WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи БУЛГАКОВА Наталья Ивановна СЕЛЬСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ СТАВРОПОЛЬЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 20-Х – НАЧАЛЕ 30-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА: ИЗМЕНЕНИЯ В ДЕМОГРАФИЧЕСКОМ, ...»

-- [ Страница 4 ] --

ошибки в обложении стали исправляться после получения семссуды, которая составила более трех четвертей всего необходимого для сева зерна). [73] Собранное таким образом для засева полей зерно было низкого качества. Обычно для сева разрешалось использовать семена со всхожестью не ниже 90 %, в 1933 году КрайЗУ дало распоряжение сеять семена со всхожестью от 70 % [74], потому что лучшее зерно шло на экспорт, его для нужд края не хватало, а с населения можно было собрать только такое, которое у него было. В крайне плохом состоянии к началу весенних полевых работ 1933 года оказался рабочий скот. Во-первых, из-за нехватки фуража отмечался усиленный падеж животных. Данные по Северо-Кавказскому краю, исчисленные по территории, которую занимал край на 1 января 1937 года, свидетельствуют о том, что с 1932 по 1933 год численность рабочих лошадей в колхозах уменьшилось с 110,8 тыс. до 80,3 тыс. голов [75] (уменьшение численности рабскота происходило и из-за выхода крестьян из колхозов и увода своего скота). Большая часть оставшегося поголовья не могла быть использована на полевых работах, так как из-за плохого ухода, нехозяйского отношения крестьян к общему скоту при неполучении от колхоза продовольствия на содержание семьи, бескормицы была совершенно обессилена. Обследование колхозов показало, что, например, в колхозе «Красное Знамя» села Михайловского, в третьей бригаде из 38 имевшихся лошадей 13 были с побитыми плечами и спинами и 4 сильно истощены. В четвертой бригаде из 37 лошадей 4 оказалось с побитыми плечами и 2 сильно истощены. Из всех 138 тягловых единиц, принадлежавших колхозу, значительное количество было ниже средней упитанности. [76] В колхозе «Долой собственность» (с. Татарка) лошади также оказались неухоженными. Конюшни не чистились. Рабочий скот был истощен и требовал длительной откормки. [77] Всего по Ставропольскому району 65 % лошадей в начале 1933 г. были непригодны для использования на сельскохозяйственных работах из-за истощения и болезни. [78] На заседаниях президиума Ставропольского райисполкома отмечалось, что из-за плохого кормления и ухода на фермах наблюдается высокий процент яловости свиней, массовые случаи выкидышей у коров, большая смертность нарождающегося приплода. [79] Аналогичная ситуация была по всем районам края. В Медвеженском районе истощенными и больными на начало 1933 года было 70,9 % конского тягла, в Невинномысском – 68 %, в Минераловодском – 66,8 % и т. д. [80] Для того чтобы обеспечить в таких условиях работу на колхозных полях, в начале 1933 года были приняты ряд постановлений, согласно которым отказ колхозников от работы мог иметь для них серьезные последствия. В феврале Северо-Кавказский крайком ВКП(б) дал указания местам в рамках подготовки к севу разъяснять колхозникам, что самовольный уход весной из колхоза, а также неполноценная работа будут иметь следствием исключение из колхозов, лишение права участия в распределении натуральных и денежных доходов колхоза. [81] Непосредственно перед началом сева требования к трудовой дисциплине на полях ужесточились. Власти давали указания установить в коллективах суровую трудовую дисциплину, карать без снисхождения нарушителей дисциплины и недобросовестно работавших, лишая таких колхозников продовольственной помощи, исключая из колхоза. Злостных нарушителей «как организаторов саботажа и врагов общественной колхозной собственности» требовали отдавать под суд. [82] В некоторых колхозах принуждение крестьянства доходило до крайней степени насилия. В частности, в колхозе «Пролетарский труд» Янкульского сельского совета Курсавского района колхозников систематически избивали, привязывали цепями, сажали в подпол, стегали кнутом, угрожали им расстрелом. Первый акт насилия был совершен против пятнадцатилетнего мальчика, которого били кнутом и сажали в подпол. Зафиксированы также случай избиения колхозницы-инвалидки и факт избиения пятнадцатилетней девушки и привязывания ее цепью к колесам и т. д. Такими методами крестьян наказывали за отказ от работы, за хищения, причем за хищения даже блюдца колосков ячменя, (сначала наказывали за кражу в колхозе избиением или другим способом, а затем отправляли в милицию). Насилия над колхозниками совершались секретарем колхозной партийной ячейки, председателем колхоза, бригадиром и другими и эти факты были известны районной контрольной комиссии, но последняя никаких мер не принимала и даже предполагала взять на работу секретаря колхозной ячейки Демьяненко. Об избиениях знали также заведующий орготделом райкома партии и прокурор, но до вмешательства в дело председателя Курсавского райисполкома бездействовали. Избиения рабочих также происходили и в совхозе № 19, избиением занимался директор совхоза. [83] Е. Н. Осколков и Н. А. Мальцева отмечали, что случаи применения насилия к крестьянам были не единичными, но осуждались они только тогда, когда оказывались широко известными. [84] Одновременно с принуждением были предприняты меры, которые должны были поддержать крестьянина и повысить интерес к работе: первоочередная выдача продовольственной помощи во время подготовки и проведения сева членам колхоза, задействованным на этих работах (причем количество получавшегося хлеба, согласно постановлениям, должно было зависеть от сделанной работы), повышение нормы оплаты за трудодень полевым и тракторным бригадам на 15-25 % по отношению к подсобным и животноводческим бригадам и варка для них общественных обедов из пшена по 25 граммов на работающего. Для приварка к пшену правлениям колхозов было разрешено использовать в «минимально необходимом размере» мясо. Чистка партийных и комсомольских организаций, низового советского, колхозного и кооперативного аппарата на время сева была прекращена. Занятые в чистки работники были направлены в колхозы и бригады. [85] Нормы высева на 1933 год были повышены. Невыполнение планов со ссылкой на низкую всхожесть семян рассматривалось как кулацкий саботаж. [86] Однако необходимо отметить, что первые годы коллективизации были противоречивы. Были крестьяне, обычно это бедняки, которые действительно верили в скорую победу коммунизма и добросовестно трудились в колхозе с надеждой, что по прошествии переходного периода все нормализуется и если не они, то их дети будут жить хорошо. В колхозах, совхозах, МТС были свои ударники, правда, иногда фиктивные. В период голода зимы-весны 1933 года на первых страницах газет печатали заметки о передовиках, чтобы их примером поднять крестьян на работу. В конце зимы начале весны 1933 года, когда стала беспокоить серьезная проблема неготовности тягла к севу, появились статьи о конюхах-ударниках. В газете «Власть Советов» рассказывалось о лучшем конюхе бригады № 5 колхоза «Красный Октябрь» Гвозденко П., который говорил, что корм у всех коней в колхозе одинаков, а состояние лошади зависит от ухода, конюхах бригады № 2 колхоза «Красный Восток» Скорнякове И. и Беликове Я., конюхе Хрипунове Т. 65 лет, который в колхозе состоял с 1925 года, конюхах С. П. Ильинове, Н. Ф. Комове, А. Задове, И. И. Кизилове, А. И. Кавешникове, Е. П. Харламове, И. Б. Цокулове, В. Попове, Д. П. Никитине и других. [87] С началом сева появились статьи о лучших сеяльщиках. Например, 24 марта 1933 года в газете «Власть Советов» напечатали статью о сеяльщикахударниках михайловского колхоза имени Андреева красном партизане Придворове Г. Я. и Дьяконове И. И., 31 марта появилась статья о бригаде Зинченко (Калюженский сельский совет), 5 апреля о бригаде Локтионова и так далее. [88] Но ни социалистическое соревнование, внедрявшееся в конце 20-х – начале 30-х годов и с трудом приживавшиеся из-за нежелания основной массы крестьянства работать в коллективных хозяйствах [89], ни ударничество не играли определяющей роли, потому что при отсутствии фуража нельзя было обеспечить хорошее состояние тягловой силы даже при хорошем уходе, а крестьянину, опухшему от голода трудно было выходить на работу. События начала 30-х годов, а особенно голодная зима 1932-33 года, не могли не отразиться на состоянии сельского хозяйства. После применения различных мер воздействия весной 1933 года крестьяне вышли на работу на колхозные поля, но площади, засеянные яровыми, по сравнения с показателями 1932 года, оказались меньше на 16,62 % (данные по территории Орджоникидзевского края в границах на 1 января 1937 г.). Сильнейший удар, нанесенный деревне голодом 1932-1933 года, и продолжавшееся и после этого давление на крестьянство стали причиной того, что и в 1935 году посевные площади в колхозах под яровыми культурами не восстановились до размеров 1932 года. В 1935 году по краю (в границах на 1 января 1937 года) в колхозах засеяли яровыми 1 259,5 тысяч га или 88,6 % от показателей 1932 года. Только в 1936 году размеры яровых посевов были восстановлены. [90] Пострадало от массовой коллективизации и животноводство. Если размеры посевных площадей в начале 30-х годов колебались, но были выше чем в 1928 году, то есть до начала массовой коллективизации, то поголовье скота постоянно сокращалось. Первый удар животноводство получило в период начала коллективизации, и общее поголовье лошадей в крае (в границах на 1 января 1937 года) в 1930 году по сравнению с 1929 годом уменьшилось на 21 % (в первую очередь пострадал молодняк и жеребята), крупного рогатого скота на 26,9 %, овец и коз на 16 %. На протяжении первых лет интенсивного социалистического строительства численность скота падала, и в 1934 году, после голода и тяжелого 1933 года количество лошадей уже составляло 36,9 % от численности поголовья 1929 года, количество крупного рогатого скота 55,95 %, овец и коз 67,2 %. [91] После голода колхозники стали развивать свои приусадебные хозяйства. Главным образом они выращивали картофель, овощи, бахчевые культуры и кукурузу. Площади, занятые под названными сельхозкультурами, в хозяйствах колхозников постоянно колебались, уменьшались в 1933 году, но в итоге под картофелем с 1928 по 1932 год выросли с 1 до 3,1 тыс. гектаров, а к 1935 году до 11,8 тыс. гектаров, под овощными культурами с 1928 по 1932 год с 0,3 до 6,3 тысяч гектаров и к 1935 году до 10 тысяч гектаров, под бахчами соответственно с 2,9 до 8,5 и к 1935 году до 9,7 тыс. га и под кукурузой посевы с 1928 года до 1933 года сократились с 10,8 до 5 тысяч га, в 1935 году составили уже 8,1 тыс. га. [92] Рост процента обобществления в коллективных хозяйствах в конце 20х – начале 30-х годов, что поощрялось государством, стал причиной того, что при задержке расчета колхоза с крестьянами колхозники были уязвимы, часто не могли обеспечить свою семью продуктами питания, что уже проявилось зимой 1931 года. С целью сделать хозяйство колхозника более устойчивым на случай экономических потрясений, снизив тем самым размеры социальной помощи, которая потребовалась бы в случае неурожая, голода и т. д. и ослабить недовольство крестьянства, 26 марта 1932 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О принудительном обобществлении скота». В документе признавалась недопустимость принудительного обобществления коров и мелкого скота у колхозников. В постановлении говорилось, что «задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника были своя корова, мелкий скот, птица». Более того, рекомендовалось оказывать содействие колхозникам, не имевшим скота, в покупке и выращивании его для собственных нужд. [93] На 1932 год хозяйства колхозников в Северо-Кавказском крае были обеспечены крупным рогатым скотом на 41,5 %, овцами на 19,4 %, свиньями на 8,7 %. Колхозными товарными фермами в 1932 году колхозникам была оказана помощь в приобретении скота. Последним было продано 7 573 головы крупного рогатого скота, 38 754 поросенка, 21 652 овцы, 551 600 штук суточных цыплят. [94] Конечно, эта помощь была недостаточной, тем более, что из-за усиления государственных заготовок продовольствия скот и птицу нечем было кормить и их приходилось резать. После голода, с 1934 года колхозники стали прогрессивными темпами разводить скот. В первую очередь крестьяне закупали поросят (общее количество свиней в их хозяйствах с 1933 по 1934 год увеличилось на 75,8 %, с 1934 по 1935 год еще на 61 % и т. д.), крупный рогатый скот (в 1934 году колхозники имели на 9,4 % животных больше, чем в 1933, а в 1935 году на 39,4 % животных больше, чем в 1934), овец и коз (в 1934 году их численность увеличилась на 10,8 %, в 1935 на 68,1 %). [95] Таким образом, в начале 30-х годов ХХ века в области сельского хозяйства была проведена реформа, коренным образом изменившая облик традиционной деревни. Значительная часть сельского населения была против проводившейся коллективизации, и отчасти причина заключалась в том, что преобразования проводились без соответствующей подготовки. Крестьяне не были подготовлены к реформе идеологически, а еще Ленин В. И. в начале 30х годов писал, что полное кооперирование будет невозможным без «культурности» крестьянства, «без целой культурной революции». [96] Кроме того, реформа была однобокой и предусматривала только создание производственных коллективов. В результате коллективизация осуществлялась с применением мер принуждения. Еще более осложнял обстановку тот факт, что при создании колхозов не были продуманы финансовые вопросы деятельности будущих хозяйств и вопросы организации труда. Это определило неустойчивость первых коллективных хозяйств и массовый выход крестьян из колхозов с появлением в печати в начале марта 1930 года статьи Сталина И. В. «Головокружение от успехов» и после опубликования постановления «О борьбе с искривлениями партлинии...». Но возвращение к единоличному ведению хозяйства при этом было затруднено, так как возникали сложности при возврате своего имущества из колхозов. В итоге крестьяне либо возвращались в колхозы, либо покидали село.

