WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ На правах рукописи Голубкова Анна Анатольевна Критерии оценки в литературной критике В.В. Розанова Специальность ...»

-- [ Страница 2 ] --

отделение от этого течения и совершенно свободное, вне всякой зависимости от критики, развитие нескольких самобытных дарований – с другой»251. К третьестепенным дарованиям Розанов относит МаркоВовчок, Некрасова и Салтыкова-Щедрина, к великим самобытным дарованиям – Достоевского, Островского, Гончарова, Толстого. Добролюбов, по мнению Розанова, породил целую плеяду своих более слабых подражателей, которые, в свою очередь, послужили причиной появления еще более слабых прозаических и стихотворных произведений. Это направление, считает Розанов, полностью пришло в упадок в современный ему период. Критика теперь существует только в виде традиционного отдела периодических изданий, «чего-либо ведущего, направляющего, какой-либо внутренней силы в ней не осталось и следа»252. Писатели, не подчинившиеся этой критике, составили второй поток литературного процесса. Каждый из них, и это очень важно для Розанова, прежде всего глубоко 247 Там же. Там же. 249 Там же. С. 237. 250 Там же. 251 Там же. 252 Там же. С. 238.

индивидуален и самобытен. Неприятие их критикой Розанов считает далеко не случайным: «… когда общество зачитывалось их произведениями, несмотря на злобное отношение к ним критики, а одобряемых ею романов и повестей никто не читал – критике невозможно было не почувствовать всей бесплодности своего существования»253. Выделяя третий период, Розанов отступает от принципа хронологии. Впоследствии в примечании 1913 г. к письму Страхова от 26 августа 1890 г. Розанов отмечает, что ошибочно отнес Аполлона Григорьева к третьему периоду. Главной чертой этого периода Розанов называет научность. Критика поставила перед собой задачу объяснить и истолковать литературное произведение. Эта цель достигалась двумя путями: «… во-первых, раскрытием существенных и своеобразных черт в каждом литературном произведении и, во-вторых, определением его исторического положения, то есть органической связи с предыдущим и отношения к последующему». К этому периоду относится деятельность Аполлона Григорьева, продолжателем и истолкователем идей которого Розанов справедливо считает Н.Н. Страхова. 1.3.2. Розанов о Белинском В статье «Три момента в развитии русской критики» (1892) Розанов называет деятельность Белинского высшим выражением первого, эстетического, периода русской критики. Именно в этом и состоит основное значение его деятельности, которое останется непреходящим, так как выяснение эстетических достоинств произведений – это одна из самых важных задач критики: «Знать, что именно следует ценить в ней и чем пренебрегать, - это значило для общества начать ею воспитываться и для писателей – стать относительно других литератур в положение оценивающего зрителя, а не слепого подражателя»255. Белинский, по мнению Розанова, обладал величайшей чуткостью к красоте в ее единичном, индивидуальном проявлении. Однако при этом ему недоставало способности к теоретическим обобщениям. Белинский мог безошибочно определить, что в литературном произведении хорошо и что плохо, но не смог вывести «никакого общего мерила для прекрасного, никакого постоянного критериума для отделения в 253 Там же. С. 239. Там же. 255 Там же.

литературных произведениях хорошего от дурного»256. Это представляется Розанову большим недостатком деятельности Белинского. Статья «50 лет влияния (Юбилей В.Г. Белинского – 26 мая 1898 г.)» посвящена пятидесятилетию со дня смерти критика. Так как написана она после изменения у Розанова некоторых основополагающих принципов подхода к литературе, то в ней по сравнению с предыдущей статьей акценты расставлены совершенно по-другому. На первый план выходят стихийность Белинского, его идеальность, то есть оторванность от жизни, и устремленность в мир трансцендентного. В самом начале статьи Розанов сопоставляет Белинского с Рудиным, то есть жизнь снова оказывается тесно связанной с литературой – одно явление прямо соотносится с другим. Главное значение Белинского Розанов видит в том, что он был «основателем практического идеализма в нашем обществе»257, а также в силе и в продолжительности его влияния. В судьбе Белинского, считает Розанов, биография удивительно совпала с его миссией: «Он был один, совершенно один: только светлая голова, только руки;

кровь <…> температуры 100 и пульс 200 ударов в минуту»258. Очень важным Розанову кажется то, что Белинский не окончил университет, - этот факт подтверждает его наблюдения над недостатками образования, приводящего к усредненности. Всероссийская известность и огромное влияние на общество соединяются в Белинском с полным отсутствием уверенности в завтрашнем дне. Его деятельность Розанов называет «горением», которое, по его мнению, было «чисто “человеческим”, ”духовным”, почти без примеси извне подбрасываемых дров»259. Именно в отсутствии связи с волнующими обычных людей земными проблемами и видит Розанов суть деятельности Белинского: «… тайна Белинского и сущность его души, его миссии и была совершенная несвязанность ни с какими формами быта, практики: в чистейшем веянии, и не ”по” земле, а ”над” землею»260. Совершенно другое направление в русской литературе представлено Толстым, Достоевским и отчасти Гоголем и Лермонтовым, которые обратились уже к «самосветящимся земляным частицам»261. В отличие от статьи 1892 г., в которой главную заслугу Белинского Розанов видит в применении к русской литературе эстетического критерия, здесь этот момент отступает на второй план. На первый же выходит именно практический идеализм 256 Там же. Розанов В.В. 50 лет влияния // Розанов В.В. Легенда… С. 300. 258 Там же. С. 300-301. 259 Там же. С. 302. 260 Там же. С. 301. 261 Там же. С. 305.

Белинского: «Он именно все ”светлое” возлюбил и ко всему ему, в полном очерке, возбудил надолго светлые и именно практические усилия»262. Теперь наиболее значимым результатом деятельности Белинского становится то, что он «зажег идеализм в ”рабских” слоях нашего общества и надолго сделал невозможным обратное впадение этих слоев в ”вино” и всяческую житейскую ”грубость”»263. Теперь родоначальниками эстетического направления русской критики становятся Боткин и Грановский, а Белинский остается в первую очередь практиком, а не теоретиком: «От него пошло именно все идеальное в практике, как и он сам был человек, который сейчас же бы променял слово на всякое открывшееся возможное дело…»264. Белинского последнего периода его деятельности обвиняют в измене эстетическому принципу, но Розанов с этим обвинением не согласен. По его мнению, никакой измены не было, просто от прекрасного в литературе Белинский обратился к прекрасному в жизни: «Прекрасно думать “прекрасное” и еще прекраснее его “совершать”»265. Поэтому и протест Белинского оказывался, по мнению Розанова, более мягким и человечным, чем протест Добролюбова. Розанов отмечает, что «Белинский все любил издали, и потому все, облитое им любовью, облито особенно страстно»266, вследствие чего его идеализм до конца остался «беспримесно-книжным» и теоретическим. Розанов также соглашается с мнением Гончарова, который указывал в своей статье, что Белинский был очень образован и, тем не менее, всю жизнь продолжал учиться. Еще и в этом Розанов видит причину влияния статей Белинского на русское общество: «… именно этим “учащимся” своим тоном, тоном безмерно пытливого и недоверчивого к себе ученика, - они и производят такое заражающее действие;

от этого течет их воспитательное значение»267. Однако труды Белинского имеют не только воспитывающее, но и просвещающее значение: «Он от “Литературных мечтаний” и до последних годовых обзоров текущей литературы остался неумолчным борцом за свет вообще “идеи” против грубости косной “глины”, “красной земли”, где еще не веет “дух Божий”»268. Розанов отдает себе отчет в существовании определенных противоречий в концепции Белинского, однако гораздо важнее для него те принципы, которые одушевляли его деятельность: «… важно и вечно, что в каждую минуту бытия своего он горел к 262 Там же. С. 302. Там же. 264 Там же. 265 Там же. С. 303. 266 Там же. С. 304. 267 Там же. 268 Там же.

лучшему и что лучшее это было для него “умственный”, “духовный”, “образовательный” свет против косного лежания, против великой оцепенелости его родины»269. Если в статье «Три момента…» Розанов считал значение Белинского непреходящим, то здесь его деятельность оказывается явлением, в первую очередь, историческим: «Умственное наследие Белинского уже подернулось археологическою ветхостью»270. Его идейное влияние на общество ограничивается теперь годами ученичества. Однако Розанов продолжает очень высоко оценивать значение личности Белинского: «Ничего не умерло в чертах его нравственного образа, и в них он несет столько значения, что стал вечно нужным существом…»271. Основные черты Белинского, благодаря которым он продолжает сохранять свое значение, - это смирение, бесформенность, одухотворенность. Розанов называет Белинского одной из самых видных фигур XIX в. и противопоставляет его Карамзину, влияние которого закончилось сразу после его смерти. В следующий раз Розанов обращается к фигуре Белинского опять в связи с юбилеем – столетием со дня рождения критика. В статье «В.Г. Белинский» Розанов отчасти повторяет, а отчасти и развивает идеи, высказанные им в статье «50 лет влияния». Прежде всего, это мысль об историческом значении деятельности Белинского. Розанов пишет свою статью как последнее живое воспоминание о критике, поскольку через сто лет, считает он, Белинский будет практически забыт: «Двухсотлетие рождения Белинского если и будет когда-нибудь праздноваться, то уже с таким ощущением археологичности, старины, чего-то “быльем поросшего” и всеми забытого, что жутко и представить себе»272. В этой статье Розанов видит основное значение деятельности Белинского в воспитании юношества: «Он был друг, великий и прекрасный, наших гимназических дней;

у других – студенческих;

но вообще – друг поры учения, самого впечатлительного возраста, первых убеждений»273. В связи с этим Розанов вспоминает о своих гимназических годах, когда он от руки переписал «Литературные мечтания» Белинского, которые произвели на него очень большое впечатление: «… слог его, мысли, пафос, этот летучий язык, обернувшийся около стойких предметов и поваливший их, очаровал, обворожил меня»274. Именно Белинский заставлял 269 Там же. Там же. С. 305. 271 Там же. С. 306. 272 Розанов В.В. В.Г. Белинский // Розанов В.В. О писателях… С. 501. 273 Там же. 274 Там же.

задуматься о судьбах России, делал мальчика гражданином, то есть «сознательным человеком, волнующимся всеми волнениями России, ее будущего, ее прошлого, ее литературы, ее гражданского и политического бытия»275. Влияние Белинского на гимназистов было всеобъемлющим и всемогущим: он был «не только критиком, но каким-то “духовником”, к суду которого мы относили свои поступки, к суждению которого относили свои зарождавшиеся мысли»276. По мнению Розанова, один Белинский сделал для просвещения России больше, чем все министерство просвещения. Розанов называет Белинского учителем жизни и первой идейной энциклопедией. В этой статье главную заслугу Белинского Розанов видит в том, что «личным своим волнением он взволновал всю Россию»277. До этого русское общество зачитывалось Пушкиным, однако эстетическое наслаждение, по Розанову, является по своей природе тихим и спокойным. Более того, этого волнения не внесли в общественную жизнь ни Грибоедов, ни Лермонтов, ни Гоголь. Белинский же «поднялся и начал учиться, так пламенно, как немногие во всемирной истории: и все за ним вскочили и бросились к книгам, журналам, своим, переводным, учась и учась с его же пламенностью»278. То есть Белинский повлиял на Россию своим примером, заразил русское общество своей страстью к познанию. Белинский «критически осветил всю русскую литературу до него и ему современную, и верно, чутко, гениально отгадал только что начавших при нем выступать новых писателей...»279. На это же значение Белинского Розанов указывал в статье «Три момента…», однако здесь оно отходит на второй план. По мнению Розанова, выполнить эту задачу мог бы и кто-нибудь другой, однако «волнующего и возбудительного его значения никто не мог заменить»280. Более того, влияние Белинского продолжается и до современного Розанову исторического момента: «Его лихорадкой даже и до сих пор продолжает лихорадить общество»281. Именно это волнение и помешало Белинскому стать настоящим критиком. На самом деле, утверждает Розанов, лучшая критическая статья во всей русской литературе – это «Гамлет и Дон-Кихот» Тургенева, «Мильон терзаний» Гончарова серьезнее и интереснее статей Белинского, и даже краткие высказывания Пушкина намного ценнее всего написанного критиком. Розанов считает критику Белинского безнадежно 275 Там же. Там же. С. 502. 277 Там же. С. 503. 278 Там же. 279 Там же. С. 503-504. 280 Там же. С. 504. 281 Там же.

устаревшей, главным образом потому, что он никак не мог повлиять на восприятие и интерпретацию реалистических произведений более позднего периода: «”Натуральная школа” русской литературы принесла в себе так много новой зрелости, что Белинский из “вечно молодого” стал невольно и неодолимо превращаться в “наивного”»282. Однако влияние Белинского было не только положительным, в нем есть также и отрицательные черты: «… с ним мы разучились несколько постигать суть реальных вещей, потеряли несколько вкус к ним;

потеряли их осязание, потеряли их обоняние»283. Просвещающее значение Белинского, считает Розанов, свелось только к разговорам и потому не имело никакого практического результата. Отношение Розанова к периодической печати продолжает оставаться отрицательным: «… то общество духовно погибло бы, нравственно погибло бы, для будущего погибло бы, в котором вдруг все члены обратились бы в “газетный народ” с этим талантом “говорить сколько угодно”»284. И то, что Белинский был в первую очередь журналистом, дает Розанову повод назвать его деятельность плоской, хотя и гениальной. Роль Белинского перестает быть прогрессивной, а, наоборот, становится задерживающей именно потому, что в нем присутствует идеальность: «Какого-то “корешка” в нем не было, “уходящего в землю”»285. Увлечение русского общества Белинским Розанов сравнивает с первой идеальной любовью, которая никогда «не исчерпывает жизни»286. Таким образом, к концу статьи воспитательное значение деятельности Белинского отступает на второй план и актуализируется именно практический идеализм критика. Так как Розанов оценивает его отрицательно, это заставляет его фактически пересмотреть свое мнение о Белинском, и, начав статью с признания заслуг критика, он заканчивает ее обвинениями в безжизненности. Логическим продолжением этой интерпретации является другая юбилейная статья Розанова «Вековая годовщина», которая была написана в то же время и опубликована в «Русском слове» под псевдонимом В. Варварин. Видимые противоречия двух статей отчасти объясняются тем, что Розанов отдельно доводит до логического завершения два изначально связанных положения своей интерпретации. В этой статье Розанов подчеркивает, прежде всего, книжный характер идей Белинского, противопоставляя мир книг миру обычных человеческих страстей и устремлений: «Мальчик “ушел из дому”, - не буквально, а духовно: он ушел в “странствие по книгам”, и с ними – в странствие по странам, временам, народам, 282 Там же. Там же. 284 Там же. 285 Там же. С. 507. 286 Там же.

