WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

На правах рукописи

Голубкова Анна Анатольевна Критерии оценки в литературной критике В.В. Розанова Специальность

10.01.01 – русская литература Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель доктор филологических наук, профессор М. В. Михайлова Москва, 2005 Содержание Введение Глава 1. Теоретические взгляды В.В. Розанова на литературу 1.1. Философские предпосылки формирования литературной концепции В.В. Розанова 1.1.1. Индивидуальное начало в философской системе В.В. Розанова 1.1.2. Понятие о стихии и стихийном в философской концепции В.В. Розанова 1.1.3. Теория пола и семейный вопрос 1.2. Место литературы в системе ценностей В.В. Розанова 1.2.1. Формирование литературных взглядов В.В. Розанова (книга «О понимании») 1.2.2. Цели и задачи литературы 1.2.3. Литература в жизни человека и общества 1.2.4. Писательская саморефлексия 1.3. В.В. Розанов о литературной критике 1.3.1. Периоды в истории русской литературной критики 1.3.2. Розанов о Белинском 1.3.3. Отношение Розанова к идеям 1860-х гг. Добролюбов и Чернышевский 1.3.4. Розанов и Аполлон Григорьев 1.3.5. Представления Розанова о народности литературы Глава 2. Русские писатели в критической оценке В.В. Розанова 2.1. Розанов о Пушкине 2.1.1. Пушкин в сопоставлении с другими авторами 2.1.2. Пушкин и теория мистического значения пола 2.2. Розанов и Гоголь 65 68 70 73 73 89 96 4 23 23 23 25 28 37 37 42 44 50 52 53 1.1.4. Основные черты современности в понимании В.В. Розанова 2.2.1. Интерпретация творчества Гоголя второй половины 1880-х – середины 1890-х гг. 2.2.3. Статьи к 100-летнему юбилею Н.В. Гоголя (смешение интерпретаций) 2.2.4. Образ Гоголя в эссеистике В.В. Розанова 2.2.5. Изменение концепции Розанова под влиянием исторических событий 2.3. Лермонтов как образцовый поэт в иерархии В.В. Розанова 2.4. Тургенев в литературной концепции В.В. Розанова 2.5. Брюсов и декаденты Заключение Библиография 138 144 153 164 170 176 123 133 107 2.2.2. Интерпретация второй половины 1890-х – начала 1900-х гг. Введение Постановка проблемы и актуальность темы исследования Личность Василия Васильевича Розанова – одна из наиболее спорных и загадочных не только в Серебряном веке, но и в русской культуре в целом. Розанов известен как противоречивый писатель и философ, нарушавший в своих рассуждениях принципы формальной логики. Его литературные, политические и общественные взгляды не отличались постоянством. Розанов мог писать одновременно в журналах и консервативного, и либерального направления статьи удовлетворяющего данное издание содержания, мотивируя это тем, что душа больше любого направления и в одной статье выражена быть не может. Литературная критика Розанова вызывала неоднозначную реакцию еще при жизни писателя, хотя именно для Серебряного века характерны попытки расширить рамки жанра критической статьи. Однако манера высказывания, присущая этому критику, делала невозможной однозначную интерпретацию его точки зрения на творчество того или иного автора. При явном интересе к Розанову значительных фигур русского литературоведения (В.Б. Шкловский, М.М. Бахтин, А.Ф. Лосев) не было выдвинуто обоснованной концепции его творческого метода, а из-за господства марксистко-ленинской методологии было невозможно научное изучение Розанова, произведения которого стали доступны широкому читателю только в конце 1980-х гг. Все это привело к тому, что фигура Василия Розанова до сих пор является спорной и недостаточно изученной, хотя без правильной оценки его роли и значения для русской культуры рубежа XIX – XX вв. понимание особенностей этого периода остается неполным и недостаточно ясным. В настоящее время близится к своему завершению издание Полного собрания сочинений Розанова под общим руководством А.Н. Николюкина. Таким образом, опубликовано уже достаточно материала для осознания подлинного масштаба личности Розанова. Литературная критика была одним из основных направлений его деятельности, и в его творчестве она занимает такое же важное место, как и вопросы семьи и брака, а также исторического пути развития России. Кроме того, литература являлась для Розанова не только предметом критической оценки, но и фактором повседневной жизни, поэтому закономерной частью его рассуждений о литературе становится критика как собственных произведений, так и своего занятия литературой в целом, своего рода саморефлексия. Розанов постоянно пытается определить смысл литературы, ее цели и задачи, ее возможности в сфере воздействия на общество. Слово для Розанова, как и для всей русской культуры XIX в., имеет онтологическое и иногда даже сакральное значение, являясь одним из ключевых понятий в его мировоззрении. Следовательно, именно через слово и через литературу возможно приблизиться к пониманию философской системы Розанова и прояснить, наконец, его значение для Серебряного века и русской культуры ХХ столетия. Кроме того, установление параметров розановской концепции творчества того или иного писателя позволит уточнить общую картину развития литературного процесса на рубеже XIX – XX вв. Научная новизна Литературная критика Розанова привлекает внимание многих исследователей. Большинство из них отмечает его противоречивость и амбивалентность. В.А. Фатеев, например, подчеркивает, что «Розанов чрезвычайно самобытен, изменчив, парадоксален и бесформен»1, его мысль не поддается систематизации, ее невозможно выразить в категориях логики. По мнению исследователя, «изменения во взглядах Розанова настолько непостижимы, алогичны, что их почти невозможно предвидеть и тем более всесторонне объяснить»2. Обстоятельства почти не влияют на мнение Розанова, «он ”внутренне несклоняем” и не раз демонстрировал смелость, идя поперек общего движения»3. Таким образом, противоречия и склонность к совмещению несовместимого оказываются, по мнению этого исследователя, свойством личности Розанова, которое неизбежно проявляется также и в его творчестве, в том числе и в литературной критике. Достаточно развернутая концепция методологии розановского мышления представлена в книге А.Д. Синявского, который утверждает, что «внутренне Розанов, как писатель и мыслитель, был целостен»4. Однако если смотреть со стороны, да еще принимать во внимание лишь крайние точки хода мысли Розанова, то получится «весьма пестрая и противоречивая картина». Розанов, как дерево, «дает побеги сразу в несколько сторон», «растет живою мыслью, а не следует по одному раз и навсегда избранному курсу»5, поэтому его противоречивость оказывается естественной. Розанов, по Синявскому, оказывается целостным именно в своей парадоксальности, которая происходит из его попытки «идти в философии не путем рассуждения, а путем Фатеев В.А. Публицист с душой метафизика и мистика // В.В. Розанов: pro et contra: Личность и творчество Василия Розанова в оценке русских мыслителей и исследователей. В 2 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 5. 2 Там же. С. 11. 3 Там же. 4 Синявский А.Д. «Опавшие листья» Василия Васильевича Розанова. М., 1999. С. 3. 5 Там же. С. 62.

переживания»6. Проза философа и критика строится целиком или почти целиком «на раскрытии и демонстрации собственного “я”»7. При этом Розанов отталкивается не только от чужих штампов, но и «от собственного, только что высказанного им суждения»8. В критических высказываниях Розанова Синявский находит стремление «подтягивать» писателей к себе и «мерить на свой аршин»9. Общую концепцию развития русской литературы «по Розанову» Синявский представляет так: «… только Пушкин и отчасти Лермонтов, завершающие <…> культуру XVIII века, культуру Державина, Жуковского и Карамзина, несут в себе что-то положительное»10. А.Н. Николюкин видит суть критического подхода Розанова в особом понимании концепции, которая может включать в себя противоположные точки зрения. В этой концепции «да» не всегда «да», а «нет» отнюдь не обязательно «нет»11. Он считает Розанова «художником, а не исследователем». Вывод сделан на основании легкости обращения с фактами, так как у Розанова нередко «правда историческая отступает перед ”своей”, повествовательной правдой»12. Характерный для Розанова творческий подход к критике Николюкин объясняет особенным «антиномическим мышлением» и «экзистенциалистским протеизмом» писателя. Исследователь предлагает «попытаться понять логику розановских антиномий», настаивая на том, что существование противоречий является принципиальным для творческого наследия писателя, в ином случае «Розанов не был бы Розановым»13. Н.Ф. Болдырев определяет Розанова как «исключительно фрагментарного и парадоксального по форме выражения своего “логоса”» писателя, которого невозможно понять с позиций позитивизма и «логоцентричного мышления»14. В произведениях Розанова Болдырев усматривает странную, почти непостижимую логику, сходную с логикой, присущей высказываниям юродивых и адептов дзэн. По мнению исследователя, Розанов стремился к тому, чтобы «внешне равно истинные утверждения уничтожали друг друга, давая явиться некой внесловесной сути»15. Русская литература не имеет такой метафизической направленности, поэтому Розанов 6 Там же. С. 233. Там же. С. 126. 8 Там же. С. 237. 9 Там же. С. 303. 10 Там же. С. 292. 11 Николюкин А.Н. В.В. Розанов – литературный критик // Розанов В.В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 7. 12 Там же. С. 10. 13 Николюкин А.Н. Розанов. М., 2001. С. 183, 265. 14 Болдырев Н.Ф. Семя Озириса или Василий Розанов как последний ветхозаветный пророк. Челябинск, 2001. С. 145. 15 Там же. С. 146.

рассматривает ее как «до известной степени блефующую»16. Писатели, создавая «литературных зомби по своему “артистическому” либо “идеологическому” усмотрению», навязали обществу свои идеи и тем самым привели нацию к гибели17. Именно в этом и заключаются, считает Болдырев, основные претензии Розанова к русской литературе. Противоречивость Розанова почти не затрагивается в работе Е.В. Осмининой, которая выстраивает модель отношения Розанова к Пушкину при помощи концептов «миф» и «культурный герой». Так как «личный миф есть оригинальнейший мифопроект собственного бытия человека, являющийся для него предметом веры»18, то анализ различных точек зрения на творчество Пушкина закономерно отступает на второй план. В центре внимания Осмининой находится процесс мифологизации Розановым Пушкина. По мнению исследовательницы, «используя живой характер мифа Розанов получал возможность в открытую говорить с миром, и посредником в этом диалоге выступал Пушкин в качестве культурного героя Розанова»19. Кроме Пушкина, считает Осминина, Розанов выделяет в качестве культурных героевписателей также Достоевского, Лермонтова и Гоголя. Рассматривая оценку Розановым творческих исканий Достоевского, Д.Н. Дианов объясняет противоречивость высказываний своеобразием эстетической позиции, обусловленной полифоничностью розановского мышления20. Розанов пытался смотреть на предмет со всех возможных позиций, отражал в своих высказываниях его многогранность. Эти различные, часто противоположные точки зрения Розанов, по мнению исследователя, излагал от первого лица в отличие от Достоевского, полифоничность которого выражалась через точки зрения отдельных персонажей. Как видим, почти все посвященные Розанову исследования исходят из тезиса о его противоречивости, которая объявляется качеством, присущим ему органически. В результате оказывается невозможным выстроить более или менее обоснованную концепцию, объясняющую мировоззрение Розанова и его позицию по отношению к тому или иному писателю, так что ни одна работа не выходит за пределы простой регистрации противоречий. Даже пытаясь дать объяснение этим противоречиям, Там же. С. 167. Там же. 18 Осминина Е.В. Творение мифа и интерпретация культурного героя: Розанов и Пушкин. Автореф. канд. дисс. Кострома, 2005. С. 6. 19 Там же. С. 17. 20 Дианов Д.Н. Творческие искания Ф.М. Достоевского в оценке русской религиозно-философской критики конца XIX – начала ХХ веков (К. Леонтьев, Вл. Соловьев, В. Розанов). Автореф. канд. дисс. Кострома, 2004. С. 15.

17 исследователи не рассматривают произведения Розанова как некую целостную совокупность высказываний, а ограничиваются привлечением отдельных утверждений, доказывающих те или иные положения их теории. Несомненно, мышление Розанова можно охарактеризовать как амбивалентное и противоречивое. Однако надо указать на то, что сам он воспринимал свою личность как нечто целостное, выражая в статьях различного направления разные стороны одной души. Э.Ф. Голлербах, лично знавший Розанова, также писал о том, что его творчество, внешне бессистемное и разрозненное, является внутренне стройным и цельным21. Поэтому можно предположить, что существует уровень, на котором эта амбивалентность снимается и многочисленные противоречия текстов Розанова получают объяснение. Выявление этого уровня не только позволит прояснить многие спорные вопросы, касающиеся розановской концепции литературы, но и станет значительным вкладом в опыт анализа систем, выстроенных с нарушениями формальной логики. Этим и определяется новизна предлагаемой работы. Объект и предмет исследования Объектом исследования стали как теоретико-литературные и критические статьи Розанова, так и его высказывания по поводу литературы вообще и жизни и творчества отдельных писателей в частности. Эти статьи и высказывания рассматриваются хронологически, что позволяет получить представление о логике развития концепции Розанова. Предметом исследования являются внутренние связи, которые существуют между различными розановскими интерпретациями. Эти связи оказываются не чем иным, как ценностями, на основании которых Розанов дает оценку как произведениям, так и личности писателя. Для исследования подобного рода привлечение как можно большего количества источников желательно, но не обязательно, так как наличие ценностей устанавливается уже при сравнении трехчетырех интерпретаций. В русской литературе Розанов выделяет три эпохи: «золотую», «серебряную» и «медную». К первой эпохе относится творчество Пушкина, Гоголя и Лермонтова, которые занимают ключевое положение в розановской иерархии. Вторую эпоху составляют произведения Толстого, Достоевского, Островского, Гончарова и Тургенева, для которых, по Розанову, характерно преобладание идейного содержания над художественной формой. К третьей эпохе он относит всю современную ему Голлербах Э.Ф. В.В. Розанов. Жизнь и творчество // Голлербах Э. Встречи и впечатления. СПб., 1998. С. 40.

литературу, которая, по его мнению, не создала ничего значительного ни с точки зрения формы, ни по своему содержанию. С учетом этого подхода в диссертации было подробно проанализировано отношение Розанова к Пушкину, Гоголю и Лермонтову. Писатели, отнесенные им к «серебряному веку», рассмотрены на примере Тургенева. «Медный век» в данной работе представлен В.Я. Брюсовым, которого Розанов воспринимал как одного из типичных представителей того поколения. Розанов относится к произведениям Толстого и Достоевского как к ярчайшим явлениям русской культуры. Однако его интересует прежде всего философский аспект творчества этих писателей. В статье «Гр. Л.Н. Толстой» (1898) Розанов прямо указывает на философский характер творчества Толстого: «Его первое произведение “Детство и отрочество” есть уже философия в самой теме своей;

и что бы еще ни писал Толстой, всегда заметно для внимательного читателя, что он – философствует образами, что он есть вечный и неутомимый философ;

и только потому, что тема его философии есть ”человек” и “жизнь” - иллюстрации к ней вытягиваются в страницы рассказов и романов»22. Д.Н. Дианов в своей диссертации определяет критику Розанова как религиозно-философскую. Исследователь приходит к выводу, что Розанов предпринял попытку всестороннего рассмотрения художественного наследия Достоевского и обнаружил принципиально новый способ изучения религиозного миросозерцания писателя. Дианов отмечает, что Розанов «иногда искусственно пытается “подогнать” собственные литературно-критические изыскания <…> для доказательства своего понимания религиозного аспекта в творчестве писателя и подготовить основу для доказательства собственной метафизической концепции»23. Розанов также очень часто обращается к тем или иным элементам образной системы произведений для иллюстрации собственных философских рассуждений. А.А. Медведев подробно рассмотрел эволюцию восприятия Розановым жизни и творчества Толстого и Достоевского через категорию понимания, являющейся, по мнению исследователя, основной структурой культурной формы эссе, направленного на «личностное (целостное) переживание “предмета”»24. Медведев считает, что творчество Розанова производит впечатление противоречивого, если анализировать исключительно аспект его содержания, так как розановскому сознанию присуща внутренняя диалогичность. Не случайно поэтому Розанов выбирает для своих 22 Розанов В.В. Гр. Л. Н. Толстой // Розанов В.В. О писателях и писательстве. М., 1995. С. 31. Дианов Д.Н. Творческие искания… С. 14. 24 Медведев А.А. Эссе В.В. Розанова о Ф.М. Достоевском и Л.Н. Толстом (проблема понимания). Автореф. канд. дисс. М., 1997. С. 4.