2.4. Трансформация единоличных хозяйств на Ставрополье в начале 30-х годов. 1930 год стал переломным в истории традиционной крестьянской общины. Начался он с передачей сельским советам права распоряжения всеми земельными фондами. Постановление президиума ЦИК СССР, в котором излагались эти положения, было принято 25 января 1930 года. [1] В новом постановлении президиума ЦИК от и 3 февраля права 1930 года за и предусматривалась рациональным передача сельским земель советам наблюдать колхозами использованием угодий единоличниками и отбирать земли у организаций и лиц, не выполнявших производственных планов и заданий или не выполнявших государственных обязательств. Земельные общества полностью теряли самостоятельность, подпадали под руководство сельских советов. Сельсоветы получили право отмены, изменения и утверждения постановлений земельных обществ. Более того, в районах сплошной коллективизации земельные общества подлежали ликвидации, а их права и обязанности – передачи сельским советам. [2] Так как темпы коллективизации оказались не столь быстрыми, как ожидалось, то в июльском 1930 года постановлении ВЦИК и СНК РСФСР дополнялось, что ликвидировать необходимо те земельные общества, в пределах которых объединено не менее 75 % крестьянских хозяйств. Но судьба крестьянских общин уже была решена. Они с началом проведения политики коллективизации распадались сами, так как часть их членов оказывалась в колхозе, а остальная часть начинала вести свое хозяйство самостоятельно. [3] С началом усиленного роста количества колхозов и перенесением основных работ по землеустройству на коллективные хозяйства, землеустройству единоличных хозяйств уделяли второстепенное значение. На начало 1930 года землеустройство единоличных хозяйств завершено не было. В различных земельных обществах, относившихся к одному и тому же сельскому совету, норма земли на едока была различной. Получалось, что в одном земельном обществе на едока выделяли 7 га земли, а в другом – 4 га. [4] Землеустройство коллективных хозяйств могло ущемлять интересы единоличников. РайЗО, землеустроителям и сельсоветам настоятельно рекомендовалось отводить для коллективных хозяйств земли в одном месте, независимо от того, в чьем пользовании они находились до землеустройства. [5] Таким образом, земля у единоличных хозяйств также могла быть отнята, если располагалась на участке, выделяемом для колхоза. В еще неземлеустроенных районах предполагались другие выходы из положения и также не в пользу индивидуальных хозяев. В одном из районов для эффективной работы тракторов было предложено обрабатывать весь земельный массив, в том числе и вклинивавшиеся участки единоличников, а из единоличников организовывать ТОЗы или просто группы хозяев, чтобы они сами заключали договоры с МТС об условиях обработки. [6] После землеустройства земля для новых посевов единоличников выделялась в другом месте, но это также не устраняло проблему дальноземелья, качества почв и так далее. Например, в селе Михайловском землю для посева выделили в 25 км от села. [7] Социалистическое переустройство деревни потребовало изменения ее социальной структуры. Если до коллективизации власти в среде крестьянства выделяли батраков, бедноту, середняков, зажиточных и кулаков, допуская даже градацию по имущественному положению и в этих группах, то с началом коллективизации на официальном уровне эту структуру стали упрощать, доводя до трехчленного деления: колхозники - единоличники (бедняки и середняки) – кулаки. Два последних звена вскоре также должны были исчезнуть. Единоличники рассматривались как потенциальные колхозники и должны были в ближайшее время перейти в эту категорию. Кулаки подлежали уничтожению. [8] Изменение социальной структуры деревни происходило в короткий промежуток времени, но поэтапно. Такое явление как батрачество было несовместимо с советской идеологией, но продолжало существовать еще некоторое время и после взятия курса на социалистическое преобразование страны. Было очевидно, что отсутствие условий для запрещения применения наемного труда в единоличных хозяйствах могло привести к обострению социальной обстановки. В 1928 году батрачество еще не было готово к массовому объединению в колхозы, поэтому с запрещением найма тысячи безработных хлынули бы в город, а промышленность их принять была еще не готова, или, оставшись в селах, составили бы социально-опасный элемент. Первоначально батраков через пропаганду готовили к тому, чтобы они постепенно от работы в индивидуальных хозяйствах переходили к работе в коллективных хозяйствах. Одновременно государство старалось защищать права батрачества и регулировать рынок найма труда и постепенно ограничивать возможность найма рабочей силы. Необходимо отметить, что положение батрачества в 20-е годы было несколько лучше, чем до революции. До 1917 года наемные работники не были защищены от произвола нанимателей. [9] В годы нэпа на государственном уровне были изданы ряд правовых документов, гарантировавших некоторые права батраков. В то же время, наличие постановлений само по себе не гарантировало соблюдение прав батрачества. В Терском округе на конец 1928 года насчитывалось примерно 20 тыс. батраков. Союзными организациями из них было охвачено только 6 500 человек, то есть менее трети рабочих могли иметь защиту со стороны союзов. [10] Но часто и союзы не могли обеспечить соблюдение прав батрачества. При найме на работу крестьяне должны были заключать договора с батраками при посредничестве союза. [11] На IV краевом съезде союза сельхозлесрабочих в 1928 году участники съезда жаловались, что частники нарушали договора, заключенные даже при участии союза: заключался с союзом договор с определением одного размера оплаты труда за работу батрака, а затем нанимались рабочие с условием вознаграждения их труда по пониженной ставке. Батраки, боясь остаться без работы, соглашались на эти условия. На том же съезде отмечали, что батраки не только соглашались наниматься на невыгодных для себя условиях, но и скрывали возможные факты нарушения их прав, чтобы сохранить рабочее место. В частности, говорилось, что батраки, особенно бездомные, скрывали от союза, у кого они работали, чтобы наниматель их не выгнал. Иначе поступать батраки не могли, так как не имели реальных гарантий от государства. Союзное пособие по безработице составляло 1,5 рубля. [12] О всевозможных нарушениях прав наемных работников периодически сообщали газеты. В газете «Власть Советов» в 1929 году отмечалось, что оплата труда женщин и подростков устанавливалась ниже оплаты труда мужчин, и особенно в этом отношении страдала молодежь, находившаяся в чрезвычайно тяжелых условиях. [13] С другой стороны, стремление в период нэпа ущемить права нанимателей и предоставить больше прав батракам иногда доходило до абсурда, а, главное, часто являлось причиной еще большего нарушения прав наемных работников, поскольку в интересах обеих сторон было обойти законы. В этом случае батраки не получали гарантии своих прав вообще. Согласно положениям Земельного кодекса, принятого в 1922 году, наем рабочей силы для обработки земли был возможен только в том случае, если все наличные трудоспособные члены хозяйства не могли самостоятельно выполнить всю сельскохозяйственную работу. Существовали и другие серьезные ограничения возможности найма. В результате крестьяне скрывали факт найма работников, представляя их женами, детьми, племянниками;

с окончанием полевых работ хозяева давали «женам» развод и отпускали «родственников». [14] Иногда, призывая заключать договора, нанимателям грозили судом, и отдавали их под суд. При заключении договора с крестьян требовали различные выплаты, а для ряда нанимателей взимаемые суммы были обременительны и непосильны. В ряде случаев от крестьян, имевших батраков, требовали выполнения условий использования рабочей силы, которые были оговорены в Кодексе законов о труде и разработаны для регламентирования условий труда на фабриках и заводах, но не в маломощных хозяйствах. Последним пользовались и сами батраки в корыстных целях. Они нанимались для работы в хозяйство на любых условиях и спокойно работали до окончания срока найма, а затем через суд требовали от хозяев выполнения положений Кодекса законов о труде: оплата сверхурочных работ, если работали более 8 часов в день, производство выплат за неиспользованный отпуск, за невыдачу спецодежды, предоставление выходного пособия и так далее. Таким образом, крестьян должны был, кроме уже выданной за работу суммы, выплатить еще несколько сотен рублей, и с него эти деньги взыскивали. Нередким явлением было и лишение избирательных прав за наем работника, причисление к категории кулаков, обложение в индивидуальном порядке без учета имущественного положения нанимателя. [15] В конце 20-х годов были приняты ряд постановлений, усиливших регламентацию в области найма труда, что усиливало безработицу, и одновременно были предприняты меры по ликвидации безработицы. В числе других были приняты поправки к постановлению СНК СССР от 18 апреля 1925 года о применении наемного труда в бедняцких и середняцких хозяйствах и изменения к инструкции к постановлению, принятой СНК РСФСР, 20 февраля 1929 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О порядке применения кодекса законов о труде в кулацких хозяйствах». В хозяйствах промышленного типа было установлено без изъятий применять кодекс законов о труде. [16] За нарушения законодательства о найме рабочей силы за 1928-29 операционный год к уголовной ответственности по Ставропольскому округу было привлечено 372 человека, причем большинство из них были крестьяне, отнесенные к категории кулаков. Оштрафованы были 188 крестьян-кулаков, в качестве штрафов на них была начислена сумма в 9 511 рублей, и 29 середняков на общую сумму 264 рубля. В ноябре 1929 года инспекция труда была освобождена от выполнения обязанностей органа дознания, поэтому со своей стороны могла привлекать нарушителей только к административной ответственности. За 1929-30 год в числе оштрафованных были 21 кулак, причем если в 1928-29 году сумма штрафа, начисленная на кулака, составляла в среднем 57 рублей, то в 1929-30 году 35 рублей 28 копеек, и 118 крестьян. [17] Уменьшение количества кулаков, на которых были направлены штрафы, свидетельствует о сокращении применения наемного труда в этих хозяйствах в связи с постепенным измельчением последних и репрессиями в отношении кулаков. Из принимавшихся мер по борьбе с безработицей можно выделить организацию общественных работ, проведение переквалификации, объединение в коллективы. [18] В 1928 году, например, батраки, главным образом женщины, направлялись на рыбные промыслы, в совхозы. Общественные работы в тот год организовывались в Медвеженском, Виноделенском и Изобильно-Тищенском районах. [19] С взятием курса на массовую коллективизацию для обеспечения роста процента коллективизированного населения и для борьбы с кулачеством 1 февраля 1930 года в районах сплошной коллективизации применение наемного труда в единоличных хозяйствах было запрещено. Исключения допускались в отношении середняцких хозяйств. Регулированием вопросов найма рабочих в середняцких хозяйствах должны были заниматься районные исполнительные комитеты под руководством и контролем окружных исполкомов. [20] Возможность применения наемного труда в единоличных середняцких хозяйствах была сохранена, это явление в новых условиях называлось «наймом труда», а батрачество определялось как рабочие. Сохранение возможности найма рабочей силы было обусловлено тем, что большая часть крестьянства сопротивлялась коллективизации и для того, чтобы сохранить уровень производства в единоличных хозяйствах, крестьянину необходима была помощь. В частности, члены президиума Терского окружного комитета в апреле года соглашались с необходимостью привлечения дополнительной рабочей силы в единоличных бедняцко-середняцких виноградных хозяйствах в связи с трудоемкостью виноградарства. [21] Комплекс мер, предпринятых государством по ограничению возможности найма труда, коллективизация и борьба с безработицей резко сократили в 30-х годах количество наемных рабочих в крестьянских хозяйствах. Анкетный опрос, проводившийся сельскими советами в августе 1930 года, зафиксировал по индивидуальным хозяйствам Северо-Кавказского края 38 тыс. наемных рабочих (в августе 1928 года их было 136 тыс., в августе 1929 года 121 тыс.). Сроковых рабочих в августе 1930 года, в том числе и в сельских обществах, исключая кустарно-промысловых, по сельской местности осталось 29,6 тыс. человек, вместо 130,3 тыс. в 1928 году и 106,1 тыс. в 1929 году. [22] Как в отношении батрачества, так и в отношении бедняцких и середняцких единоличных хозяйств, а также кулаков, с 1930 года проводилась политика, способствовавшая их исчезновению. Насильственная коллективизация стала причиной еще большего уменьшения мощности единоличных крестьянских хозяйств. Постоянное давление на них непосильными заготовками и налогами в течение ряда лет приводило к тому, что крестьяне либо шли в колхозы, либо сокращали посевы и резали скот, чтобы на хозяйство накладывали задания по низким ставкам, либо оставляли занятие сельским хозяйством и уходили в город. В начале 1930 года проводившееся принудительное обобществление скота и другого имущества вызвало резкое сопротивление крестьянства, выразившееся, в первую очередь, в убое скота, утаивании и продаже зерна. Поголовье скота стало быстро сокращаться. О масштабах убоя можно судить из сообщений, поступавших из районов Ставропольского и Терского округов. Из Изобильно-Тищенского района, например, сообщалось, что с начала заготовительной кампании по кожсырью в 1929 году по 1 января 1930 года сырьевым складом крайсоюза ПО было заготовлено 600 кож, а с 1 по января 1930 года – 1 400 кож, причем 80 % сданных кож было снято с молодняка, и этот процесс набирал силу. В данном случае речь шла только о кожах, заготовленных складом крайсоюза ПО, но крестьяне могли сбывать сырье и в другом месте. [23] Из данных, поступивших из поселка Владимирского Туркменского района также было видно, что единоличники проводили массовый убой ягнят и сельский совет не предпринимал против этого никаких действий. [24] Для того, чтобы не потерять еще сохранившееся в хозяйстве зерно, крестьяне, особенно зажиточные, старались его продать или укрыть. В селе Татарка, например, кулаки распродавали фураж. [25] Мотивировали свои действия крестьяне следующим образом: «Все равно все будем в колхозе, а, следовательно, скот будет не наш, поэтому, хотя за бесценок, его нужно продать». [26] Крестьяне надеялись, что после создания колхоза государство обеспечит его всем необходимым. [27] Остановить разбазаривание крестьянами своего имущества органы власти пытались большей частью ужесточением прежнего законодательства и принятием новых постановлений, предполагавших строгие наказания за их нарушения. К периоду массовой коллективизации из постановлений, ограничивавших право крестьян свободно распоряжаться имуществом, находившемся в их собственности, можно отнести постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» от 5 января 1930 года, в котором была дана общая установка о недопустимости разбазаривания и распродажи лошадей [28], постановление ЦИК и СНК СССР от 16 января 1930 года «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», которым на районные исполнительные комитеты возлагались полномочия лишать права пользования землей и конфисковывать скот и сельскохозяйственный инвентарь «кулаков, которые сами хищнически убивали скот или подстрекали к этому других». Одновременно этих кулаков надлежало привлекать к уголовной ответственности с лишением свободы до 2 лет с выселением или без такового. Крестьян, разбазаривавших скот, должны были исключать из колхозов. В постановлении были предусмотрены и другие мероприятия, ограничивавшие свободное распоряжение имуществом. [29] На основе этих и других постановлений центральных органов власти краевые, окружные и районные исполкомы принимали свои постановления относительно предотвращения разбазаривания крестьянами имущества, дополнявшие первые в соответствии с местными условиями. Обязательное постановление Ставропольского окружного исполнительного комитета от 9 января 1930 года «О сохранении скота» изменило и дополнило обязательное постановление ОИКа, изданное 12 декабря 1929 года, четко установило виды, породы и возраст животных, не подлежавшие убою: коровы немецкой, симентальской, калмыцкой пород и метисы до 10 лет, телки в возрасте до 2 лет и бычки в возрасте до 1,5 лет, котные овцематки всех пород, лошади до 15 лет и т. д. Убой этих животных разрешался только в случае брака. Брак должен был устанавливаться в каждом случае ветеринаром письменно. Для контроля за сохранением поголовья скота в округе производить убой скота было разрешено исключительно на бойнях и убойных пунктах, а в селах в дополнение к этому для забоя требовалась санкция сельского совета. Обнаружение на бойнях скота, принадлежавшего кулакам, влекло за собой арест животных, а виновные привлекались к ответственности. Спекуляция скотом и его перекупка должны были пресекаться. [30] К числу постановлений, направленных к еще большему ограничению распоряжения крестьянами своим имуществом, помимо других, относится и постановление Терского окружного исполнительного комитета от 30 июня 1930 года «Об охране скота», в котором предусматривалось не только запрещение забоя молодняка, внебоенного убоя скота, но и сокращение времени работы боен, за исключением тех, которые снабжали мясом курорты и военное ведомство, до восьми дней в месяц. [31] Для того чтобы избежать обобществления и раскулачивания, крестьяне калечили скот с целью получения разрешения на его убой. Ответной реакцией властей было новое постановление, в котором содержалось требование производить расследование, при каких обстоятельствах животное получило повреждение. За умышленное увечивание животного виновные должны были привлекаться к уголовной ответственности. [32] Не менее напряженно обстояла ситуация со сбором семенных фондов. 4 февраля 1930 года коллегия Наркомзема СССР постановила поручить Колхозцентру разъяснить местным органам власти, что сдача единоличными хозяйствами семенных фондов не обязательна, свои семфонды должны сдавать колхозники. [33] Для Северо-Кавказского края, где шла борьба за стопроцентную коллективизацию, это постановление было актуально в меньшей степени. На территории края обобществляться должно было все семзерно всех 100 % подлежащих коллективизации крестьян, независимо от их желания вступать в колхоз. На практике сбор семенного фонда шел с большими трудностями: так как не все крестьяне хотели идти в колхозы, то и не спешили сдавать семена. К 21 февраля в на 99 % коллективизированном Александровском районе было собрано 66,8 % семфонда, в на 48,1 % коллективизированном Виноделенском районе семфонд был собран на 27,9 %. По Ставропольскому округу на тот момент только Курсавский район полностью собрал необходимый семенной материал. Второй по округу показатель по сбору семфонда был у Ставропольского района – 90,4 %, правда в последнем случае высокие показатели были обеспечены не сбором семенного материала у населения, как это предусматривалось в указаниях из центральных и краевых органов власти, а внесением в этот фонд семян семеноводческой ячмень) шел слабо. Изменение ситуации со сбором семфонда начали с изменения отношения местной власти к правительственным решениям. Орабочивание и окрестьянивание низших органов власти [34] стало причиной того, что они иногда в соответствии со своими интересами и интересами крестьянства села кооперации. По всем районам округа семфонд увеличивался за счет пропашных культур, а сбор зерновых (пшеница, овес, не выполняли директив из центра. Чтобы заставить работников исполкомов и станичных и сельских советов проводить политику в интересах государства, были предприняты чистки и другие методы воздействия на местные органы управления. [35] В частности, за невыполнение планов по сбору семян председателям Виноделенского, Дивенского, Туркменского, ИзобильноТищенского, Александровского РИКов, заведующим РАЙЗО этих районов было поставлено на вид, от них были затребованы письменные объяснения причин невыполнения директив округа, председателю Медвеженского РИКа и заведующему РЗО был объявлен выговор с опубликованием в печати. [36] Заготовки и насильственная коллективизация, негативное отношение к единоличникам со стороны властей стали причиной сокращения крестьянами-единоличниками своей посевной земли или отказа от занятия сельским хозяйством. Во-первых, заставляя крестьян вступать в колхоз, местные органы власти несвоевременно выделяли земли для индивидуального засева, либо отводили непригодные для полеводства участки. Отмечались задержки с выдачей отданного на хранение семенного зерна и отказ в свободном помоле зерна для фуража. [37] Усиленные хлебозаготовки не давали крестьянину стимула не только расширять, но и сохранять размер посевов, если урожай с них был больше, чем ему было необходимо для внутреннего потребления. Подводя некоторые итоги сева на 13 апреля 1930 года, президиум Ставропольского окружного исполнительного комитета отмечал, что несмотря на то, что посевная кампания должна быть в самом разгаре, проходит она крайне слабо;