культурам»287. Ничего интересного в прошлом России Белинский не находит, привлекает его только фигура Петра Великого. Розанов считает Белинского новым типом человека в русской истории: «Он был отовсюду “изгой”;

он был глубоко один. “Изгой” из дома, с которым его не “роднило” ничто;

из университета…»288. Белинский был связан только с миром книг, «все реальные связи его с действительностью были тусклы, не крепки, не интересны (для него)»289. Розанов дает ему определение «великий книжник» и в этом определении видит и значение его деятельности, и ее ограниченность. Фактически здесь повторяются и развиваются далее обвинения, высказанные в адрес критика в статье «В.Г. Белинский». Розанов сопоставляет Белинского с Гутенбергом, так как Белинский, по его мнению, впервые в России «доказал книгу и оправдал книгу»290. В статье «50 лет влияния» Розанов писал о том, что Белинскому нельзя поставить памятника, поскольку его идеи еще продолжают действовать на русское общество: «… около него еще бьются сердца, волнуются страсти»291. Через 13 лет поставить такой памятник оказывается вполне возможным, и Розанов даже делает своеобразный набросок этого памятника: «… взъерошенный, с сухощавой фигурой, впавшими щеками, он вскочил с дивана <…> и, обращаясь с взглядом, и пламенным, и негодующим, вниз, к зрителям, толпе, народу, к ученикам, студентам, к самим “господам профессорам”, он ударяет сухощавым пальцем, согнутым в суставе, <…> - в переплет книги, которую держит другою рукой»292. Книга стала для Белинского религией, считает Розанов, и поэтому он сравнивает Белинского с религиозными реформаторами – Лютером и Кальвином. Розанов как бы примеривает критику разные маски, пытаясь как-то определить феномен Белинского. То особенное, что было в Белинском, по мнению Розанова, не повторилось больше ни в ком, хотя многие другие критики писали лучше: «Грановский писал изящнее его;

Герцен писал красивее, разнообразнее, сильнее;

по тону, по стилю – Добролюбов был сильнее его;

Чернышевский был подвижнее, еще живее, разнообразнее»293. Но дело в том, что Белинский был прирожденным лидером: «Это и есть личность, первоначальная, первозданная, “верховодящая” в истории, которая всех заражает;

все за нею следуют и хотят следовать, и сама она учит с таинственным прирожденным правом – учить, 287 Розанов В.В. Вековая годовщина // Розанов В.В. О писателях… С. 509. Там же. С. 510. 289 Там же. 290 Там же. С. 511. 291 Розанов В.В. 50 лет влияния // Розанов В.В. Легенда… С. 306. 292 Розанов В.В. Вековая годовщина // Розанов В.В. О писателях… С. 511. 293 Там же. С. 512.

руководить, указывать путь»294. Белинский был именно реформатором, и его значение в том, что без него русское общество было бы другим. Однако влияние Белинского, основанная им «церковь», кончается там, где начинается «толща жизни», поэтому Розанов противопоставляет Белинскому Аполлона Григорьева и его почвенные веяния. Характеризуя несамостоятельные, идеи Белинского, «В Розанов них отмечает, не что это идеи своего, переработанные: вовсе чувствуется непосредственного, личного впечатления;

не чувствуется своего осязания, своего глаза, своей прицелки к действительности, своей работы над действительностью»295. Недостаток Белинского в том, что он «жил вне государства, родины, народности, в сущности, - вне истории, кроме идейной, литературной», он жил «на почве, но без всякой связи с почвою»296. Розанов снова повторяет мысль о плоскости Белинского, отчего личность критика оказывается действительно незначительной в отличие от фигур Гоголя и Лермонтова. Гоголь и Лермонтов в этом контексте возникают не случайно, Розанов обвиняет критика в «отсутствии обоняния вещей» и, следовательно, в отсутствии «колдовского начала», которое в полной мере присутствовало у этих двух писателей. Белинский увлек всех оттого, что был «костью от кости “всех”»297, и это увлечение имело положительное значение: «… для истекшего времени, с его грубостью, бескнижностью, неуважением к книге и к идеям, это было высочайше просветительно и высочайше необходимо»298. В 1914 г. в статье «Споры около имени Белинского» Розанов снова обращается к этой проблеме. Статья появилась в связи с выходом книги Ю.И. Айхенвальда «Спор о Белинском» и с полемикой вокруг нее. Отношение к этим спорам у Розанова двойственное: с одной стороны, он во многом согласен с упреками Айхенвальда в адрес Белинского, с другой стороны, по его мнению, вообще не следовало поднимать этого вопроса из соображений нравственного порядка. Отношение Розанова к Белинскому, по его собственному признанию, менялось от восторженного восхищения в гимназии до равнодушного в университете и после него: «… мне было просто скучно читать Белинского, и скучно читать о Белинском, и скучно – разговаривать о Белинском»299. Причину этого Розанов видит в бессодержательности и ненужности эстетического метода. Его в юности увлекали не мысли Белинского, а «рождение в себе другой души, новой и лучезарной, которой 294 Там же. Там же. С. 514. 296 Там же. 297 Там же. С. 515. 298 Там же. 299 Розанов В.В. Споры около имени Белинского // Розанов В.В. О писателях… С. 586.

восприемником был Белинский»300. Белинский со своим «практическим идеализмом» был противоположен стихии провинциального быта: «Он расторгал этот “дождь действительности”, “дождь будней”, исторических будней, и всякую душу вводил в необозримый мир, который можно назвать обобщенно “идейностью”»301. И хотя Белинский занимался только критикой, но эта критика включала в себя и политику, и социологию, и философию. Русские критики, считает Розанов, были всегда в сущности философами, пусть и немного «кустарными». Розанов полагает, что это закономерное следствие исторических обстоятельств, так как из-за отсутствия в России многовековой культуры приходится создавать все практически на пустом месте. Белинский во всем ошибался, по мнению Розанова, но он был первым, кто обладал «живым и деятельным своим умом, умом закругленным и (по темам) универсальным, он стал “критически изучать” все вещи, изучать их “по поводу”, - пытая об их “основательности”, разумности и благости»302. Именно это теперь становится у Розанова причиной волнующего и воспитательного воздействия деятельности Белинского, у которого имелся какой-то врожденный метод нравственного воспитания. Он научил русское общество добру, дал ему моральный канон, и даже его эволюция научила общество немедленно бросать все, что оказывается ложным: «Он положительно “наложил свой образ” на “всех нас”…»303. И пусть Белинский заблуждался, но именно от него пошел «тип “вечного странника” и “бездомного скитальца” на Руси, который ищет в неопределенных и безбрежных чертах чего-то “лучшего, чего еще нет”, и “правды, которая не осуществлена”»304. В статье «Белинский и Достоевский», написанной в то же время, Розанов продолжает рассуждать на эту тему. Среди ниспровергателей Белинского, предшественников Айхенвальда, Розанов называет Страхова, Аполлона Григорьева и Достоевского. Все они считали Белинского неглубоким, незрелым и излишне самоуверенным писателем. Значение Айхенвальда, считает Розанов, не настолько велико, чтобы противопоставлять его Белинскому: «Нужно брать соизмеримые, равнозначащие величины и силы, нужно брать действительные соперничества в идейном и духовном мире»305. Такой величиной Розанов считает Толстого и Достоевского.

300 Там же. С. 587. Там же. С. 588. 302 Там же. С. 589. 303 Там же. 304 Там же.С. 590. 305 Розанов В.В. Белинский и Достоевский // Розанов В.В. О писателях… С. 592.

Достоевский назвал Белинского тупым, и Розанов соглашается с этим определением, реализуя в своем рассуждении прямое значение этого слова: «Страшная и смертная часть Белинского заключается именно в недостаточной даже для его времени остроте глаза, остроте восприимчивости вообще и в недостатке остроты ума и вкуса»306. Кроме того, у Белинского не было оригинальности ни в уме, ни в характере. Тем не менее его личность стала целым явлением в жизни русского общества. Розанов сравнивает Белинского с Лютером как с носителем «бродильного идейного начала», а изменения, внесенные им в жизнь русского общества, называет своеобразной реформацией: «Он есть основатель литературного и идейного скитальчества и бродяжничества на Руси, русских “умственных неудач и исканий”…»307. Белинский является прямым предшественником 60-х гг.: «Белинский основывает линию и традицию общественного негодования и общественного отмщения, которая к нашему времени сделалась омерзительной, но лет тридцать после Белинского была воистину прекрасной»308. Именно последствия деятельности Белинского и названы Достоевским «чем-то смрадным и тупым». В результате своих рассуждений Розанов приходит к выводу, что «Белинского нет возможности читать, и нет возможности о нем думать, и нет возможности серьезно бороться с его “традицией”»309. В конечном итоге эта традиция потребовала упрощения личности, так как обществу оказался нужен не ум, а только честные убеждения, поэтому в современную ему эпоху, замечает Розанов, традиция Белинского выродилась окончательно. Тем не менее Айхенвальд не прав в том, что поднял эту тему: «Тишина да будет всегда около могил»310. 1.3.3. Отношение Розанова к идеям 1860-х гг. Добролюбов и Чернышевский Очень важной в начале 1890-х гг. оказывается для Розанова полемика с идеями революционных демократов. Он с удовлетворением отмечает, что идеи этого поколения уходят в небытие: «… дети, взращенные ”людьми шестидесятых годов”, отказываются от наследства своих отцов, от солидарности с ними и идут искать какихто новых путей жизни, другой ”правды”, нежели та, к которой их приучали так долго и так, по-видимому, успешно»311. Главное, в чем упрекает Розанов людей, принадлежащих к этому поколению, - это недооценка человеческой личности, Там же. Там же. С. 594. 308 Там же. 309 Там же. С. 599. 310 Там же. С. 600. 311 Розанов В.В. Почему мы отказываемся от «наследства 60-70 годов»? // Розанов В.В. Легенда… С. 159.

принесение индивидуальных интересов человека в жертву отвлеченной идее: «И если мы видели, как опять и опять человек рассматривается только как средство, если мы с отвращением заметили, как таким же средством становится и сама истина, могли ли мы не отвратиться от поколения, которое все это сделало?»312 Чуть позже, в 1899 г., Розанов снова напишет о преодолении этих идей, осуществленном декадентами и символистами: «… это – реабилитация плоти, ставшей изможденной после 30 лет ”свободы”;

это торжество ”личности” над средой, это – ”дети”, вдруг оказавшиеся импотентными породить внуков. Наказание преступлением» слишком скоро последовало за.

В статье 1898 г. «50 лет влияния», посвященной Белинскому, Розанов сравнивает с ним Добролюбова. По его мнению, Добролюбов был утонченнее, страстнее и сильнее Белинского. Но хотя его деятельность была глубже деятельности Белинского, и для нее в первую очередь характерна односторонность: «… она была гораздо более груба и материальна по целям, движению, объектам усилий»314. Слово из предмета игры вдруг стало оружием. К концу 1900-х гг. отношение Розанова к идеям 1860-х гг. несколько меняется. Статья «Юбилейное издание Добролюбова» (1911) посвящена выходу первого полного собрания сочинений Добролюбова. Сначала Розанов критикует форму издания, которое, по его мнению, не соответствует ни духу эпохи, ни сути деятельности Добролюбова, который заслуживал бы более «изящного, стильного издания, непременно небольшими томами, с заставками, с рисунками на обложке, где можно же было бы выразить дымную и пламенную атмосферу тех лет исторической России…»315 Розанов называет Добролюбова маяком времени. Он сравнивает критика с Чернышевским и отмечает, что Добролюбов был менее разнообразен и менее талантлив, но зато более чист душой и, помимо этого, он не был ни славолюбив, ни честолюбив. Критику Добролюбова Розанов называет реальной и публицистической. И это, считает он, соответствовало задачам того времени – эпохи реформ и освобождения крестьян. Добролюбов выражал идеи и стремления всего общества, поэтому Розанов сопоставляет его с поэтом-пророком из стихотворения Лермонтова «Кинжал», в результате чего правда оказывается на стороне именно Добролюбова, а не полемизировавших с ним Достоевского и Страхова. Розанов отмечает, что значение 312 Там же. С. 168. Розанов В.В. Эмбрионы // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 225. 314 Розанов В.В. 50 лет влияния // Розанов В.В. Легенда… С. 303. 315 Розанов В.В. Юбилейное издание Добролюбова // Розанов В.В. О писателях… С. 556.

критики Добролюбова осталось в прошлом, однако он по-прежнему остается важным благодаря своему писательскому мастерству: «Он умер как критик, но как “писатель” он не умер и не умрет. За силу свою, за упор, за значительность»316. Совсем по-другому Розанов оценивает деятельность Чернышевского. Статья «Когда-то знаменитый роман» (1905) написана по поводу переиздания романа Чернышевского «Что делать?». Розанов вспоминает о чтении этого романа в пятом классе гимназии и признает, что написан он «свежо, ярко, молодо, с верою дело», но устарел чуть ли не сразу же после своего появления. Самое примечательное в романе Чернышевского, по мнению Розанова, – это попытка преодоления ревности: «… Чернышевский не только отрицал, но резко топтал ногами древнее чувство ревности: то чувство, на котором в сущности единственно держится личный брак, держится семья – как личное и исключительное, как “мое” и еще “ничье” явление»317. Однако это осталось всего лишь теорией, поскольку «инстинкты человеческие текут вовсе не из убеждений, не из теорий»318. И в то же время Розанов полагает ревность чувством эгоистическим и собственническим, которое не существовало у невинных первобытных народов и которое удается преодолеть некоторым людям в эпоху, современную Розанову. Заслуга Чернышевского как раз в том и состоит, что он «очень наивно, очень грубо, очень деревянно» указал на существование в обществе не только моногамной, но и полигамной семьи. Современники после появления романа Чернышевского испугались развала семьи, но никакого развала не произошло именно потому, по мнению Розанова, что полигамный тип семьи существует изначально и занимает в обществе свое особое, строго определенное место. Более того, в среде интеллигенции наиболее распространен именно тип моногамной семьи: «… сколько я наблюдаю много лет, нигде тип семьи, моногамически-верный, ”по типу лебедя”, не укрепился так, как именно в квартирках, где большая фотография Чернышевского висит среди разных Марксов и других ”страшилищ”, среди домашнего “иконостаса”»319. Таким образом, Чернышевский как писатель и критик Розанова не интересует, эта фигура оказывается всего лишь поводом порассуждать о волнующих его проблемах.

316 Там же. С. 557. Розанов В.В. Когда-то знаменитый роман // Розанов В.В. О писателях… С. 184. 318 Там же. С. 185. 319 Там же. С. 192.

1.3.4. Розанов и Аполлон Григорьев Имя А.А. Григорьева в первой книге Розанова «О понимании» не встречается. На его значение внимание Розанова обратили труды Страхова и переписка с ним. Григорьева, по Розанову, отличает «обилие мысли и богатство собственных, уже пережитых, настроений»320. Эти качества позволили критику «понять и своеобразие каждого литературного произведения, и внутреннюю, духовную связь многих из них между собою»321. Розанов сожалеет о том, что наряду с внутренней глубиной Григорьев не обладал блестящим литературным стилем – «теми внешними качествами блестящего изложения, остроумия или игривой шутки, которые так привлекают к себе читателей»322. Поэтому публика не сумела понять его идеи. По мнению Розанова, перевес Добролюбова над Григорьевым был «собственно перевесом литературного стиля над мыслью»323. Сравнивая Григорьева с Белинским, Розанов отмечает, что Григорьев был осторожнее в суждениях и дальновиднее Белинского. Однако это не личная заслуга критика – просто изменилась эпоха, накопился новый «опыт фактов и психического развития»324. Белинский понимал все, что было в его время, Григорьев и Страхов же, которых Розанов объединяет, поняли и разобрали только то, чего в их время было с избытком, значит, им была доступна ограниченная часть русской действительности. Такая оценка критического наследия связана с тем, что в это время (1898) у Розанова изменились основные принципы построения критической концепции. Именно поэтому ранее очень важные для Розанова фигуры Аполлона Григорьева и Страхова уходят на второй план, а на первом оказываются Белинский и «страстный», то есть стихийный, Добролюбов. В статье «К 50-летию кончины Ап.А. Григорьева» (1914) Розанов снова возвращается к своей первоначальной оценке и называет Григорьева «самым вдумчивым и самым глубокомысленным из наших литературных критиков»325. Его идеи представляются Розанову истинными. Наиболее важными его статьями Розанов считает «О правде и искренности в искусстве», «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства», «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина», «Развитие идеи народности в нашей литературе со смерти Пушкина», «Парадоксы органической критики». Также Розанов выделяет сделанные 320 Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда… С. 239. Там же. 322 Там же. 323 Там же. 324 Розанов В.В. 50 лет влияния // Розанов В.В. Легенда… С. 303. 325 Розанов В.В. К 50-летию кончины Ап.А. Григорьева // Розанов В.В. О писателях… С. 600.