произведений форму эссе, которое, по определению Медведева, есть «художественнофилософская, феноменологическая форма личностного бытия в диалоге с другим»25. Толстой и Достоевский в этом контексте закономерно оказываются «вечными и живыми собеседниками Розанова, диалог с которыми осуществлялся, как и все розановское творчество, изнутри его конкретного, живого, личного духовного опыта»26. При этом исследователь выводит произведения Розанова, посвященные Толстому и Достоевскому, за рамки критики как литературной, так и религиознофилософской. По его мнению, «только с феноменологической точки зрения можно увидеть уникальность “критического опыта” Розанова как художественнофилософского, конгениального “предмету”, опыта целостного понимания Толстого и Достоевского»27. Таким образом, проблема оценки Розановым творчества Толстого и Достоевского не только выходит за пределы собственно литературоведения, но и оказывается теснейшим образом связанной с вопросами становления и развития философии Розанова, которые до сих пор не исследованы в достаточной степени. Поэтому в данной работе для анализа отношения Розанова к писателям «серебряной» эпохи была взята интерпретация жизни и творчества Тургенева. Цель и задачи исследования Цель данного исследования – выявление того уровня, на котором преодолевается противоречивость Розанова и становится возможно рассмотреть его мировоззрение как системное. Задачи исследования: 1) выявить философские предпосылки формирования литературной концепции Розанова;

2) определить место литературы в розановской системе ценностей и в том числе прояснить его отношение к себе как писателю;

3) рассмотреть теоретические взгляды Розанова на литературную критику и его отношение к отдельным критикам, сыгравшим важную роль в становлении его литературной концепции;

4) изучить эволюцию розановской концепции творчества Пушкина, Гоголя и Лермонтова;

5) на примере Тургенева прояснить отношение Розанова к писателям, второстепенным в его восприятии;

6) определить точку зрения Розанова на современный ему литературный процесс и в том числе его отношение к декадентам. В задачу данной работы не входит рассмотрение проблемы формирования и развития философских взглядов и мировоззрения Розанова, вопросов влияния на него 25 Там же. С. 7. Там же. С. 5. 27 Там же. С. 13.

тех или иных философов и писателей, а также восприятия критических концепций Розанова его современниками и полемик, вызванных его статьями. Методология В.В. Бибихин скептически оценивает возможность обнаружения внутренних связей в хаотических взглядах Розанова, так как это требует от исследователя «как минимум такого же грациозного жеста, такой же умной хватки»28. По его мнению, наука на современном этапе своего развития к такому анализу не готова: «Современные развязные “розановеды” имитируют от силы разве что раскованность розановского слова, но совершенно не причастны закону розановских прозрений…»29. Отчасти этот упрек справедлив, так как внимание ученых обычно направлено на видимую противоречивость высказываний Розанова, которая поневоле и воспроизводится в исследовании. Однако в тех случаях, когда исследователь основывает свой анализ на философских воззрениях Розанова, ему удается приблизиться к пониманию внутренних закономерностей развития той или иной концепции. Например, Р.А. Барзукаева в своей диссертации представила философию образования Розанова как целостную систему, рассмотрев все ее различные и взаимосвязанные аспекты30. Медведев при помощи феноменологического подхода выявил особенности отношения Розанова к творчеству Толстого и Достоевского. И в том, и в другом случае весьма значимой для исследования оказывается разработанная Розановым философская теория понимания. Методология данного исследования опирается на теорию ценностей. Так как в осмыслении ценности как категории существуют значительные разногласия, необходимо рассмотреть основные этапы развития аксиологической мысли. До середины XIX в. не существовало обобщающего представления о ценности как таковой и о закономерности ее проявления в различных конкретных формах. В рационалистической античной философии слово воспринималось как непосредственный носитель мысли. Ценности находились на периферии мышления и анализировались по отдельности, а не как единое начало. В религиозном сознании нет потребности в создании теории ценностей. В средние века единственной подлинной ценностью был Бог, все другие ценности являлись эманацией божества. В эпоху Возрождения возникает представление о земной природе сознания, однако осознание связи различных форм отношения человека к миру (нравственного, эстетического, 28 Бибихин В.В. Время читать Розанова // Розанов В.В. О понимании. М., 1996. С. XXI. Там же. 30 См.: Барзукаева Р.А. Философия образования В.В. Розанова. Автореф. канд. дисс. Тверь, 2004.

правового, политического) в это время еще отсутствует. Для XVII – XVIII вв. характерна опора на естествознание и лежащее в его основании безоценочное в принципе математическое знание. И только романтизм впервые противопоставил рационализму Просвещения эмоциональную активность духовной жизни человека. Одним из первых важное место феномену ценности отвел Г. Лотце в своей работе «Основания практической философии» в 60-е гг. XIX в. Однако, по мнению М.С. Кагана, решающее значение в утверждении места ценностного сознания в культуре имела философия Ф. Ницше, который трактовал бытие не как объективную реальность, а как ценность, растворяя онтологию в аксиологии. М. Вебер, опираясь на реальность бытия ценностей в культуре конца XIX в., показал, как после Ф. Ницше и Ш. Бодлера изменилась традиционная триада ценностей (истина, добро и красота). Именно в это время становится очевидным, что прекрасное может не быть добрым, а истинное может не быть прекрасным. В конце XIX – начале ХХ в. проблема ценностей вышла на первый план. М. Шелер свел к ценностям всю духовную жизнь человека. По его мнению, ценности объективны и существуют во всей природе. Они есть своеобразные качества, носителями которых являются блага. Для обнаружения ценностей необходима эмоциональная интуиция. Высшей формой ценностей являются ценности религиозные. Э. Трельч в книге «Историзм и его проблемы» выдвинул в качестве центрального пункта теории ценностей человеческую индивидуальность в виде лейбницевой монады особого уровня сложности. Исходя из этого, ценности следует понимать в их субъективном и относительном характере. М. Хайдеггер отмечал, что всякое оценивание есть субъективация, которая лишает бытие его онтологической объективности. Н. Гартман представлял ценности как независимые от сознания идеальные сущности, содержание которых меняется исторически, а форма остается неизменной. Человек может познавать их благодаря имеющемуся у него социальному «чувству ценности». Однако это познание осуществляется не на рациональном, а на эмоциональном уровне. В позитивизме ценности сводятся к проявлениям биологической полезности, к психофизиологическим оценкам, основанным на удовольствии, и к экономической стоимости. А.В. Луначарский возвел мир ценностей к биоэнергетически трактуемой красоте и выделил следующие типы оценок: сенсуальная, гедонистическая;

рациональная, утилитарная;

общественная, моральная;

эстетическая. Баденская школа поставила вопрос о создании философии истории как учения о ценностях. По мнению В. Виндельбанда, философия ценностей отвечает на глубинную потребность времени, когда «массы двинулись вперед», и возникла опасность «утраты того высшего, что собственно только и составляет во все времена культуру и историю – жизнь личности»31. Виндельбанд выделил два типа суждений: абстрактно-логические, которые применяются при описании природы и конструируют естественнонаучную картину феноменального мира, и выражающие отношение человека к миру. Высказывания второго типа, ничего не прибавляющие к предметному содержанию суждений, являются оценками. Вынесение оценок оказывается возможным, поскольку субъект есть одновременно носитель и практического разума, и единого идеального мира ценностей, обладающего характером долженствования. Сама возможность оценки демонстрирует проявление примата практического разума над теоретическим. Ценностное ядро практического разума составляет единство истины, добра и красоты. Виндельбанд выделяет три вида оценок: логические, этические и эстетические. В них выражается норма оценки, то есть правильность проявления чувства удовольствия или неудовольствия в суждении о ценности. Философия призвана гарантировать эту правильность. Большой вклад в разработку теории ценностей внес Генрих Риккерт, который понимал философию как науку, ставящую себе наиболее широкие познавательные задачи. Одна из задач философии – показать, каким образом субъект и объект объединяются в едином понятии о мире. По Риккерту, есть два типа мировоззрения. Одно, объективирующее, рассматривает объекты и человеческое «я» как комплекс психических процессов. Такое мировоззрение основано на понятии причинной связи субъектов и исключает суждения о смысле, который не помещается в простые причинно-следственные связи. Другое – субъективирующее – рассматривает объекты в их зависимости от субъекта, поэтому в нем можно обнаружить истины и сущность мира. Однако подобное мировоззрение не в силах дать единого понятия о мире. Риккерт считает, что «вопрос о смысле жизни надо <…> ставить между этими двумя мировоззрениями. Мир составляют бытие как совокупность объектов и субъектов и ценности. Объекты могут обладать ценностью, но эта ценность, обнаруживающаяся в их действительности, с этой действительностью не совпадает. Например, ценность произведения искусства не равна ценности его материальных составляющих, таких как полотно, краски, лак и т.п. Для реального объекта, связанного с ценностью, Риккерт как вопрос о значимости ценностей»32. Категория ценности призвана разрешить противоречия Виндельбанд В. Философия в немецкой духовной жизни XIX столетия // Виндельбанд В. Избранное: Дух и история. М., 1995. С. 353. 32 Риккерт Г. О понятии философии // Науки о природе и науки о культуре. М., 1998. С. 21.

вводит термин «благо». В то же время ценность неразрывно связана с субъектом, оценивающим объекты. По мнению Риккерта, нужно различать понятие ценности и психического акта оценивающего субъекта. «Ценности всегда связаны с оценками»33, но отождествлять их не следует. Проблема ценности есть проблема ее значимости, этот вопрос не совпадает с вопросом существования акта оценки. Более того, ценность может обладать значимостью даже и при отсутствии оценки, выражающей то или иное к ней отношение. Таким образом, «оценка» есть выражение связи ценности с субъектом. Ценности образуют самостоятельную область, лежащую по ту сторону субъекта и объекта. Они соединяются с действительностью посредством блага и оценки, которые подлежат ведению специальных наук, изучающих бытийные проблемы методом объективации. Однако целое действительности «принципиально недоступно нашему опыту, <…> мы его можем только мыслить»34. Все философские проблемы, по мнению Риккерта, есть ценности, которые можно обнаружить, взяв за исходный пункт действительность. Ценности выкристаллизовались в культуре в процессе ее исторического развития. «Сущность ценности заключается в ее значимости»35. При поиске ценностей не следует обращать внимание на оценивающих субъектов, так как особенности оценок зависят не от них, а от культурных объектов. Философия стремится к единству ценностей и действительности, в то время как в реальной жизни «лишь только мы пытаемся совокупность наших элементарных и первичных переживаний подвести под наиболее обширные понятия, как они необходимо распадаются на оба не сводимые друг к другу царства ценностей и действительного бытия»36. Единство ценности и оценки обнаруживается в «нетронутом» акте переживания, если видеть в нем субъективное отношение к ценности и не касаться возможности его объективирования. «Смысл акта переживания или оценки не есть ни бытие, ни ценность его, но сокрытое в акте переживания значение для ценности…»37. Единство действительности и ценности является имманентным смыслом. Объективированию поддается только акт оценки, в которую погружен смысл, а не смысл сам по себе. Таким образом, ценности обладают независимой от нас значимостью и придают нашему существованию «объективный» смысл.

33 Там же. С. 23. Там же. С. 25. 35 Там же. С. 27. 36 Там же. С. 31. 37 Там же. С. 35.

Ценности доступны знанию, поскольку они обнаруживаются на благах, которые всегда представлены как продукты исторического развития. Система ценностей, как все историческое, остается незавершенной и поэтому должна быть открытой. Иерархия ценностей исторически и социокультурно изменчива. В начале ХХ в. Г. Мюнстерберг в своей работе «Философия ценностей» попытался построить таблицу ценностей. В. Франкл классифицировал ценности как созидательные, реализующиеся в продуктивных творческих действиях, как реализуемые в переживаниях и как оформляющие отношение человека к жизни и смерти. А Маслоу в книге «К психологии бытия» (1968 г.) обозначил три уровня ценностей. Первый – общечеловеческий, это ценности, порождаемые потребностями организма. На втором уровне находятся ценности определенных групп, на третьем – ценности индивидов. В отличие от него Генрих Риккерт пытался так выстроить свою систему ценностей, чтобы в ее основании лежали «начала, превозмогающие всякую историю, не вступая вместе с тем с ней в конфликт»38. Главные группы ценностей указаны И. Кантом: это ценности логические, эстетические, этические и религиозные. Соответственно культура делится на жизнь научную, художественную, нравственную и религиозную (метафизическую). Философия, по Риккерту, должна дать единое истолкование смысла жизни, поэтому все многообразие жизни в ней должно быть сведено к единому связующему центру. Для этого необходима сравнительная оценка ценностей. Существуют три основных понятия, являющихся предпосылкой любого развития. Во-первых, это ценности, обладающие значимостью, во-вторых, блага, в которых они обнаруживаются, в-третьих, субъект, оценивающий ценности и блага. Всякий субъект, осуществляющий ценность в благах, ставит себе некоторую цель. Риккерт вводит еще одно понятие - «тенденция к свершению», которое означает осмысленное, направленное на осуществление ценностей отношение субъекта. Осуществление ценностей предполагает содержание, которое становится их носителем. Содержание состоит из целого – бесконечного и частей – конечного. Если тенденция свершения направляется на бесконечное целое, то достигаемые цели имеют значение ступеней бесконечного ряда развития или бесконечной целостности, если направляется на конечную часть материала, то достигается совершенная частичность. Последней целью, которую ставит стремление к осуществлению ценностей, является область совершенной целостности. Также эти области осуществляемых ценностей можно назвать благами будущего, благами настоящего и благами вечности.

Риккерт Г. О системе ценностей // Науки о природе и науки о культуре. С. 365.