общеокружной план был выполнен на 32 % и особое отставание наблюдалось по единоличному сектору. [38] Если некогда крестьяне сами заботились о своевременном проведении посева, чтобы получить хороший урожай, об увеличении посевных площадей, чтобы увеличить доход хозяйства, то теперь окружные власти прибегали к различным мерам воздействия, чтобы крестьянин вышел в поле и засеял свой участок. В частности, 13 апреля президиум Ставропольского окрисполкома постановил провести с 15 по апреля ударный десятидневник, обеспечив выполнение общего окружного плана не менее чем на 60 %, указал работу по севу проводить на основе социалистического соревнования, организовывать массово-разъяснительную работу для перелома в ходе сева;

если же единоличники и после этого отказывались бы засевать предусмотренные планом размеры посевных площадей, то к ним предлагалось применять оговоренные в постановлениях правительства привлечение к строжайшей ответственности и передавать их необработанные земли колхозам. [39] Имелись случаи отобрания у крестьян тягловой силы и земельных участков. В 1931 году у крестьян Татарского сельского совета Волобуева и Суржикова была изъята тягловая сила за то, что они не проводили в своем хозяйстве подготовку к весеннему севу (не ремонтировали инвентарь и не готовили скот) и вообще отказывались сеять. [40] В 1933 году в Ставропольском РИКе рассматривалось дело об изъятии у крестьянина села Михайловского Бумагина приусадебной земли за уклонение его от выполнения плана осеннего сева. РИК признал действия сельского совета в отношении Бумагина правильными. [41] Для того чтобы крестьяне не бросали свои хозяйства и не уходили в города, чтобы не уводили скот и не вывозили зерно и другие продукты на рынки в города или другие села, вокруг сел ставились заставы, которые задерживали выезжавших жителей села и возвращали обратно, конфисковывали имевшееся при них имущество. Причины выезда и цель вывоза какого-либо имущества властей не интересовали. Имущество изымалось не только для того, чтобы из него погасить долги крестьянина или для того, чтобы передать в колхоз, но и для того, чтобы продемонстрировать «силу» государства, при этом в своем бесправии были равны и единоличники и колхозники. В начале 1931 г. у колхозника и, более того, бывшего батрака Синяткина Д. П. из села Татарки, выезжавшего, по его словам, из села со скотом в город Ставрополь в лабораторию для ветеринарного осмотра, было отобрано сено, которое было им накошено в собственном саду. Изъятое сено у Синяткина было потравлено. Через несколько месяцев президиум Ставропольского РИКа обязал сельский совет возвратить стоимость отобранного сена по твердым заготовительным ценам. [42] За неправильно изъятые продукты или скот практиковалось возвращение стоимости по заготовительным ценам, а не по рыночным, то есть крестьянин получал меньше, чем имел;

таким образом, если «по ошибке» забиралась корова или зерно, предназначавшееся для питания, то за выплаченные деньги купить другую корову или такое же количество зерна было невозможно. В частности, на июль 1930 – июнь 1931 года заготовительная цена на пшеницу мягкую по Северо-Кавказскому краю была установлена 775 копеек за центнер, на твердую 825 копеек. [43] На базаре же на 15 июня 30 года по Северному Кавказу была зафиксирована цена центнера пшеницы 41 рубль (это цена, которую просили за свое зерно крестьяне на городском рынке). [44] В зависимости от района и сезона цены колебались, но в целом были выше заготовительных. 1 апреля того же года пшеницу мягкую в селе Терновском Изобильно-Тищенском района можно было купить за 16 рублей 50 копеек за центнер, в Тугулуке за 21 рубль, в селе Казинском за 36 рублей. [45] С целью облегчения для единоличников тяжести полевых работ и главным образом для усиления руководства и контроля за работой неколлективизированных крестьян, практиковалась организация супряг. [46] Со временем в ряде сел и районов Северного Кавказа и Нижней Волги для упрощения работы с единоличниками по вопросам мобилизации средств, перевыборов депутатов, выполнения различного рода государственных обязательств крестьян-единоличников прикрепляли к колхозным производственным бригадам [47], то есть, фактически, приравнивали к колхозникам. Инструктор Президиума ВЦИК Мих в 1933 г. по этому поводу отмечал, что дело доходило до того, что, когда спрашивали единоличника, откуда он, последний называл бригаду и название колхоза. [48] За единоличными бедняцкими и середняцкими хозяйствами была сохранена возможность приобретения в кредит сельскохозяйственных орудий и машин, но, конечно, на менее выгодных условиях, чем для коллективных хозяйств. Крестьяне-единоличники должны были платить повышенный задаток при покупке машин и инвентаря [49], а дефицитные машины они могли приобрести только после полного удовлетворения потребностей колхозов и с разрешения окружных исполкомов. [50] На протяжении начала 30-х годов ситуация в крестьянских единоличных хозяйствах существенно не изменилась. И в 1931, и в 1932 и в 1933 годах в некоторых сельских советах земля для сева единоличникам выделялась несвоевременно. [51] Большинство единоличников, имевших землю для засева, отказывались сеять. На весенние полевые работы они выезжали поздно. [52] Весной 1933 года, после голодной зимы, они предпочитали работать на собственных огородах, а не ехать на сев. [53] Еще одной причиной, тормозившей сев единоличников, - было отсутствие семян. Единоличники, как и колхозы, должны были сдавать семена, а позже получать их для сева, но получали они семена обратно часто не вовремя. [54] Для облегчения руководства севом единоличников их объединяли в звенья. [55] Ни угрозы, ни нажим, ни регламентирование действий единоличников не могли заставить крестьян работать. Доля посевов единоличников постепенно уменьшалась. Например, с 1932 по 1933 год посевные площади яровых культур в индивидуальных хозяйствах сократились с 364,8 тыс. га до 279,5 тыс. га (сведения даны по Северному Кавказу без Дагестана). Посевы пшеницы в этих хозяйствах уменьшились с 29,4 тыс. га в 1932 г. до 20 тыс. га в 1933 г., овса с 5,5 тыс. га до 5 тыс. га, ячменя с 34,9 тыс. га до 25 тыс. га, проса с 36,2 тыс. га до 26 тыс. га, кукурузы с 252,8 тыс. га до 200 тыс. га, бобовых с 4 тыс. га до 2 тыс. га. [56] 1933 годом, несмотря на сильный голод, попытки объединить единоличников в колхозы и сделать их хозяйства, как и хозяйства колхозников, только вспомогательными, не прекратились. В начале 1934 года снова возникла проблема с организацией посевных работ. В селе Михайловском Ставропольского района, например, оказалось, что единоличники и колхозники имели больше площади приусадебных земель (33 колхозных двора из колхоза имени Андреева имели по 2 усадьбы, 4 двора – по 3 усадьбы и 2 двора по 4 усадьбы;

по колхозу «Красный Пахарь» 48 дворов имели по 2 усадьбы, 2 двора по 3 усадьбы и т. д.). Это давало крестьянам возможность не брать под посевы зерновых полевые земли, а засевать приусадебные участки. Кроме того, колхозники, имевшие большие площади земель, не выходили на работу в колхозы [57], а единоличники не шли в колхозы. Президиум Ставропольского РИКа обязал Михайловский сельский совет до 25 февраля 1934 года, то есть до начала весенних полевых работ, провести проверку использования всеми хозяйствами их приусадебных земель и оставить на хозяйство, как правило, по одной усадьбе в размере, необходимом для выращивания огородных культур, картофеля и садов. Остальные освободившиеся земли предполагалось передать нуждающимся колхозникам, колхозам, индивидуальным хозяйствам. При изъятии лишних земель необходимо было компенсировать затраты на зяблевую вспашку, если прежний пользователь произвел ее на своем участке;