критиком разборы произведений Тургенева, Островского, Гоголя, Лермонтова и Грибоедова. Григорьев был «выброшен из литературы русской в качестве “несогласно мыслящего”» критическим направлением, к которому принадлежали Добролюбов, Чернышевский и Писарев. Теперь к этому направлению Розанов относится крайне отрицательно как к разрушителям эстетики и уничтожителям Пушкина. Розанов обвиняет Чернышевского и Добролюбова в ограниченности: «Для Чернышевского “вне Чернышевского” не было России, и для Добролюбова “человеческий разум” оканчивался там, где не читался “Современник”»326. Главное в Григорьеве для Розанова – это «безмерная любовь к словесному искусству»327, которая лежит в основании всех его критических работ. То, что Григорьев сам был поэтом, помогало ему «страстно чувствовать поэтические и художественные образы»328. Кроме того, критик обладал большими познаниями в русской и мировой литературах, его мысль была полностью самостоятельной. Розанов снова возвращается к своей периодизации истории русской критики, упоминая три этапа ее развития – эстетический, публицистический и органический. Органическая критика в целом и Аполлон Григорьев в частности рассмотрели «словесное художество единичных писателей в свете народных идеалов, как они сложились в зависимости от крови, рода, племени и исторических обстоятельств»329. Этот подход представляется Розанову наиболее оправданным в отличие от эстетического, который зависит от личного вкуса критика, и публицистического, тесно связанного с интересами литературной партии. Одна из самых важных заслуг Григорьева – это применение к литературе понятия народности, которая была для критика выражением стихии русской души, умением «через конкретный образ передать вечное начало этой души»330, и разработка понятий почвы и почвенности. Более того, в этой статье Григорьев становится у Розанова вдохновителем Первой мировой войны: «… мы пошли на Германию и Австрию, добывая отчину свою, отчину Владимира Святого и Ярослава Мудрого, исполняя, хотя и неведомо для себя, исторические и культурные грезы этого благородного писателя»331. Таким образом, в конце своего творческого пути Розанов 326 Там же. С. 601. Там же. 328 Там же. 329 Там же. 330 Там же. 331 Там же.

использует критерии оценки, которые были для него актуальными в первый период его деятельности. 1.3.5. Представления Розанова о народности литературы Понятие народности литературы, очевидно, сформировалось у Розанова под влиянием Белинского и Аполлона Григорьева. В письме Страхову от 25 ноября 1888 г. Розанов отмечает, что национальная особенность русского народа состоит «в характере нашего отношения к жизни и ее отдельным проявлениям»332. Именно в этом смысле, как выразитель народного отношения к жизни, оказывается национальным поэтом Пушкин. В статье «Три момента в развитии русской критики» Розанов отмечает, что впервые прояснил смысл понятия народности на примере поэзии Пушкина Аполлон Григорьев: «… впервые же становится понятно, как много нужно было сил, чтобы стать народным поэтом и к каким это привело результатам»333. Подход Григорьева – «сведение всего вопроса на психическую почву» - Розанов считает глубоко философским. Григорьев рассматривает разные народы как особые психические типы, которые и отразились в национальных литературах. Кроме этого, на литературу влияет историческое настроение. Таким образом, европейская литература оказывается «совокупностью национальных типов и психических настроений, различных по историческим эпохам»334. Изучение этой литературы Розанов уподобляет анализу музыкального произведения: «… расчленять эту гармонию на отдельные тоны и следить за звуком каждого из них, то заглушаемым, то заглушающим;

понимать ее смысл – значит находить в себе и пробуждать к жизни душевное настроение, звучащее во всяком тоне»335. Одна из самых важных проблем для русской литературы – определение ее отношения к литературе западноевропейской. Русская литература XVIII в., по мнению Розанова, усвоила себе внешние формы европейской литературы, но сохранила глубокую внутреннюю самобытность, оставаясь, таким образом, вполне национальной: «В комедиях Фонвизина, в одах Державина, в сатирах Новикова, в Феофане Прокоповиче или в Кантемире, несмотря на их чуждое, внешнее убранство, мы слышим тон и звук, которые совершенно национальны, вытекают прямо из духа и 332 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 184. Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда… С. 239. 334 Там же. С. 240. 335 Там же.

жизни своего времени и народа»336. Ту же самую тенденцию Розанов видит и в увлечении русского общества всем европейским: «Предметами внимания их были создания чужой жизни и истории;

но и они, внимавшие, и самое внимание их не заключали в себе ничего привнесенного, были продуктом своей земли и своей истории»337. Первым настоящим русским европейцем Розанов считает Карамзина: «В нем первом европейская цивилизация коснулась уже не форм нашего быта, поэтического творчества и мышления, но тронула внутреннее содержание наше, коснулась самой души»338. Эта тенденция в полной мере отразилась в «Письмах русского путешественника», в которых «впервые склонилась, плакала, любила и понимала русская душа чудный мир Западной Европы…»339. В дальнейшем эту тенденцию продолжили Жуковский, воплотивший в своей поэзии «дух германских народов», Батюшков, отразивший античность, а также Пушкин и Лермонтов в некоторых своих стихотворениях. В результате литература совершенно отделилась от жизни: «… как факты жизни нашей, дела катились одною стороной, тогда как душа бродила по иным и фантастическим мирам, как будто вовсе ничего не зная об этих фактах и делах»340. Фактически здесь смешались представления о разных литературных направлениях – романтизме и реализме. В статье «Демократизация живописи» Розанов одобрительно высказывается о демократизации общества, характерной, по его мнению, для конца XIX в., так как эта тенденция позволяет распространить и на народ достижения науки и искусства: «… сущность демократизации в том и состоит, чтобы всякий вкус, всякую тонкость внести в народ, а не ”смаковать” ее в уединении»341. И в то же время эта демократизация не должна привести к снижению искусства: «Народ никогда не должен быть vulgus, и ”народное” не должно состоять в опошлении»342. Личное начало в произведении искусства должно сохраняться: «Сохраняй и закрепляй образ, но позади его станови свет души своей, особенной, уединенной души – души именно художника, который ведь отличен же от других людей, несет на себе печать особенного избрания»343. К народу в целом Розанов тоже относится как к художнику в своем роде: «Никогда на него [народ] не следует смотреть как на ребенка, или даже как на малолетнего.

336 Там же. Там же. 338 Там же. С. 241. 339 Там же. 340 Там же. С. 242. 341 Розанов В.В. Демократизация живописи // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 113. 342 Там же. С. 114. 343 Там же.

Народная стихия полна серьезности, полна содержательности. Народ пережил и ежеминутно переживает в себе, в частном быту своем, глубочайшие душевные драмы;

он чутко наблюдателен;

он упорно размышляет»344. Литературная критика является для Розанова одной из важнейших составляющих литературного процесса. Однако четкого разделения критики и собственно литературы у него не существует. Предъявляя к критическим статьям требования стилистического совершенства, Розанов фактически включает критику в границы литературы. Кроме того, задачи критики в представлениях Розанова довольно близки задачам художественной литературы: точно так же критика, помогая читателям правильно понять литературное произведение, должна их воспитывать и направлять. Розанов оценивает результаты деятельности критиков, во-первых, с точки зрения их писательского мастерства, во-вторых, по вкладу, сделанному в разработку некоторых философских категорий, в-третьих, по их влиянию на русское общество. По первому признаку самым значимым критиком оказывается Добролюбов, содержание произведений которого, по мнению Розанова, свое значение утратило, а форма продолжает до сих пор оставаться актуальной. Второй признак наиболее интенсивно проявился в статьях Аполлона Григорьева, который внес большой вклад в развитие философского подхода к русской литературе. Третий признак присущ в наибольшей степени деятельности Белинского, оказавшего на русское общество влияние, как считает Розанов, по своему значению сопоставимое с влиянием Гоголя.

Там же. С. 115.

Глава 2. Русские писатели в критической оценке В.В. Розанова Разработанная Розановым регрессивная схема исторического развития действует одинаково как для литературы, так и для культуры в целом. Невозможно превзойти прошлые достижения человечества, поэтому современная культура неизбежно оказывается несовершенной. При формировании литературной иерархии в этом случае главным критерием оценки становится удаленность во времени. Согласно этому принципу Розанов, как уже было отмечено во введении, выделяет в русской литературе три эпохи: «золотую», «серебряную» и «медную». Ключевое положение в розановской иерархии занимают Пушкин, Гоголь и Лермонтов: «… весьма возможно в будущих судьбах русской литературы, что мастерство слова трех поименованнных художников не будет вообще никогда превзойдено, ибо под пером их, во вдохновениях их духа, русский язык натурально и естественно созрел, завершился»345. За ними следуют Толстой, Достоевский, Островский, Гончаров и Тургенев, для которых характерно меньшее словесное мастерство при более глубоком проникновении во внутренний мир человека. «Форма его бессильна, но зато какое содержание. Этим содержанием, том за томом, глава за главой, он покорил себе мир!»346 - пишет Розанов о Толстом. Современную ему литературу Розанов оценивает достаточно скептически. По его мнению, писатели эпохи конца XIX – начала ХХ в. не создали произведений, интересных своим формальным или содержательным аспектом. 2.1. Розанов о Пушкине А.Д. Синявский обращает внимание на восторженное отношение Розанова к Пушкину: он даже не читал его, а «пел, как поют молитвы»347. А.Н. Николюкин считает поводом для непосредственного обращения Розанова к творчеству Пушкина полемику критика с В.С. Соловьевым. Исследователь характеризует в целом восприятие Розановым Пушкина как положительное, хотя и указывает на то, что в чем-то Розанов отдает предпочтение Кольцову348. Наиболее близкой Розанову в Пушкине, по мнению исследователя, была интимность, причем критик «видел даже больше этой ”интимности”, чем было высказано самим поэтом»349. Под интимностью в данном случае Николюкин понимает пристальное внимание Розанова к семье и вопросам пола.

Розанов В.В. На закате дней: Величайший мастер слова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 224. 346 Там же. С. 226. 347 Синявский А.Д. «Опавшие листья» Василия Васильевича Розанова. С. 253. 348 Николюкин А.Н. Розанов. С. 183. 349 Там же. С. 189.

С.А. Кибальник в статье «В.В. Розанов ”за” и ”против” Пушкина» рассматривает концепцию Розанова с точки зрения пушкиниста. Он упрекает критика в излишнем субъективизме и находит, что большинство статей написано Розановым не о Пушкине, а по поводу него. Исследователь отмечает у критика при рано сложившемся общем восприятии Пушкина постоянные сомнения и колебания в оценке творчества и личности поэта350. Первый довод в пользу Пушкина состоит в идеале нормального, здорового развития, второй связан с «многобожием» поэта, но впоследствии именно эти доводы «за» не раз становились доводами «против» Пушкина как признаки его бессодержательности и конформизма. Кибальник приходит к выводу, что Розанов неправильно понял стихотворение «Эхо», так как отклик поэта на всякий звук вовсе не означает, что ему безразлично, какой это звук351. Исследователь сопоставляет мнение Розанова о статичности Пушкина с точкой зрения символистов, которым поэт нередко казался слишком простым. Розанов, по мнению автора статьи, пытается «установить границы пушкинской актуальности для художественного сознания ХХ века»352, так как его не устраивает декларация вечной современности Пушкина при чисто формальном характере поклонения ему. Кибальник отмечает, что отношение Розанова к Пушкину, оставаясь в каких-то своих общих основах константным, изменяло знак в зависимости от эволюции исторической концепции критика. Исследователь находит противоречие в том, что, осудив статью Владимира Соловьева «Судьба Пушкина», сам Розанов в дальнейшем подчиняет поэта своей собственной теории пола. Эта противоречивость представляется автору статьи свойством личности Розанова и «проистекает из чисто художественного ощущения неисчерпаемости жизни во всех ее конечных интерпретациях»353. Мысль Розанова развивается как художественная тема, и в этом критик оказывается конгениален Пушкину. Кибальник основывает свою точку зрения на общепринятом мнении о парадоксальности Розанова, что сводит объяснение к простой констатации противоречий. В результате автор находит парадокс там, где его нет, так как критика чужой концепции и дальнейшее выдвижение своей еще менее обоснованной теории не может являться исключительной привилегией В.В. Розанова. Весьма важным, однако, является наблюдение о влиянии символистов с их культом дионисийских стихий и 350 Кибальник С.А. В.В. Розанов «за» и «против» Пушкина // Новый журнал. СПб., 1993. № 1. С. 91. Там же. С. 92. 352 Там же. С. 93. 353 Там же. С. 94.

устремленностью к мистическим глубинам на развитие образа Пушкина в критических работах Розанова. Генриэтта Мондри в статье «А.С. Пушкин – “наше” или “мое”: О восприятии Пушкина В. Розановым» обращает внимание на сознательный субъективизм критика в подходе к творчеству поэта. По мнению автора, Розанов выступает как «читательтворец, генерирующий личностное восприятие текста и жизни Пушкина»354. Розанову в Пушкине интересно исключительно его отношение к вопросам семьи и сексуальности. Поэтому исследователь считает ключевыми статьи «Кое-что новое о Пушкине» (1900) и «К кончине Пушкина» (1916), а остальные высказывания критика находит ординарными и банальными. По мнению Мондри, между этими двумя статьями, которые явились реакцией на биографический материал, Розанов не проявляет к Пушкину большого интереса355. В первой работе исследовательница указывает на угаданную Розановым ветхозаветную мудрость Пушкина и важность роли семьи в иудаизме, вторая посвящена демонстрации того, как Пушкин–пантеист не выполнил в жизни роль ветхозаветного мужа. Автор статьи считает, что Розанов, используя интересующие его вопросы одновременно в качестве объекта и метода исследования, разрушает биполярность субъективного и объективного356. Мироощущение и философия жизни Розанова сходны, по ее мнению, с восприятием мира таких мыслителей, как Мерло-Понти, Ж. Делез, Ж. Батай. Точно так же, как Пушкин, согласно представлению автора статьи, служит Розанову исключительно в качестве способа демонстрации своего мировоззрения, которое сводится к теме еврейства и теории пола, для самой Мондри Розанов становится простой иллюстрацией ее собственных выкладок, примером возможности преодоления границы между субъектом и объектом. Поэтому в целях получения стройной и четкой концепции автор статьи и отсекает все другие высказывания Розанова о Пушкине. Духовная сторона интерпретации Розанова оказывается полностью перекрыта его материальным отношением к телу, что значительно сужает возможность адекватного понимания точки зрения критика. Е.В. Осминина, как уже было указано, рассматривает отношение Розанова к Пушкину как пример мифологизации реальной исторической личности. Пушкин становится культурным героем Розанова, что дает критику возможность расширить рамки своего диалога с миром. Пушкин выступает «посредником между внешним Мондри Г. А.С. Пушкин - «наше» или «мое»: О восприятии Пушкина В. Розановым // Вопросы философии. М., 1999. № 7. С. 67. 355 Там же. С. 70. 356 Там же. С. 71.