В исторической жизни существуют личности, их социальные связи, их действенность или активность. Риккерт полагает, что «люди живут в социальной связи, даже когда действенность их носит антисоциальный характер»39. Кроме действенного отношения к миру есть созерцательное отношение, когда мир созерцается исключительно как объект. При созерцании личность становится вещью, изымаясь из социальных связей, поэтому блага созерцания являются асоциальными. Эстетическо-логические ценности обнаруживаются на вещах, этические – на лицах. Созерцательно мы относимся к искусству и науке, а к конкретным лицам отношение всегда в той или иной мере является действенным. Созерцание стремится упростить многообразие действительного, поэтому Риккерт относит его к монистической тенденции свершения. Активное отношение направлено на лица и носит плюралистический характер. Наука, по мнению Риккерта, относится к асоциальным благам, так как обнаруживающаяся в ней ценность не может быть определена как социальная. Если нечто истинно, то оно остается истинным вне зависимости от интересов какой-либо общественной группы. Наука стоит перед неисчерпаемым материалом, по отношению к которому ее монистическая тенденция никогда не сможет дойти до полного завершения. Теоретическое созерцание всегда остается в своеобразном отдалении от материала, который оно стремится постичь. Дуализм формы и содержания, субъекта и объекта остается непреодоленным, в то время как «наглядно созерцающий субъект» непосредственно переживает единство, в котором и сосредоточена ценность. Искусство также асоциально, хотя и не выходит за пределы себя самого (как наука в будущее). Искусство обладает полнотой значения в каждый настоящий момент, поскольку эстетическая ценность произведения искусства «покоится в себе как совершенная частичность»40. Не существует эстетических суждений как таковых, есть лишь теоретические суждения об эстетической ценности. Искусство преодолевает дуализм формы и содержания, однако противоречие субъекта и объекта в нем сохраняется. По мнению Риккерта, на высшей ступени созерцания должна быть достигнута целостность. Это происходит в религии, например в буддизме, где «мистика притязает на созерцательное постижение мира в его целостности, при котором и субъект безостаточно бы поглощался Всеединым»41. Здесь снимается всякий дуализм. Пантеизм как область совершенной целостности есть чистейшее выражение безличного и асоциального характера ценностей. Таким образом, в этой 39 Там же. С. 372. Там же. С. 375. 41 Там же.

сфере существуют три принципиально различных вида созерцания: это логические, эстетические и мистические ценности. Все остальные виды представляют собой смешанную форму этих трех основных. К социальным ценностям Риккерт относит этические блага, брак, семью, государство и т.д. Благо, в котором обнаруживается этическая ценность, есть сама личность во всей сложности ее социальной связанности. Нравственность возникает тогда, когда человек занимает сознательную позицию по отношению к нравам, становится самостоятельным относительно общества и решает вопрос о своих обязанностях. Ценности, которые обнаруживаются в различных общественных союзах, являются социально-этическими. Риккерт считает, что главной ценностью является свобода внутри общества или социальная автономия. По его мнению, «все социальные учреждения <…> должны быть организованы так, чтобы они могли обеспечивать лицам автономию»42. Однако на деле достижение этического совершенства невозможно, так как нельзя преодолеть разрыв между бытием и должным. «Все должно быть нравственным, и, тем не менее, мы лишь постольку нравственны, поскольку свобода достигнута еще не во всех отношениях»43. Особую область ценностей представляет собой «совершенная жизнь в настоящем», куда относятся ценности личного, активного, социального существования. Словосочетание «ценность жизни», по мнению Риккерта, некорректно, так как жизнь сама по себе ценностно безразлична. Одна и та же личность является носительницей различных видов ценностей. Кроме того, есть ценности мужские и женские: «…мужчина по существу своему более приспособлен к работе над будущим, в особенности в общественной жизни, женщина же по существу своему более приспособлена к работе над настоящей жизнью, которая протекает в тиши и сокровенности»44. Эти ценности соединяются в половой любви, которая представляет собой высшую ценность совершенной личной жизни в настоящем. Совершенная целостность последней ступени не должна отменять полноту личной жизни. Идеалом абсолютно совершенного субъекта является вера в личного Бога, а также другие религиозные ценности, утверждающие полноту личности и социальной действенности. Пантеизм выражает совершенную целостность объекта, теизм – субъекта. Однако, как считает Риккерт, «среди исторических религий мы <…> не найдем ни одной, которая бы вполне покрывалась этим идеалом личного 42 Там же. С. 379. Там же. 44 Там же. С. 383.

совершенства»45. Таким образом, Риккерт выделяет две отдельные области, две иерархии, каждая из которых состоит из трех ступеней. К созерцательной безличной асоциальной области относятся наука, искусство и пантеистическая религия. В действенной личной социальной жизни выделяются ценности различных социальных структур, отдельной личности и теистической религии. Проблема ценностей в советской философии начала активно разрабатываться в 60-е гг. ХХ в. Однако определение ценности, сформулированное Г. Риккертом и другими представителями баденской школы, считалось философами недостаточно убедительным. В.П. Тугаринов возражал против понимания ценности как значимости на том основании, что «значимость и значение имеют не только ценности, но и “вредности”»46. Если имеется в виду не естественное значение объектов, а их социальная и биологическая значимость, то категория ценности неизбежно смешивается с оценкой. Естественное значение объектов описывается понятием «отражение», оценка показывает значение объекта для субъекта. А.Я. Хапсироков определяет ценности как «функции объектов познания удовлетворять наши потребности, стремления и установки»47. Как функция ценность присуща объектуносителю и обусловлена особенностями его структурной организации. То есть по природе ценность объективна, однако является субъективной по способу актуального существования. Хапсироков делит ценности на биологические и социальные, последние в свою очередь на материальные и духовные. Ценности тесно связаны с оценками, являясь их источником и конечным результатом. Оценка по своему содержанию может не соответствовать оцениваемым предметам. По отношению к этому предмету оценка может быть положительной, отрицательной и нейтральной. По содержанию оценки бывают объективными, направленными на реально существующий объект, и субъективными, направленными на объект вымышленный. Форму и тип оценок определяют потребности и установки человека. По типу оценки делятся на социальные и биологические, по форме на индивидуальные и общественные. Подробную классификацию оценок дал А.А. Ивин в своей работе «Основание логики оценок». Оценка есть высказывание о ценности, при этом под ценностью понимается всякий предмет любого интереса, желания, стремления. Процесс оценивания устанавливает определенное отношение между субъектом и объектом оценки и ее предметом. Структура оценки включает субъекта, приписывающего 45 Там же. С. 386. Хапсироков А.Я. Отражение и оценка. Горький, 1972. С. 138. 47 Там же. С. 139.

ценность некоторому предмету, объекты, которым приписывается ценность, характер оценки (сравнительная или абсолютная), основание, на котором производится оценивание. Оценка может делаться на основании чувства или ощущения, некоего образца или идеала, иной оценки, когда предмету приписывается ценность как средству достижения другой цели. До 90-х гг. ХХ в. дискуссия о ценностях велась в рамках одного философского направления, в современной русской философии имеется возможность развития различных концепций. В настоящее время представления о ценностях и об аксиологии в целом отличаются значительным разнообразием. З.В. Фомина обращается к риккертовскому пониманию ценности как «значимости для человека тех или иных феноменов действительности»48. По ее мнению, действительность есть выражение сугубо человеческого оценочного восприятия. Система ценностей выражает духовную сущность человека. В аксиологическом плане духовность обратно пропорциональна степени удовлетворенности человека своим наличным бытием. Она вырастает из осознания того, что ценности внешнего предметного мира не могут удовлетворить всех потребностей человека и составить смысл его существования. Книга З.В. Фоминой посвящена исследованию духовных ценностей в их противопоставлении ценностям материальным. По мнению Н.С. Розова, в настоящее время формируется новая форма мировоззрения, которое будет не единой последовательной системой, а миром сосуществующих ценностей. В этом мировоззрении ценности будут независимыми друг от друга, дискретными, открытыми для критики и коррекции. Розов понимает под ценностями «предельные рациональные нормативные основания актов сознания и поведения людей»49. Не существует «ценностей вообще», любая ценность адекватна тому или иному сообществу – организации, социальному слою, группе обществ одной культуры или цивилизации. При этом имеется некое ядро ценностей или первичных нормативных суждений. Розов считает ценности объективными в смысле «объективной значимости соблюдения этих ценностей для самого существования людей»50. Новое ценностное сознание должно обладать терпимостью к культурному и религиозному компромиссам.

48 разнообразию, способностью к многоязычию и продуктивной коммуникации, наличием общезначимого ядра идей и принципов, готовностью к Фомина З.В. Человеческая духовность: бытие и ценность. Саратов, 1997. С. 125. Розов Н.С. Ценности в проблемном мире: философские основания и социальные приложения конструктивной аксиологии. Новосибирск, 1998. С. 52. 50 Там же. С. 108.

Риккерт выводит мир ценностей за пределы действительности, состоящей из субъектов и объектов. Соединяясь с объектом, ценность образует благо, при соединении ценности с субъектом получается оценка. Ценности образовались в культуре в процессе ее исторического развития, но не зависят от этой культуры. Задачей философии является осуществление единства ценностей и действительности. Этой задаче Риккерт и посвящает свои работы, стремясь в результате получить всеобъемлющую современной систему ценностей. В отличие от Риккерта представители в рамки русской философии включают категорию ценности действительности. М.С. Каган полагает, что ценность есть некая идеальная категория, выработанная обществом на определенном этапе своего развития. Ценность объективна, так как ее носителями являются объекты. Субъект оценивает объекты в зависимости от своих способностей, однако общий набор ценностей всегда остается неизменным. По мнению Кагана, цель, истина, польза, удовольствие ценностями не являются, так как эти категории не описывают субъектно-объектные отношения51. А.Н. Максимов утверждает, что человеческое сознание существует исключительно в форме ценности52. Ценности как изначальные формы социального существования вещей не зависят от конкретно-исторических условий. Они субъективны, но необходимо принадлежат субъекту социальному. Максимов считает, что любая попытка осмыслить реальность имеет характер ценности. При сравнении этих двух концепций с теорией ценности Риккерта оказывается, что, включив ценность в мир действительного, оба автора неизбежно вынуждены искать ее в субъекте или объекте. Каган, признавая объекты носителями ценности, по сути дела ведет речь о том, что Риккерт называл благом. Максимов обращает внимание на оценочную функцию сознания субъекта и, согласно Риккерту, подменяет категорию ценности оценкой. Е.В. Попова в своей монографии сделала попытку применить ценностный подход к исследованию литературного творчества. По ее мнению, «рассмотрение историко-литературных явлений в свете аксиологии – это актуальнейшая задача современного литературоведения»53. Первым применять этот подход в изучении литературы начал М.М. оборот Бахтин, который ввел и понятие “ценность” его в как терминологический литературоведения использовал инструментальное методологическое понятие54. В эстетике Бахтина смысловым центром и единственной ценностью является человек, различные аспекты отношения к 51 Каган М.С. Философская теория ценностей. СПб., 1997. С. 78. Максимов А.Н. Философия ценностей. М., 1997. С. 114. 53 Попова Е.В. Ценностный подход в исследовании литературного творчества. Владикавказ, 2004. С. 7. 54 Там же. С. 50.

реальности которого и становятся предметом анализа при интерпретации литературного произведения. Бахтин постоянно подчеркивает, что «в абсолютной ценностной пустоте невозможно никакое высказывание, невозможно само сознание»55. Автор художественного произведения является носителем ценностей, а главной проблемой творческого акта становится его отношение к форме воплощения этих ценностей. В результате образуются два ценностных центра – автор и герой произведения, между которыми и возникает диалог. Попова отмечает место и роль категории «ценность» во всех значительных работах Бахтина и приходит к выводу, что именно «ценностные ориентиры, укорененные в сознании ученого на заре туманной юности, вывели его на дорогу больших открытий в филологии…»56. Несмотря на принципиальную разницу в понимании ценности как философской категории, Попова в своем исследовании стремится учесть «все огромное множество граней этого понятия»57. Однако на самом деле все разнообразие содержания этой категории сводится ею к духовным ценностям. По мнению исследовательницы, «в сочетании “духовные ценности” первое понятие можно опустить без ущерба значению, поскольку ценности находятся исключительно в духовной области и представляют собой духовные образования, стоящие на высших уровнях иерархической системы внутреннего мира человека»58. В результате такого понимания ценности Попова вынуждена все время обращаться к существующим нравственным идеалам и с их точки зрения оценивать различные литературные явления. Такой подход, на наш взгляд, не имеет в себе ничего нового и не может дать ощутимых научных результатов. Методология данного исследования основывается на теории ценностей, разработанной Риккертом. В рассуждениях Розанова категория ценности не используется, однако ключевые понятия его философии оказываются близки ценностям в понимании Риккерта: они объективны, существуют в особом идеальном пространстве, имеют абсолютное значение, не изменяются со временем. Отношение Розанова к той или иной ценности может меняться, однако ее значение как опорной точки его философской системы всегда остается неизменным. В работе сделана попытка аксиологического анализа литературной критики Розанова и его отдельных высказываний о литературе. После выявления основных ценностей производится сопоставительный анализ критических концепций Розанова, который позволяет 55 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 134. Попова Е.В. Ценностный подход… С. 58. 57 Там же. С. 45. 58 Там же. С. 61.

установить зависимость изменения точки зрения на творчество писателя от ценности, в данный момент формирующей критическую оценку. Помимо аксиологического подхода в диссертации также используются сравнительно-исторический и историко-литературный методы. Темы Розанова во многом обусловлены биографически, так как обычно он писал о том, что его в тот момент непосредственно затрагивало (как, например, вопрос брака). Критические высказывания Розанова об отдельных писателях рассмотрены в хронологическом порядке, что дает возможность получить представление о внутренней логике развития розановской концепции. Сопоставление различных интерпретаций позволяет выявить уровень, на котором преодолевается розановская противоречивость. Структура диссертации Данная работа состоит из введения, двух глав, заключения и списка использованной литературы. В первой главе рассматриваются теоретические взгляды Розанова на литературу и его высказывания о литературной критике. Вторая глава посвящена анализу критических построений Розанова применительно к творчеству отдельных писателей. В заключении подводятся итоги работы.