озимые посевы осени 1933 года оставались за хозяйствами. [58] Одновременно уменьшалось и поголовье скота в единоличных хозяйствах, и особенно на сокращение поголовья повлиял голод 1932-1933 годов. С 1932 по 1933 год количество лошадей в единоличных хозяйствах Северо-Кавказского края (в границах Орджоникидзевского края на 1 января 1937 г.) уменьшилось с 81 тыс. до 41,5 тыс. (в 41,5 тыс. включены и лошади, имевшиеся в хозяйствах единоличников и в хозяйствах рабочих и служащих), овец и коз со 158,3 тыс. до 57,9 тыс., свиней с 16,9 тыс. до 7,1 тыс. [59] Только крупный рогатый скот, особенно коров и молодняк, крестьяне старались сохранить, чтобы кормить семью. В 1932 году в хозяйствах единоличников по Северо-Кавказскому краю (данные приведены по территории, составлявшей Орджоникидзевский край на 1 января 1937 г.) было 64,3 тыс. коров, а в 1933 году у единоличников, рабочих и служащих было 60,4 тыс. коров. [60] С большими трудностями проводились в единоличных хозяйствах в начале 30-х годов контрактация и заготовки сельхозпродукции. Крестьяне не хотели контрактовать скот и посевы, чтобы отдавать их по низкой цене государству. На совещании при Наркомземе СССР в 1930 г., где обсуждались вопросы о работе среди бедноты и батрачества, представитель от Ставропольского округа Колесников сообщал, что при проведении краткосрочной контрактации скота и при снятии этого скота в Дивенском районе крестьяне фактически контрактацию не приняли и говорили только одно: «Дайте нам муки». [61] Контрактация, например, яровых посевов по Северо-Кавказскому краю весной 1930 г. в срок завершена не была. Даже к льготному сроку, к 5 мая, когда работа по контрактации посевов должна была быть завершена, в Ставропольском округе законтрактованы были немногим более 60 % посевов. По единоличному сектору этот процент был еще ниже. [62] После проведения различных мер воздействия на местный управленческий аппарат и на население планы по заключению контракционных договоров стали выполняться, но возникали трудности с принуждением населения выполнять условия этих договоров. Весной 1932 года контрактация, например, молока по единоличному сектору в Ставропольском районе была проведена на 191 % [63], при этом сдача крестьянами молока проходила медленно. На 10 апреля 1932 года план по сдаче молока по району за первый квартал был выполнен на 44 %, по сдаче масла – на 29 %. [64] При не сдаче законтрактованных скота, зерна и других сельхозпродуктов производились бесспорное изъятие этой продукции и наложение штрафов. В частности, в отношении законтрактованных овощей давались указания, чтобы при задержке их сдачи у «особо злостных хозяйств» необходимое для передачи количество плодоовощей забиралось, а в случае отсутствия свежих овощей брались соленья и заменялись одни культуры другими. [65] В селах, где крестьяне не выполняли контракционных договоров, вывозить на рынок сельхозпродукцию до выполнения централизованного плана запрещалось. [66] В январе 1933 года контрактационная система заготовки зерновых культур была отменена, и для колхозов и единоличных хозяйств устанавливались твердые обязательства по сдаче зерна государству по фиксированным государственным ценам. [67] Новое постановление об отмене контрактации должно было ограничить произвол властей по изъятию сельхозпродукции, но контрактация была отменена только в отношении зерновых культур. Кроме того, после голодных зимы и весны 1933 года крестьяне придерживали урожай, и для стимулирования хлебозаготовок всем сельским советам и партячейкам было предложено письменно предупредить всех единоличников, что в случае невыполнения плана в срок виновные будут привлекаться хлеба. что к уголовной Председатели за срыв ответственности сельских их планов по статье были 61 с к конфискацией предупреждены, советов могли также привлечь ответственности. [68] Нередким явлением было применение к единоличникам, как и к колхозникам, психологического и физического воздействия. [69] В гораздо более серьезном положении оказывались хозяйства, отнесенные к категории кулацких. В настоящий момент учеными уделяется большое внимание термину «кулак» и характеристике лиц, которых причисляли к этой социальной группе в конце 20-х – начале 30-х годов. Такие исследователи как в Зайдинер В. И. [70], существовавшей в Кудюкина М. М. [71], отмечают 30-е годы 20-е – Ивницкий Н. А. [72], крайнюю Глумная М. Н. [73], Ильиных В. А. [74] расплывчатость характеристике признаков, по которым хозяйство относили к кулацким, в связи с чем притеснениям и репрессиям подвергались тысячи крестьян, которые принадлежали к категории зажиточных, крепких середняков, середняков и даже бедняков, но не как к категории кулаков. Причем, причины имевшей место расплывчатости, неопределенности были главным образом субъективные: выполнение плана по количеству высылаемых было возможно только при свободной интерпретации нормативных документов. В конце 20-х годов, когда кампания по борьбе с кулачеством еще только набирала силу, на государственном уровне существовала разница между терминами «кулак» и «облагаемый в индивидуальном порядке» (сюда кроме кулаков включались и другие выделявшиеся по состоятельности категории крестьян). В постановлении Ставропольского окружного исполнительного комитета «О едином сельскохозяйственном налоге на 19281929 год» облагаемые в индивидуальном порядке определялись как «выделявшиеся по своей зажиточности хозяйства с нетрудовым характером своих доходов». [75] К нетрудовым доходам были отнесены заработки от использования в чужом хозяйстве за денежную и натуральную плату молотилок, тракторов, всех видов жатвенных машин и сенокосилок, от промышленных и полупромышленных предприятий (мельницы, крупорушки, просорушки, кожевенные заведения, кирпичные заводы и т.п.), от служения культу, от сдачи в наем земли и помещений и некоторые другие. [76] В 1929 году, в связи с усилением нажима на кулачество и необходимостью более четкого отграничения кулачества от других социальных групп, так как возможность неоднозначного толкования положений закона стала причиной применения репрессивных мер к середняцким и бедняцким хозяйствам, признаки кулацких хозяйств были определены более четко. На 1929 год Северо-Кавказский краевой исполнительный комитет назвал следующие признаки явно кулацких хозяйств: скупка хозяйствами продуктов и сырья с целью перепродажи, торговли;

подряд, поставки или торговое посредничество по регистрационным свидетельствам (отдельно отмечалось, что продажа продуктов своего хозяйства или продажа с возов, с земли, с рук, с лотков, с корзин и т. д. без аренды постоянного торгового места и при отсутствии других признаков кулацкого хозяйства не считается поводом отнесения хозяйства к категории кулацких). Также признаками кулацкого хозяйства считались занятие ростовщичеством в денежной или натуральной форме, сдача в пользование за денежную или натуральную плату трактора, паровой или 6-8-конной молотилки;

или наличие действующих труда с применением или механических двигателей наемного промышленных полупромышленных предприятий (уточнялось, что наличие в хозяйстве ветряной или водной мельницы с одним поставом не является основанием отнесения хозяйства к кулацкому). Кроме того, в признаки кулацких хозяйств были включены: найм рабочей силы (поскольку этот признак являлся наиболее спорным, то в постановлении были определены случаи, когда найм рабочей силы не приводил к автоматическому признанию хозяйства кулацким: использование наемного рабочего для замены заболевшего трудоспособного члена семьи, приглашение одной няньки, найм одного пастуха хозяйством, находящимся в скотоводческом районе и занимающимся скотоводством, найм рабочего для замещения члена двора, занятого на выборной должности в государственном учреждении или в общественной организации, находящегося в РККА или на флоте);

сдача в наем помещения под жилье, торговлю или предприятие при получении при этом дохода более 300 рублей в год;

аренда сада или виноградника площадью более 0,5 десятины, кроме аренды их у государства, общественной организации или предприятия с целью восстановления;