миром и миром самого автора»357. При таком подходе проблема формирования розановской концепции жизни и творчества Пушкина отступает на второй план, так как категория мифа позволяет снять противоречия отношений субъекта и объекта. Ключевым понятием интерпретации Розанова Осминина считает «пушкинскую гармонию», которая, по мнению исследовательницы, определяет общую тенденцию размышлений Розанова. Однако отказ от принципа хронологии не позволил Осмининой выявить все семантические оттенки, которые Розанов вкладывал в это понятие на всем протяжении своего творческого пути. Тема Пушкина присутствует в работах Розанова с самого начала его критической деятельности. Розанов постоянно обращается к личности и творчеству поэта, используя его в качестве эталона по отношению к различным явлениям культуры. Имя Пушкина очень часто встречается в статьях, написанных совершенно по другому поводу. Свое отношение к поэту Розанов в «Опавших листьях» определяет следующим образом: «Пушкин… я его ел. Уже знаешь страницу, сцену: и перечтешь вновь;

но это – еда. Вошло в меня, бежит в крови, освежает мозг, чистит душу от грехов»358. Он сравнивает стихотворение Пушкина «Когда для смертного умолкнет шумный день» с пятидесятым псалмом и находит, что оно так же «велико, оглушительно и религиозно». Скорее всего, этот фрагмент отражает настоящие чувства Розанова-читателя по отношению к Пушкину-автору. Однако когда Розановкритик начинает рассуждать о Пушкине-поэте, картина совершенно изменяется. Несомненно, точкой отсчета для размышлений Розанова о Пушкине явилась знаменитая речь Достоевского. В статье «А.С. Пушкин» (1899 г.) прямо говорится о том, что «все золото мысли и слов» уже было сказано в 1880 г. в Москве при открытии памятника поэту, и остается только «подвести скромно итог тогда сказанному, без претензий на оригинальность и новизну»359. Вероятно, в этот период Розанова устраивает концепция Достоевского, личность Пушкина представляется ему достаточно понятной и не требует дополнительных размышлений. В своем труде «О понимании» (1886 г.) Розанов определяет Пушкина как художника-наблюдателя. Для критика это «всегда цельный человек, чуждый внутреннего разлада, быть может оттого и любящий жизнь и человека, что не чувствует мучительности быть человеком и жить»360. То есть художник этого типа как бы не дорос еще до понимания всей 357 Осминина Е.В. Творение мифа… С. 19. Розанов В.В. Опавшие листья. СПб., 2000. С. 157. 359 Розанов В.В. А.С. Пушкин // Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 163. 360 Розанов В.В. О понимании. С.462.

сложности и трагичности бытия. Таким образом, уже в этом утверждении заложена возможность будущего критического отношения к творчеству поэта. Очень характерно то, что впервые Розанов пытается определить сущность личности и творчества Пушкина для того, чтобы лучше понять Гоголя. В статье 1891 г. «Пушкин и Гоголь» Розанов сравнивает Гоголя с Пушкиным для определения тех изменений, которые внес Гоголь в жизнь русского общества, отклонив ее от «первоначального и естественного направления». Розанов находит, что «Пушкин есть как бы символ жизни: он – весь в движении, и от этого-то так разнообразно его творчество»361. Пушкина влечет все живое: «… слова его никогда не остаются без отношения к действительности, они покрывают ее и чрез нее становятся образами, очертаниями»362. В Пушкине нет «ничего напряженного», «никакого болезненного воображения или неправильного чувства». Исходя из этих соображений Розанов делает вывод, что именно Пушкин «есть истинный основатель натуральной школы, всегда верный природе человека, верный и судьбе его». Еще в работе «О понимании» критик задумывался о литературном направлении, к которому можно причислить Пушкина, и пришел к выводу, что творчество поэта относится к периоду, когда литература была «исключительно поэзиею» и направлений как таковых еще не существовало. Розанов указывает, что «в «Скупом рыцаре» Пушкина нет ничего ни натурального, ни ненатурального»364. В дальнейшем под «натуральностью» Розанов понимает «естественность, правдивость, сообразность творимого с жизнью и природою человека, какова она есть»365. И именно по этому признаку критик противопоставляет Пушкина Гоголю. Розанов считает уникальной любую человеческую личность, поэтому для него «тип в литературе – это уже недостаток, это обобщение;

то есть некоторая переделка действительности, хотя и очень тонкая»366. Он особенно подчеркивает то, что Пушкин не воздействовал на эту «главную драгоценность в человеке»: «любя его поэзию, каждый остается самим собою»367. Творчество Пушкина является для Розанова примером того, каким должно быть искусство: «… поэзия лишь просветляет действительность и согревает ее, но не переиначивает, не искажает, не отклоняет от того направления, которое уже заложено в живой природе самого человека»368.

361 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 137. Там же. 363 Там же. 364 Розанов В.В. О понимании. С.465. 365 Там же. С. 466. 366 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда… С. 138. 367 Там же. 368 Там же. С. 137.

В статье 1892 г. «Три момента в развитии русской критики» Розанов интерпретирует те положения речи Достоевского, согласно которым может показаться, что в Пушкине отсутствует «оригинальность, самобытность и, следовательно, какоелибо величие в историческом положении»369. По мнению критика, поэт, не вступая в борьбу с усвоенными формами поэтического творчества, сумел пережить «все душевные настроения, исторически сложившиеся в Западной Европе». Каждое «настроение» казалось Пушкину «окончательным и совершенным», но «ни одно из них не насытило его окончательно, и, когда душа его утомилась всеми ими, он возвратился к народному»370. Еще в работе 1890 г. «Литературная личность Н.Н. Страхова» Розанов называет творчество Пушкина началом движения русской литературы к возвращению самостоятельности и созданию типов и характеров, которые «совершенно гармонируют с душевным складом, до сих пор живущим в нашем простом народе»371. В данном случае тип имеет значение «склада» духовной жизни. Розанов подчеркивает «необъятную мощь» пушкинского гения, сумевшего выразить разнообразные «духовные настроения», что не удалось никому «из наших поэтов и художников, начиная от Жуковского и кончая Л. Толстым»372. Таким образом, Розанов переосмысляет утверждение Ф.М. Достоевского об универсальности и всемирной отзывчивости Пушкина как выражении основных качеств русского народа. Для Достоевского Пушкин народен тем, что он одинаково бесстрастно отражает многообразные культурные явления, в интерпретации Розанова Пушкин, пережив увлечение западной культурой, возвратился к тому духовному началу, которое сохраняется в русском народе. Как можно заметить, концепция Достоевского не совпадает с собственными впечатлениями, полученными Розановым в процессе чтения произведений Пушкина. Однако поначалу критик не решается открыто оспорить эту концепцию. В статье «О Достоевском» (1893 г.) он рассуждает об особенностях личности Достоевского и приходит к выводу, что «в натуре своей, тревожной, мятущейся, тоскливой, он не только не имел ничего родственного с спокойным и ясным Пушкиным, но и был как бы противоположением ему, сближаясь с Гоголем и, еще далее, быть может, с Лермонтовым»373. Достоевский, по Розанову, рассматривает Пушкина «как хранителя своего, как лучшего оберегателя от смущающих идей, позывов» и пытается при помощи Пушкина принести успокоение и в жизнь русского общества. Однако экстаз 369 Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда… С. 242. Там же. 371 Розанов В.В. Литературная личность Н.Н. Страхова // Розанов В.В. Легенда... С. 230. 372 Розанов В.В. Три момента… // Розанов В.В. Легенда… С. 243. 373 Розанов В.В. О Достоевском // Розанов В.В. Легенда… С. 284.

Достоевского и его призывы к всемирному братству не имеют ничего общего с «покоем» Пушкина. Причиной этого Розанов считает другую «психическую атмосферу, нежели какою жили и дышали люди пушкинской эпохи;

то время умерло, и навсегда;

худшее или лучшее, но навсегда же наступило другое время»374. Это мнение Розанова подчеркивает не только его убежденность в прямой зависимости литературы от духовного состояния общества, но и его идею отсутствия исторической преемственности. В статье 1897 г. «Два вида правительства» Розанов утверждает, что Пушкин «народен и историчен» и именно это раздражает «те части общества и литературы, о которых покойный Достоевский в «Бесах» сказал, что они исполнены «животною злобой» к России»375. Критик выступает против распространенного мнения о легковесности и поверхностности поэзии Пушкина, у которого «каждая страница может быть развита в философский трактат и каждая строка может быть раздвинута в страницу»376. Розанов, возражая Спасовичу377, выдвигает оригинальную концепцию взаимоотношений Пушкина и правительства. Он меняет смысл слова «правительство», утверждая, что для писателя единственным правительством являются читатели, от которых непосредственно зависит творческая судьба художника. По отношению «к этому-то истинному и истинно страшному для писателя «правительству» Пушкин, не вступая с ним в прямую борьбу, сохранил полную достоинства независимость»378. Однако обратной стороной такой независимости является одиночество, потому что никто не способен следовать за поэтом в «высшие сферы созерцаний». В отличие от высказанных в дальнейшем соображений Розанов в этой статье утверждает, что нельзя рассматривать Пушкина как всегда и со всем примиренного поэта: «… напрасно думать, что он ни от чего окружающего не страдал»379. Поэт, по мнению критика, испытывал «невыразимую любовь» к «обществу, людям, всей шумящей жизни», с чем «всегда хотел быть слит», но, тем не менее, в силу своей «седой мудрости» и скептицизма смотрел на все это как «на пору нашего исторического детства, где так же грубо ошибочно было бы что-нибудь презирать, как и чему-нибудь последовать»380. Таким образом, Розанов приписывает Пушкину 374 Там же. С. 285. Розанов В.В. Два вида правительства // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 21. 376 Там же. 377 Спасович утверждал, что Пушкин небезвыгодно «подыгрывался» к правительству и изменил дружбе, когда его друзья оказались в беде. 378 Там же. С. 24. 379 Там же. 380 Там же. С. 25.

мудрость и олимпийское спокойствие, от которых поэт страдает, так как при всей любви к живой жизни он оказывается обреченным на одиночество. В интерпретации критика Пушкин оказывается независим и от общества, и от мнения читателей, и от правительства в отличие от автора разбираемой статьи г. Спасовича. В заключение Розанов выводит эффектную формулу: «… и вот свободного раб зовет на суд и обвиняет в рабстве»381. И все же в это время у Розанова превалирует представление о личности Пушкина как о цельной и лишенной внутреннего разлада, и это приводит к тому, что в статье «Вечно печальная дуэль» (1898 г.) поэт становится завершителем предыдущих традиций, по структуре своего духа обращенным к прошлому, а не к будущему. Пушкин «заканчивает в себе огромное умственное и вообще духовное движение от Петра и до себя»382. Это высказывание явно контрастирует со статьей «Три момента...», где Пушкин предстает родоначальником нового направления в русской литературе. Теперь Розанов по сути отказывает поэту в новизне и оригинальности и видит значение его творчества в том, что все, «ранее его бывшее, - в нем поднялось до непревосходимой красоты выражения, до совершенной глубины и, вместе, прозрачности и тихости сознания»383. Розанов не соглашается с определением заклинателя «демонических стихий природы человеческой», данным Пушкину Аполлоном Григорьевым, и называет душу Пушкина «простой» и «нисколько не стихийной». Поэтому Пушкин не мог повлиять на таких писателей, как Гоголь, Лермонтов и Достоевский. Из чего Розанов делает вывод, противоречащий его более ранним утверждениям: «… с версией происхождения нашей литературы “от Пушкина” - надо покончить»384. При этом Розанов не отказывается от своей любви к Пушкину, поэт для него по-прежнему «многодумнее и разнообразнее Лермонтова», но теперь он становится «милее по свойству нашей лени, апатии, недвижимости». Роль Пушкина сводится к передаче «отзвуков» всемирной красоты в их замирающих аккордах»385, которые возвышают и образовывают читателей, не требуя от них особого труда. Розанов обнаруживает и главный недостаток Пушкина, который, по его мнению, заключается в том, что идея «смерти» как «небытия» у поэта отсутствует, поэтому и «природа у него существенно минеральна»386. Критик считает, что в произведениях поэта материя 381 Там же. С. 26. Розанов В.В. Вечно печальная дуэль // Розанов В.В. Легенда… С. 290. 383 Там же. 384 Там же. 385 Там же. С. 295. 386 Там же. С. 298.

«персть», «красная глина» - преобладает над «дыханием Божиим»387. Таким образом, в данной статье реализуется противоречие, заложенное в определении «художникнаблюдатель». Только лишь «наблюдающий» Пушкин, не чувствующий «мучительности быть человеком и жить», для Розанова менее актуален, чем писатели, в полной мере воплотившие этот разлад в своем творчестве. Как уже упоминалось, в статье «А.С. Пушкин» Розанов продолжает развивать идеи Достоевского. Он называет Пушкина «главным светочем нашей литературы» и утверждает, что «в его единичном, личном духе Россия созрела, как бы прожив и проработав целое поколение»388. Розанов сравнивает жизнь Пушкина с явлениями природы, так естественно все текло в ней, так чуждо было «преднамеренности»389. Даже поддаваясь различным влияниям, Пушкин вырастал из каждого «поочередно владевшего им гения, - как бабочка вылетает из прежде живой и нужной и затем умирающей и более не нужной куколки»390. Критик сопоставляет биографии Пушкина и Достоевского и приходит к выводу, что у Пушкина не было ни «чрезвычайных переломов в развитии», ни «швов и сшивок в его духовном образе». Если раньше критик определял самое существенное в поэте как «цельность», то теперь это превращается в «слитность» и «монолитность». Одной из важнейших особенностей личности Пушкина Розанов считает неразрывность проявления в нем поэта, философа и гражданина391. Критик предполагает, что проживи Пушкин дольше, спор между западниками и славянофилами проходил бы в менее резкой форме, так как «этот спор между Европейским Западом и Восточной Русью в Пушкине был уже решен»392. Вслед за Достоевским Розанов указывает на универсальность Пушкина, понимая под этим «трезво спокойное настроение души» и «тяготение воображения к совмещению на небольшом куске полотна разительных противоположностей»393. При этом, отмечает критик, Пушкин ни на чем не останавливается, любит все одинаково и одинаково всем очаровывается. Но оказывается, что это свойство является для Розанова большим недостатком: «… есть великолепие широкой мысли, но нет той привязанности, что не умеет развязаться, нет той ограниченности сердца, в силу которой оно не умеет любить многого, и в особенности – любить противоположное, но зато же не угрожает любимому изменою»394. Отсутствие постоянства приводит к тому, 387 Там же. Розанов В.В. А.С. Пушкин // Пушкин в русской философской критике. С. 173. 389 Там же. С. 163. 390 Там же стр.167. 391 Там же. С. 171. 392 Там же. С. 173. 393 Там же. С. 170. 394 Там же. С.168.

что критик называет Пушкина «вечным гением – среди преходящих вещей»395. Пушкин все время находится в состоянии восхождения, завершения которому не предвидится. Вследствие этого «простые люди», «слабейшие» не могут дышать с ним одним воздухом, не могут видеть темной пустоты, открывающейся «безотчетно сумрачному» гению. Из-за своей «царственной души» Пушкин оказывается в полном одиночестве. Несмотря на идею постоянного восхождения, то есть самосовершенствования поэта, Розанов в этой же статье заявляет, что Пушкин исчерпал свое поэтическое вдохновение и, по всей вероятности, «остальная половина его жизни не была бы посвящена поэзии и особенно не была бы посвящена стихотворству»396. Тем самым критик практически повторяет мысль Владимира Соловьева. Проведенный анализ позволяет говорить, что идея всемирной отзывчивости интерпретируется Розановым как любовь ко всему на свете, которая на самом деле оказывается любовью беспредметной. А поскольку в словаре Розанова слова «простой» и «слабый» наделены положительным значением, - далее следует признание несовместимости гения и простого человека. Так под влиянием формулы Достоевского Пушкин начинает казаться Розанову «холодным», а его любовь к поэту становится двойственной, теряя свои прежние черты абсолютного одобрения. В статье «О Пушкинской Академии» (1899 г.) высказывается мысль о невозможности прямого определения сущности поэта. Пушкина можно определять лишь отрицательно397, то есть обозначая то, чем поэт не является. Понятие универсальности (всемирной отзывчивости) переходит здесь уже в политеизм. Розанов называет Пушкина «всебожником», а его жизнь – «прогулкой в Саду Божием». В этом саду Пушкин «не издал ни одного «аха», но зато «вторично, в уме и поэтическом даре, он насаждал его, повторял дело Божиих рук». Однако выходят у него не вещи, а «идеи о вещах, - не цветок, но песня о цветке, однако покрывающая глубиною и красотою всю полноту его сложного строения»398. Все это не очень согласуется с идеей о «наблюдательности» и «восприимчивости» Пушкина. По мнению критика, творчество Пушкина рассчитано на средний интеллектуальный уровень, так как поэт, предлагая «цветок-стихотворение» «на каждую вашу нужду», «способен пропитать Россию до могилы не в исключительных ее натурах»399. Но России необходимо «подышать и атмосферой исключительных настроений», свойственных Гоголю и Лермонтову, 395 Там же. Там же. С. 173. 397 Розанов В.В. О Пушкинской Академии // Пушкин в русской философской критике. С. 174. 398 Там же. С. 175. 399 Там же. С. 176.