Глава 1. Теоретические взгляды В.В. Розанова на литературу 1.1. Философские предпосылки формирования литературной концепции В.В. Розанова 1.1.1. Индивидуальное начало в философской системе В.В. Розанова Отношение Розанова к отдельным писателям и к русской литературе в целом очень тесно связано с его философскими представлениями о человеке и его месте в мироздании. В письме Н.Н. Страхову (август 1890 г.) Розанов признается: «Если к чему я никогда не питал ни интереса, ни любви – то это к историческому человечеству и какому бы то ни было его благу. Человека, лицо – всегда любил, человечество, да и вообще всех, кого не знаю, - никогда»59. Главное, что интересует Розанова в человеке, – это его личность: «В противоположность животному, которое всегда есть род, вид, разновидность, - человек есть всегда особенное. “Личность” - вот его высшее, глубочайшее определение»60. Об этом же говорится в статье «О Достоевском» (1894): «… человек, в противоположность животному, всегда лицо, ни с кем не сливаемое, никого не повторяющее собою;

он – никогда не “род”;

родовое – в нем несущественно, а существенно особенное, чего ни в ком нет, что впервые пришло с ним на землю и уйдет с нее, когда он сам отойдет от нее в ”миры иные”»61. В статье «По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого» (1895) Розанов объявляет индивидуализм основополагающим принципом существования человека. Главной особенностью рода человеческого является то, что «человек есть неповторяемое в мироздании, один раз его душа приходит в мир и из него уходит – это есть истина, для всякого бесспорная»62. Под индивидуализмом человека Розанов понимает «несливаемость духовного лица его и даже, в зависимости от этого, лица физического ни с каким другим лицом и даже вообще ни с чем в природе»63. Индивидуальность, по его мнению, – это «драгоценнейшее в человеке и в его творчестве»64. В подтверждение своей теории Розанов ссылается на бесконечное разнообразие почерков – «нет двух человек, которые бы одинаково могли написать хоть одно слово»65. Личность Розанов воспринимает как некую целостность, полное воплощение заложенных в человеке потенциальных возможностей. Именно в цельном человеке 59 Розанов В.В. Литературные изгнанники: Н.Н. Страхов. К.Н. Леонтьев. М., 2001. С. 245. Розанов В.В. Три главных принципа образования // Розанов В.В. Сумерки просвещения. М., 1990. С. 92. 61 Розанов В.В. О Достоевском // Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. М., 1996. С. 277-278. 62 Розанов В.В. По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого // Розанов В.В. Легенда… С. 391. 63 Там же. 64 Розанов В.В. Три главных принципа образования // Розанов В.В. Сумерки просвещения. С. 92. 65 Розанов В.В. По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого // Розанов В.В. Легенда… С. 391.

видит Розанов смысл и цель исторического развития: «Цельный человек – вот идеал истории;

пусть не гениальный, пусть даже не очень сведущий, он носит в себе полноту законов своего человеческого существования – вот почему он лучший»66. Личность имеет право на свободное самостоятельное развитие. Именно поэтому Розанов критикует современную ему систему образования. По его мнению, гимназия и университет нивелируют личность, уподобляя всех единому образцу. Точно так же главной претензией Розанова к Гоголю в период конца 1880-х – начала 1890-х гг. становится то, что этот писатель мешает свободному проявлению человеческой личности, а главной заслугой Пушкина, наоборот, - уважение к этой личности. Личность, по Розанову, имеет абсолютную ценность: «… я думаю, что человек прежде всего должен быть “самим собой”, всегда внутренно свободен»67. Реальный человек важнее отвлеченной идеи: «… можно изменять всяким идеям, но не изменяй живым людям»68. Розанов даже вступает в спор с традиционными сюжетами русской литературы: «… подлецы, сколько издевались над мольбой “жена – дети;

не гоните со службы”. А ведь это самый человеческий крик;

ведь разным Акакиям Акакиевичам только это из человеческого и оставалось, вернее – оставлено было»69. Необыкновенно важным в это время становится для Розанова религиозное начало, так как ни право, ни политическая экономия, ни другие науки личностью не интересуются, и только в религии открывается ее настоящее значение: «… личность всякая, которая жива, абсолютна как образ Божий и неприкосновенна»70. Еще очень важным для Розанова оказывается религиозный подход к личности как к целому: «Ни история, ни философия или точные науки не имеют в себе и тени той общности и цельности представления, какое есть в религии»71. Именно религиозное отношение к человеку и к миру станет одним из основных критериев при оценке Розановым литературного произведения и результатов деятельности писателя. Главным текстом, причем с точки зрения не столько религиозной, сколько эстетической, Розанов считает Библию: «… всякий раз, когда я встречаю (лишь бы не в проповедях, где все как-то глупо выходит) строку из Библии – она всегда всего лучше бывает;

это какая-то чистая, чудная красота, и, прочтя одну строку, хочется плакать о том, что ты не способен к такой красоте, что можешь только понимать и 66 Розанов В.В. Афоризмы и наблюдения // Розанов В.В. Сумерки просвещения. С. 144. Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 178. 68 Там же. С. 296. 69 Там же. 70 Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. С. 36. 71 Там же. С. 61.

чувствовать ее, но не создавать, что она приходит лишь к тебе, а не живет в тебе»72. Любое литературное произведение по сравнению с Библией оказывается ненужным и даже безнравственным: «Всякий раз, когда я читаю Библию, мне почти гадко и стыдно становится, что у нас были Бальзаки, ”Хромые бесы”, плутоватые авторы “Свадьбы Фигаро” <…>, даже нашего “Ревизора”, скрепя сердце и запрятывая вглубь души свою любовь к нашей милой литературе, я осуждаю»73. 1.1.2. Понятие о стихии и стихийном в философской концепции В.В. Розанова Изначально понятие «стихии» входит у Розанова в дуалистическую картину мира, согласно которому жизнь есть борьба стихий и духа как организующего их принципа: «… в каждом акте [борьбы] стихии усиливаются выйти, освободиться изпод возобладавшего над ними принципа, и принцип усиливается их преодолеть, отторгнуть от собственного их закона и подчинить своему, которого они не знают и которого не хотят. Смерть физическая есть победа стихий над духом;

как зарождение есть овладевание духа стихиями и, до известной степени, оно есть прообраз воскресения, есть даже само воскресение – для стихий»74. Причем творчество в этот период является для Розанова производным души, неотъемлемым проявлением ее сущности: «С последним вздохом душа, наконец, свободна;

она есть то самое и теперь, чем раньше была в себе самой, но мы ее тогда не понимали;

она нам силилась сказать о себе, - отсюда все формы человеческого творчества;

в рисунке, песне, фантастической грезе, подвиге или, напротив, в преступлении – она приближалась к своему определению, мы ее судили;

теперь она в точном определении своем, и ее будет судить Бог»75. Впервые противопоставление статического и стихийного (аполлонического и дионисийского) начал встречается у Розанова во второй части статьи «Психология русского раскола» (ноябрь 1896). В этой статье Розанов сравнивает Сперанского – исключительно оратора и писателя – с Орловым, Потемкиным, Суворовым и Екатериной Второй – деятелями, сделавшими историю. Характеристика, которую Розанов дает этим деятелям, почти дословно повторяет то, что позднее будет написано им о Лермонтове, Гоголе, Толстом и Достоевском: «Они неправильные, иррациональные;

они то смешные, то буйные, всегда страстные, - знали тайну духовного “пива”. Они были немножко поэтически опьянены и от богатств духа своего 72 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 187. Там же. 74 Розанов В.В. По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого // Розанов В.В. Легенда… С. 396. 75 Там же.

напояли окружающую жизнь. Все было поэтично около них, трудно и героично;

люди умирали за них и благословляли их, отведав ”пива”. И им самим, опьяняющим сердца человеческие той струйкой восторга, которая вилась из них, - все было легко, исполнимо»76. В статье о Каткове (октябрь 1897) Розанов снова возвращается к теме влияния на историю иррационального начала, приводя в пример Жанну д’Арк: «Что-то святое делается в истории, - мы не умеем лучше назвать: ибо в этом слове совмещены необходимые предикаты неразгадываемого, мощного, очаровывающего, что мы находим всегда в этих секундах…»77. Это начало Розанов определяет как «”ветхий деньми” туман, происхождения которого мы не знаем: он оседает, выходя из каких-то глубин, на человеке»78. Впервые эти новые принципы по отношению к литературе Розанов применил в работе «”Вечно печальная дуэль”» (1898), которая написана по поводу статьи сына Н. Мартынова. Розанов, отталкиваясь от Лермонтова, перестраивает свою литературную иерархию. Если раньше образцом и идеальным мерилом для него был Пушкин (не случайно именно с Пушкиным Розанов все время сравнивал Гоголя), то теперь таким образцовым поэтом и писателем становится Лермонтов. Пушкин же оказывается гениальным завершителем предыдущего периода развития русской культуры, к которому последующая русская литература не имеет никакого отношения. Стихийные Лермонтов, Гоголь и Достоевский противопоставлены в этой статье простому и понятному, аполлоническому Пушкину: «Пушкин был “эхо”;

он дал нам ”отзвуки” всемирной красоты в их замирающих аккордах, и от него их без труда получая, мы образовываемся, мы благодарим его»79. Розанов определяет Лермонтова, т.е. образцового поэта, не просто как исключительную личность, но как духовного провидца и прирожденного мистика: «Поэт и всякий вообще духовный гений – есть дар великих, часто вековых зиждительных усилий в таинственном росте поколений;

его краткая жизнь, зримо огорчающая и часто незримо горькая, есть все-таки редкое и трудно созидающееся в истории миро, которое окружающая современность не должна расплескать до времени»80. В личном общении поэт может быть не слишком приятным, но его творчество имеет крайне важное значение для всего общества, поэтому на современниках лежит обязанность беречь поэта: «Но роза благоухает;

она благоухает Розанов В.В. Психология русского раскола // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М., 1992. С. 59. 77 Розанов В.В. Катков «как государственный человек» // Розанов В.В. Легенда… С. 266. 78 Там же. 79 Розанов В.В. «Вечно печальная дуэль» // Розанов В.В. Легенда… С. 295. 80 Там же. С. 289.

не для одного своего времени;

и есть некоторая обязанность у пользующихся благоуханием сообразовать свое поведение с ее шипами»81. Стихийное начало Розанов ассоциирует с весной: «Это все суть типично”стихийные” души, души “пробуждающейся” весны, мутной, местами грязной, но везде могущественной»82. Оно воплощено в творчестве Лермонтова, Гоголя, Толстого и Достоевского, т. е. художников-психологов по определению, данному в книге «О понимании». Последователи же Пушкина – это все те же художники-наблюдатели: «Тургенев, Гончаров, Островский и как последняя ниспавшая капля ”тургеневского” в литературе – г. П. Боборыкин – вот раздробившееся и окончательно замершее ”эхо” Пушкина»83. Однако актуальным оказывается именно первое направление: «Россия вся пошла в ”весну”, в сосредоточенность…»84. Родоначальником этого стихийного, иррационального направления русской литературы является, по мнению Розанова, не Гоголь, а Лермонтов. При определенном внешнем сходстве тем (например, «Шинели» и «Бедных людей» Достоевского) существует совершенно четкое внутреннее различие – у Гоголя нет ни психологизма (размышления Раскольникова, князь Андрей на поле Аустерлица), ни поразительного накала в постановке общественных и нравственных проблем («Великий Инквизитор», Анна Каренина), характерных для произведений Толстого и Достоевского. Зачатки всех этих тем Розанов находит у Лермонтова, который и становится предшественником и Гоголя, и всего данного литературного направления. Еще один мотив, которого, по мнению Розанова, не было у Пушкина, – это тема смерти: «Идея “смерти” как “небытия” вовсе у него отсутствует»85. Однако все четыре автора, которых Розанов выдвигает теперь на первый план, постоянно обращаются к этой теме, которая примерно в это же время начинает активно разрабатываться и самим Розановым. В 1898 г. в заметке «Около болящих» он пишет: «Странно, я стал впадать в какие-то не колебания, не сомнения, но недоумения религиозные. Есть такие конкретности бытия, перед коими как-то бессилен весь богословский номинализм. Я сказал не так: есть конкретности, около которых сердце обливается кровью, а все утешения становятся, как говорит Гамлет, “слова, слова, слова”… Что Бог есть – об этом-то я знаю, об этом говорят серные ванны;

говорят о каком-то мистическом узле в мире, где все связуемо и который ”всяческая и во всем”. Что есть, наконец, религия – об этом опять говорят вздохи сердца, вздымания грудной клетки в ночной тиши. Но 81 Там же. Там же. С. 296. 83 Там же. 84 Там же. 85 Там же. С. 298.

далее, но подробнее? …Боже, - могила и вере страшна»86. Именно через понятие о смерти Розанов начинает постигать мистические закономерности человеческой жизни: «Смерть есть дыхание живого синтетического лица – она есть правда, она есть святость, по крайней мере в том смысле, что божественна, как и жизнь;

тогда и ее дроби – болезни – святы же. Но тогда мы получаем мистический узел вселенной в сплетении горгон и света;

и тогда опять, значит, неверны все построения наших “слов, слов и слов”. Мы исполняемся религиозного страха;

страх получает место в мире – как закон, и притом не греха вовсе, но и чистейшей святости. Трепет пронизывает человека – не потому, что «он погрешил или его родители», но потому, что самое Лицо, к коему он шепчет молитвы ночью, есть неисповедимое Лицо, равно исполненное ужасов и света, бурь и ”тихого ветра”. Но это совсем не то, чему нас учили в школе…»87. 1.1.3. Теория пола и семейный вопрос Теория пола является одним из важнейших элементов в мировоззренческой системе Розанова. Подтверждение своим построениям он ищет в русской литературе, перестраивая, таким образом, литературную иерархию. Первые упоминания о важности семейного начала и семьи как таковой встречаются в письмах Розанова Страхову и связаны, в первую очередь, с биографическими обстоятельствами. Однако отдельные мысли и высказывания Розанова по этому поводу начинают оформляться в теорию именно в 1897 г., после сближения Розанова с кружком Мережковских. Розанов отождествляет с полом иррациональное начало, которое в его философской системе в этот период становится наиболее важным: «Природа человеческая, и именно не в минеральных, а жизненных своих частях, и частнее – в темпераменте, в поле, имеет не только что-то положительное, но именно отсюда она становится мистической, и притом с благим, положительным, а вовсе не с черным, не с демоническим (как думают) содержанием»88. Розанов приписывает полу значение ноумена: «Это [пол] – второе темное лицо в человеке, и, собственно, оно есть ноуменальное в нем лицо: от этого – творческое не по отношению к идеям, но к самым вещам, “клубящее” из себя “жизнь”;

но оно так густо застлано от наших глаз туманом, что, в общем, никогда его не удавалось рассмотреть»89.

86 Розанов В.В. Около болящих // Розанов В.В. Легенда… С. 308. Там же. С. 312. 88 Розанов В.В. Смысл аскетизма // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 170-171. 89 Розанов В.В. Семя и жизнь // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 165.