получение дохода от служения религиозному культу. [77] В 1929 году понятия «кулак» и «индивидуально обложенный» начинают сливаться. В 1930 году у местных органов власти формально было отнято право дополнять признаки кулацких хозяйств к тем, которые были определены в положении ЦИК и СНК, но в постановлении имелись ряд положений, фактически оставивших за местной властью широкие полномочия при определении кулацких хозяйств: краевые исполкомы должны были устанавливать размер дохода от сдачи в наем помещения и размеры и условия сдачи в аренду садов и виноградников, при которых хозяйство не признавалось кулацким, районные налоговые комиссии могли сами определять, когда аренда земли для сдатчиков являлась кабальной. Основные признаки кулацких хозяйств на 1930 год были сохранены с 1929 года, изменялась только очередность называвшихся признаков. [78] В 1929 году, в связи с ситуацией, сложившейся на рынке и трудностями хлебозаготовок, на первое место в списке признаков кулацких хозяйств была поставлена спекуляция, в 1930 году, из-за того, что торговля и спекуляция были затруднены и, как показала практика, применение наемного труда было одним из наиболее распространенных явлений в конце 20-х годов и по этому признаку место. [79] Кроме того, в декабре 1930 года, несмотря на то, что уже были раскулачены и высланы из мест своего проживания тысячи семей, признанные кулацкими, правительство требовало выселения новых кулацких семей и в свою очередь вернуло краевым и областным исполкомам, СНК автономных республик право видоизменять применительно к местным условиям признаки кулацких хозяйств. [80] В 1933 году одновременно с оставлением за краевыми органами власти, как и в предыдущие годы, права определять признаки кулацких хозяйств, в связи с тем, что определяющие признаки, которые были актуальны в конце 20-х годов и в начале 30-х уже изжили себя и подавляющее большинство тех, кто подходил по имевшимся на тот момент признакам уже были раскулачены, ЦИК и СНК СССР рекомендовали обратить внимание на такие признаки как спекуляция и недосев установленных планом площадей и невыполнение других государственных обязательств, если только хозяйство не являлось бедняцким. [81] Отнесение хозяйств к кулацким по этим признакам часто было формальным. Например, по одному из дел, делу Агафонова Ф. В. из села Александровского при поверхностной оценке имущества (наличие постройки, сдававшейся в аренду Центроспирту, флигеля, двух лошадей) его большое количество хозяйств можно было обложить в индивидуальном порядке, именно этот признак и был поставлен на первое хозяйство было определено как кулацкое, но при близком обследовании хозяйства Агафонова его вряд ли можно было охарактеризовать как «буржуазное». Отец Агафонова был плотником. Сиротой Агафонов остался в 12 лет и несколько лет батрачил, впоследствии тяжелого труда остался глухим. После женитьбы в качестве приданого жены ему перешла усадьба, но построить дом на этой земле он смог не сразу, не было денег. Строительство производилось на средства от продажи отцовского земельного надела. Дом был выстроен большой, так как к тому времени семья Агафонова уже состояла из 9 душ. Затем двое сыновей ушли служить в армию, и дом оказался занят не целиком. Не имея средств к существованию (у крестьянина не было лошади для улучшения хозяйства), Агафонов был вынужден сдать свой дом в аренду Центроспирту. Несмотря на то, что даже при сдаче в аренду строения доходность хозяйства не соответствовала установленной для кулацкого хозяйства норме доходности, тем не менее, хозяйство было признано кулацким. Крестьянин отдал дом в безвозмездное пользование александровского ККОВа. Через некоторое время сельсовет отобрал у крестьянина флигель в 2 комнаты, где кроме него проживала жена и четверо их детей, пару лошадей и все имущество. Семье как кулацкой запрещали покидать село, чтобы переехать к родственникам. [82] Кроме того, богатство крестьянину-кулаку часто доставалось не легким путем. Старожилы вспоминают, что в 20-е годы, если семья хотела стать зажиточной, кулацкой, то отказывала себе во всем (даже хлеба не пекли, а варили из пшеницы похлебку), чтобы копить деньги и покупать на них машины, инвентарь, а этот фактор при определении зажиточности хозяйства также не учитывался. К кампании по раскулачиванию в селе отношение было неоднозначным. В газетах 20-х – начала 30-х годов писалось, что батраки, бедняки и середняки «горячо» поддерживают раскулачивание. [83] В действительности оценки кампании давались разные. В частности, в селе Обильном Терского округа крестьяне говорили, что «в Обильном нет кулаков, а все крестьяне». [84] Большая часть крестьян в других селах также склонна была не поддерживать массовое раскулачивание, а объективно оценивать ситуацию и об этом свидетельствовали информационные сводки, поступавшие в исполнительные комитеты с мест. Из множества точек зрения можно выбрать следующие наиболее характерные. Из Курсавского района один из крестьян-середняков говорил: «Чтобы изолировать того или иного лица, нужно с этим разобраться, и из них отдельные лица, благодаря своей политической неграмотности, еще недопонимают важности колхозного строительства». [85] То есть в данном случае о применении репрессивных мер к крестьянам только из-за высокой доходности их хозяйств речь не шла. Здесь предлагалось учитывать лояльность крестьянина-кулака к советской власти и его желание перестроить свою жизнь в соответствии с новыми условиями. В некоторых случаях крестьяне считали, что изоляция всех кулаков необязательна, так как их агрономические и технические знания крайне полезны: «Из них некоторые имеют опыт и технические познания по ведению сельского хозяйства, а нам такие люди нужны». [86] Мнение населения в отношении раскулачивания в начале 30-х годов уже не принималось во внимание. Такие высказывания представлялись как пропаганда кулаков или подкулачников. На государственном уровне с конца 1929 года началась активная борьба с кулачеством. Согласно постановлению Президиума Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета от 15 ноября 1929 года, «нетрудовые элементы» лишались права пользования землей. В категорию «нетрудовых элементов» были включены бывшие помещики и дворяне, крупные землевладельцы, торговцы, служители религиозных культов, владельцы и арендаторы предприятий, лица, прибегавшие к найму рабочей силы при потере их хозяйством «трудового строя», систематически сдававшие землю в аренду для получения прибыли, арендаторы промышленных садов, виноградников, мастерских и так далее, незаконно получившие землю. Землю конфисковывали вместе с постройками. Крестьяне, лишенные избирательных прав, также подлежали проверке и в случае «утери этими хозяйствами трудового характера» они могли быть частично или полностью лишены земельных участков. В этом же постановлении предусматривалась перепроверка арендных договоров ГЗИ и если арендаторы признавались нетрудовым элементом, то договора надлежало расторгнуть. К исполнению постановления указывалось приступить с 15 декабря, а завершить все мероприятия предполагалось к 1 февраля 1930 года. [87] В феврале 1930 года была еще более ограничена для крестьян возможность распоряжаться своей землей или увеличивать доходность хозяйства за счет аренды земли. Постановлением ЦИК и СНК СССР «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации по борьбе с кулачеством» от 1 февраля аренда земли запрещалась. Исключения для середняцких хозяйств допускались только с разрешения РИКов под руководством и контролем окружных исполнительных комитетов. [88] 10 февраля 1930 года Президиум Северо-Кавказского краевого исполнительного комитета принял постановление «О ликвидации кулаков, как класса в пределах Северо-Кавказского края». В этом постановлении говорилось, что на основе постановления Крайисполкома от 3 февраля 1930 года необходимо произвести конфискацию имущества у кулацких хозяйств. Для выселяемых кулацких семей предлагалось в качестве временного жилища предоставлять жилые постройки в бедняцких и батрацких хозяйствах, а бедняцкие семьи переселить в освобождавшиеся дома кулаков. Необходимый минимум имущества у выселяемых кулаков предполагалось оставлять (одну лошадь или два вола на два хозяйства, плуг и борону на четыре хозяйства, в скотоводческих районах одну корову и пять овец на хозяйство, а также одежду, постель, посуду и прочие необходимые предметы домашнего обихода). Остальное имущество должно было передаваться в качестве неделимых капиталов в счет паевых взносов батраков и бедноты. [89] С началом массового раскулачивания конфисковываемое у кулаков имущество иногда не использовалось по назначению, а просто разбазаривалось. Из Туркменского района, например, поступали сведения, что конфискованные по суду у кулаков лошади продавались за бесценок с торгов на рынке. Распродавали лошадей из-за того, что Райживотноводсоюз и совхоз животных не принимали за отсутствием указаний от вышестоящих организаций. Лошади же скупались не только крестьянами для своего хозяйства, но и торговцами и другими заинтересованными лицами. [90] Имелись случаи распродажи сельсоветами конфискованного имущества различным организациям для пополнения за счет вырученных средств сельских бюджетов. [91] Контролировать в первые месяцы 1930 года перераспределение изъятого у крестьян имущества было крайне сложно, потому что финансовые органы не принимали участие в работе по раскулачиванию, а занимались этим местные исполнительные комитеты и карательные органы и во многих случаях конфискованное имущество не учитывалось. Часто сведений о таком имуществе не имели ни окружные, ни районные органы власти, ни сельсоветы. Народный комиссариат финансов обязал местные органы власти собрать сведения об изъятом у кулаков имуществе и часть районов требуемую информацию представила. По представленным районами данным НКФин рассчитал, что колхозам СССР из изъятого имущества было передано 83 % скота, семян, построек и т.д. В оставшиеся 17 % изъятого входили: 2 % - наличные деньги, облигации займов и вкладов, и 15 % - это имущество, распроданное с торгов в погашение долгов и недоимок (последнее разрешалось законом от 1 февраля 1930 г.), имущество, переданное различным государственным и кооперативным органам, совхозам или оставленное в распоряжении районных исполнительных комитетов и сельсоветов. Несмотря на то, что действительно кулацких хозяйств к 1930 году практически не осталось, конфискации имущества у хозяев, признанных кулаками, были явлением массовым. Из сообщения Северо-Кавказского краевого финансового управления, посланного в Наркомфин РСФСР 17 мая 1930 года видно, что за начальный период борьбы с кулачеством в Ставропольском округе имущество было изъято у 2 601 хозяйства на сумму 1 071 462 рубля. Из этой суммы в неделимый фонд колхозов в качестве взносов за бедняков и батраков было передано 67,8 % конфискованного имущества, в погашение недоимок отошло 15,4 % изъятого. В Терском округе сначала имущество было изъято у 2 296 хозяйств, но после пересмотра дел о конфискации 15 хозяйств были реабилитированы. Стоимость отобранного с учетом возвращенного имущества составила 1 286 639 рублей. Колхозам было передано 55,6 % имущества, на погашение долгов ушло 9,2 % конфискованного имущества. [92] На протяжении начала 30-х годов хозяйства, относимые к категории кулацких, качественно сильно изменились. К 1930 году они либо обеднели по объективным причинам, либо самораскулачились, либо по уровню доходности к таковым не принадлежали вообще, но были отнесены к кулацким по каким-либо другим причинам. Хозяйство Шумакова П. М. с хутора Верхний Егорлык Ставропольского района было отнесено к категории зажиточных при наличии 2,5 десятин посева на 6 членов семьи. Хозяйство Погожева А. С. с того же хутора было признано зажиточным, хотя в нем были пара лошадей, корова с телком, телка, четыре овцы и немного посева. Причисление этих хозяйств к зажиточным и наложение на них твердых заданий мотивировалось тем, что они до начала сплошной коллективизации разбазарили по несколько пар рабочего и рогатого скота и сократили посевные площади с целью самообеднячивания. [93] Часто решающим при рассмотрении вопроса об отнесении того или иного хозяйства к кулацкому было то, каким хозяйство по размеру было до революции. Петренко Ф. Е. из села Надежды был в числе многих, кого признали зажиточным, вследствие зажиточности его хозяйства до революции. После революции его хозяйство стало середняцким. На 1930 год он имел дом с надворными постройками, 3 лошади, жеребенка, корову, свинью и посева 8,75 десятин, семья состояла из 7 душ. Тем не менее, на хозяйство было наложено твердое задание, за невыполнение заданий изъята корова. [94] Широко практиковались в начале 30-х годов конфискации имущества и наложение клейма «зажиточный» или «кулак» за невыполнение плана хлебозаготовок, невыплату налогов, хотя крестьянин не выполнял планов часто не по нежеланию, а из-за непосильности их для хозяйства. Например, крестьянин из села Татарки Косинов А. А. в 1930 году был осужден и выслан за пределы края за невыполнение хлебозаготовок. Его хозяйство можно охарактеризовать скорее как бедняцкое, потому что на 9 членов семьи приходилось 2 коровы, 2,34 десятины посева. От репрессий крестьянина не спасло даже то, что два его сына служили в Красной Армии. [95] Поводом для конфискации части имущества у уже упоминавшихся крестьян Шумакова и Погожева с хутора Верхний Егорлык было невыполнение ими планов по хлебозаготовкам. Шумаков П. М. намолотил после снятия урожая 67 пудов зерна. 11 сентября 1930 года ему было выдано извещение о наложении на него задания по хлебозаготовке в объеме 20 пудов, и это зерно им было сдано. Через несколько дней, 24 сентября, он получил дополнительное задание о необходимости вывезти еще 30 пудов зерна. Лишних 30 пудов в хозяйстве не было, так как из оставшегося после выполнения первого задания зерна 8 пудов ушло на засев озимого клина, 18 пудов было помолото на муку для питания семьи из 6 душ. Для выполнения второго задания Шумаков смог вывезти только 12 пудов. Ходатайство крестьянина о снятии с него дополнительного задания было отклонено. [96] Погожев имел 140 пудов зерна. Первое задание по хлебозаготовкам на его хозяйство было 60 пудов, дополнительное 40 пудов. Выполнение в полном объеме второго задания означало для семьи голодную смерть, потому что после выполнения первого плана хлебозаготовок крестьянин засеял поле в 2 десятины, на что было израсходовано 20 пудов зерна, 10 пудов было отдано в качестве долга.

Кроме того, Погожев собирался засеять еще одну десятину. [97] При этом А. А. Андреев, секретарь Северо-Кавказского Крайкома ВКП(б), характеризуя в целом кампанию по борьбе с кулачеством в тот период, заявлял, что «частью наш классовый враг – кулак – замаскировался под бедняка, середняка, а кое-где пробрался прямо в колхоз», поэтому борьба с ним не закончена, ее надо продолжать и это «требует огромного внимания и напряжения». [98] В 1932-33 годах хозяйства, отнесенные к числу кулацких, часто были еще мельче. Например, на в хозяйстве Колченко Семена Ивановича, станичного совета располагавшемся территории Темнолесского Ставропольского района и отнесенном к крепко зажиточным, было посева озимой пшеницы 0,05 га, поле подсолнуха в 0,12 га, кукурузы в 0,22 га и картофеля в 0,22 га. [99] Размеры штрафов за невыполнение хлебозаготовок и невыплату налогов часто были не только непосильными для выплаты, но и фантастическими. В 1933 году штрафы начислялись из расчета рыночной стоимости несданных продуктов. [100] В начале 1933 года, то есть в период голода, на крестьян налагался штраф в пятикратном размере рыночной стоимости не сданных по заготовке зерна, овощей. Слабоспицкий В. М., крестьянин-единоличник Темнолесского станичного совета, даже не причисляемый к зажиточным и кулакам, был обложен штрафом на 7 458 рублей. [101] Выплатить эту сумму было невозможно и при продаже всего имущества вместе с домашней утварью: предоставлявшиеся в РИКи справки об имущественном положении хозяйств свидетельствуют о том, что доходность единоличных хозяйств в начале 30-х годов не превышала 1000 рублей, а обычно была в пределах 500 рублей [102] Наложение крупных штрафов было не единичным явлением, а массовым. В числе других за январь - первые числа февраля 1933 года по Темнолесскому стансовету в пятикратном размере были обложены Литвинов Р. (на 7 860 рублей), Колченко С. Н., Сидоренко М. И. [103] Залознев П. Т., Агеев А. Ф., Буняев Т. Р., К кулацким хозяйствам относили также за применение до 1930 года наемного труда, хотя последнее законодательно было разрешено [104], и за спекуляцию. [105] Обычно при объявлении хозяйства кулацким или зажиточным выделялись не один, а несколько признаков, которые характеризовали хозяйство как нетрудовое. Вместе с экономическими могли называться и политические признаки, наличие которых также являлось основанием для применения к крестьянам жестких мер воздействия. По политическим причинам крестьянина причисляли к кулакам или подкулачникам, если он не был лоялен к советской власти, агитировал середняков и бедноту против вступления в колхоз, в период Гражданской войны поддерживал белогвардейцев, помогал им или воевал на их стороне и так далее.[106] При обнаружении в хозяйстве признаков, по которым его можно было считать кулацким, у крестьянской семьи конфисковывали имущество, а хозяев высылали или ссылали. Конфисковывали у кулаков не только скот, зерно и постройки, но и одежду, утварь, даже небольшие запасы продовольствия. У Бредихиной М. С. из села Татарки, например, было отобрано 20 фунтов сушеной кураги, 2 мешка семечек (семечки и курага были ею заработаны), чувал картофеля, 8 курей, 2 ведра муки. [107] У Кофанова А. И. с хутора Верхний Егорлык были конфискованы 3 сарая, амбар, кухня и кизяки. [108] У Бекетова В. Т. с того же хутора были изъяты: бричка, амбар, плуг, самовар, кровать, швейная машинка, шуба, валенки, кизяки и так далее. [109] Крестьяне, чтобы не попасть в категорию кулаков, продолжали уничтожать или прятать свое имущество, а после раскулачивания пытались возвратить отнятое законным или незаконным путем. Частым явлением было укрытие имущества в хозяйствах своих менее состоятельных родственников, соседей, знакомых [110], в ямах. [111] В попытках вернуть конфискованное или предотвратить раскулачивание крестьяне доходили до скрытого хищения отобранного или до применения насилия. Янушевские кулаки в апреле 1930 года косили свои отобранные посевы, и урожай свозили во дворы. [112] 15 мая 1930 года в Георгиевском районе был зафиксирован случай нападения кулаков и поддерживавших их середняков на бригады работавших в поле колхозников и увода с поля лошадей. Впоследствии вернуть удалось не весь скот. [113] Таким образом, документальные материалы свидетельствуют о том, что в начале 30-х годов государством проводилась целенаправленная политика по экономическому и физическому уничтожению единоличных хозяйств с целью что превращения значительно бы крестьян-единоличников упростило управление в массу колхозников, сельской экономикой, облегчило бы процесс перекачки средств из деревни. Методы, которые применялись центральной и местной властью при проведении коллективизации и раскулачивания, повлияли на общее состояние сельского хозяйства и на отношение крестьян к сельскохозяйственному труду, способствовали обнищанию деревни в начале 30-х годов. Экономическое состояние крестьянских хозяйств после «реформы» 1930-1933 годов сказалось на внешнем облике деревни. В отчете одного из районов Северо-Кавказского края, Новоалександровского, за 1931 – ноябрь 1934 годов говорилось, что улицы станиц зарастают сорняками, здания разрушаются, большое количество домов и построек, некогда принадлежавших кулакам, продано и расхищено, дома колхозников и единоличников в должный порядок не приводятся (их не белят, поэтому они приходят в негодность раньше времени) и т. д. [114] Таким образом, внешний облик сельских улиц являлся качественным показателем развития хозяйства в начале 30-х годов, а, следовательно, показателем эффективности коллективизации.