которых Розанов называет «монотеистами», поэтому она не будет ограничиваться творчеством Пушкина. В отличие от Владимира Соловьева, считавшего вдохновение Пушкина исходящим от Бога, Розанов воспринимает Пушкина не как пророка, а как исключительно земного поэта. Стихотворение «Пророк» интерпретируется им как отражение страницы сирийской истории. Пушкину открыта только земля, но зато это «вся земля». Поэту было суждено не обогатить землю чем-то новым, но полюбить то, что уже существует: «… вознести ее к небу, и уж если обогатить, то самое небо – земными предметами, земным содержанием, земными тонами»400. По мнению Розанова, Пушкин обладает даром забвения, на котором основывается его обращение к новому и столь же сильное восхищение совершенно противоположным401. Таким образом, Розанов высказывает предположение, что доминантой личности Пушкина является способность к постоянному переключению внимания. Статьи «А.С. Пушкин» и «О Пушкинской Академии» написаны в один и тот же, 1899, год. Тем не менее в них возникают две разные интерпретации личности Пушкина. В первой Пушкин - это холодный универсальный гений, находящийся в непрерывном бесцельном движении, рядом с которым нечего делать «простому человеку». Во второй Пушкин оказывается исключительно «земным» поэтом, близким каждому. Это противоречие, вероятнее всего, свидетельствует о внутренней скрытой полемике Розанова с Достоевским, авторитет которого для критика велик настолько, что он готов соглашаться с ним почти во всем. Однако понятие всемирной отзывчивости не соответствует тому чувству душевной близости, которое возникает у Розанова при чтении Пушкина, поэтому и вырисовывается несогласие. В этом же году Розанов пишет «Заметку о Пушкине», где называет Пушкина «дружным человеком», для которого «условием созидания служит внешнее и почти пространственное ограничение»402. Это качество отличает его от таких писателей, как Гоголь, Достоевский и Лермонтов, которые «суть оргиасты в том значении, и, кажется, с тем же родником, как и Пифия, когда она садилась на треножник»403. В отличие от них Пушкин - «больше ум, чем поэтический гений», мир стал после него лучше, так как «многому в этом мире, то есть в сфере его мысли и чувства, он придал чекан последнего совершенства»404. Розанов, однако, повторяет свою мысль о том, что ничего нового в этот мир поэт не принес. Роль Пушкина сводится критиком к роли 400 Там же. С. 178. Там же. С. 179. 402 Розанов В.В. Заметка о Пушкине // Розанов В.В. Легенда… С. 423. 403 Там же. С. 424. 404 Там же.

учителя: «по многогранности, по все-гранности своей» он – «вечный для нас и во всем наставник»405. И от этого поэт начинает казаться критику слишком строгим и серьезным. В этой заметке Розанов, следуя своему тезису о глубине философского содержания творчества Пушкина, отдает предпочтение пушкинскому уму перед его поэтическим гением. Пушкин-наставник оказывается также близок к Белинскому, деятельность которого имела, в первую очередь, воспитательное значение. В статье «Ив.С. Тургенев» (1903 г.) Розанов выдвигает положение о статическом и динамическом началах в русской литературе. Он причисляет Пушкина вместе с Гончаровым и Тургеневым к статическому направлению, противопоставляя их динамическому началу, олицетворяемому Гоголем, Лермонтовым, Толстым и Достоевским. По мнению Розанова, «Пушкин был зенитом того движения русской литературы, которое прекрасно закатывалось, все понижаясь, в «серебряном веке» нашей литературы, 40-50-60-70-х годов, в Тургеневе, Гончарове и целой плеяде рассказчиков русского быта, мечтателей и созерцателей тихого штиля»406. Для всех этих писателей характерно отсутствие «бури и порыва», они показали Россию так, как «она жила и есть», и этим «выковали почти всю русскую образованность, на которой спокойно, почти учебно воспитываются русские поколения, чуть-чуть скучая, как и всякий учащийся скучает над своим учебником»407. Таким образом, в этой статье Розанов разделяет русскую литературу на два направления – статическое и динамическое, то есть – по Ф. Ницше – аполлоническое и дионисийское, и относит Пушкина к первому из них. Эта интерпретация уменьшает долю художественности в творчестве Пушкина и ограничивает его роль воспитанием молодого поколения. В восприятии творчества Пушкина Розановым можно выделить два уровня. Розанов как читатель не меняет своего отношения к поэту, но, начиная рассуждать о Пушкине в качестве критика, по разным причинам испытывает затруднения с определением сущности его творчества. Прежде всего потому, что точкой отсчета для размышлений Розанова о Пушкине, как уже отмечалось, является речь Достоевского. Впоследствии Розанов прямо скажет о том, что речь Достоевского по своему духу соответствует не Пушкину, а лирическим отступлениям Гоголя: «… гоголевские “лирические места”, так безотчетные и так невольные, были ”эмбрионами”, ”начальными завитками” этих бушующих речей Достоевского, вот как на пушкинском празднике»408 (1911 г.). Еще в 1893 г., рассуждая о Достоевском, Розанов отмечал, что 405 Там же. С. 425. Розанов В.В. Ив.С. Тургенев // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 138. 407 Там же. 408 Розанов В.В. О происхождении некоторых типов Достоевского // Розанов В.В. Легенда… С. 580.

этот писатель по своей природе противоположен Пушкину, но вывода о невозможности в данном случае адекватного понимания личности и творчества поэта не делал, хотя в подтексте своих статей и осуществлял полемику с Достоевским. В представлениях Розанова личность художника находит прямое и полное выражение в его творчестве. Следовательно, для того, чтобы понять произведения писателя, нужно изучить его личность, а это невозможно, если индивидуальности автора и его критика полностью противоположны. Определяя Пушкина как «художника-наблюдателя», Розанов по сути дела спорит с Аполлоном Григорьевым, поскольку Пушкин, который «не чувствует мучительности быть человеком и жить», не может быть «всем» для русского общества и русской литературы. Сначала это убеждение не влияет на восприятие Розановым творчества поэта, однако с конца 1890-х гг. именно этот тезис становится для критика актуальным, что воплощается в его статьях «Вечно печальная дуэль», «Заметка о Пушкине» и отчасти влияет на образ поэта, представленный в статье «О Пушкинской Академии». На воззрения Розанова, вероятно, накладывается и концепция Ницше о двух творческих началах – аполлоническом и дионисийском. Итак, в зависимости от выбранной точки зрения Розанов по-разному оценивает роль Пушкина в литературном процессе: «всемирно отзывчивый» Пушкин определяет все будущее русской литературы, а «статичный» Пушкин обращен к прошлому и всего лишь завершает, хотя и блистательно, традиции предыдущего периода. Из вышеизложенного видно, что более или менее определенного образа Пушкина и мнения о его значении и месте в литературе у Розанова не сложилось. В дальнейших высказываниях критика о личности и творчестве Пушкина все большую роль начинает играть его историческая концепция. Во-первых, поэт противопоставляется обличительному направлению литературы, которое привело к разрушению существующего строя. Во-вторых, когда Розанов начинает считать причиной падения России всю русскую литературу, то и Пушкин оказывается виновным так же, как и все остальные писатели. В первом случае отзывы критика о поэте положительны, во втором – отрицательны. В заметке «Среди анархии» (1905 г.) Розанов называет Пушкина «анархистом» наряду с Грибоедовым и Лермонтовым409. В статье 1906 г. «В настроениях дня» Розанов сожалеет о том, что Пушкину так и не пришлось побывать за границей. Критик определяет Пушкина как «соловья с выколотыми глазами», а его поэзию – как «грезу безглазого гения», отчего «она так и закруглилась, без шероховатостей, без Розанов В.В. Среди анархии // Розанов В.В. Когда начальство ушло… М., 1997. С. 65.

запятых, которые, - увы! – во всякую мечту сумеет вставить действительность»410. Таким образом, у критика возникает новое объяснение универсальности и совершенства поэта, которые не являются естественными, а происходят в результате внешних ограничений. По Розанову, эта ограниченность была почти намеренно спровоцирована властью: «Зачем господину глаза соловья? Он, владыка, богач, ведь не смотрит ими: от соловья он имеет только песню, ему нужна только песня. И когда она может быть лучше от вырванного глаза, - пусть будет он вырван! Вот судьба Пушкина»411. А в заметке 1909 г. «Погребатели России» критик замечает, что Пушкин «умел быть свободен и независим, стоя непосредственно около царя»412. Для Розанова творчество Пушкина становится доказательством того, что, «кроме России печатной, есть Россия живущая», которая вовсе не состоит из «гадов»413 («О психологии терроризма», 1909 г.). А в статье «Наша русская анархия» (1910 г.) Розанов настаивает на том, что Пушкин выразил «сущность российской или всероссийской «музыки», как некоего сладкого ничегонеделания, но в высшей степени художественного»414, тем самым умалив значение русской государственности: «перед лирой Пушкина померк, побледнел … просто умер Бенкендорф»415. Как видим, Розанова волнуют взаимоотношения художника и государства. Причем он выступает то от лица охранителей, то против них. В работе 1912 г. «Возврат к Пушкину (К 75-летию дня его кончины)» Розанов выражает сожаление по поводу того, что, хотя Пушкин и занимает свое место «первого русского поэта», он не вошел «другом в каждую русскую семью»416. Критик убежден, что русский читатель больше любит Лермонтова и Гоголя. Если бы Пушкин пользовался такой же популярностью, «он предупредил бы и сделал невозможным разлив пошлости в литературе, печати, в журнале и газете, который продолжается вот лет десять уже»417, на что Лермонтов и Гоголь в силу их «монотеизма» оказываются неспособными. Розанов считает, что для юношей, знакомых с Пушкиным, немыслим марксизм, так как «разносторонность его души и занимавших его интересов предохраняет от того, что можно было бы назвать “раннею специализациею души”»418.

410 Розанов В.В. В настроениях дня // Розанов В.В. Когда начальство ушло… С. 131. Там же. С. 132. 412 Розанов В.В. Погребатели России // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 424. 413 Розанов В.В. О психологии терроризма // Розанов В.В. Легенда... С. 546. 414 Розанов В.В. Наша русская анархия // Розанов В.В. Легенда... С. 558. 415 Там же. С. 560. 416 Розанов В.В. Возврат к Пушкину // Розанов В.В. Среди художников. М., 1994. С. 371. 417 Там же. С. 372. 418 Там же. С. 373.

Таким образом, Пушкин в некоторых статьях Розанова выступает некой «охранной грамотой» от всего наносного и дурного. Пушкин для Розанова - это «какая-то странная вечность». По сравнению с ним произведения Гете, Толстого и Достоевского кажутся критику устаревшими. Самое важное в Пушкине для Розанова то, что он был «в высшей степени не специален ни в чем: и отсюда-то – его вечность и общевоспитательность», а также то, что «Пушкин всегда с природою и уклоняется от человека везде, где он уклоняется от природы»419. В данной статье Розанов упоминает в положительном контексте то, что Пушкин «на все благородное» дал «благородный отзвук», что «каждому возрасту он сказал на ухо скрытые думки его и слово нежного участия, утешения, поддержки», в то время как в сопоставлении с творчеством Лермонтова эти же качества оцениваются критиком отрицательно. Теперь он видит значение Пушкина в том, что «он есть вся русская словесность, но не в начальном осуществлении, где было столько ”ложных шагов”, а в благородной первоначальной задаче»420. Поэтому он предлагает своим современникам любить Пушкина так, как люди «потерянного рая» любят и мечтают о «возвращенном рае». И в «Опавших листьях» (1913 г.) Розанов высказывается о Пушкине в основном положительно. По мнению критика, Пушкин «не ставил себя ни капельку выше “капитана Миронова”;

и капитану было хорошо около Пушкина, а Пушкину было хорошо с капитаном»421. Эта мысль возвращает нас к статье 1891 г. «Пушкин и Гоголь», где Розанов отдавал предпочтение Пушкину потому, что поэт относился с уважением к каждой человеческой личности. Розанов думает, что не всякий «читающий Пушкина» имеет что-нибудь общее с Пушкиным, а лишь тот, кто «вслушивается в голос говорящего Пушкина, угадывая интонацию, какая была у живого»422. Таким образом, критик предлагает рецептивный подход к восприятию текста, заявляя, что те, «кто “живого Пушкина не слушает” в перелистываемых страницах», на самом деле читают «кого-то взамен его». Теперь Розанов осуждает свою собственную раннюю интерпретацию творчества и личности поэта. По сравнению с «необыкновенной полнотой пушкинского духа» Розанов чувствует свой дух «вовсе не полным» и называет себя «растрепанным», «судорожным» и «жалким»423. Также в этой книге Розанова существует несколько замечаний на тему значения Пушкина для русской культуры, в которых критик повторяет свою мысль о 419 Там же. С. 374. Там же. 421 Розанов В.В. Опавшие листья. С. 61. 422 Там же. С. 33. 423 Там же. С. 74.

том, что Пушкин, а теперь и Лермонтов «кончили собою всю великолепную Россию, от Петра и до себя»424. В одной из заметок, включенных в «Опавшие листья» (1913 г.), Розанов высказывается о влиянии литературы на действительность. По мнению критика, когда «всякое переживание переливается в играющее, живое слово», то «этим все и кончается, - само переживание умерло, нет его»425, поэтому так ужасна для Розанова «литературность души». Исходя из этой мысли, Розанов делает вывод, что «после “золотых эпох” в литературе наступает всегда глубокое разложение всей жизни, ее апатия, вялость, бездарность»426. Из этого умозаключения следует, что «нужна вовсе не ”великая литература”, а великая, прекрасная и полезная жизнь»427. Мысль о превосходстве жизни над литературой подкрепляется следующими наблюдениями: «”сапогов” же никаким Пушкиным нельзя опровергнуть», потому что «сапоги носил сам Александр Сергеевич, и притом любил хорошие»428, а в «Апокалипсисе нашего времени» (1918 г.) лучше Пушкина уже оказывается «белоснежный творог с обезжиренным молоком (чуть-чуть присыпав сахарных крошек)»429. Наряду с бытом Розанов превыше всего ставит православие, которое является причиной возникновения «нашего ”литого из бронзы” народа, с его великолепными лицами, и характерами, и пословицами», и, по убеждению критика, произведения Пушкина намного уступают величайшим словам церковных текстов430. В другом отрывке по сравнению с существованием Бога, загробного мира и бессмертия души оказывается глупостью уже вся «наша литература (даже и с Пушкиным), цивилизация, культура, гимназии, школы, университеты»431. Розанов предполагает, что и Пушкин, и Карамзин осознавали свою незначительность по сравнению с Россией и никогда не стали бы относится к ней презрительно («Мимолетное», 1914 г.). Оба были «ей послушны и чувствовали себя около нее чем-то маленьким и даже отнюдь не необходимым, не неизбежным, не ”мужами рока и судьбы”, а – случаем и подробностью»432. В 1914 г. Розанов утверждает, что русская литература 424 Там же. С. 86.. Там же. С. 10. 426 Там же. 427 Там же. С. 11. 428 Там же. С. 117. 429 Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени. М., 2000. С. 242. 430 Розанов В.В. Сахарна. М., 1998. С. 247. 431 Там же. С. 267. 432 Розанов В.В. Мимолетное // Розанов В.В. Когда начальство ушло… С. 456.