После того, как пол приобретает мистическое значение, не случайно именно во внимании к нему Розанов видит религиозный смысл литературных произведений. И снова эти качества приписываются художникам-психологам – Гоголю, Толстому и Достоевскому: «… три великих мистика нашей литературы – Гоголь, Толстой и Достоевский, запылавшие столь новой любовью к человеку, ”незримыми” и ясно ”зримыми” о нем слезами, - запылали именно к нему ”во плоти”, и первые и единственные изобразили и поняли его, ”обоняя как бы ландыш”, среди всяческих смрадов и запахов, в окружении мяса, в земной их тяжести. И это суть единственные оригинально и до глубины религиозные у нас писатели»90. Семья для Розанова обычно имеет исключительно положительное значение, однако в статье «Когда-то знаменитый роман» (1905) Розанов обращает внимание и на ее отрицательную сторону: «Семья, именно когда она глубока и идеальна, имеет ужасный порок в себе, неустранимый, из существа ее вытекающий, даже из существа ее идеализма: именно – эгоизм, попечение только о себе, полное забвение мира и ближних»91. Получается, что крепкая семья разрушает общество, так как в своем эгоизме она заботится только о себе: «… счастливая семейка преспокойно будет кушать чай с вареньем при общей гибели»92. Такие отдельные счастливые семьи оказываются никак не связанными между собой, в результате чего исчезают нация и государство, останавливается история. Соответственно этой логике каналами, соединяющими общество, оказываются разводы и разного рода семейные драмы: «Тут растет мир, а не человек. Все связывается, ссорится, горит;

сходится и расходится»93. В конечном итоге Розанов приходит к выводу об изначальном существовании двух типов людей – моногамных и полигамных: «Те же древние книги показывают нам, что одновременно с Дамаянти и Ярославною было совершенно иное сложение пола, по типу уже не лебединой привязчивости, а по другим космогоническим типам: все в удовлетворение требования, идеала и (по моему глубокому убеждению) закона Божия: “Человек есть последний и в нем соединится все”»94. И в соответствии с этими типами Розанов выделяет два типа семьи – моногамная и полигамная, каждый из которых занимает свое строго определенное место в обществе. Однако именно полигамные люди оказываются по-настоящему добрыми и талантливыми: «Я долго наблюдал. И совершенно не знал исключений из правила: 1) умеренность и аккуратность в сфере пола – сухость, лживость, бессердечие, жестокость, часто бесталанность;

2) ”еда и 90 Розанов В.В. Смысл аскетизма // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 175. Розанов В.В. Когда-то знаменитый роман // Розанов В.В. О писателях… С. 186. 92 Там же. 93 Там же. С. 187. 94 Там же. С. 190.

питье с блудницами” и доброта, открытость, товарищество к человечестве ”всем ровня” и часто гениальность или большой талант. И это – в обоих полах»95. В русской литературе таким полигамным гением является Пушкин: «Невозможно, при малейшей наблюдательности, не заметить, как люди, столь же мало помышлявшие об ”умеренности и аккуратности” в данной сфере, как Пушкин или “праотцы” (они все были приблизительно одного сложения), отличались изумительной, совершенно не имеющей себе конца добротою, благостью, готовностью все для другого сделать, правдивостью, прямотою»96. В рамках этой теории пола крайне важным оказывается мотив семени, впервые появляющийся в «Легенде о Великом инквизиторе» (1891). В 1895 г. в статье о Льве Толстом Розанов именно на семени основывает свое своеобразное понятие о бессмертии. Семя становится чем-то вроде идеи Платона или же формы Аристотеля: «Вечно форма яблони, неощутимо присутствующая в семени;

незримо для нашего глаза, необъяснимо для нашего ума, эта форма сосредоточивалась в семени в моменты, как оно зрело, яблоко наливалось;

и столь же необъяснимо она высвобождается из этого семени, когда последнее прорастает, и восстанавливается перед нами в том самом виде, в каком мы ее знали ранее»97. Яблоня живет в семени «в смысле своем, значении, идее, - так, как, очевидно, ее нет там в материальной полноте форм, и, между тем, эти формы оттуда вырастают»98. Однако если для животного и растительного мира жажда рождать неразрывно связана с воспроизведением формы живых существ, то главный принцип существования человека – это индивидуализм, а не стремление размножаться: «… есть человек не рождающий: таинственною чертою, именно разграничивающею человеческое от животного, проходит в нем это влечение жить одному и, умерев, не оставить по себе никакой плоти»99. Человек, считает Розанов, вечен именно как лицо, он по своей сути создан не для земли, «не на земле главною своею частью, что не в земном – его принцип, его центр»100. 1.1.4. Основные черты современности в понимании В.В. Розанова Розанов воспринимает современную ему ситуацию как упадок, прежде всего упадок умственного развития общества, для которого характерны «страшный индифферентизм ко всему серьезному, а также и неспособность к умственному 95 Там же. С. 191. Там же. С. 190-191. 97 Розанов В.В. По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого // Розанов В.В. Легенда… С. 389. 98 Там же. 99 Там же. С. 394. 100 Там же.

напряжению, продолжительному по крайней мере»101. Причину этого упадка Розанов видит во всеобщем образовании и сильном влиянии на общество периодической печати. Образование не дает человеку цельных и однородных впечатлений, заставляя все время перескакивать с предмета на предмет, в результате чего человек вообще теряет способность к сосредоточению: «Нервы у всех так долго и так мелко трясли, что они, наконец, стали совершенно не способны ни к какому сильному и глубокому потрясению»102. Точно так же воздействует на человека периодическая печать: «Потребность газетного чтения, этой новизны мелких, невнедряющихся и, в сущности, неуслаждающих и ненужных впечатлений, пассивно переживаемых, есть продолжение привычки пассивно же, внимая только (утром) или без углубления прочитывая (вечером), воспринимать серии и серии впечатлений в школьном возрасте»103. Газеты делают человека неспособным ни к каким убеждениям, поэтому бесполезным оказываются занятия литературой: «… никакая убедительность в наше время не действует: мы все и вечно рассеянны, развлечены, заниматься литературой теперь крайне неинтересно, бесплодно»104. В письмах к Леонтьеву Розанов также затрагивает этот вопрос и даже идет еще дальше, предлагая вообще уничтожить среднюю школу: «…кто ненавидит пиджачную цивилизацию средних, сереньких людей, - должен прежде всего желать совершенного уничтожения средней школы, этой переделочной психической машины, которая цельное, полное задатков зерно индивидуального ума, индивидуального характера переделывает у удобную, съедобную, нужную, - но уже безжизненную муку»105. Здесь недостатком образования является уже не столько отсутствие цельности, сколько прямой ущерб, который наносится человеческой личности, усредняя и вовсе уничтожая ее. Главное качество современников, по мнению Розанова, – это безжизненность. В них нет ядра, они неспособны творить и действовать: «Та “искра Божья”, которая светится в человеческом образе часто сквозь мрак, его одевающий, сквозь его грубость, необузданный произвол, невежество в этих поколениях, наружно лоснящихся, ничего выдающегося дурного не делающих, как будто погасла, и ее ничто не способно пробудить»106. Розанов обвиняет своих современников в отсутствии любви, в замене живого чувства холодными словами: «Нет любящего сердца: это – 101 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 162. Там же.. 103 Розанов В.В. Три главных принципа образования // Розанов В.В. Сумерки просвещения. С. 99. 104 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 214. 105 Там же. С. 408. 106 Розанов В.В. Сумерки просвещения. С. 9-10.

риторическая любовь конца XIX века, искусственный цветок, сделанный в подражание живому, который умер»107. Исторический процесс, по мнению Розанова, не прогрессивен, а регрессивен. Наивысшие достижения человеческого духа – в прошлом. Более того, именно эти достижения, по Розанову, и исчерпали возможности человечества: оно «истощилось в произведении гениального, мудрого, героического – и осталась одна пошлость, которая, просуществовав некоторое время, исчезнет как плесень с лица земли»108. Это мнение отражается и на представлении о литературе: «… время наше – время ”подделок”, и, так сказать, «маргарина» на всех путях, во всех сферах, в том числе и литературной и политической»109. В статье «О символистах и декадентах» (1896) именно этим истощением возможностей человечества Розанов объясняет причины появления декадентской поэзии. Он распространяет это явление не только на литературу, но и на все остальные сферы жизни общества: «… мы должны ожидать в более или менее отдаленном будущем, декадентства философии и, наконец, декадентства морали, политики, бытовых форм»110. В 1892 г. (статья «Эстетическое понимание истории») Розанов отмечает, что вершиной предыдущего периода развития литературы является творчество Льва Толстого. После него литература должна измениться: «… ей предстоит или повторяться и падать в пределах того же внешнего стиля и внутреннего настроения, или выходить на новые пути художественного творчества, искать сил к иным духовным созерцаниям, чем какие господствовали последние сорок лет, и находить иные приемы, чтобы их выразить»111. Настоящее же состояние литературы Розанов оценивает как упадок: «…мы живем в промежуточную эпоху среди двух литературных настроений, из которых одно уже замирает, а другое еще не имеет силы родиться»112. Также упрекает Розанов современное ему общество в отсутствии понимания истинного значения человеческой личности. Он сопоставляет человека как живое и развивающееся явление с явлением природы: «…в нормальном процессе всякого развития благоденствие самого развивающегося существа есть цель;

так, дерево растет, чтобы осуществлять полноту своих форм»113. Процесс истории этот природный закон нарушает. Человек в идеале должен быть целью истории, но на самом деле он Розанов В.В. Еще о гр. Л.Н. Толстом и его учении о непротивлении злу // Розанов В.В. О писателях… С. 18. 108 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 409. 109 Розанов В.В. Два вида «правительства» // Розанов В.В. О писателях… С. 23. 110 Розанов В.В. О символистах и декадентах // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 134. 111 Розанов В.В. Эстетическое понимание истории // Розанов В.В. О писателях… С. 6. 112 Там же. С. 7. 113 Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. С. 31.

выступает не более чем средством: «…в действительности он есть средство, а цель -это учреждения, сложность общественных отношений, цвет наук и искусств, мощь промышленности и торговли»114. Розанов никак не может согласиться с тем, что человек приносится в жертву прогрессу: «Что-то чудовищное совершается в истории, какой-то призрак охватил и извратил ее: для того, чего никто не видел, чего все ждут только, совершается нечто нестерпимое: человеческое существо, до сих пор вечное средство, бросается уже не единицами, но массами, целыми народами во имя какой-то общей далекой цели, которая еще не показалась ничему живому, о которой мы можем только гадать»115. Еще одна опасность – это пренебрежение религией, которая одна только может придать человеческой жизни твердость и устойчивость. По мнению Розанова, центр тяжести в современном мире перенесен от служения Богу к служению человечеству, которое обожествило само себя: «… культ служения человечеству все сильнее и сильнее распространяется в наше время, по мере того как ослабевает служение Богу»116. Человек прислушивается только к своим страданиям, но при попытке их уменьшить парадоксальным образом выходит так, что «чем более пытается человек побороть свое страдание, тем сильнее оно возрастает и всеобъемлющее становится, -и люди уже гибнут не единицами, не тысячами, но миллионами и народами, все быстрее и все неудержимее, забыв Бога и проклиная себя»117. Позитивистская попытка осчастливить человечество исключительно при помощи науки вызывает у Розанова опасения: «Наука, как точное познание действительности, не заключает в себе никаких неодолимо сдерживающих нравственных начал, - и, возводя, при помощи ее, окончательное здание человеческой жизни, никак нельзя отрицать, что, когда потребуется, не будет употреблено и чего-нибудь жестокого и преступного»118. Главный недостаток европейской культуры Розанов видит в том, что благодаря вниманию исключительно к внешней стороне существования человека утрачен высший смысл жизни, а вместе с ним и подлинный интерес к ней: «Никакая общая мысль не связует более народов, никакое общее чувство не управляет ими, - каждый и во всяком народе трудится только над своим особым делом»119. Эти мысли высказаны Розановым в «Легенде о Великом инквизиторе» (1891). Впоследствии он находит 114 Там же. Там же. С. 35. 116 Там же. С. 75. 117 Там же. С. 76. 118 Там же. С. 91. 119 Там же. С. 102.

средство противостоять этому процессу распадения общества на отдельные части именно в семье, которая оказывается панацеей от всех бед. В то же время, развивая в «Легенде…» идею зерна, Розанов указывает на то, что «падение, смерть, разложение – это только залог новой и лучшей жизни»120. И эту идею он также переносит и на историю: «Так должны мы смотреть на историю;

к этому взгляду должны приучаться, смотря и на элементы разложения в окружающей нас жизни»121. Похожую мысль Розанов высказывает в статье «В чем главный недостаток «наследства 60-70 годов»?». Замечая, что в настоящее время «все идеи суживаются, горизонт становится тесен и люди как будто погружаются в какой-то глубокий колодезь»122, Розанов предполагает, что в будущем ситуация изменится. Социализм оказывается закономерным явлением для современной Розанову стадии общественного развития. Социалист, по Розанову, - это человек, который «потерял свое место в мире и, собственно, потерял всякое взаимодействие с ним, кроме денежного, которое его не удовлетворяет;

он в этом мире не имеет обязанностей, ему в нем не нужны права, в нем он блуждает и, блуждая, разрушает, потому что ни к чему не тяготеет, не может тяготеть»123. Социализму как состоянию общества Розанов противопоставляет крепкую семью, хорошо сплоченные сословия и патриархальный крестьянский быт. Нужно восстановить утраченные общественные связи: «… безродные должны получить родство, бескровные духовно – кровь, безотечественные – отечество не в смысле только территориальном, и социализма более не будет»124. Таким образом, Розанов считает, что человек мог бы повлиять на историю, сознательно выбрав тот или иной путь развития общества. И в то же время Розанов выступает против идеи о том, что человек является творцом истории как целостного процесса. На самом деле «он в ней живет, блуждает без всякого ведения…»125, постоянно надеясь на что-то и не получая этого. Исторический процесс объективен, и человек со всеми его планами и надеждами является ничем иным, как пассивным орудием истории: «Наши ”проекты”, наши расчеты и ”программы”, наши мечты суть нужные рычаги и блоки, с помощью которых некоторые тяжести поднимаются от земли, другие опускаются на землю для возведения здания, в плане которого вовсе не содержится чертежа этих рычагов и блоков»126. История гармонична Там же. С. 47. Там же.. 122 Розанов В.В. В чем главный недостаток «наследства 60-70 годов»? // Розанов В.В. Легенда… С. 170. 123 Розанов В.В. Где истинный источник «Борьбы века»? // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 121. 124 Там же. 125 Там же. С. 123. 126 Там же..

121 и целесообразна, хотя человеку угадать эти цели практически невозможно: «Быть обманываемым в истории, точнее – надеяться в ней и не получать, есть постоянный удел человека на земле»127. Однако смысл истории заключается именно в индивидуальности: «В индивидуальном – основание истории, ее главный центр, ее смысл, ее значительность…»128. В человеке, в противоположность животному, существенно не общее родовое, а особенное личное. Поэтому, считает Розанов, безуспешными оказались все попытки вывести исторические закономерности: «… эти законы, если они и есть, обнимают самое незначащее в истории;

в противоположность природе, где, обнимая родовое, общее, - они обнимают существенное»129. Однако целое поколение никакого значения само по себе не имеет: «… наше значение обусловливается лишь тем, как относимся мы к вечным идеалам, подле нас стоящим, которые с отдельными поколениями не исчезают»130. Поколение 1860-х гг. Розанов обвиняет в пренебрежении самостоятельной ценностью человеческой личности. По его мнению, люди этого поколения рассматривали человека всего лишь как средство для достижения каких-то отвлеченных целей. Одной из основных тенденций своей эпохи Розанов считает стремление к демократизации, под которой он понимает не только стирание граней между сословиями и реформы в управлении государством, но и желание обрести широкую популярность: «…все раскрывается, спешит в толпу, ищет внимания и одобрения»131. Эта тенденция действует, по его мнению, с начала XIX в. и распространяется на все области человеческой деятельности, в том числе и на науку и на искусство: «Ницше ищет читателей;

Шопенгауэр изнывает от зависти, что Гегель имеет слушателей, когда у него их нет;

Леопарди, Байрон – все это глубоко демократические умы по своим затаенным стремлениям, несмотря на внешний аристократизм свой»132. До XIX в. «все замыкалось в корпорации, все затаивалось во внутреннем своем содержании», но теперь «никто не хочет заживо умирать;

всякий рвется на солнце бытия, на солнце какого-то всемирного волнения, которое овладело человечеством после того, как оно столько веков прожило уединенной, разорванной на отдельные миры жизнью»133. В статье «Демократизация живописи» (1897) Розанов приветствует этот процесс: «… Там же. Розанов В.В. О Достоевском // Розанов В.В. Легенда… С. 277-278. 129 Там же. С. 278. 130 Розанов В.В. Почему мы отказываемся от «наследства 60-70 годов»? // Розанов В.В. Легенда… С. 168. 131 Розанов В.В. Демократизация живописи // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 112. 132 Там же. 133 Там же.