Заключение. Таким образом, проанализировав процессы, происходившие в ставропольской деревне во второй половине 20-х – начале 30-х годов, можно сделать следующие выводы: коллективизация способствовала быстрой трансформации СССР из страны аграрной в страну агро-индустриальную, при этом значительно изменив демографическую структуру общества и отразившись на экономике крестьянской семьи. Демографическая ситуация в сельской местности Ставропольского и Терского округов в середине 20-х годов ХХ века в основном определялась войнами начала ХХ столетия и голодом 1921 года, которые имели следствием сокращение численности мужчин по сравнению с численностью женщин (мужское население в тот период времени на Ставрополье составляло 47,6 %, женское 52,4 %, на Тереке соответственно 48,1 % и 51,9 %), появление диспропорций в возрастной структуре населения (значительные диспропорции в половозрастной структуре населения наблюдались среди детей 4-11 лет, то есть у рожденных с 1915 по 1922 годы и среди групп взрослого населения, куда входили мужчины призывных на время войны возрастов), а также новой экономической политикой, которая способствовала постепенному снижению смертности и повышению рождаемости. Политика по изменению роли женщины в обществе и производстве, которая активно проводилась в советском государстве, оказала решающее влияние на институт брака. Женщины постепенно становились материально менее зависимы от мужей, изменялся их менталитет, что способствовало распространению количества разводов. Что касается распределения населения по занятиям, то в середине 20-х годов СССР был еще аграрной страной, поэтому подавляющая часть населения занималась сельским хозяйством, особенно это касалось сельскохозяйственных Ставропольского и Терского округов. Но в Терском округе, за счет наличия там курортных зон, процент занятых на транспорте, в кустарной промышленности и в других, не связанных непосредственно с производством сельхозпродукции отраслях, был выше, чем в Ставропольском. Кроме того, поскольку казачество заботилось о получении детьми образования, то в терских станицах было больше сельской интеллигенции. Изменение демографической структуры общества на рубеже 20-х – 30х годов проследить достаточно сложно из-за слабого отслеживания перемещения населения и плохо налаженной системы регистрации актов гражданского состояния. Тем не менее, имеющийся материал позволяет сделать некоторые выводы. Во-первых, методы проведения коллективизации вызвали массовые миграции населения. Сильнейшая волна переселений наблюдалась в начале 30-х годов, когда проводились форсированная коллективизация и раскулачивание. Миграционные потоки были встречными. Одна часть сельского населения, желая избежать либо раскулачивания, либо объединения в колхозы и обобществления имущества, уезжала из сел Ставрополья в города или сельские местности других районов страны. Например, в 1930 году только по 82 городам РСФСР было зафиксировано 3 367 тыс. приезжих. С ослаблением политики коллективизации количество мигрировавшего населения уменьшалось. В 1931 году уже по 92 городам было 2 374 тыс. вновь прибывших. Что касается мест, куда выезжало сельское население, то это, прежде всего, промышленные центры (Ленинградская и Московская области, Москва, Нижне-Волжский край, Дагестанская АССР). В результате численность населения городов по стране с 1926 по 1937 год увеличилась почти вдвое. С одной стороны, это решило проблему перенаселения в сельской местности и обеспечило растущую промышленность рабочей силой, но с другой стороны, из сел уезжало население преимущественно рабочего возраста и преимущественно мужчины, что еще более ухудшало половозрастной состав населения. Параллельно миграционному потоку из сел Северо-Кавказского края шел обратный поток переселенцев – в села края (в их числе были ранее выехавшие и не устроившиеся на новом месте крестьяне), но это не компенсировало потерю населения. По исправленным (с поправкой на недоучет) данным 1934 года в городах Северного Кавказа осело 27,4 тыс. сельских жителей края и других областей, а население сел края уменьшилось на 17,8 тыс. чел. Стихийная миграция сопровождалась плановой, а именно: землеустройством населения, выселением раскулаченных. Во-вторых, на демографическую структуру села оказало влияние раскулачивание. Кроме того, раскулачивание явилось одной из причин развала семей, роста беспризорности. На 1 мая 1933 года по СевероКавказскому краю было зафиксировано 16,5 тыс. беспризорных только до 16 лет, в то время как в 1926 году деклассированное население по краю насчитывало 10 тыс. самодеятельных и менее 2 тыс. несамодеятельных. В-третьих, методы проведения коллективизации способствовали резкому падению рождаемости и росту смертности населения в изучаемых районах. Это подтверждают статистические данные, собранные органами статистики: за 1927 год сельское население Ставропольского округа выросло на 3,3 %, в 1928 году, в первый год коллективизации, прирост населения составил 5,1 % (так как в этот год родились дети, зачатые в 1927 году, то это свидетельствует о поступательном развитии села накануне его реформирования), а в 1929 году прирост снова снизился до 3,3 %. В начале 30-х годов уровни рождаемости и смертности постепенно сближались. Разность между ними по сельской местности Северо-Кавказского края с 1930 по 1932 год уменьшилась с 53,2 % до 28,6 %. Пиком стал 1933 год, когда в результате голода смертность населения в селах края более чем наполовину, на 69,3 %, превысила рождаемость. Население в 1932-1933 годах умирало от голода и сопутствующих ему инфекционных, паразитарных, желудочнокишечных болезней и болезней органов дыхания, которые были вызваны ослаблением иммунной системы из-за недоедания, употребления в пищу суррогатов (например, в 1933 году было отмечено 47 случаев заболеваний сыпным тифом на 10 тыс. жителей, в то время как в 1926 году 4 случая на 10 тыс. чел.). Борьба с эпидемиями затруднялась нехваткой или отсутствием бань, медикаментов. Для локализации эпидемий использовали, главным образом, профилактические меры: уничтожение грызунов–переносчиков болезней, избавление населения от педикулеза путем организации работы бань, ликвидация беспризорности. Только ослабление нажима на крестьянство после 1933 года по сравнению с концом 20-х – началом 30-х годов, расширение колхозниками своих приусадебных хозяйств, а также ряд других причин способствовали снижению смертности и нормализации демографической ситуации. В-четвертых, государственная политика начала 30-х годов и голод 1932-1933 годов стали причинами появления новых аномалий в половозрастной структуре населения. Переписью 1937 года впоследствии было выявлено, что с 1926 по 1937 год количество мужского населения в крае сократилось на 6,1 %, к 1937 наблюдался пониженный процент детей, начиная с пятилетнего возраста, то есть рожденных с 1931 года. В данный момент в научных кругах идут споры о том, как оценивать проведенную в конце 20-х – начале 30-х годов коллективизацию. Достаточно резкие оценки происходившим в деревне процессам конца 20-х – начала 30-х годов дают Ивницкий Н. А. [1], Мальцева Н. А. [2]. Кочура Д. В. считает, что многие современные работы грешат подчеркнуто отрицательными оценками коллективизации. По его мнению, коллективизация при том состоянии сельского хозяйства была нужна, значительная часть населения понимала необходимость создания колхозов и активно поддерживала этот процесс. [3] Нередко в историографии при оценке коллективизации смешивают два принципиально различных момента: характеристика коллективных хозяйств как формы организации сельскохозяйственного производства и оценка методов проведения коллективизации и организации деятельности первых колхозов. Действительно, проблему снижения товарности крестьянских хозяйств в 20-е годы ХХ века нужно было разрешать и, возможно, создание производственных кооперативов было выходом из ситуации. Однако многие современные авторы, во-первых, говоря о коллективизации, не оценивают коллективные хозяйства как модель организации сельскохозяйственного производства, а, опираясь на имеющиеся в архивах документы, характеризуют деятельность реальных колхозов образца начала 30-х годов и методы проведения коллективизации. Документы же свидетельствуют об имевшем место массовом нарушении прав собственности, насилии. Несомненно, положительным явлением в изучаемый нами период была культурная революция. Многие мероприятия, которые осуществлялись в рамках культурной революции, проводились еще до революции 1917 года (например, организация курсов для крестьян), но до революции этот процесс только набирал силу и шел медленными темпами. В 20-е – 30-е годы культурные преобразования приобрели широкий размах. Было введено всеобщее обязательное обучение, в селах стали появляться кинопередвижки, радио, расширялась сеть библиотек и курсов. Женщина стала включаться в общественную, культурную и производственную жизнь села. Последнее определило необходимость создания детских дошкольных учреждений, пунктов общественного питания. Но многие преобразования проводились форсированными темпами, а, значит, с применением мер принуждения. В связи с коллективизацией в ряде местностей женщин стали привлекать к работе в колхозах в обязательном порядке, а создание детских площадок иногда затягивалось. В результате дети оставались без присмотра, что влияло на повышение детской смертности. Значительные изменения в результате коллективизации произошли в повседневной жизни крестьян. До коллективизации в деревне существовали различные формы землепользования: общинная, хуторская, отрубная, коллективная. В 20-е годы еще шли поиски оптимальных методов хозяйствования, поэтому специалисты предлагали различные проекты реформирования сельского хозяйства. В качестве эксперимента на Ставрополье стали создаваться агроуплотненные поселки. Но для осуществления индустриализации государству нужны были средства. Перекачка их из деревни была затруднена, так как основными производителями были единоличники, они же определяли рынок и пытались распорядиться своим урожаем с выгодой для своих хозяйств. В результате, к концу 1927 года выбор пути дальнейшего развития сельского хозяйства был сделан в сторону организации коллективных хозяйств. Другие формы хозяйствования начали сворачиваться, что нанесло вред экономике. Преобразования в сельском хозяйстве в конце 20-х – начале 30-х годов крестьянством были восприняты неоднозначно. Часть крестьян добровольно вступала в колхозы с надеждой улучшить благосостояние своей семьи. Но другая, значительная часть крестьян Ставрополья и Терека объединяться в коллективы не желала. В последнюю категорию населения входили и беднота, и середняки, и хозяева крупных хозяйств. Следовательно, можно сделать вывод о том, что размежевание крестьян шло не только по имущественному, а и по ментальному признаку. Некоторые не вступали в коллективы, так как считали, что пребывание в колхозе снизит их доход, другие не хотели отдавать нажитое своим трудом имущество, третьи хотели сначала увидеть эффективность новой формы хозяйствования. Поэтому для достижения высоких цифр коллективизации, о чем свидетельствуют многочисленные архивные документы, к крестьянам в массовом порядке применяли всевозможные методы принуждения: угроза оружием, запугивание и так далее. Деятельность созданных в 20-е – 30-е годы на Ставрополье колхозов была затруднена, так как при образовании коллективных хозяйств не были продуманы вопросы организации трудового процесса, оплаты труда, что являлось важным, так как теперь бюджет семьи колхозника должен был строиться в первую очередь на основе заработной платы. На практике местное руководство столкнулось с низкой дисциплиной колхозников. Кроме того, крестьяне не могли обращаться с общественным имуществом, от чего оно приходило в негодность. Причиной и одновременно следствием первого были проблемы с оплатой труда. Оказывалось, что в некоторых колхозах Ставрополья и Терека колхозники за работу вознаграждения не получали, либо получали не всю заработанную сумму, либо оплата производилась по числу едоков, либо без учета объема и качества сделанной работы, при этом процент обобществления постоянно рос. Так, если посевная площадь в 1930 году по колхозно-крестьянскому сектору по Северо-Кавказскому краю была обобществлена на 56,2 %, то в 1932 году на 90,5 %. Из-за насильственной коллективизации и непродуманности многих хозяйственных и административных вопросов в осуществлении деятельности коллективных хозяйств после статьи И. В. Сталина «Головокружение от успехов» от 2 марта 1930 года начался массовый выход крестьян края из колхозов. Например, если Александровский район Ставропольского округа на 20 февраля 1930 года был коллективизирован на 99 %, то на 5 июня 1930 года на 36,2 %. Но возвратиться к единоличному ведению хозяйства было уже сложно, так как возникали большие затруднения при возвращении обобществленного имущества. Выходами из ситуации в таких случаях могли быть либо возращение в колхоз, либо переезд в город. После появления серьезных перебоев с продовольствием на Северном Кавказе в 1932 году и в связи с недовольством населения государство обратило внимание на личные хозяйства колхозников. Было решено, что семья колхозника должна иметь корову, мелкий скот, птицу. Для восстановления подсобных хозяйств нужно было время, так как они не могли появиться сразу в директивном порядке, поэтому избежать голода не удалось. Уже после голода 1932-1933 годов колхозники региона начали активно создавать и расширять свои подсобные хозяйства. Для личных нужд они стали выращивать картофель (в 1928 году им было засажено 1 тыс. га площади края, к 1935 году 11,8 тыс. га), овощи (в 1928 – 1 тыс. га, в 1935 году 11,8 тыс. га) и ряд других культур (данные по краю даны в границах на 1 января 1937 года). С началом коллективизации начали происходить изменения в хозяйствах единоличников. Государство проводило политику, ущемлявшую права крестьян, индивидуально ведущих хозяйство, чтобы они вступали в колхозы. В ответ многие единоличники на Ставрополье сокращали товарность своих хозяйств (резали скот, сокращали посевы). Руководство пыталось предотвратить умышленное измельчение хозяйств, но только репрессивными мерами. К периоду коллективизации относятся целый ряд постановлений, в которых предусматривались различного рода наказания за убой скота, за невыполнение планов сева. Таким образом в крестьянине уничтожалось чувство хозяина.

Иногда крестьяне сокращали мощность хозяйств не по своей вине. С началом коллективизации землеустройству единоличников уделяли второстепенное значение, а землеустройство колхозов проводили за счет земельных участков единоличных хозяйств, часто с последующим выделением земли последним в неудобном месте или плохого качества. В селе Михайловском, например, землю для посева выделили в 25 км от села. Были для крестьян сложности и в своевременном возвращении своего посевного материала, отданного на хранение. Крупные хозяйства на Ставрополье постепенно уничтожались (экономически и путем репрессий). С целью ограничения экономического усиления крупных единоличных хозяйств, а с другой стороны, для стимулирования вступления батраков в колхозы, правительство запрещало использование наемного труда в кулацких хозяйствах. К экономическим мерам борьбы с крепкими хозяйствами на Ставрополье и Тереке можно отнести также наложение высоких налогов, запрещение выдачи кредитов и так далее. Таким образом, коллективизация, с одной стороны, коренным образом изменила повседневную жизнь крестьян, отразилась на демографической структуре села и способствовала изменению психологии и сознания крестьянства. С другой, - благодаря политике государства конца 20-х – начала 30-х годов в стране произошел быстрый переход от аграрного общества к агро-индустриальному. Проведенное в конце 20-х – начале 30-х годов преобразование деревни ярко показывает, что любой реформе, которая предполагает коренное изменение производственных отношений, должна предшествовать достаточная подготовка населения. Кроме того, при осуществлении экономических реформ следует учитывать, что крестьянство должно сохранять право выбора между различными формами организации хозяйствования, так как это снимет возможное напряжение в обществе, и более того, конкуренция будет способствовать развитию экономики страны.