заканчивается, так как «душа кончилась», и поэтому бессмысленно ждать, чтобы «когда-нибудь явились создания выше Толстого, Гоголя и Пушкина»433. По мере усиления общественного и государственного кризиса в произведениях последних лет жизни критика нарастает мотив отрицания литературы. Пушкин, с одной стороны, вместе со всей русской литературой несет ответственность за конец царства, с другой стороны, его «пророчественное и великолепное» творчество составляет славу этого царства. В русской литературе начиналось все радостно, и «утихающий восторг» от этого радостного начала, «что-то крепкое и славное держится в Батюшкове, Жуковском, Языкове, Пушкине»434, что и составляет, по Розанову, «высший расцвет, зенит» русской литературы. Затем «взвилась звездою не то утреннею, не то вечернею узкая лента поэзии Лермонтова, что-то сказочное, что-то невероятное для его возраста, для его опыта», потом появился «черный гном» Гоголь, а потом все обрушилось. 2.1.1. Пушкин в сопоставлении с другими авторами Отсутствие определенного мнения о значении Пушкина и его месте в литературе при общей достаточно высокой оценке личности и творчества в целом не мешало Розанову сопоставлять поэта с другими писателями. Образ Пушкина может меняться в зависимости от контекста, в который помещает его Розанов, и каждый раз выделенные и акцентированные критиком те или иные черты Пушкина будут служить для создания характеристики интересующего его художника. Пушкин не просто становится неким эталоном, но в некоторых случаях оказывается самостоятельной ценностью и сам по себе выступает в качестве критерия оценки. Как уже отмечалось выше, Розанов впервые обращается к личности Пушкина для того, чтобы лучше понять сущность Гоголя. В статье 1891 г. «Пушкин и Гоголь» критик приходит к выводу, что эти писатели различаются и по форме, и по внутренней сущности творчества. «Разнообразный и всесторонний» Пушкин составляет «антитезу к Гоголю, который движется только в двух направлениях: напряженной и беспредметной лирики, уходящей ввысь, и иронии, обращенной ко всему, что лежит внизу»435. Самым важным для Розанова является то, что в отличие от Гоголя Пушкин не навязывает читателю своего мировоззрения. В заметке «Кое-что новое о Пушкине» (1900 г.) Розанов утверждает, что Гоголь, создав образ Янкеля, только прикоснулся к еврейской теме, а «Пушкин сразу 433 Там же. С. 591. Розанов В.В. С вершины тысячелетней пирамиды // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 671. 435 Розанов В.В. Пушкин и Гоголь // Розанов В.В. Легенда... С. 137.

угадал: всемирное в «жиде» – его старость»436, то есть критик считает взгляд поэта более проницательным и точным. В статье «Гоголь» (1902 г.) Розанов подчеркивает, что Пушкин показал красоту души русского человека, однако в то же время он указывает, что поэт не создал «таких чудодейственных фантазий, как Гоголь»437. По мнению критика, «русское» в Пушкине естественно возвышается «до величайшей, до глубочайшей и высочайшей общечеловечности», и заслуга Пушкина заключается в том, что с него «начинается русский настоящий патриотизм, как уважение русского к душе своей, как сознание русского о душе своей»438. При этом он считает, что творчество Пушкина настолько определяется индивидуальным складом его души, что бессмысленно выделять его последователей в качестве особой школы. Розанов называет «биографическими» страдания поэта, подчеркивая, что все переживания сливаются у него «в какую-то гармонию». В заключение критик заявляет, что невозможно объяснить феномен появления Пушкина: он просто «удался» истории. В отличие от предыдущей статьи в работе «Загадки Гоголя» (1909 г.) Пушкин представлен критиком как нормальный и лишенный тайн художник, единственную загадку которого составляет уяснение того, «каким образом можно было без борьбы, без усилий, даже без видимых размышлений стать в самую точку, в самую середину, откуда во все стороны расходятся лучи этой нормативности, этого спокойного и прекрасного в человечестве»439. Розанов не находит для Пушкина ни одной параллели ни в мировой литературе, ни в «мировой психологии» и ставит его наследие выше произведений и Лермонтова, и Гоголя. Критик приходит к выводу, что «душа Пушкина осталась свободной и непреклонной даже перед такими могуществами, как христианство и как обаяние и сила античной цивилизации, перед которыми решительно никто не мог устоять»440. Этим Пушкин напоминает Розанову Рафаэля, вместившего в себя «частицу ангела». В Пушкине, несмотря на однообразие, простоту и покой, тоже был сверхъестественный луч. Однако в отличие от Гоголя эти качества в Пушкине трудно рассмотреть, так как «все в нем лишь “просвечивает”, а не кидается в глаза»441. Но вывод о достоинствах творчества Пушкина не является окончательным, потому что в статье этого же года «Русь и Гоголь» оказывается, что вовсе не Пушкин, а Гоголь показал нам высшее могущество слова. Пушкин возвел в идеал такие черты 436 Розанов В.В. Кое-что новое о Пушкине // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 184. Розанов В.В. Гоголь // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С.120. 438 Там же. 439 Розанов В.В. Загадки Гоголя // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 333. 440 Там же. С. 334. 441 Там же.

русского народа, как простота, кротость, терпение и всемирная отзывчивость. Он возвеличил своими поэтическими образами «бедный и несвободный русский народ», тогда еще неизвестный в Европе с духовной стороны. А Гоголь «необъяснимыми тревогами души своей <…> разлил тревогу, горечь и самокритику по всей Руси»442. Однако в творчестве обоих писателей русское слово получило «последний чекан». Именно они определили золотой век русской литературы443. И все же в работе «Гений формы» (1909 г.) Розанов указывает, что форма произведений Гоголя совершеннее пушкинской. Гоголевское повествование «по яркости, силе впечатления, удару в память и воображение» превосходит Пушкина444. Кроме того, Гоголь «страшным могуществом отрицательного изображения отбил память прошлого», которая была характерна для творчества Пушкина. В статье этого же года «Отчего не удался памятник Гоголю?» Розанов повторяет эту мысль, утверждая, что «форма» Гоголя и его «словечки» подчинили себе даже Пушкина. Очевидно, что в данном случае критик интерпретирует факты так, как ему необходимо для подтверждения мысли о неодолимости влияния творчества Гоголя. Эту же идею Розанов развивает в работе «Гоголь и его значение для театра» (1909 г.), утверждая, что «все последующее движение русского театра продолжало и продолжает собою Гоголя, а не Пушкина, продолжает ”Ревизора”, а не продолжает ”Бориса Годунова”»445. Таким образом, Розанов, обращаясь к Пушкину для определения особенностей творчества Гоголя, испытывает постоянные сомнения по поводу критерия оценки. С одной стороны, Гоголь являет собой отклонение от естественного пути развития литературы, с другой стороны, он, считает Розанов, оказал более сильное воздействие на общество, хотя творчество Пушкина, как указывалось ранее, тоже имело большое воспитательное значение. Критик не может прийти к однозначному мнению о том, что составляет высшее могущество слова: быть душевно близким каждому, давая ему возможность оставаться самим собой, или же воздействовать на общественное самосознание. Розанов отдает предпочтение то одному, то другому варианту, не делая окончательного выбора. Тем не менее по сравнению с гоголевским творчество Пушкина представляется критику более светлым и жизнеутверждающим, то есть в данном контексте актуализируется положительное содержание определения «аполлонический».

442 Розанов В.В. Русь и Гоголь // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 353 Там же. С. 354. 444 Розанов В.В. Гений формы // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 347. 445 Розанов В.В. Гоголь и его значение для театра // Розанов В.В. Среди художников. С. 300.

Совсем по-другому предстают личность и творчество Пушкина, когда Розанов начинает сравнивать его с Лермонтовым. Уже в статьях «Вечно печальная дуэль» (1898 г.) и «Заметка о Пушкине» (1899 г.) Розанов, указывая на то, что в произведениях Пушкина материя преобладает над духом, считает преобладающим у поэта ум, а не поэтический гений, противопоставляя его стихийному Лермонтову. В работе «Концы и начала, “божественное” и “демоническое”, боги и демоны (По поводу главного сюжета Лермонтова)» (1902 г.) Розанов, сравнивая изображение младенца в творчестве обоих поэтов, утверждает, что Пушкин «чувствует младенца» идиллически, а Лермонтов физиологически. На основании этого сравнения критик приходит к выводу о различии в природе поэтического взгляда у Пушкина и Лермонтова: взгляд Пушкина скользит по предмету художественно успокоенным «горизонтальным лучом», а взгляд Лермонтова падает на предмет вертикально, пронзая его446. В статье «Пушкин и Лермонтов» (1914 г.) Розанов уподобляет творчество Пушкина библейскому раю. Пушкин воспевает счастье и мировую гармонию, он «закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей, и, можно сказать, глава мирового охранения»447. Поэт, по мнению критика, отвечает на все мучающие человечество вопросы: «на вопрос, как мир держится и чем держится», и на другой «стоит ли миру держаться»448. Если прислушиваться только к Пушкину, то ни перемен, ни движения в мире происходить не будет. При Пушкине должна быть «одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующий глаз»449. Но мир находится в движении и этим отрицает и рай, и счастье, и блаженство. Покоя нет, считает критик, потому что люди умирают: «… если “смерть”, то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаясь до задыхания»450. Поэтому соотношение творчества Пушкина и Лермонтова Розанов уподобляет истории человеческого грехопадения: «Лермонтов, самим бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, почему мир вскочил и убежал»451. Однако ни один из поэтов не воплощает всей сути бытия, потому что мир движется, и это есть отрицание Пушкина, но в его движении есть и гармония, а это уже выглядит отрицанием Лермонтова. Эта идея наглядно демонстрирует плюралистический и в то же время целостный подход к литературе. Розанов не только стремится охватить разные стороны явления и показать его закономерное развитие, но и старается 446 Розанов В.В. Концы и начала…// Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 88. Розанов В.В. Пушкин и Лермонтов // Пушкин в русской философской критике. С. 191. 448 Там же. 449 Там же. 450 Там же. 451 Там же. С. 192.

обрисовать общую картину литературного процесса, в котором находится место каждому писателю: то, что разрушает один, непременно восстанавливает другой. Если в работе «Загадки Гоголя» Пушкин предстает «Рафаэлем слова», существом необыкновенным, то в статье «О Лермонтове» (1916 г.) Пушкин уже обыкновенен, хотя и достиг «последних граней, последней широты в этом обыкновенном “нашем”»452. Оставаясь всеобъемлющим, он вполне согласуется с духом прежней русской литературы, вписывается в рамки литературного процесса того времени. Зато, по мнению Розанова, совершенно необыкновенным был Лермонтов, который предстает всегда новым и неожиданным. Сопоставляя Пушкина с Лермонтовым, Розанов приходит к однозначному мнению о превосходстве динамического начала перед статическим и способности передавать исключительные настроения перед воспеванием счастья и мировой гармонии. В данном контексте реализуется негативный смысл определения «аполлонический». Однако гармоничность, спокойствие и рациональность Пушкина возникают исключительно при сравнении его с Лермонтовым, что и подтверждается при анализе других отрывков. Ведь в заметке «Духовенство, храм, миряне» (1903 г.) Розанов характеризует талант Пушкина как «глубоко не диалектический, иногда прямо не умный, и столь всегда вдохновенный»453, что прямо опровергает его тезис об «уме» поэта. В путевом очерке «Капище Молоха» (1905 г.) критик замечает: «… и Пушкин – не “разум”: но разве мы его отдадим за “периодический закон” Менделеева?»454, признавая тем самым иррациональное начало главным в сознании поэта. И, наконец, в статье «О благодушии Некрасова» (1903 г.) Розанов объединяет обоих поэтов, противопоставляя их Некрасову по признаку спонтанности творчества: стих «в них рождался сам, и им трудно было не писать, невозможно не писать»455. И теперь он называет и Пушкина, и Лермонтова «вовсе необыкновенными, “демоническими” что ли или ”божественными”»456. Если в сознании критика возникает имя Некрасова, то оно акцентирует в образе Пушкина признак народности. В статье 1897 г. «Два вида правительства» Розанов писал, что Пушкин «народен и историчен» и именно это раздражает приверженцев западного пути развития России457. Но в статье «25-летие кончины Некрасова» (1902 г.) Розанов утверждает, что «по “русизму” нет поэта еще такого, как он: тут отступают, 452 Розанов В.В. О Лермонтове // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С.642. Розанов В.В. Духовенство, храм, миряне // Розанов В.В. Около церковных стен. М., 1995. С. 181. 454 Розанов В.В. Капище Молоха // Розанов В.В. Среди художников. С. 132. 455 Розанов В.В. О благодушии Некрасова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 135. 456 Там же. 457 Розанов В.В. Два вида правительства // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 21.

как сравнительно иностранные, Пушкин, Лермонтов, да даже и Гоголь»458. Некрасов, следовательно, оказывается поэтом более народным, чем Пушкин. Налицо различные понимания «народности». Пушкин народен в силу его всемирной отзывчивости, так как эта отзывчивость – национальная черта русского народа, а Пушкин – наивысшее ее воплощение. Некрасов же народен в силу использования в поэзии элементов фольклора. Противопоставляя подлинно народную и близкую к фольклору поэзию, Розанов, тем не менее, не ставит Некрасова выше Пушкина. Он считает, что это «люди вовсе разных категорий, разных призваний, разной исторической роли»;

Пушкина можно сопоставлять с Гоголем и Лермонтовым, а Некрасова с ними сравнивать «так же странно, как спрашивать, что лучше, железная дорога или Жанна д’Арк»459. В заметке 1906 г. «В настроениях дня» Розанов замечает, обращаясь к одному из стихотворений Пушкина («Тьмы низких истин…»), что «стих этот, дворянский, не трудолюбивый стих, проговоренный с балкона того дома, который построили голодные мужики и которым за работу ничего не заплатили»460, подчеркивая, таким образом, разрыв между дворянской и народной культурой. В статье 1908 г. «Некрасов в годы нашего ученичества» в сравнении со стихотворениями Некрасова Розанову снова кажется «деланною, ненатуральною» «простонародность» Пушкина. Даже в «Сказке о царе Салтане» критику видится «некий барин, погружавший себя в народность, в интерес и любовь к народному, хотя бы и гениально»461. Следовательно, в этом контексте в подходе критика к анализу творчества поэта начинает возникать социологический критерий. Розанов фактически противопоставляет творчество двух поэтов по классовому признаку, следуя в этом за отвергаемым им Писаревым. Однако в статье «Попы, жандармы и Блок» (1909 г.) Розанов опять возвращается к мысли о том, что «с народом не расходится и не расходилось талантливое в образованном нашем классе, а разошлось с ним единственно бесталанное в нем»462. Именно поэтому «не разошелся с Русью и Пушкин, он написал “Бориса Годунова” и сказки, не разошелся Лермонтов, он написал ”Купца Калашникова”, не разошелся Гоголь»463. Мы видим, что одно и то же произведение («Сказка о царе Салтане») интерпретируется критиком то как произведение барина, «погружающего себя в народность», то как истинное выражение духа русского народа.

458 Розанов В.В. 25-летие кончины Некрасова // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 109. Там же. С. 118. 460 Розанов В.В. В настроениях дня // Розанов В.В. Когда начальство ушло… М., 1997. С. 137. 461 Розанов В.В. Некрасов в годы нашего ученичества // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 248. 462 Розанов В.В. Попы, жандармы и Блок // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 332. 463 Там же.