128 единственное основание демократии написано во второй главе книги Бытия, в удивительных словах, предшествовавших созданию подруги Адама: “Не хорошо быть человеку одному”. Вот закон, вот истина, <…> которая констатирует и освящает вечное стремление человека к человеку, вечное слияние их, вечную и священную демократию»134. В статье «Два вида “правительства”» (1897) Розанов обращает внимание на новое по сравнению со всеми прошлыми эпохами явление в развитии и существовании литературного процесса – появление читателя, который так или иначе начинает влиять на этот процесс: «Но вот кого нельзя обмануть, кто истинно зорок и кто беспощадно строг – это правитель-читатель. <…> попробуйте не уважить кумиров этой тысячеголовой вас слушающей толпы, не уважить ее предрассудков, привычек, иногда ее сна, ее болезни, - и она вас потрет или причинит вам столько страданий, сколько не сможет и не сумеет причинить совершенно вам чуждое “правительство” чиновников». В этом контексте оказывается положительным качеством полная независимость Пушкина от мнения читающей публики. Розанов в этой статье смешивает две исторические эпохи и противопоставляет Пушкина и Тургенева по признаку зависимости от читательской популярности: «Вспомним, как мало чувствительна была, какую вообще незначительную роль в жизни Тургенева играла ссылка его в деревню за некролог о Гоголе;

и какою мучительною болью через его письма, воспоминания, предисловия к сочинениям проходит то простое отчуждение, какое он почувствовал в себе в 60-е годы со стороны читателя»136. Историческая концепция Розанова влияет и на его восприятие литературы. Современные писатели оказываются хуже своих предшественников просто в силу регрессивного хода истории. Человек, в представлении Розанова, является одновременно и смыслом истории, и ее пассивным орудием. Однако литература способна повлиять на развитие общества и таким опосредованным способом изменить историю.

134 Там же. Розанов В.В. Два вида «правительства» // Розанов В.В. О писателях… С. 23-24. 136 Там же. С. 24.

1.2. Место литературы в системе ценностей В.В. Розанова 1.2.1. Формирование литературных взглядов В.В. Розанова (книга «О понимании») В предисловии к переизданию первой книги Розанова В.В. Бибихин отмечает, что используемые Розановым терминология и фактология устарели уже для XIX в., однако содержание книги, высказываемые в ней мысли по своей сути были новаторскими. Розанов ставит проблемы, которые будут в центре внимания философов XX и даже XXI в.137 Над своей первой книгой Розанов начал работать в последний год пребывания в Московском университете (1881/1882) и закончил ее летом 1885 г.138 То есть представленные в ней категории эстетики и поэтики являются результатом размышлений Розанова в гимназический, университетский и брянский периоды его жизни. А.А. Медведев считает, что категории розановской поэтики были первоначально выявлены им «в описании собственного восприятия особенностей литературного опыта Толстого, Достоевского, Гончарова»139. Розанов называет «пониманием» как деятельность разума, так и цель этой деятельности. Он ставит перед собой задачу систематизации всего того, что создано человеком в «умственной области»140. И закономерной частью человеческого знания оказываются учения о творении, или о процессах, и о творимом, или о формах жизни. В рамках первого учения Розанов дает определение художественного творчества, которое есть «стремление освободиться от некоторого тягостного ощущения, испытываемого художественною натурою от избытка образов красоты и от чувств, наполняющих внутренний мир ее, через воплощение этих образов и выражение этих чувств в формах очертаний, звуков или слов»141. По мнению Розанова – и это мнение сохранится у него на протяжении всего его творческого пути142, – художник, выразив свое чувство, перестает его испытывать. Однако это чувство через произведение искусства передается полностью таким, каким оно было изображено, зрителям, читателям или слушателям. То есть искусство, по Розанову, оказывается прямо и непосредственно связанным с жизнью, оно может на нее влиять, менять в ту или иную сторону.

Бибихин В.В. Время читать Розанова // Розанов В.В. О понимании. С. XII, XXI. Сукач В.Г. Комментарии // Розанов В.В. О понимании. С. 664. 139 Медведев А.А. Эссе В.В. Розанова о Ф.М. Достоевском и Л.Н. Толстом… С. 13. 140 Розанов В.В. О понимании. С. 5. 141 Там же. С. 416. 142 См.: Розанов В.В. Опавшие листья. Короб первый // Розанов В.В. Метафизика христианства. М., 2000. С. 456.

Розанов противопоставляет художественное творчество научному, но не по методу изучения и интерпретации действительности, а по субъективной ориентации мышления. Искусство «исходит из внутреннего мира человека, чтобы выразиться вне его»143. А наука, наоборот, направлена на внутренний мир человека. Художественное творчество, по Розанову, непроизвольно и имеет свои внутренние законы, нарушение которых ведет к уничтожению самого творчества. Поэтому художник оказывается «пассивным носителем творчества в области красоты»144, неспособным ни изменить его форму, ни отказаться от него. Стремление к творческому самовыражению просто дается человеку. Однако, в отличие от демократических критиков, Розанов видит цель художественного творчества в нем самом. Искусство «не имеет своим назначением ничего, кроме создания прекрасных вещей как соединений внутренней, присущей духу формы красоты с предметами внешнего мира, которые чужды ей»145. Искусство универсально и вечно, так как человек выражает в нем одинаковые для всех людей состояния духа. Оно свободно и бесцельно, «как свободно и бесцельно торжественное настроение при виде звездного неба»146. Искусство, создавая прекрасные вещи, может через них достигать и других результатов, но это, считает Розанов, не цель его, а следствие. Не имеет смысла подражать действительности: «Природа и жизнь, как бы совершенно они ни были воспроизведены, вернее и прекраснее воспроизведенного»147. В искусстве для Розанова важно, прежде всего, субъективное начало – то, что художник стремится передать через изображение природы и жизни. Искусство должно преображать действительность, воплощая красоту как форму духа в «вещах внешнего мира». Такое искусство Розанов называет «чистым» и единственным «истинным и необходимым человеку»148. Подробно рассматривая учение о творимом, или о формах жизни, Розанов обращается к результатам художественного творчества. Искусство для него в этом контексте - «форма жизни <…> исшедшая из чувства»149. В нем Розанов выделяет живопись, скульптуру, архитектуру и поэзию. Поэзия отличается от остальных видов искусства тем, что имеет дело не с «немыми формами» (звук, линия, тень, вещество), а 143 Розанов В.В. О понимании. С. 416. Там же. С. 417. 145 Там же. С. 474. 146 Там же. С. 417. 147 Там же. С. 475. 148 Там же. С. 476. 149 Там же. С. 441.

со словами, «из которых каждое в отдельности уже имеет смысл и понятно»150. Поэтому формальные средства («ритм» для стихов и «язык», то есть слог, для прозы) должны точно соответствовать содержанию произведения: «…между тем, что говорится в поэтическом произведении, или сюжетом, и между тем, как говорится в нем, или ритмом и языком, должно быть строгое соответствие, иначе получится разлад, дисгармония в целом»151. Требование соответствия формы содержанию в том или ином виде присутствует практически во всех нормативных поэтиках. Оно (без этих терминов) встречается еще в «Поэтике» Аристотеля (59, а8;

59, b31-37)152. Художественное произведение Розанов воспринимает целостно, не только как подражание реальности, но и как отражение субъективного мира художника. Поэзия включает «и думы, и чувства, и желания поэта, и текущую жизнь во всем своем разнообразии и со всеми своими контрастами»153. Если в начале рассуждения под «поэзией» Розанов понимает всю литературу как искусство слова, то затем появляется необходимость разделения ее на два вида: поэзию и художественность. Розанов выделяет эти виды по субъективному и объективному способу создания художественного образа: «…поэзия есть по преимуществу создание воображения, художественность есть главным образом произведение наблюдательности»154. Творчество «поэта» никак не связано с действительностью. Образы возникают в его воображении самопроизвольно, они не похожи на то, что «поэт» видит в реальности. Сотворив внутри себя нечто новое, «поэт» снисходит к жизни, перенося сотворенное им из субъективного мира в объективный. «Художник», наоборот, создает свои образы, наблюдая за жизнью. Он как бы домысливает, соединяет в одно целое то, что по частям уже существует в реальности: «…берет из жизни и уносит к себе, в себе преображает и преображенное возвращает в жизнь»155. В результате у Розанова получаются два качественно разных вида литературы, использующие как материал реальность либо некоторую идеальную действительность: «Художественная литература во всем своем объеме – это опоэтизированная жизнь, та же, которая есть <…> Поэзия – это вторая жизнь, над тою, которая есть, и источник ее – в духе поэта»156. По мнению Розанова, вся русская литература до появления Гоголя 150 Там же. С. 450. Там же. 152 Аристотель. Поэтика. СПб., 2000. С. 59, 61-62. 153 Розанов В.В. О понимании. С. 453. 154 Там же. Розанов В.В. О понимании. С. 458. 155 Там же. 156 Там же. С. 459.

была поэзией: «…ранее этого писателя не было ни одного даже посредственного художника и самое явление художественности было неизвестно»157. Однако после Гоголя литература становится исключительно художественной, то есть приближается к реальности. В «Легенде о Великом инквизиторе» Розанов приводит конкретные примеры одного и второго вида литературы. К поэзии он относит романтические поэмы А.С. Пушкина («Цыганы») и М.Ю. Лермонтова («Мцыри»). Гоголь же и ряд последующих писателей (Тургенев, Толстой, Достоевский) «имеют дело только с действительною жизнью, <…>, с положениями, в которых мы все бываем, с отношениями, в которые мы все входим»158. В письме Н.Н. Страхову от 25 ноября 1888 г. Розанов противопоставляет «Скупого рыцаря» и «Войну и мир» именно как произведения, принадлежащие к разным литературным категориям, так что их нельзя мерить «одним аршином»159. То есть фактически, разделяя литературу на поэзию и художественность, Розанов намечает общие контуры романтического и реалистического направлений в литературе. Изображения человека в художественных произведениях Розанов тоже делит на два вида: типы и характеры. Через тип, который «всегда собирательная личность – таких много, как он, и еще больше тех, которые бессознательно стремятся стать такими»160, выражаются закономерности общественного развития. Тип создают существующие условия жизни, он целиком и полностью определяется обстоятельствами. Для характера важно то, что «сила внутреннего «я» перевешивает в нем силу внешних обстоятельств»161, его главная черта – движение. Розанов противопоставляет тип и характер как пассивное и активное начала жизни, а их взаимоотношения называет борьбой между материей и духом. Тип – это отражение жизни, характер – самостоятельный дух. Снова, как и при разделении литературы на поэзию и художественность, критерием становится отношение к действительности, зависимость или независимость от нее. Характеры присутствуют как в поэзии, так и в художественной литературе, а вот типы встречаются исключительно в последней. Продолжая размышлять о категориях типа и характера, Розанов выделяет два способа изображения действительности: наблюдение внешнего мира и изучение мира внутреннего. Первым способом изображаются по преимуществу типы, у которых 157 Там же. С. 465. Розанов В.В. Легенда… С. 18. 159 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 180. 160 Розанов В.В. О понимании. С. 454. 161 Там же.

«внутренний мир несложен и неглубок»162. Если же таким образом писатель пытается нарисовать характер, то он обычно оказывается не совсем понятным и недоконченным. В пример Розанов приводит характер Веры из романа И.А. Гончарова «Обрыв». Этому же писателю принадлежит лучшее изображение типа в русской литературе «бессмертный тип Обломова»163. Второму способу лучше удается изображение именно характеров, типы же рисуются «с меньшим сравнительно совершенством»164. В качестве примера Розанов ссылается на роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина», персонажей которого читатель часто понимает лучше, чем себя и своих близких. Соответственно способам изображения Розанов делит и самих художников. Художники-наблюдатели показывают людей через то, что они говорят и делают. Такой художник «любит всматриваться в жизнь, а не размышлять о ней и длинным взглядом, с интересом артиста, следить за какою-нибудь убегающею и прихотливо изменяющеюся черточкою ее»165. Художники-психологи сосредотачиваются на внутреннем мире личности, рисуют «человека через то, что он думает и чувствует, здесь за совершаемым человеком виднеется совершающееся в нем»166. Эти особенности неразрывно связаны у Розанова со свойствами личности самого писателя. Художник-наблюдатель - «всегда цельный человек, чуждый внутреннего разлада, быть может оттого и любящий жизнь и человека, что не чувствует мучительности быть человеком и жить»167. Художник-психолог - «всегда больной человек – тот, у кого началось распадение духа, который утратил цельность психической жизни, хотя не до той степени, где начинается помешательство и безумство»168. Точно так же Розанов противопоставляет религиозность этих двух типов писателей. Религиозная вера художников первого типа чиста, спокойна, чужда критического анализа и всегда ортодоксальна. Религиозность же художников второго типа никогда не бывает ортодоксальной. Наоборот, «религии, как установившемуся культу, ничто не грозит такой опасностью, как эти порою пламенные защитники и истолкователи ее»169. Любопытно, что это же качество Розанов в письме Страхову (конец декабря 1889 г.) отмечает и у себя самого: «… все мы, религиозные искатели, в сущности, еретики, т.е. ужасающе неортодоксальны»170.

162 Там же. С. 460. Там же. С. 461. 164 Там же. 165 Там же. 166 Там же. С. 459. 167 Там же. С. 462. 168 Там же. 169 Там же. 170 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 228.

В отличие от художников первого типа, которые только наблюдают жизнь и всегда соотносят с реальностью свои произведения, художники-психологи понимают человека глубоко и всесторонне и могут предугадывать новые явления в жизни. Они как бы опережают других людей в своем развитии: «То, что, уже выделившись, существует в духе и в жизни, явно ли или скрытно, или что, еще не выделившись, только в будущем может обнаружиться, то уже выделилось нередко в распавшемся духе такого художника и известно ему»171. В пример Розанов приводит творчество Шекспира, который на два века раньше в образе Гамлета предсказал рефлексию и внутренний разлад, присущие людям нового времени. К художникам-наблюдателям Розанов относит Пушкина, Тургенева, Гончарова и Островского, а к художникам-психологам - Лермонтова, Гоголя, Толстого и Достоевского. Причем из них Толстой и Достоевский, по мнению Розанова, как психологи являются наиболее совершенными: «…первенство в совершенстве изображения принадлежит Л. Толстому, а первенство в глубине изображаемого принадлежит Достоевскому»172. Русскую литературу в общем и целом Розанов оценивает очень высоко: «Есть нечто вечное, что создал он [русский народ], что всегда будет, - это литература. И с нею будет и язык наш, а с ним и мы сами, как нечто своеобразное между народами. Отныне мы уже не стихийная сила в истории»173. 1.2.2. Цели и задачи литературы Розанов считает, что духовный мир человека изначально является цельным и глубоко гармоничным и что важнейшая задача каждого человека – сохранить эту гармонию внутренней жизни. Однако в результате воспитания, которое получает человек в обществе, эта цельность утрачивается: «Мы силимся стать виртуозами, не замечая, что становимся только калеками»174. Поэтому литература в меру своих сил должна помогать человеку выполнять цели его жизни, которые состоят в том, чтобы «возможное в нем стало действительным». Главный вопрос, который должна раскрыть литература, – это прояснение сути человека как «некоторой системы скрытых возможностей, раскрытие, обнаружение которых может дать ответ и на все остальные вопросы»175.