Приложение 1. Введение. 1. Край наш Ставрополье: Очерки истории / Научные ред. проф. Д. В. Кочура и проф. В. П. Невская. – Ставрополь: Шат-гора, 1999. С. 504-505. 2. Николаев В. Беседы по кооперации. – М.: Изд-во ВЦСПС, 1925. 3. Гордон А. С. Система плановых органов СССР / Под ред. и с предисловием академии, 1929. 4. Маркус Б. Законы о труде батраков. – М.: Вопросы труда, 1929. 5. Гурари Г., Савиных П., Тонков С., Цветков А. Опыт построения народнохозяйственного плана в районе. – М - Л.: Государственное социальноэкономическое изд-во, 1933. 6. История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. – М.: ОГИЗ, Росполитиздат, 1946. С. 273-309. 7. Варга Е. Капитализм и социализм за 20 лет. – М.: Партиздат ЦК ВКП (б), 1938. 8. Трапезников С. Борьба большевиков за коллективизацию сельского хозяйства в годы первой сталинской пятилетки. – М.: Госполитиздат, 1951. 9. Куропаткин А. Вопросы экономики сельскохозяйственного труда в СССР. – М.: Госполитиздат, 1952. 10. Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. – Т. 3. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1956. С. 196-505. 11. Немаков Н. И. Коммунистическая партия – организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.) По материалам некоторых областей и краев РСФСР. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1966. 12. Там же. С. 4, 54. 13. Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929 - 1932 гг.). – М.: Наука, 1972. 14. История крестьянства СССР. – Т. 2. М.: Наука, 1986. Г. М. Кржижановского.М.: Изд-во Коммунистической 15. Борисов М. А. Борьба партии за создание основ социалистической экономики. 1926 –1932. – М.: Высшая школа, 1968. 16. Кузьмин В. И. В борьбе за социалистическую реконструкцию 1926-1937. – М.: Мысль, 1976. 17. Гришаев В. В. Сельскохозяйственные коммуны Советской России 19171929. – М.: Мысль, 1976. 18. Борисов Ю. С. Эти трудные 20-30-е годы // Страницы истории советского общества: Факты, проблемы, люди / Под общ. ред. А. Т. Кинкулькина. – М.: Политиздат, 1989. С. 121-157. 19. Гордон Л. А., Клопов Э. В. Форсированный рывок конца 20-х и 30-х годов: исторические корни и результаты // Там же. С. 157-173. 20. Данилов В. П. Коллективизация: как это было // Там же. С. 228-253;

Он же. Коллективизация... // Переписка на исторические темы: Диалог ведет читатель / Сост. В. А. Иванов. – М.: Политиздат, 1989. С. 355-400. 21. Данилов В., Ильин А., Тепцов Н. Коллективизация: как это было // Урок дает история / Под общ. ред. В. Г. Афанасьева, Г. Л. Смирнова. Сост. А. А. Ильин. – М.: Политиздат, 1989. С. 138-182. 22. Бордюгов Г., Козлов В. Время трудных вопросов. (История 20-30-х годов и современная общественная мысль.) // Там же. С. 232-267. 23. Рогалина Н. Л. Коллективизация: уроки пройденного пути. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1989. 24. Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. – Кн. 1. М.: ООО Фирма «Издательство АСТ», АО Изд-во «Новости», 1998;

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). – М.: Магистр, 1996;

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1999;

Власть и оппозиция. Российский политический процесс ХХ столетия. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1995.

25. Maynard J. The russian peasant and other studies. – N. Y., 1962;

Раух фон Г., Хильгер Г. Ленин. Сталин. Серия “Исторические силуэты”. – Ростов-н/Д.: Феникс, 1998;

Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2001;

Фрицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2001. 26. Уланов В. А. Начало массового колхозного движения на Ставрополье // Материалы по изучению Ставропольского края. – Вып. 6. Ставрополь: Кн. изд-во, 1954. С. 233-262;

Он же. Двадцатипятитысячники на Ставрополье // Сборник трудов института. – Вып. IХ. Ставрополь: Кн. изд-во, 1955. С. 39-50;

Он же. Завершающий этап коллективизации сельского хозяйства на Ставрополье // Сборник трудов института – Вып. 12. Ставрополь: Кн. изд-во, 1957. С. 227-250. 27. Оробец А. С. Сельское хозяйство Ставрополья за годы Советской власти // Ставрополье за 40 лет Советской власти. Материалы по изучению Ставропольского края / Отв. ред. Г. Д. Краснов. - Вып. 9. Ставрополь: Кн. изд-во, 1957. С. 85-110. 28. Панков А. М. Развитие зернового производства в Ставропольском крае за 40 лет // Сборник трудов института – Вып. 12. Ставрополь: Кн. изд-во, 1957. С. 251-267;

Он же. Развитие зернового производства в Ставропольском крае за годы Советской власти // Ученые записки. – Т. 22. Общественные науки. Ставрополь: Кн. изд-во, 1965. С. 27-71. 29. Турчанинова Е. И. Подготовка и проведение сплошной коллективизации сельского хозяйства в Ставрополье. – Душанбе: Таджикский государственный ун-т имени В. И. Ленина, 1963. 30. Негодов Д. Г. Деятельность Терской партийной организации по созданию материально-технических Научные труды предпосылок сплошной коллективизации наук // преподавателей кафедр общественных вузов Ставропольского края. – Ставрополь: Кн. изд-во, 1968. С. 63-74.

31. Ставропольский край в истории СССР / Под общей редакцией П. А. Шацкого – Ставрополь: Кн. изд-во, 1975. С. 140-156. 32. Очерки истории Ставропольского края. – Т. 2. Ставрополь: Кн. изд-во, 1986. С. 121-136. 33. Осколков Е. Н. Голод 1932/1933. Хлебозаготовки и голод 1932/1933 года в Северо-Кавказском крае. – Ростов-н/Д.: Изд-во Ростовского ун-та, 1991. 34. Баранов А. В. Социальное и политическое развитие Северного Кавказа в условиях новой экономической политики (1921-1929 гг.). – СПб.: Нестор, 1996. 35. Мальцева Н. А. Очерки истории коллективизации на Ставрополье. – СПб.: Нестор, 2000;

Мальцева Н. А. Сплошная коллективизация на Ставрополье (1929-1933 гг.). // Вестник Ставропольского государственного педагогического университета. Вып. 1. Социально-гуманитарные науки. 1995. С. 42-47;

Край наш Ставрополье: Очерки истории / Научные редакторы проф. Д. В. Кочура и проф. В. П. Невская. – Ставрополь: Шат-гора, 1999. 36. Кочура Д. В. Коллективизация в СССР: «Раскрестьянивание деревни» или необходимый этап модернизации советской экономики // Вестник Ставропольского университета. 1996. Вып. 4. С. 62-66. 37. Кругов А. И. Ставропольский край в истории России (1917-1941 гг.). – Ч. 2. Ставрополь: Кн. изд-во, 1996. С. 105-120. 38. Игонин А. В. Партийно-государственная политика в сельских районах Ставрополья, Кубани и Дона: историко-политический и теоретический аспекты (1928-1934 гг.).

Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. – Ставрополь: СГУ, 1997. 39. Забелин В. М. Деятельность советских государственных органов по выполнению плана хлебозаготовок 1927-1928 гг. на Ставрополье // Из истории земли Ставропольской. – Вып. 5. Ставрополь: СГУ, 1999. С. 104-112. 40. Чернопицкий П. Г. Воспоминания как источник для изучения событий голода 1932-1933 годов на Кубани. // Проблемы аграрной истории: становление и развитие колхозного строя. История и современность. Тезисы докладов и выступлений на региональной научно-теоретической конференции 3-5 октября 1991 г. – Краснодар, 1992. С. 42-43;

Он же. Опыт повышения культуры земледелия в Северо-Кавказском крае в 1920-1927 годах // Известия высших учебных заведений. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 1995. № 4. С. 11-16. 41. Урланис Б. Ц. Проблемы динамики населения СССР. – М.: Наука, 1974;

Он же. Народонаселение: Исследования, публицистика: Сб. ст. - М.: Статистика, 1976. 42. Шелестов Д. К. Историческая демография. – М.: Высшая школа, 1987. 43. Особенности демографического развития в СССР / Р. С. Ротова, И. В. Калинюк, Е. С. Самойлова и др. Под ред. Р. С. Ротовой. – М.: Финансы и статистика, 1982. 44. Урланис Б. Ц. Проблемы динамики населения СССР. С. 284. 45. Там же. С. 319. 46. Там же. С. 320. 47. Особенности демографического развития в СССР. / Под. ред. Р.С. Ротовой – М.: Финансы и статистика, 1982. 48. Там же. С. 31-45. 49. Шелестов Д. К. Указ. соч. 50. Там же. С.169-170. 51. Население СССР за 70 лет. – М.: Наука, 1988. 52. Цаплин В. В. Статья жертв сталинизма в 30-е годы // Вопросы истории. 1989. № 4. С. 175-181. 53. Там же. С. 176-178. 54. Тольц М. Репрессированная перепись //Родина. 1989. № 11. С. 59-61. 55. Там же. С. 59-61. 56. Лившиц Ф. Д. Перепись населения 1937 г. // Демографические процессы в СССР. 57. Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926-1941гг. (краткие результаты исследования) // Вестник статистики.

1990. № 8. С. 34-46;

Население Советского Союза: 1922-1991 / Андреев Е. М., Дарский Л. Е., Харькова Т. Л. – М.: Наука, 1993. 58. Волков А. Г. Из истории переписи населения 1937 года // Вестник статистики. 1990. № 8. С. 45-56;

Волков А. Г. Шаг к правде (о статье Ф. Д. Лившица) // Демографические кризисы в СССР. – М.: Наука, 1990. С. 167-174. 59. Максудов С. Потери населения СССР в годы коллективизации // Звенья: Исторический альманах. – Вып. 1. М.: Прогресс: Феникс: ATHENEUM, 1991. С. 65-112. 60. Земсков В. Н. Заключенные, спецпереселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные. (Статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С. 151-165;

Он же. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Социологические исследования. 1995. № 9. С. 118-127;

Он же. Судьба «кулацкой ссылки» (1930-1954гг.) // Отечественная история. 1994. № 1. С. 118-147 и др. 61. Земсков В. Н. Заключенные, спецпереселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные. С. 152-153. 62. Земсков В. Н. Судьба «кулацкой ссылки». С. 118-119;

Население России в XX веке. – Т. 1. М.: РОССПЭН, 2000. С. 277-280. 63. Максудов С. О публикациях в журнале «Социс» // Социологические исследования. 1995. № 9. С. 116-117. 64. Земсков В. Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР. С. 125-126. 65. Горинов М. М. Советская страна в конце 20-х – начале 30-х годов // Вопросы истории. 1990. № 11. С. 38. 66. Гинцберг Л. И. Массовые депортации крестьян в 1930-1931 годах и условия их существования в северных краях (по материалам «особых папок» политбюро ЦК ВКП(б) и «комиссии Андреева») // Отечественная история. 1998. № 2. С. 190-196. 67. Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса;

Он же. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов) и др.

68. Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание в начале 30-х годов (По материалам Политбюро ЦК ВКП(б) и ОГПУ) // Судьбы российского крестьянства. – М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1995. С. 289-290;

Он же. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). С. 102-116. 69. Кучуков М. М. Нельзя игнорировать субъективный фактор в теории и практике межнациональных отношений // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 141. 70. Бугай Н. Ф. Больше внимания неизученным аспектам национальных отношений // Вопросы истории. 1989. № 6. С. 137-138;

Он же. 20-40-е годы: депортация населения с территории Европейской России // Отечественная история. 1992. № 4. С. 37-49;

Он же. 20-40-е годы: трагедия народов // Восток. 1992. № 2. С. 122-139. 71. Абдулатипов Р. Г. Национальный вопрос и государственное устройство России. – М.: Славянский диалог, 2000. 72. Шарапов Ю. П. Вопреки гуманизму. О национализме и шовинизме // Россия на рубеже XX века: Оглядываясь на век минувший. – М.: Наука, 2000. С. 314-323. 73. Авксентьев А. В., Авксентьев В. А Северный Кавказ в этнической картине мира / Под ред. В. А. Шаповалова. – Ставрополь: СГУ, 1998. 74. Абдулатипов Р. Г. Указ. соч. 75. Шарапов Ю. П. Указ. соч. 76. Авксентьев А. В, Авксентьев В. А Указ. соч. 77. Бугай Н. Ф. 20-40 годы: депортация населения с территории Европейской России;

Он же. 20-40-е годы: трагедия народов;

Бугай Н. Ф., Гонов А. М. Кавказ: народы в эшелонах (20-60-е годы). – М.: ИНСАН, 1998. 78. Щетнев В. Е. Расказачивание как социально-историческая проблема // Голос минувшего. 1997. № 1. С. 18-22. 79. Данилов В. П. К истории расказачивания // Голос минувшего. 1997. № 1. С. 11-17.