Эти колебания в определении «качества» народности Пушкина прямо связаны с общим культурным контекстом. По сравнению с Некрасовым Пушкин кажется Розанову «холодным», он несет на себе отпечаток чужой «барской» культуры, но по сравнению с декадентами – он «теплый», народный. Все эти рассуждения Розанова сводятся к различным трактовкам понятия «народность». Первое, более широкое, выражает дух нации, второе, более узкое, касается конкретного воплощения мотивов народного творчества. В дальнейшем это противопоставление продолжает сохраняться. В «Уединенном» Розанов рассказывает о том, что во время его обучения в гимназии «о Пушкине даже не вспоминали», зато Некрасовым «зачитывались до одурения, знали каждую его строчку, ловили каждый стих». Вероятно, именно здесь истоки того восхищения Некрасовым, которое время от времени заставляет Розанова ставить его хотя бы по одному признаку - выше Пушкина. В «Сахарне» критик снова замечает, что «есть стороны, есть уголок какой-то мысли и жизни, где Некрасов действительно «стоит Пушкина», потому что «после Пушкина или всей его “народности” люди не пошли в деревни, а <…> ”хождения в народ” 70-х годов было вызвано именно Некрасовым»464. Но в общем и целом отношение Розанова к «обличительному направлению» в литературе, к которому принадлежит Некрасов, скорее отрицательно. В одной из своих заметок он с удовлетворением замечает, что Пушкин без потерь прошел через критику 60-х гг., которая «ни одной ниточки … не сожгла в нем»465. Более того, это испытание доказало истинное значение поэта, ибо эта «злобная» и «дерзкая» критика только подтвердила ценность творчества Пушкина. В статье 1908 года «Как святой Стефан порубил “Прокудливую березу” и как началось на Руси пьянство» Розанов очень определенно высказывается о месте Пушкина в русской культуре: при мысли о том, что Пушкин может быть забыт, Розанов восклицает, что «мы прокляли бы эпоху, прокляли бы тех русских, которым Пушкин сделался окончательно и решительно ненужным!»466 Критик утверждает, что «Пушкин есть мера русского ума и души: мы не Пушкина измеряем русским сердцем, а русское сердце измеряем Пушкиным: и Россия, отряхнувшая от своих ног Пушкина, - просто для нас не Россия, не отечество, не ”своя стран”а»467. Таким образом, Розанов переворачивает представление о народности Пушкина, так что теперь сам поэт становится признаком «русскости», не Розанов В.В. Сахарна. С. 189. Розанов В.В. На книжном и литературном рынке (Диккенс) // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 287. 466 Розанов В.В. Как святой Стефан… // Розанов В.В. Во дворе язычников. М., 1999. С. 379. 467 Там же.

465 просто наилучшим выразителем основных качеств русского народа, а средоточием этих качеств. Снова творчество Пушкина оказывается самостоятельной ценностью. 2.1.2. Пушкин и теория мистического значения пола Свою складывающуюся концепцию пола, семьи и брака Розанов впервые прилагает к Пушкину в 1900 г. В заметке «Кое-что новое о Пушкине» критик утверждает, что Пушкин угадал суть еврейства, состоящую в семейственности и религиозности468. Однако, в отличие от творчества Гоголя и Лермонтова, в Пушкине Розанова больше привлекают даже не художественные произведения, а события его биографии, которые он интерпретирует в рамках своей теории. К последним годам жизни поэта Розанов обращается после статьи «Судьба Пушкина» Владимира Соловьева (1897 г.). В работе «Христианство пассивно или активно» (1897 г.) Розанов критикует концепцию Соловьева, который судьбу Пушкина целиком и полностью выводил из особенностей его личности и поведения. По мнению Розанова, Соловьев «существенно неправильно понял христианство», приписал ему смирение и покорность и поэтому «осудил поэта за активность». Розанов сравнивает Пушкина с солдатом, в сражении честно защищавшим «ближайшее отечество свое – свой кров, свою семью, жену свою»469. Критик заявляет, что все это полностью согласуется с «активным христианством». На упрек Соловьева в отношении Анны Керн, которую Пушкин одновременно называл и «гением чистой красоты» и «вавилонской блудницей», критик отвечает, что «красота телесная есть страшная и могущественная, и не только физическая, но и духовная вещь;

и каково бы ни было содержимое “сосуда” – он значащ и в себе, в себе духовен и может пробудить духовное же»470. То есть, по Розанову, первое определение относится к впечатлению, произведенному на поэта внешностью Анны Керн, а второе обозначает ее внутреннюю сущность. В заметке «Памяти Вл. Соловьева» (1900 г.) Розанов называет статью «Судьба Пушкина» неудачной и причину этой неудачи видит в том, что Соловьеву всегда недоставало «спокойствия суждения» и «чувства действительности». Идеи, на основании которых написана эта статья, кажутся Розанову «привлекательными и правдоподобными», но «Пушкин со своей печальной семейной историей запутался в эти идеи как в тенета»471.

468 Розанов В.В. Кое-что новое о Пушкине // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 184. Розанов В.В. Христианство пассивно или активно // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 151. 470 Там же. С. 152. 471 Розанов В.В. Памяти Вл. Соловьева // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 67.

В путевом очерке 1898 г. Розанов упоминает об общественном положении Пушкина как «глубокой практической коллизии»472, которую пришлось пережить поэту. В статье того же года «Брак и христианство», рассуждая о ревности, Розанов называет Пушкина и Отелло «чистейшими сердцем» и утверждает, что «только человек грязный, только на последней ступени полового загрязнения, становится индифферентен ко всякой верности ли, измене ли»473. В 1899 г. в работе «Из седой древности» Розанов снова обращается к семейной ситуации Пушкина и говорит о «глубокой тоске» поэта «при попытках загрязнить его домашнюю жизнь»474. По мнению Розанова, брак произвел в Пушкине благотворную перемену: «… невольно, еще легкомысленный вчера, он сегодня становится задумчивее, завтра начинает искать новых книг и совершенно противоположных прежним впечатлений»475. После женитьбы Пушкин возрождается, так как начинает по-другому рассматривать отношения полов: «Угол зрения у него меняется;

и гораздо раньше, чем рождается у него ребенок и начинается полная семья, мы видим его уже другим»476. Полностью ситуация, которая привела к смерти поэта, разъясняется критиком в работе «Еще о смерти Пушкина» (1900 г.). Эта работа представляет собой отклик на статьи П.П. Перцова и Рцы, трактующие ситуацию последних лет жизни Пушкина. В ней Розанов вновь обращается к статье В. Соловьева, называя ее «ужасно смешной», так как философ «попытался доказать, что это не “нечистый” унес у нас Пушкина, а ангел»477. Розанов по-прежнему не согласен с мнением Соловьева о том, что после дуэли Пушкин обязательно поехал бы «на Афон», то есть начал бы каяться. Для Розанова «Пушкин вспыхнул правдою и погиб», «он был прав и свят в эти 3-5 предсмертных дней, но он <…> был не прав 3-5 предсмертных лет, и <…> “все произошло так, как должно было произойти”»478. Мы видим, что, возражая В. Соловьеву, критик точно так же считает смерть Пушкина закономерной, хотя и подводит под это мнение другое обоснование. По Розанову, суть пушкинской драмы заключалась в том, что «Пушкин не имел в собственных данных фундамента спокойствия и уверенности»479. Критик сопоставляет Пушкина с мужем из «Графа Нулина» и утверждает, что «вещим, Розанов В.В. С юга // Розанов В.В. Иная земля, иное небо…: Полное собрание путевых очерков 18991913 гг. М., 1994. С. 21. 473 Розанов В.В. Брак и христианство // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. М., 1995. С. 116. 474 Розанов В.В. Из седой древности // Розанов В.В. В мире неясного и нерешенного. С. 362. 475 Там же. С. 363. 476 Там же. 477 Розанов В.В. Еще о смерти Пушкина // Розанов В.В. Легенда... С. 426. 478 Там же. С. 428. 479 Там же. С. 429.

гениальным и простым умом он почуял, что если «ничего еще нет», то «психологически и метафизически уже возможно», уже настало время ему самому испить черную чашу»480. Причина произошедшего в том, что Наталья Гончарова «только фактически стала супругой и матерью, а поэтически и религиозно так и замерла, умерла девушкой»481. Розанов сравнивает отношения Пушкина и его жены с увлечением Марии Мазепой, то есть накладывает на реальные события биографии поэта отношения своих персонажей. И в этом странном соревновании Пушкин, по мнению критика, безнадежно проигрывает своему герою: «… великий и страстный политик, молитвенник, художник, Мазепа и в 63 года был свежее и чище, был более похож на Иосифа Прекрасного, чем Пушкин, далеко отошедший от Иосифа в 16 лет (“Вишня”)»482. Пушкин для Наташи Гончаровой был «тем “действительным статским советником”, хлопотавшим у правительства разрешения издавать журнал, - к которому ее приревновал г. Рцы», поэтому она его не любит и любить не может. Таким образом, критик настаивает на отсутствии подлинной близости между Пушкиным и его женой. Еще одну параллель семейной драме Пушкина Розанов находит в «Соборе Парижской Богоматери» В. Гюго. Пушкин оказывается похожим на «угрюмого, ученого, гениального монаха», который «страстно-нежно и безнадежно» полюбил ЭсмеральдуГончарову. В результате этих рассуждений Розанов приравнивает Пушкина к «статскому генералу», который заподозрил в Дантесе «счастливого адъютанта», или к мужу из «Графа Нулина», почувствовавшему в Дантесе возможного «помещика 23 лет Лидина». Следовательно, ревность Пушкина не реальна, а вымышленна. Критик настаивает на невиновности Натальи Гончаровой: «… она не согрешает», но и не дает мужу «святого, как положительного», «небесной поволоки глаз», «воздушного смеха» вместо «мертвенной улыбки»483. Все это, не будучи обращено к Пушкину, «могло бы обратиться к «Лидину», а за неимением его – вообще отсутствует»484. Для Василия Розанова единственная возможность для женщины реализовать свою личность - это «детская и спальня, семья и настоящий муж»485. Пушкин отнял у Гончаровой надежду стать настоящей женой, «приласкать любимого человека»;

«он мог гениально ее ценить, но создать и выжать из себя форм обращения и быта, бытья, “житья-бытья” <…> он не сумел»486. Когда выяснилось, что она не 480 Там же. Там же. С. 432. 482 Там же. С. 435. 483 Там же. С. 430. 484 Там же. С. 431. 485 Там же. С. 437. 486 Там же. С. 431.

любит, поэт заметался, и у него не оказалось иного выхода, как убить или умереть самому. Критик считает, что «Пушкин был виновен перед Гончаровой», так как не сумел создать настоящей семьи, «святого дома»487. Согласно концепции Розанова пол есть «мистическое лицо в нас, второго, ноуменального порядка», и поэтому нельзя «мистический узел семьи, мистическую душу семьи, ангела семьи образовать на почве искусственного согласия»488. По Розанову, «гений и поэзия семьи вспыхивают тогда, когда есть единство субъективного лица в кажущихся двоих», и устроить это может только Бог. А в браке Пушкина и Гончаровой «это ”Бог и одно” у них не существовало и даже не начиналось, не было привнесено в их дом»489. Такой брак Розанов сравнивает с «неуместным пиршеством» в месте, где стояло святилище древнего бога, за которое совершенно справедливо поплатился «старейший и опытнейший». В данной статье критик осуждает поэта за легкомысленное отношение к вопросам семьи и брака, но в дальнейшем его высказывания на эту тему не столь однозначны. В заметке «Когда-то знаменитый роман» (1905 г.) Розанов отмечает, что Пушкин или «праотцы», «мало помышлявшие об «умеренности и аккуратности» в сфере отношений между полами, «отличались изумительной, совершенно не имеющей себе конца добротою, благостью, готовностью все для другого сделать, правдивостью, прямотою»490. А в работе «Виардо и Тургенев» (1910 г.) критик говорит о том, что «тот, кто истинно и высочайше любит, всегда лучше слабейшей и менее любящей стороны: как Пушкин – Гончаровой»491. В статье «К кончине Пушкина (По поводу новой книги П.Е. Щеголева «Смерть Пушкина»)» (1916 г.) Розанов пишет, что из уважения к поэту вообще не надо «поднимать и пересматривать этой истории». Вопрос о смерти Пушкина для критика совершенно ясен. Розанов считает, что на самом деле встретились разнонаправленные судьбы, а каждый из участников трагедии просто следовал своему характеру. Пушкин погиб оттого, что захотел изменить сложившуюся ситуацию. Поэт родился «не для жены своей и не для этого общества», но «вошел в это общество» по своей воле492. Пушкин был «пантеистом любви», но выбрал себе одну жену и должен был любить ее одной любовью, хотя носил в себе «любовь всех типов и степеней, всех форм и 487 Там же. С. 437. Там же. С. 438. 489 Там же. С. 439. 490 Розанов В.В. Когда-то знаменитый роман // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 191. 491 Розанов В.В. Виардо и Тургенев // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 440. 492 Розанов В.В. К кончине Пушкина // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 644.

температур»493. Розанов анализирует письмо Пушкина к Наталье Николаевне, и оно кажется ему чудовищным по выбору лексики и общему тону. По мнению критика, так жене писать нельзя, адресат такого письма «получает полную волюшку» и может вести себя так, как будто он абсолютно свободен. Поэтому то, что произошло, после подобного письма является закономерным особенно для той «универсальнолюбовнической» эпохи. Розанов в этой статье возлагает ответственность за гибель Пушкина не на самого поэта, а на эпоху, полагая, что в те времена никто не искал «своего», мифологически считая «своим» весь мир. Критик заявляет, что поэт не вынес «момента травимости себя», а не факта настоящей или мнимой неверности494. Причиной травли Пушкина, которая и привела к дуэли, Розанов считает его эпиграмму на графа Уварова, историю же с Геккернами называет поводом, взятым «как попало». В данной статье критик снимает с Пушкина обвинение в пренебрежении мистическим смыслом брака. Универсальный и всемирно отзывчивый Пушкин не может остановиться на чем-то одном, поэтому он не может любить одну женщину и переносит на жену свое отношение к женщинам вообще. В свою очередь, для его жены – обыкновенной женщины – эта универсальность оборачивается отсутствием точки опоры. «Где, наконец, муж?»495 - как бы вопрошает она, а мужа – нет, есть бесконечная череда масок. Розанов объясняет семейную трагедию свойством личности Пушкина некой «всеядностью», одинаково проявлявшейся и в его творчестве, и в его жизни. Для Розанова семья священна, и неспособность Пушкина-человека к семейной жизни представляется ему качеством отрицательным. Применительно же к творческой личности, Пушкину-поэту, Розанов именно «пантеизм любви» рассматривает как условие проявления гениальности, восхищаясь тем временем, когда считали своим весь мир, любили всех женщин и писали гениальные стихи. Обыкновенные верные мужья своих жен, по мнению критика, не умеют писать таких стихов496. Таким образом, опровергая В.С. Соловьева и утверждая, что он Пушкина и его «печальную семейную историю» запутал в своих отвлеченных идеях, Розанов производит в точности такую же операцию. Но так как у него отсутствует более или менее определенная интерпретация личности и творчества Пушкина, то в разных статьях акцентируются различные компоненты образа поэта. В статье «Из седой древности» Розанов отмечает, что брак своей мистической силой возродил Пушкина к новому совершенству. В работе «Еще о смерти Пушкина» поэт представлен как 493 Там же. С. 645. Там же. 495 Там же. С. 646. 496 Там же. С. 647.