171 Розанов В.В. О понимании. С. 463. Там же. С. 466. 173 Там же. С. 469. 174 Розанов В.В. Литературная личность Н. Н. Страхова // Розанов В.В. Легенда… С. 228. 175 Розанов В.В. Два исхода // Розанов В.В. Легенда… С. 189.

По мнению Розанова, русская литература воспитывает человека, прежде всего, нравственно, помогает ему «научиться с достоинством проходить свою жизнь, быть внимательными ко всякому страданию и воздерживаться от всякого зла»176. В произведениях русских писателей подробно разобраны разные житейские ситуации, с глубоким знанием человеческого сердца показаны отношения между людьми. Однако, кроме этой, перед литературой стоит еще и другая задача – осмыслить человеческое бытие как феномен. Человек, считает Розанов, стремится «сколько-нибудь уразуметь тот мир, в котором мгновение назад появился и через мгновение же исчезнет;

хочет унести с собою что-нибудь вечное»177. И вот этого осмысления экзистенциальных проблем в русской литературе пока что нет. В статье «О Достоевском» (1894) Розанов определяет задачи литературы следующим образом: «”Помоги мне разобраться в моей жизни, освети, научи” - вот самая серьезная мысль, с какою может читатель обратиться к писателю;

думаем даже, что это есть единственная серьезная мысль, на которой может истинно скрепиться их общение»178. Литературное произведение должно помогать человеку разобраться с его индивидуальными проблемами, иначе чтение не имеет никакого смысла: «Вне этого, вне отношения писателя к нашим индивидуальным тревогам, заботам, опасениям, празден смысл самого чтения, незначаще появление книги, мишурно все, что в необъятных размерах мы называем литературою и чем любуемся или гордимся как народ, но можем гордиться и любоваться с правом тогда лишь, когда она удовлетворяет только что определенной нужде»179. Значение гениального художника в том, что он обладает обширным духовным опытом, которым «он превосходит других людей, зная то, что порознь рассеяно в тысячах их, что иногда скрывается в самых темных, невысказывающихся характерах;

знает, наконец, и многое такое, что никогда еще не было пережито человеком, и только им, в необъятно богатой его внутренней жизни, было уже испытано, измерено и оценено»180. Художник угадывает то, чего еще нет в жизни общества: «Высокий поэт или художник есть всегда вместе и провидец;

и это потому, что он уже видел многое, что для остальных людей остается на степени возможного, что для них только будущий вероятный факт»181. Для понимания природы гения Розанов вводит понятия бытия и существования, которые позднее будут активно разрабатываться в философии 176 Розанов В.В. Литературная личность Н. Н. Страхова // Розанов В.В. Легенда… С. 232. Там же. С. 233. 178 Розанов В.В. О Достоевском // Розанов В.В. Легенда… С. 277. 179 Там же. 180 Там же. С. 278. 181 Там же.

экзистенциализма: «…в то время, как другие люди по преимуществу существуют, гений – по преимуществу живет: т.е. он никогда не остается все тем же, разные душевные состояния слагаются в нем и разлагаются, миры созданий проходят через его сердце – и все это без сколько-нибудь прочного, уловимого отношения к действительности»182. 1.2.3. Литература в жизни человека и общества Довольно часто в переписке со Страховым Розанов рассуждает о своем отношении к литературе, высказывая идеи, очень похожие на те, которые будут впоследствии развиты им в «Уединенном» и «Опавших листьях». В письме от 2 марта 1888 г. Розанов указывает: «… в литературной деятельности есть нечто развращающее»183. Он выделяет как бы две стороны явления: во-первых, сам писатель или художник является всего лишь инструментом, посредством которого проявляются иные силы: «…поэт, художник или мыслитель, есть лишь жалкая, бессильная вещь, в которой совершается эта объективация жизни»184;

во-вторых, когда процесс творчества завершен, у человека появляются «страшные и темные мысли», появляется желание «жить в мысли или чувстве другого». Причину этого Розанов видит в природе человека: «Человек – человекоубийца по природе своей;

я хочу убивать чужие мысли, хочу, чтобы чужие души жили не своею жизнью, а моею жизнью»185. То есть иное, сверхъестественное содержание воплощается в человеке через агрессивное начало именно потому, что он обречен на смерть: «… насколько человек производит, настолько он умирает (тем, что он умирает всю почти жизнь) и это как в физическом, так и в духовном смысле»186. Хотя сам процесс творчества, по Розанову, совершенно нейтрален: «Когда я пишу, я, конечно, интересуюсь лишь тем, о чем пишу, посторонней мысли нет никакой»187. В письме, датированном декабрем 1890 г., Розанов развивает свою мысль далее. Он видит нечто нехорошее и нецеломудренное в том, что свои самые сокровенные мысли и чувства человек выносит на суд публики, а не хранит в себе. По его мнению, это калечит писателя. Розанов признается, что, напечатав свою статью, всегда испытывает сожаление: «Я отчетливо чувствую, что сделал что-то дурное, не в меру 182 Там же. Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 159. 184 Там же. 185 Там же. 186 Там же. 187 Там же.

достоинства человека, унижающее и пачкающее душевную чистоту и высоту»188. Применительно к литературе возникает мотив проституции, который также будет впоследствии активно использоваться Розановым. Пока что это качество – стремление навязать миру свое сознание – Розанов приписывает всей своей эпохе: «В XIX в. все немножко проститутки (и аз грешный), все мы тянемся перед миром и жаждем: “Рассматривай нас”»189. В статье «По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого» (1895) Розанов сожалеет о том, что русская литература начала распространяться за границей: «О, как грустно, как страшно, что литература наша переступила тесные границы родной земли и потащилась на всемирный рынок, потянулась за всемирной славой;

какими это бедами для нее грозит…»190. В сознании Розанова противопоставлены рукописный и печатный тексты, о чем много пишет в своей книге А. Синявский. К печати Розанов относится с подозрением: «…всякое чувство, будучи напечатанным, кажется лишним, хочется его поубавить»191. В письме, датированном осенью 1895 г., он высказывает сходную мысль. По мнению Розанова, «писать – это бедствие, это – ненужное», а его собственное творчество имеет сугубо практический смысл. Во-первых, он пишет «для жизни», т.е. ради заработка, во-вторых, это требуется в процессе его внутренней работы: «…все придуманное у меня нисколько не держится в голове – сейчас нужно говорить или писать»192. Также в переписке впервые появляется противопоставление жизни и литературы, которого еще не было в книге «О понимании». Все симпатии Розанова исключительно на стороне жизни. По его мнению, писатели оторвались от жизни и незаслуженно пренебрегают обыкновенным, простым человеком: «Мне все представляется, что Вы, большие писатели, знакомы только с писателями же, т.е. людьми, не совсем обыкновенными, житейскими, простыми. Мне все мерещится, что, судя о жизни и людях, вы что-то просмотрели самое главное, самое лучшее и так, бедные, умрете, не узнав, “чем люди живы”, до некоторой степени сами несчастные»193. Человек важнее литературного произведения, даже самого совершенного: «… разве эти дети, этот будущий мир радостей и тревог, благородного и доброго, хоть, может быть, подчас и глупого – не стоят Ваших лучших 188 Там же. С. 249. Там же. С. 309. 190 Розанов В.В. По поводу одной тревоги гр. Л.Н. Толстого // Розанов В.В. Легенда… С. 406. 191 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 224. 192 Там же. С. 313-314. 193 Там же. С. 241.

стихотворений?» Вероятно, это противопоставление возникает в связи с обстоятельствами личной жизни Розанова. В письме, датированном концом июня 1888 г., он признается Страхову, что раньше думал, будто «мышление может совершенно наполнить жизнь, что за ним можно и не ощущать, что в сущности лишен всего»195. Но теперь его мнение изменилось: «… мною и овладело некоторое фаустовское чувство или, пожалуй, чувство банкира, потерпевшего крах: именно, страшная неудовлетворенность теоретизмом и жажда примкнуть сухими губами к радостям обычной, маленькой жизни, о которой я до сих пор высокомерно позволял себе не думать»196. Если раньше Розанов, по его признанию, посвящал свою жизнь исключительно умственным интересам, то теперь он с таким же пылом бросается в другую крайность и начинает воспевать радости простой жизни. Это изменение мировоззрения отразилось на его восприятии литературы. Розанов признает ее, как и всякое умственное занятие, вторичной по отношению к живой жизни, отдавая предпочтение хорошему человеку перед хорошим писателем. Розанов также сомневается в нравственном воздействии литературы на общество: «…безграмотный полицейский почему не содрогается перед своею совестью, а писатель в этом именно (в советах со своею совестью) менее всего нуждается»197. Таким образом, оказывается, что «литература – это поприще самых неэстетических, самых неблаговоспитанных нравственно людей и очень неумных»198. Эта мысль появляется у Розанова уже после написания «Легенды о Великом Инквизиторе» (письмо датировано январем 1891 г.). Очевидно, что на мнение Розанова повлияло исследование творчества Гоголя. В дальнейшем это мнение еще и ужесточится: «Нужно быть очень тупым, чтобы не питать некоторой доли сильнейшего неуважения к литературе. <…> Хорошо делал Достоевский, что почти всегда описывал литераторов жуликами и проходимцами;

они таковы и есть – в значительной степени»199. Еще одну причину своего достаточно пренебрежительного отношения к литературе Розанов видит в некотором упадке жизни общества, в неспособности современной литературы повлиять на это общество. Занятие литературой бесплодно, не приносит никаких результатов. Именно поэтому, пишет Розанов, он и предпочитает простую жизнь: «… самую маленькую действительную и благородную радость, 194 Там же. Там же. С. 178. 196 Там же. С. 179. 197 Там же. С. 250. 198 Там же. 199 Там же. С. 297.

которую я испытываю от кого-нибудь из окружающих меня, маленьких же лиц, я не променяю на самый громкий литературный успех»200. В то же время романтическое противопоставление жизни действительной и идеальной у Розанова продолжает сохраняться. В письме Страхову (датируется февралем 1893 г.) он признается: «Все мои писания – это красноречивый сон о какойто действительности, которую я видел и полузабыл;

точнее – вижу еще, но так мало люблю ее, так мало привязан к чему-нибудь в ней конкретному, что не нахожу ничего лучшего, как грезить среди нее»201. Таким образом, оппозиция жизнь/литература является одним из ключевых пунктов в эстетической системе Розанова. Он как бы оказывается настолько замкнутым в своем внутреннем мире, что, во-первых, исполняет все роли сразу – и читателя, и писателя, во-вторых, не может до конца поверить в существование читателя: «…я могу стать дорог читателю, интимен – это я чувствую;

как дорог себе (а ведь я для себя – читатель, поверьте только) в этом грезящем высказывании»202. Тему отношений писателя и читателей Розанов затрагивает неоднократно. Так, большим достоинством статей К.Н. Леонтьева Розанов считает то, что тот не обращает внимания на публику: «Читатель, конечно, стоит где-то в стороне, но Вы его не видите и разговариваете с собою. От этого невыразимая прелесть языка Вашего, этих отрывочных, сухих и точных фраз»203. В другом письме он снова замечает, что в писательстве есть «нечто развратное», именно в силу сложности и неоднозначности отношений между писателем и читателем: «… по-моему, пишущий должен как-то ненавидеть своих читателей: они чужие ему и, однако, смеют поступать так, как близкие;

и ты сам виновник того, что они так поступают с тобой, - отсюда презрение к себе, к какому-то своему малодушию или ошибке, неблагоразумию»204. Неведомая сила заставляет человека заносить на бумагу свои мысли, а потом представлять из разных побуждений (стремление заработать, желание распространить свои мысли, жажда славы) свои интимные мысли и чувства на суд публики, обращаясь, таким образом, к толпе как к близким людям. Из тесной связи жизни и литературы вытекает один из главных критических принципов Розанова – взаимообусловленность биографии писателя и его творчества. Не случайно он ищет в жизни писателя подтверждение своим критическим догадкам: «И в самом деле, лишь видя, в каком отношении к реальному факту жизни стоял тот 200 Там же. С. 214. Там же. С. 291. 202 Там же. 203 Там же. С. 395. 204 Там же. С. 401.

или иной писатель, мы можем вскрыть для себя невысказанный смысл его произведений, который дотоле нам представлялся отвлеченно-неясным…»205. Идея прямой связанности жизни и искусства высказывалась Розановым уже в книге «О понимании». В письме к Леонтьеву (август 1891 г.) Розанов связывает эту идею со своими представлениями об упадке культуры, характерном для всего XIX в. Именно в развитии искусства видит Розанов главную причину этого упадка: «…психическая деятельность истощает органическую энергию, что в нее уходит первая, и раз что-нибудь хорошее написано, нарисовано, совершено – некоторая доля жизни вышла из человечества, пропала в нем навсегда»206. В доказательство Розанов приводит наблюдение за своим собственным творческим процессом: «… в разных местах моих сочинений Вы найдете отдельные страницы, написанные с большой страстью или где блестит совершенно оригинальная мысль, доказательства коей льются сами собой. Я испытывал, что, написав эти страницы, я всегда физически ослабевал (как мужчина) и становился психически раздраженным, сумрачным, злым почти;

а перед написанием бывали минуты какого-то удивительного просветления и счастья, повышения жизни»207. Свое субъективное переживание Розанов переносит на исторический процесс. В сборнике «Последние листья» (1916 г.) он упрекает русскую литературу за частный и личный характер, то есть такой, когда за предметом не видно человека. Последний, по мнению Розанова, кто «интересовался Россиею и любил Россию», - это Пушкин208. И это «великое забвение всею литературою, вполне классическою по форме, всей и всякой русской действительности» послужило причиной «нигилизации» России гораздо в большей степени, чем «отрицательное движение 60-х годов»209. Россия «сделана царскою заботою и солдатским трудом и крестьянским и поповским долготерпением», а литература не нужна, потому что от нее «никому ни тепло, ни холодно»210. Русские писатели, заявляет критик, всегда отличались легкомыслием, которого не может быть ни в одном по-настоящему религиозном человеке211. Концепция зависимости жизни от литературы развертывается в работе «С вершины тысячелетней пирамиды (Размышление о ходе русской литературы)» (1918 г.). Розанов отмечает, что «история русской литературы от Петра Великого и до Розанов В.В. Культурная хроника русского общества и литературы за XIX век // Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. С. 73. 206 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 410. 207 Там же. С. 409-410. 208 Розанов В.В. Последние листья. М., 2000. С. 166. 209 Там же. С. 168. 210 Там же. С. 172. 211 Там же. С. 215.

