, характерное для писателя: «Тургенев как будто никогда не был поражен исключительной идеей, исключительной по красоте, величию или ужасу. Его ум всегда господствовал над встречаемыми или приходившими самому ему на ум Розанов В.В. Ив.С. Тургенев // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 138. Розанов В.В. Некрасов в годы нашего ученичества // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 247. 792 Розанов В.В. На книжном и литературном рынке (Диккенс) // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 288. 793 Розанов В.В. О памятнике Тургеневу // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 295. 794 Розанов В.В. Ив.С. Тургенев // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 141. 795 Там же. С. 140. 796 Там же.

идеями: он ими управлял, а не то, чтобы идеи поднимали в нем неожиданный или опасный пожар»797. Тургенев гармоничен, и поэтому в статье «Ив.С. Тургенев» снова возникает сопоставление с Пушкиным. Пушкинские цельность и ясность объединяют Тургенева с Гончаровым и «целой плеядой рассказчиков русского быта, мечтателей и созерцателей тихого штиля»798. Эта гармоничность отразилась и в словесном мастерстве Тургенева: «Язык его, кроме безусловной правильности и изящества, отличается теплотой и мягкостью»799. Но по сравнению с произведениями Толстого и Достоевского у Тургенева обнаруживаются и недостатки: «… некоторая излишняя недвижность его языка, утомительная ровность, недостаток на всем почти протяжении – одушевления»800. И несмотря на то, что общий уровень словесного мастерства Толстого и Достоевского, по мнению Розанова, иногда бывает даже ниже, чем у Тургенева, зато для их произведений характерно «восторженное напряжение», которое приковывает к себе внимание читателя. Именно поэтому «большие романы Достоевского читаются теперь живее и интереснее, нежели значительно потускневшие от времени рассказы Тургенева»801. Наиболее значимой в творчестве Тургенева Розанов считает тему любви. Тургенев рисует любовь исключительно как романтическую, «любовь не в полном круге ее течения, а только в фазе загорания и обыкновенно несчастного крушения»802. Розанов сближает Тургенева с рыцарской литературой, персонажи которой знали только «влюбленность и пренебрежительно относились к более устойчивым и спокойным формам этого чувства»803. Обратной стороной этого сосредоточения на влюбленности является неприязненное отношение Тургенева к старшему поколению, которое «представлено не то чтобы дурным, не то чтобы злым, а каким-то точно закостеневшим, лишь с одними привычками жизни, но без всякого смысла жизни и чувства жизни»804. Писатель не сказал ни одного доброго слова о матерях своих героинь. У Тургенева «все ”герои” молоды;

даже только в молодых-то и есть ум, энергия, чувство»805. Розанов обращает внимание на то, что у Тургенева очень мало 797 Там же. Там же. С. 139. 799 Там же. 800 Там же. 801 Там же. С. 140. 802 Там же. С. 142. 803 Там же. 804 Там же. С. 143. 805 Там же.

«быта, жизни, зрелой связанности людей», нет изображения «трудной, хлебной и работной стороны жизни»806. Все эти недочеты искупаются изображением идеальной любви. И с точки зрения целей и задач, целостности творчества Тургенева это невнимание к быту становится чертой положительной: «В рассказах и повестях Тургенева мы входим в мир какого-то рыцарского идеализма, одетого густою русскою плотью. Идеи философские, исторические, общественные смешаны с ароматом любви, и через призму этой ”лазури” кажутся лучше, чем может быть есть на самом деле»807. При всей своей привязанности к быту Розанов способен оценить и «безбытность» писателя, когда она искупается иными достоинствами произведения. Точно так же идеальная любовь оказывается не менее важной для критика, чем его собственное представление о роли любви как рождающего начала. В статье «Когда-то знаменитый роман» (1905) Розанов сопоставляет Тургенева с Толстым, который любовь «преследовал как собаку и бил как собаку: и она у него битая, льстивая, трусливая, опозоренная какая-то и гадкая»808. А Тургенев, отмечает критик, знал «не только ”любовь – цемент семьи”, но и любовь, как ”известное чувство”, как восходящие и заходящие звезды, как расцветающие и отцветающие цветы»809. В статье «О памятнике Тургеневу» (1908) Розанов противопоставляет творчество Тургенева – «средневекового рыцаря в его прекраснейшем идеале – в возвышенном поклонении женщине»810 современной литературе, представленной Арцыбашевым и Каменским – «недоношенными литературными поросенками»811. Отношение к женщине в их творчестве Розанов характеризует как «бессилие любви;

бессилие к любви самого человека;

поношенность, потрепанность его;

изнеможенное старчество под молодыми чертами нафабренных господ»812. Санин – это «лошадь на пружинах, подобная детским конькам»813. Образы Лаврецкого и Лизы Калитиной – «идеал великого сосредоточения любви»814 - ему полностью противоположны. Для Розанова характерно представление о тесной взаимосвязи жизни писателя с его творчеством. Поэтому не случайно, что причины такого отношения к любви Розанов находит в биографии Тургенева. Любовь для Розанова – чувство великое и 806 Там же. Там же. С. 144. 808 Розанов В.В. Когда-то знаменитый роман // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 191. 809 Там же. 810 Розанов В.В. О памятнике Тургеневу // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 294. 811 Там же. С. 295. 812 Там же. 813 Там же. 814 Там же.

священное, «творящее и стимулирующее»815. О способности Тургенева любить «горячо, беззаветно, идеально, как юноши»816, Розанов упоминает в статье «Тут есть некая тайна» (1904). Он ценит писателя, прежде всего, за любовь к Полине Виардо: «… сама способность испытать такое чувство, как и факт испытания, есть великое счастье, сообщающее необыкновенный трепет и нежность сердцу до глубокого поседения»817. Это чувство так сильно повлияло на литературное творчество Тургенева, что он, по мнению Розанова, «не имел другой темы, кроме любви;

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.