скучный генерал от литературы, который не может увлечь женщину, как угрюмый ученый монах Клод Фролло, виновный в извращении мистической сущности брака. Вероятно, здесь в негативном контексте («скука») реализованы такие семантические оттенки определения «аполлонический», как ‘стройность’, ‘мудрость’, ‘соразмерность’. В статье «К кончине Пушкина» образ поэта существенно изменяется. Опираясь на понятие всемирной отзывчивости, Розанов описывает Пушкина как человека, органически неспособного к семейной жизни, тем самым снимая с него ответственность за несложившийся «святой дом». Самое раннее упоминание о Пушкине содержится в книге «О понимании», где Розанов говорит об отсутствии у поэта внутреннего разлада. Дальнейшие высказывания критика колеблются от абсолютно положительных до отрицательных. Одной из причин появления негативных отзывов можно назвать то, что по сравнению с необыкновенной полнотой Пушкина критик чувствует себя «растрепанным», «судорожным» и «жалким». Другая причина заключается в концепции Достоевского, которая была принята Розановым безоговорочно, хотя его впечатление от произведений поэта, несомненно, отличается от конструктов данной теории. Розанов все время пытается избавиться от явно неустраивающей его формулы «всемирная отзывчивость», так что часть противоречий статей о Пушкине является прямым следствием его скрытой полемики с Достоевским. Идея всемирной отзывчивости оказывается неприемлемой, потому что для Розанова любить все одинаково – значит не любить ничего в отдельности. Критик просто не может понять, как Пушкин способен чувствовать и воплощать в своих произведениях вещи диаметрально противоположные. Поэтому «универсальный» Пушкин предстает в его изображении чередой масок, которые меняются в зависимости от декораций. Владимир Соловьев предполагал у поэта смену противоположных состояний, чередование высокого и низкого, то есть для него Пушкин как бы колеблется относительно вечных и нерушимых ценностей мироздания. А для Розанова мир движется вокруг поэта, медленно следящего за сменой впечатлений. Но такой Пушкин интерпретируется критиком как универсальный гений, рядом с которым, однако, холодно простому земному человеку. На идею всемирной отзывчивости накладывается определение «художникнаблюдатель», данное Пушкину самим Розановым. Это делает образ поэта статичным и ограничивает влияние его творчества, так как Пушкин оказывается сосредоточенным исключительно на земном. Но поэт, не чувствующий внутреннего разлада, не может быть «всем» для русского общества. С конца 1890-х гг. в связи с укоренением в культуре концепции двух творческих начал Розанов начинает отдавать предпочтение стихийному началу. После этого роль Пушкина сводится критиком к обучению и воспитанию молодого поколения, и для него более важным оказывается философское содержание поэзии Пушкина. «Универсальность», «статичность» и уже упомянутую «скуку» можно считать компонентами определения «аполлонический». Это качество, вначале имевшее положительное значение, постепенно отодвигает Пушкина в литературной иерархии Розанова на второй план. Однако при сопоставлении поэта с другими писателями становятся актуальными различные элементы его образа. Сравнивая Пушкина и Гоголя, критик обращает внимание на ясность, гармоничность и жизнеутверждающее начало в творчестве поэта. В отличие от Гоголя Пушкин сохраняет уважение к человеческой личности, так что, любя его поэзию, можно оставаться самим собой. Но при сопоставлении с Лермонтовым Пушкин интерпретируется как рациональный поэт, неспособный передавать исключительные настроения. Стихийный Лермонтов, показывающий, как мир «вскочил и убежал», оказывается для критика более интересным. В результате получается, что Пушкин нужнее Гоголя, но Лермонтов важнее Пушкина. Идея всемирной отзывчивости влияет также на определение степени народности творчества Пушкина. Поэзия Пушкина народна в силу того, что эта отзывчивость является национальной русской чертой. Однако по сравнению с творчеством Некрасова, который использует элементы фольклора, произведения Пушкина несут на себе отпечаток чужой «барской» культуры. В то же время при сопоставлении с декадентами Пушкин оказывается все-таки народным поэтом. Поэтому одно и то же произведение («Сказка о царе Салтане») в зависимости от контекста интерпретируется критиком двояко: то как сочинение барина, «погружающего себя в народность», то как истинное воплощение духа русского народа. Видимое противоречие объясняется различными трактовками понятия «народность». В первой, более широкой, это выражение духа нации, вторая, более узкая, означает включение в творчество элементов фольклора. Новая концепция места и роли литературы в русском историческом процессе, которая начинает складываться у Розанова около середины 1910-х гг., также не оформляет целостный комплекс представлений о Пушкине. Преувеличивая воздействие литературы на жизнь, критик утверждает, что творчество поэта составляет славу гибнущей России, но в то же время Пушкин вместе со всей русской литературой несет ответственность за разрушение государства. Когда Розанов противопоставляет поэзию Пушкина обличительному направлению литературы, он оценивает ее положительно, но при выяснении отношения поэзии Пушкина к действительности встает на сторону живой жизни и принижает значение пушкинского наследия. Отсутствие определенной характеристики образа Пушкина и четкого мнения о его месте и значении сказалось также в интерпретации Розановым биографии поэта. Здесь сталкиваются две стороны теории Розанова: мистическая сущность брака противоречит тому взлету творческой энергии, который может явиться следствием многочисленных любовных отношений. Розанов довольно резко критикует В.С. Соловьева за его статью «Судьба Пушкина», но сам по сути дела точно так же «вовлекает» Пушкина с его «печальной семейной историей» в свои собственные отвлеченные мистико-философские рассуждения. Общим местом в литературоведении стало указание на любовь и безоговорочное почтение, которые Розанов испытывал к Пушкину. Однако, как видно из вышеизложенного, отношение Розанова к поэту было далеко не столь однозначным. Несомненно, что понять многосторонность Пушкина Розанову, который сам не признавал ограничений внутренней жизни, было намного проще, чем рационалисту и строгому моралисту Владимиру Соловьеву. Но, тем не менее, Розанову склонность Пушкина к совмещению противоположного вовсе не кажется свойством, которое присуще ему самому. Очевидно, что, обвиняемый современниками в беспринципности, «беззаконник», как называла его Зинаида Гиппиус, Розанов себя таковым не считает. Душа – одна, просто стороны ее, выражаемые в один из моментов бытия, – разные. Для Розанова противоположности на самом деле являются чем-то единым, однако он в Пушкине отрицает эту целостность. Хотя более или менее определенного образа Пушкина у Розанова не сложилось, это не мешает критику делать его неким эталоном по отношению к другим писателям, а также «измерять» Пушкиным различные явления общественной и литературной жизни. Как видно из вышеизложенного, отношение Розанова к Пушкину не имеет ничего общего с мифом. Наоборот, Розанов все время старается рационально осмыслить те или иные стороны творческого наследия и биографии Пушкина при помощи различных аспектов своих философских воззрений. Однако творчество поэта настолько многообразно, что в нем оказалось возможным найти примеры даже для взаимоисключающих положений. Розанов словно пытается подойти к поэту с разных сторон для того, чтобы можно было его лучше и точнее определить. Но от розановских определений Пушкин постоянно ускользает. Вот почему критик все время поднимает одни и те же вопросы, так до конца и не разрешая их.

2.2. Розанов и Гоголь Полемика Розанова с Гоголем постоянно привлекает внимание различных исследователей. Синявский считает, что многолетняя «борьба» Розанова с Гоголем была связана с какой-то чрезвычайно важной пружиной его жизненного и творческого пути497. По мнению исследователя, писатель всю жизнь «мучился» Гоголем, пытался Гоголя преодолеть, и эта борьба носила глубоко религиозный характер498. Розанов не признает за Гоголем значения мыслителя и направляет удар против Гоголя– художника, но при этом он очень высоко оценивает собственно художественные достоинства прозы Гоголя, трактуя их, тем не менее, как «пустую скорлупу формы». Эта пустота, считает Синявский, дает Розанову право поставить знак равенства Причиной ненависти Розанова к Гоголю Синявский считает, прежде всего, их между Гоголем и чертом и заявить, что ныне в эту пустоту проваливается вся Россия. стилистическую несовместимость: «Розанов в своей духовности тяготеет к бесформенности, в то время как Гоголь весь в форме, притом в форме гипертрофированной, преувеличенной»500. Кроме того, именно с Гоголя начинается русский либерализм, который, по Розанову, привел к краху все русское. В результате своих рассуждений автор книги «”Опавшие листья” Василия Васильевича Розанова» приходит к выводу, что многолетнее отталкивание от Гоголя закончилось для Розанова самым полным примирением после революции 501. К сожалению, при анализе истории отношений Розанова к Гоголю Синявскому не удалось раскрыть единство противоречий, свойственных, по его мнению, этому писателю. Автор словно бы втягивается в мир Розанова и начинает мыслить не менее парадоксально. Отсутствие четкости приводит к тому, что весьма любопытная и, несомненно, верная идея о религиозной природе отрицания Гоголя сужается до мысли о стилистической несовместимости этих авторов. Кроме того, анализируя розановскую концепцию творчества Гоголя, Синявский не рассматривает ее эволюцию, что противоречит его же идее «ветвистости» мышления этого писателя.

497 Синявский А. «Опавшие листья» Василия Васильевича Розанова. С. 286. Там же. С. 287. 499 Там же. С. 288. 500 Там же. С. 291. 501 Там же. С. 286.

В отношении Гоголя А.Н. Николюкин отмечает у Розанова две тенденции: отталкивание от Гоголя и славянофилов и вместе с тем глубокое их почитание. Исследователь объясняет представление о Гоголе как о великом мастере фантастического и ирреального реакцией Розанова на позитивистскую трактовку творчества писателя. Николюкин считает заслугой Розанова прочтение «Мертвых душ» в контексте истории и бытия всего человечества, а не только с учетом исторических обстоятельств России эпохи Николая Первого. В утверждении критика, что творчество Гоголя было неправильно понято русским обществом, исследователь усматривает предвосхищение нынешней рецептивной эстетики502. Он утверждает, что ни к какому явлению, тем более к такому грандиозному, как Гоголь, Розанов не подходил однолинейно, одномерно, и обращает внимание на то, что эту проблему Розанов решал по-разному в различные периоды своей жизни503. Наиболее позитивными в отношении к Гоголю автор считает очерки Розанова 1902-1909 гг. В его статье 1909 г. «Магическая страница у Гоголя» произошел пересмотр значения писателя в русской литературе, было выдвинуто на первый план родовое мистическое начало504. Однако «Опавшие листья» (1913 – 1915 гг.) внезапно и неожиданно обрушили на Гоголя шквал ненависти и горечи, вероятное объяснение которому Николюкин видит в установке Розанова на борьбу с сатирическим направлением в литературе. Как еще один пример негативной интерпретации упоминается розановская статья «Трагедия механического творчества» (1912). Исследователь приходит к выводу, что после революции спор Розанова с Гоголем завершился признанием его правоты. В.В. Ерофеев в своем эссе «Розанов против Гоголя» утверждает, что Розанов в первую очередь обращал внимание на изъяны не отдельного писателя, а писательства вообще, и считает провокацию и намеренный обман читателя основным методом критика. Непоследовательность и противоречия в данном случае являются сознательными приемами построения текста. Ерофеев отмечает, что «Розанов испытывал острейшую неприязнь к Гоголю, преследовал его с поистине маниакальной страстью, разоблачал при каждой оказии»505. Факт подобного отношения к Гоголю представляется Ерофееву исключительным, так как в отличие от остальных критиков у Розанова борьба с Гоголем стала программной и всеобъемлющей. По мнению автора, 502 Николюкин А.Н. Розанов. С. 259. Там же. С. 253-254. 504 Там же. С. 261. 505 Ерофеев В.В. Розанов против Гоголя // Ерофеев В.В. В лабиринте проклятых вопросов. М., 1996. С. 12.

«Розанов буквально был болен Гоголем»506. Причину этого Ерофеев видит в противоположности их характеров. Розанов является принципиально слабым человеком, который одновременно преклоняется перед силой Гоголя и завидует ей. Ерофеев полагает, что уяснение сути конфликта поможет решить следующие вопросы: более четко определить роль Розанова в литературном движении рубежа веков, прояснить истинную глубину и общий смысл творчества, а также художественный метод Гоголя. По мнению Ерофеева, Розанов стремится различать в Гоголе метафизика с особым взглядом на мир и социального писателя507. Для Розанова личности Гоголя присуще особое метафизическое безумие, а его творчество имеет вид «сатанического формализма, где самоценное слово, освобождаясь от человеческого смысла, становится черной магией»508. Ерофеев отмечает, что «клевета» Гоголя достовернее любой правды, так как его герои представляют собой не типы, а архетипы характеров509. Автор эссе высказывает мысль о том, что творчество Гоголя, обусловленное складом его сознания, удивительно совпало с постдекабристской николаевской Россией, «пошлость жизни в ее онтологическом значении совпала с социальной пошлостью»510. В итоге Ерофеев приходит к выводу о беспредельной злобе и странной эстетической слепоте Розанова по отношению к автору «Мертвых душ»511. Ерофеев так же, как и Синявский, анализирует тему Гоголя в творчестве Розанова вне ее эволюции. Отношение Розанова к Гоголю исследователь объясняет на эмоциональном уровне: ненавистью, беспредельной злобой и эстетической слепотой критика. При этом, защищая Гоголя от Розанова, Ерофеев невольно втягивается внутрь розановской концепции и начинает утверждать то же самое, о чем пишет Розанов на втором этапе развития своей интерпретации творчества Гоголя. В.Ш. Кривонос в работе «”Демон-Гоголь”: Гоголь глазами Розанова» делает попытку рассмотрения методов и стилистических приемов, которые критик использовал в своих статьях о Гоголе. Исследователь утверждает, что Гоголь для Розанова «не художник, а маг», его творчество «не искусство, а магическая игра, разрушающая границу между действительностью и миром, существующим только в 506 Там же. С. 18. Ерофеев В.В. Указ. соч. С. 35. 508 Там же. С. 33. 509 Там же. С. 46. 510 Там же. С. 36. 511 Там же. С. 42.

гоголевском воображении»512. Поэтому борьбу с ним критик ведет при помощи фольклора и мифологии, ассоциируя себя со спасителем России. Как и все остальные исследователи, Кривонос утверждает, что Гоголь был больным пунктом розановского сознания513. В статье обращается внимание на то, что Гоголь воспринимается Розановым словно изнутри гоголевского мира, именно поэтому критик часто обращался к нему, используя имя какого-либо из гоголевских инфернальных героев514. В сознании критика оживают некие архаические следы, так что борьбу с Гоголем он понимает именно в духе универсальной архетипической схемы, согласно которой культурный герой в мифе призван уничтожить демонов515. Миф, творимый Розановым, рождается в недрах его семьи и имеет свою причину в экзистенциальной несовместимости с Гоголем Варвары Дмитриевны Бутягиной, жены критика516. Из-за этого спор с Гоголем приобретает метафизический характер полемики о смысле человеческого бытия и об онтологическом статусе человека517. Розанов, по мнению Кривоноса, пытался спасти от Гоголя свою семью и семью-Россию, однако революция привела к крушению обоих мифов: и биографического, и мифа о России. Розанов потерпел поражение в поединке с Гоголем, но признал его правоту именно как правоту «беса». Тем не менее, заключает исследователь, конец России Розанов воспринимает как второе рождение, что объединяет его с Гоголем, стремившимся воскресить «мертвые души»518. 2.2.1. Интерпретация творчества Гоголя второй половины 1880-х – середины 1890-х гг. Н.В. Гоголь занимает совершенно особое место в литературной иерархии Розанова. К творчеству писателя критик обращается с самого начала своей литературно-критической деятельности и сохраняет этот интерес до последних статей, затрагивающих вопрос о виновности литературы в падении и гибели России. Все исследователи, касающиеся полемики Розанова с Гоголем, утверждают, что критик ненавидел писателя. Однако объяснение отношений на эмоциональном уровне представляется явно недостаточным. При непосредственном обращении к текстам критических работ, так или иначе затрагивающих проблему оценки личности и Кривонос В.Ш. «Демон-Гоголь»: Гоголь глазами Розанова // Российский литературоведческий журнал. М., 1994. № 5-6. С. 155. 513 Там же. С. 157. 514 Там же. С. 159. 515 Там же. С. 162. 516 Там же. С. 166. 517 Там же. С. 169. 518 Там же. С. 171.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.