могилы русского царства есть явление настолько исключительное, что оно может назваться «всемирным явлением», всемирною значимостью – независимо нисколько от своих талантов»212. По мнению критика, именно литература «сломила наконец царство», «разнесла жизнь народа по косточкам». Если обратиться к высказыванию из «Опавших листьев», то такое воздействие на жизнь литература оказывает потому, что Розанов считает описание полностью исчерпывающим переживание. Именно поэтому он высказывает парадоксальное мнение о том, что в русской истории литература есть суть, а не явление, что даже войны совершались только для того, чтобы писатели их описывали, и в результате литература становится не чем иным, как причиной смерти своего отечества. Розанов утверждает, что в литературе было «одно служение, одно бескорыстие, одно – самоотвержение», но направлено это служение было на доказательство того, что «пыль земная – священнее звезд»213. Русская литература обличительного направления доказывала, что «сапоги выше Пушкина, - и притом действительно выше и священнее, святее его»214. Ответственность за произошедшее Розанов возлагает на христианство, которое ставит «Лазаря в ранах выше Давида, играющего псалмы на арфе». По мнению критика, и вовсе не русская это литература которую выдумала возвестил противопоставление Первого и западников. Розанов называет русских нацией, «как бы слабо отпечатанной на космическом печатном станке», не оригинальной, а живущей впечатлениями и подражаниями. О слабости России говорит и ее беспрецедентная гибель от словесности. Единственное, что было в России гениальным, - это литература, которая, несмотря на всего один только век ее существования, стала совершенно универсальным явлением, никому «не уступающим в красоте и достоинствах своих»216. И весь XIX век, который «Россия прожила в литературе», русское общество верило, что «переживает какое-то священное писание, священные манускрипты»217. «Пушкин» «сапоги», истина, «Голгофский Страдалец»215. Кроме Христа, Розанов винит в случившемся Петра 212 Розанов В.В. С вершины тысячелетней пирамиды // Розанов В.В. О писателях и писательстве. С. 666. Там же. 214 Там же. С. 669. 215 Там же. 216 Там же. С. 673. 217 Там же.

1.2.4. Писательская саморефлексия Переписка со Страховым содержит также достаточно много рассуждений и творческом методе самого Розанова, на котором следует остановиться для того, чтобы лучше понять те принципы, по которым Розанов критикует литературные произведения. Во-первых, весьма любопытен избирательный метод чтения: «…я читаю, напротив, очень мало, и только то, что меня очень заинтересовывает: с каждой книгой я живу некоторое время, думаю о ней ночью, когда просыпаюсь, и на досуге снова и снова открываю ее, где попало и прочитываю что-нибудь»218. Во-вторых, Розанов неоднократно указывает на спонтанность и непреднамеренность своих мыслей и своих занятий: «… в деле занятий не я их направляю, куда хочу, но они, т.е. собственно течение мыслей, абсолютно непроизвольное и постоянное, повертывает меня как утлую лодку без парусов и без руля, то туда, то сюда, но отнюдь не в ту сторону, куда по благоразумию я хотел бы пристать»219. В это время Розанов пишет свои статьи, в отличие от последующего периода журналистской деятельности, только тогда, когда его к этому побуждает какая-то внутренняя потребность: «… если придет очень сильное желание писать, а то иначе у меня ничего не выходит, особенно если преднамеренно»220. Более того, мысль должна быть записана непременно в момент формирования, как только она продумана до конца, Розанов сразу же утрачивает к ней интерес: «…могу написать мысль, только пока та совершается, а как прошла и установилась – нет»221. В то же время жизнь идеи не заканчивается с ее выражением в том случае, разумеется, если интерес автора к этой проблеме продолжает сохраняться. Идея зерна и постепенного развития мысли продолжает быть для Розанова актуальной: «… если мысль выражена даже кое-как – нужно не отбрасывать ее, но обрабатывать и улучшать, вносить в нее поправки и дополнения»222. Существование идеи похоже на любое явление из жизни: идеи «не появляются готовыми и неопровержимыми, они высвобождаются из-под “неточностей” и ”ошибок”, как цыпленок выклевывается из яйца, а не сразу бегает и несет яйца»223. Розанов называет себя созерцателем: «… я все о чем-нибудь думаю или чемнибудь волнуюсь, не имеющим ничего общего с окружающею действительностью. Действительности же этой, равно и своей внешней жизни, я позволяю течь куда угодно 218 Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 158. Там же. С. 175. 220 Там же. С. 171. 221 Там же. С. 207. 222 Там же. С. 204. 223 Там же.

и как угодно»224. Может быть, именно из этого ощущения оторванности от жизни и происходит пристальное внимание Розанова к мелочам и почти болезненная любовь к бытовой стороне человеческой жизни. Очень важно для Розанова найти верный тон для своего произведения. Его деятельность преподавателя мешает ему, прежде всего, тем, что не дает сосредоточиться на своих мыслях: «Не самому писанию мешают занятия географией и историей, но именно установке какого бы то настроения – и с ним тона. А без этого все слова и все мысли – ”медь звенящая”»225. Цель своей литературной деятельности Розанов определяет в письме от 29 ноября 1889 г.: «… никогда и ничему не буду служить и не могу служить лучше, как приведению общества к этому чистому и радостному свету, который есть в религии, в церкви»226. Он предсказывает преображение искусства через изменение отношения к религии: «…будут и среди художников, и среди композиторов люди, которые почувствуют себя иначе, чем наши художники и музыканты, и все будет у нас, все – и культура, и другое искусство, и другая философия – с чертами святости, с пониманием этого и стремлением к этому»227. Таким образом, Розанов отражает в своих высказываниях общие тенденции и потребности эпохи, т.е. не случайно впоследствии происходит быстрое и легкое сближение его с писателями-реформаторами религиозных умонастроений. Для этого существовали не только внешние, но и внутренние предпосылки. Еще одна цель, вернее, один из основных мотивов литературной деятельности Розанова – это любовь к истине: «… для меня важно быть правым, любить истину и уметь находить ее – все же прочее несущественно»228. Больше всего Розанова интересует человеческая душа. Именно попыткой понять чужую душу и являются, по большому счету, его рассуждения о писателях и об их творчестве: «Боюсь, не показалось бы Вам бессовестным мое залезание в чужую душу – но иначе я не умею писать;

да, в сущности, это и интересует меня больше всего»229. Он признается Страхову, что, когда пишет письмо, то как бы настраивается на своего корреспондента, пытается попасть в тон его мыслей: «… когда я пишу (и всегда при этом думаю о Вас), стараюсь иногда отгадать Ваши мысли и написать так, как будто это Вы это сказали»230.

224 Там же. С. 230. Там же. С. 183. 226 Там же. С. 223. 227 Там же. 228 Там же. С. 205. 229 Там же. С. 243. 230 Там же. С. 205.

1.3. В.В. Розанов о литературной критике Рассказывая в статье «Город и школа» о своих университетских годах, Розанов вспоминает о кружке студентов, к которому он принадлежал: «…человек пять-шесть, ближе сошедшихся характерами, - шалопаев, но которые любили философию и, кроме нее, не любили ничего, а главное – не хотели ничего любить… То есть мы не одну философию любили, скажу для оправдания: но и в истории, и в литературе мы любили тоже только одну философию. Так нас Бог уродил»231. Этот фрагмент достаточно четко проясняет позицию Розанова по отношению к различным видам гуманитарного знания и задачи, которые он ставил перед собой как литературным критиком. Действительно, в литературе как процессе, в жизни и творчестве различных писателей и в отдельных литературных произведениях его в первую очередь интересуют именно философские вопросы. Хотя в письме Страхову (датируется февралем 1893 г.) Розанов отказывается называть себя философом, так как он просто высказывает свои мысли, а не доказывает их, но в данном случае он, вероятно, намеренно сводит философию исключительно к логическому аппарату доказательств. Цель всех писаний Розанова – «высказать себя – через критикуемое, через историю etc.»232. Однако не стоит забывать о том, что человеческая личность и ее положение в мироздании – это именно то, что больше всего интересует Розанова. То есть «высказывание себя» - это тоже своеобразный метод философского исследования. В этом же письме Розанов отказывается называть себя критиком, так как слишком мало любит критикуемое, и историком, так как не знает истории. Тем не менее, ближе всего ему оказывается именно философия с ее стремлением абстрагировать и проанализировать сущность явления. И в истории, и в литературе Розанов, по сути дела, ищет и находит примеры для своих отвлеченных философских построений. По его собственному признанию в письме Страхову, которое датируется осенью 1889 г., критика литературных произведений для него является задачей второстепенной: «Я не могу без некоторой лености писать критические статьи о писателях, ибо все это, в сущности, для меня постороннее, вовсе не вытекает из моей мысли»233. Таким образом, Розанов не считал себя литературным критиком. Обычно в своих статьях он затрагивал какие-то общие философские или социологические вопросы, так или иначе связанные с литературой. Поэтому работ, посвященных собственно теории и истории литературы, у него очень мало, и относятся они в основном к раннему периоду его деятельности.

231 Розанов В.В. Сумерки просвещения. С. 212. Розанов В.В. Литературные изгнанники… С. 292. 233 Там же. С. 219.

1.3.1. Периоды в истории русской литературной критики В статье «Три момента в развитии русской критики» (1892) Розанов выделяет эстетический, этический и научный периоды в соответствии с целями, которые ставили перед собой отдельные критики. Фактически в статье представлен исторический анализ места и роли литературы в жизни русского общества. Для первого периода, высшим выражением которого Розанов считает деятельность В.Г. Белинского, характерно стремление «отделить в литературных произведениях прекрасное от посредственного и выяснить эстетическое достоинство первого»234. Эта задача - одна из самых важных для критики: «Знать, что именно следует ценить в ней и чем пренебрегать, - это значило для общества начать ею воспитываться и для писателей – стать относительно других литератур в положение оценивающего зрителя, а не слепого подражателя»235. Этот период, по мнению Розанова, закончился со смертью Белинского, после чего изменились установленные им критерии оценки литературного произведения. Из всех последующих критиков Розанов сближает с Белинским К.Н. Леонтьева. Розанов называет работу Леонтьева «Анализ, стиль и веяние: по поводу романов гр. Л.Н. Толстого» лучшим критическим этюдом за много лет236. По его мнению, у Леонтьева снова на первый план вышла именно эстетическая оценка художественного произведения. Однако Розанов считает эстетические принципы неактуальными для современного ему литературного процесса: «… для очень длинного фазиса нашей истории, конца которого сейчас и предвидеть нельзя, спокойные времена, времена неторопливого созидания и чуткой, наслаждающейся своим предметом критики, прошли безвозвратно»237. Леонтьев, по мнению Розанова, идет даже дальше Белинского, сосредотачиваясь исключительно на внешней красивости. И этот принцип кажется Розанову неполным и слишком недостаточным для всестороннего анализа литературного произведения: «… ни у кого же, как у Леонтьева, в силу этой чистоты своей, она не чувствуется столь недостаточной для удовлетворения цельного нашего существа, требований цельной жизни, чему в конце концов должна уметь удовлетворять литература»238. Во второй период своего развития русская критика поставила перед собой задачу «связать литературу с жизнью, заставив первую служить последней и понимая 234 Розанов В.В. Три момента в развитии русской критики // Розанов В.В. Легенда… С. 234. Там же. 236 Там же. С. 235. 237 Там же. 238 Там же.

последнюю через явления первой»239. Эстетический критерий отошел на второй план, и «наслаждение только им было признано мало достойным»240. Самым главным признаком литературы в это время начинает считаться ее способность верно и глубоко отражать жизнь как с внешней, так и с внутренней ее стороны: «Художник или поэт есть как бы бессознательный мудрец, который в выводимых им образах или передаваемых фактах концентрирует рассеянные черты жизни, иногда схватывает глубочайшую их сущность и даже угадывает их причины»241. Поэтому литература имеет очень большое воспитывающее и просвещающее значение. Однако не все писатели и не все литературные произведения одинаково хорошо выполняют эту задачу: «… несмотря на совершенство, например, в изображении и обобщении, оно может неверно определять смысл изображаемого или, еще чаще, может погрешать в указании его причин»242. Отсюда закономерно главной задачей критики в этот период становится исправление ошибок писателя: «Она есть строгий и обстоятельный комментарий к литературе, который вносит в нее недостающее, исправляет неправильно сказанное, осуждает и отбрасывает ложное, и все это – на основании сравнения ее содержания с живою текущею действительностью, как ее понимает критик»243. В такой критике «волевой элемент преобладает над рефлективным», она стремится вмешаться в жизнь и, «разбирая литературное произведение, собственно разбирает в нем нарождающееся явление жизни, страстно отстаивая его против других, еще могущественных, хотя и стареющих ее течений»244. Этот взгляд на литературу сделал писателя главным лицом в обществе, «именно под его влиянием литература приобрела в нашей жизни такое колоссальное значение»245. Роль литературы в формировании духовной жизни общества сильно возросла: «Не знать ее, не любить ее, не интересоваться ею – это значило с того времени стать отщепенцем своего общества и народа, ненужным отбросом родной истории, узким и невежественным эгоистом, которому никто не нужен и который сам никому не нужен»246. Таким образом, Розанов обращает внимание на литературоцентризм русского общества, который, по его мнению, сформировался именно в 1860-е гг.

239 Там же. Там же. 241 Там же. 242 Там же. С. 235-236. 243 Там же. С. 236. 244 Там же. С. 238. 245 Там же. С. 236. 246 Там же.

Этот период связан для Розанова, прежде всего, с именем Н.А. Добролюбова, деятельность которого «вошла органическим звеном в духовное развитие нашего общества»247. Добролюбов повлиял на несколько поколений, которые усвоили и его душевный склад, и направление его мыслей. Именно в силе этого влияния, в противопоставлении жизни и книжной мудрости и состоит, по мнению Розанова, положительная сторона деятельности Добролюбова: «К нему примыкали все наши надежды, вся любовь и всякая ненависть»248. Однако результаты его деятельности всетаки отрицательные. Добролюбов через критику влиял на литературу и, таким образом, формировал «желания общества», то есть общественное мнение. Почти все литературные оценки, сделанные Добролюбовым, Розанов считает ложными. Причину этого Розанов видит в характере критика: «Натура всего менее рефлективная и пассивная, он совершенно неспособен был, отрешившись от себя, подчиниться на время произведению, которое ему нужно было понять, войти в мир образов и идей его творца»249. Точно так же из характера Добролюбова Розанов выводит полное расхождение критики и литературы, характерное, по его мнению, для второй половины XIX в.: «… не будучи способен понять что-либо разнородное с собою, Добролюбов подчинил своему влиянию все третьестепенные дарования»250. В результате произошли «упадок критики и обращение почти всей литературы в тенденциозную – с одной стороны;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.