80. Гонов А. М. Северный Кавказ: актуальные проблемы русского этноса (2030-х годов). – Ростов–н/Д.: РВШ МВД РФ, 1997. 81. Козлов А. И. Возрождение казачества: История и современность (эволюция, политика, теория). – Ростов-н/Д., 1996. 82. Козлов В. И. Динамика населения СССР (общий и этнодемографический обзор) // История СССР. 1991. № 5. С. 3-19. 83. Поляков Ю. А. Воздействие государства на демографические процессы в СССР (1920-1930-е годы) // Вопросы истории. 1995.№ 3. С. 122-128. 84. Исупов В. А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века: Историко-демографические очерки. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. 85. Население России в XX веке. Т. 1. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000. 86. Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е гг. Взгляд в неизвестное 2001. 87. Кабузан В. М. Население Северного – Кавказа СПб.: в ХIХ-ХХ веках. Этностатистическое исследование. Русско-Балтийский – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), информационный центр БЛИЦ, 1996. 88. Гришаева Е. Б. Современная западная демографическая литература о населении СССР в 30-е годы // Демографические процессы в СССР. 20-80-е гг. (Современная зарубежная историография). – М.: ИНИОН АН СССР, 1991. С. 116-125. 89. Конквест Р. Большой террор. – Кн. 1. Рига: Ракстниекс, 1991. С. 38-39. 90. Савельев А. В. Розфильд С. Демографический анализ и популяционные катастрофы в СССР. Возражение Барбаре Андерсон и Брайну Сильверу // Демографические процессы в СССР. 20-80-е гг. С. 88-94;

Гришаева Е. Б. Андерсон Б. А., Сильвер Б. Д. Вопросы равноправия, эффективности и политический аспект в советской двуязычной политике в сфере образования, 1934-1980 гг. // Там же. С. 95-103;

Гришаев С. В. Вересов Д. Историческая демография СССР // Там же. С. 104-115;

Гришаева Е. Б. Современная западная демографическая литература о населении СССР в 30-е годы // Там же. С. 116-121. 91. Гришаева Е. Б. Современная западная демографическая литература о населении СССР в 30-е годы. С. 119. 92. Там же. С. 123. 93. Григорьев А. Д. Уиткрофт С. Г. Голод и другие факторы, влияющие на уровень смертности в СССР. Демографические кризисы 1918-1922 и 19301933 гг. // Демографические процессы в СССР. 20-80-е гг. С. 49-59;

Савельев А. В. Уиткрофт С. Г. К вопросу об анализе советской статистики принудительного труда // Там же. С. 76-87. 94. Савельев А. В. Уиткрофт С. Г. К вопросу об анализе советской статистики принудительного труда. С. 78-85. 95. Гришаева Е. Б. Современная западная демографическая литература о населении СССР в 30-е годы С. 121-123. 96. Фунтиков Н. И., Пронин В. Б. Социалистическая культура края к 40-й годовщине Октября // Ставрополе за 40 лет Советской власти. Материалы по изучению Ставропольского края. № 9. – Ставрополь: Кн. изд-во, 1957. С. 143165. 97. Соляникова А. М. Народное образование – предмет неустанной заботы Коммунистической партии и Советского правительства // Там же. С. 183-201. 98. Булыгина Т. А. Некоторые вопросы культурной революции на Ставрополье в 20-е годы // Из истории земли Ставропольской. – Вып. 5. Ставрополь: СГУ, 1999. С. 113-118.

99. Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. – М.: Наука, 1987. С. 170-194;

Аникеев А. А. Проблемы методологии истории. – Ставрополь: СГУ, 1995. С. 100-103.

100. Коллективизация сельского хозяйства на Северном Кавказе (1927-1937 гг.). – Краснодар: Кн. изд-во, 1972. 101. Наш край: Документы и материалы. 1917-1977 гг. – Ставрополь: Кн. издво, 1983.

102. Великий Октябрь и раскрепощение женщин Северного Кавказа и Закавказья (1917-1936): Сборник документов и материалов. / Ответственный ред. К. С. Кузнецов.– М.: Мысль, 1979. 103. Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам. 1917-1957. Т. 1-2. Сборник документов. - М.: Изд-во политической литературы, 1957. 104. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – Т. 5-6. М.: ИПЛ, 1984-1985. 105. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы. Т. 2. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000. 106. Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 19271939. Документы и материалы. Т. 1-3. / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 19992001. 107. Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг. Сборник документов. - М.: Россия Молодая, 1995. 108. Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и документах / Сост. С. С. Крюкова. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССРЭН), 2001. 109. Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг. / Отв. ред. А. К. Соколов. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1997. 110. Всесоюзная перепись населения 1926 года. – ТТ. 5, 9, 22, 26, 39. М.: ЦСУ СССР, 1928-1930. 111. Всесоюзная перепись населения 1937 года. Краткие итоги. – М.: Институт истории СССР АН СССР, 1991. 112. Всесоюзная перепись населения 1939 года: Основные итоги. Россия. – СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1999.

113. Население России за 100 лет (1897-1997). Статистический сборник. – М.: Госкомстат России, 1998. 114. Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 / Под ред. Н. А. Тройницкого. – Т.III. СПб.: Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел, 1905;

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 / Под ред. Н. А. Тройницкого. - Т. LXVII. Ставропольская губерния. СПб.: Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел, 1905;

Итоги (поволостные и уездные) сельскохозяйственных переписей Ставропольской губернии 1916-1922 годов. – Ставрополь: Ставропольское Губстатбюро, 1923;

Всероссийская сельскохозяйственная перепись 1920 года. – Ставрополь: Ставропольское Губстатбюро, 1921. 115. Известия. 1932;

Молот. 1928-1930, 1933;

Власть Советов. 1928-1933;

Вестник сельского хозяйства. Издание Московского Общества Сельского Хозяйства. 1927;

Власть Советов. 1932;

Спутник агитатора. 1928;

За работой. Ежемесячник Терского Окружкома ВКП (б) и Терского Окрисполкома. 1928, 1929;

Бюллетень Ставропольского Окружного Союза СельскоХозяйственных Кредитных и Производственных Кооперативов. 1928. 116. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – Т. 45. М.: Изд-во политической литературы, 1964;

Сталин И. Сочинения. – Т. 12. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1949;

Сталин И. Сочинения. – Т. 13. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1951;

Андреев А. А. Воспоминания, письма. – М.: Политиздат, 1985;

Он же. В полосе социалистической перестройки // Весь северный Кавказ. – Ростовн/Д.: Краевое бюро информации при С.-К. КИК, 1931;

Он же. За решительный подъем – Ростов-н/Д., 1929;

Он же. Успехи коллективизации на Северном Кавказе. – Ростов-н/Д.: Северный Кавказ, 1931. 1.1. 1. Край наш Ставрополье: Очерки истории. С. 504;

Районирование Ставропольской губернии. – Ставрополь, 1924;

Северный Кавказ после районирования. – Ростов–н/Д., 1925;

Краткий справочник административного деления СССР. Вып.1. - М., 1925.

2. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1926. № 12-14. С. 21-22;

Поселенные итоги переписи 1926 г. Ставропольский округ. – Ростов-н/Д., 1928;

Поселенные итоги переписи 1926 г. Терский округ. – Ростов-н/Д., 1928. 3. Край наш Ставрополье. С. 504. 4. Власть Советов. 1930. 1 августа, 13 августа. 5. Край наш Ставрополье. С. 504. 6. Большая советская энциклопедия. – М.: ОГИЗ РСФСР, 1939. С. 300. 7. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 212. Л. 1. 8. Там же. Л. 9. 9. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 142. Л. 27. 10. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 39. – М.: Планхозгиз, 1930. С. 157. 11. Там же. Т. 9. М.: ЦСУ СССР, 1928. С. 10. 12. Там же. Т. 39. С. 164. 13. Рассчитано автором: ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 214. Ч. 1. Л. 1;

Поселенные итоги переписи 1926г. Терский округ. С. 1-2.;

Всесоюзная перепись населения 1926 г. - Т. 5. М.: ЦСУ СССР, 1928. С. 50. 14. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 5. С. 5051. 15. Там же. Т. 9. С. 10. 16. Бюллетень Северо – Кавказского краевого статистического управления. 1926. № 12-14. С. 21-22. 17. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 9. С. 10. 18. Там же. 19. Рассчитано автором: Там же. 20. Рассчитано автором: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. – Т. LXVII. СПб., 1995. С. 42-43. 21. Кабузан В. М. Население Северного Кавказа в ХIХ-ХХ веках. С. 111-113, 207, 213-214.

22. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926. Т. 5. С. 83-87, 91-95;

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. Т. LXVII. С. 42-43;

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. – Т. LXVIII. Терская область. 1905. С. 58-61. 23. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 9. С. 8687, 95. 24. Там же. 25. ГАСК. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 19. Л. 23 об. 26. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 9. С. 10. 27. Поселенные итоги переписи 1926 г. Терский округ. С. 1. 28. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 214. Ч. 1. Л. 1. 29. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 5. С. 190, 206. 30. Рассчитано автором: Там же. С. 190-191. 31. Рассчитано автором: Там же. С. 190-191, 206-207. 32. История отечественного государства и права / Под ред. И. О. Чистякова. – М.: Изд-во БЕК, 1999. С. 216-218. 33. Хрестоматия по истории отечественного государства и права. 1917– 1991 гг. – М.: Зерцало. 1997. С. 42. 34. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 39. С. 56. 35. Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. Т. LXVII. С. 16. 36. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 39. С. 56. 37. Рассчитано автором: Там же. 38. Рассчитано автором: Там же. 39. Рассчитано автором: Там же. С. 58. 40. Большая советская энциклопедия. – Т. 22. М.: Советская Энциклопедия, 1975. С. 534. 41. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. М.: ЦСУ, 1929. С. 162-163.

42. Заседателева Л. Б. Терские казаки. – М.: Изд-во Московского ун-та, 1974;

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. Т. LXVIII. С. 126–127;

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. Т. LXVII. Ставропольская губерния. С. 92;

Распределение населения по видам главных занятий и возрастным группам – Т. III. СПб., 1905. С. 42–43. 43. ГАСК. Ф. Р.1163. Оп. 1. Д. 374. Л. 34 – 35. 44. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т.22. С. 305315, 334-336. 45. Первая всеобщая перепись населения Российской империи, 1897. Т. LXVIII. Терская область. С. 126 – 127. 46. Там же. Т. LXVII. Ставропольская губерния. С. 92. 47. Рассчитано автором: Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. С. 305-307, 334-336. 48. Там же. С. 307-311, 337-340. 49. Урусов С. М. Станица Екатериноградская, Терской области, Моздокского отдела // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа – Выпуск 33. Тифлис: Издание Управления Кавказского Учебного Округа, 1904. С. 11;

Востриков П. А. Станица Наурская, Терской области. // Там же. С. 50. 299-307;

Край Щербина Ф. А. Ставрополье. крестьяне. История С. 177;

Кубанского Казачьего Войска (репринтное издание). – Т. 2. Краснодар: Советская Кубань, 1992. С. 743-769. наш Невская Т. А., Чекменев С. А. и быта. – Ставропольские 110-111. 51. Ованесов Б. Т., Судавцов Н. Д. Здравоохранение Ставрополья в конце XVIII – начале XX веков. – Ставрополь: ГУП Ставропольская краевая типография, 2002. С. 11. 52. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. С. 307-311, 336-340. 53. Там же. Т. 5. С. 86-87, 95. 54. Там же. Т. 22. С. 310, 339. Очерки хозяйства, культуры Минеральные Воды: Типография изд-ва «Кавказская здравница», 1994. С.

55. ГАСК. Ф. Р. 636. Оп. 1. Д. 60. Л. 9-10. 56. Там же. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 58, 74. 57. Там же. Л. 99;

Ф. Р. 636. Оп. 1. Д. 60. Л. 33-33об. 58. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. С. 310, 339. 59. Там же. С. 339-340. 60. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. С. 340-341. 61. Там же. С. 311-312. 62. Там же. С. 306-315, 344. 63. Рассчитано автором: Там же. С. 334-344. 1.2. 1. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 143. Л. 6-7. 2. Там же. 3. Осокина Е. А. Жертвы голода 1933г.: сколько их? // История СССР. 1991. №5. С. 20-21. 4. Горинов М. М. Советская страна в конце 20-х – начале 30-х годов // Вопросы истории. 1990. № 11. С. 36. 5. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 132. Л. 36 об., 37. 6. Там же. Д. 143. Л. 11. 7. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 15. Л. 10-10об. 8. Там же. Д. 26. Л. 1. 9. Рассчитано автором: Там же. Д. 15. Л. 10–10 об. 10. Рассчитано автором: Там же. 11. Рассчитано автором: Там же. Д. 26. Л. 3. 12. Там же. Д. 35. Л. 19. 13. Там же. Д. 34. Л. 31;

Д. 35. Л. 24. 14. Там же. Д. 26. Л. 9-10. 15. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 303. Л. 7-29 об. 16. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 26. Л. 11. 17. Там же. Д. 35. Л. 28.

18. Рассчитано по: Там же. 19. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 5. С. 190-191. 20. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 35. Л. 29. 21. Там же. 22. Там же. Л. 28-29. 23. Там же. Л. 31, 33. 24. Там же. Д. 34. Л. 37.;

Д. 35. Л. 5. 25. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 35. Л. 37, 40. 26. Там же. 27. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1 Д. 7 Л. 2-3. 28. Там же. Л. 2-196. 29. Там же. Л. 2-6. 30. Там же. Л. 10 об. 31. Там же. Л. 6. 32. Там же. Л. 7-195. 33. ГАСК. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 99. Л. 23-27. 34. Там же. Д. 9. Л. 75. 35. Там же. Д. 99. Л. 19-26. 36. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 7а. Л. 4. 37. Там же. Л. 56. 38. Там же. Л. 5-5 об. 39. ГАСК. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 99. Л. 6. 40. Исторический архив. 1994. № 4. С. 147-152. 41. Там же. 42. РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 8. Д. 30. Л. 1-1об. 43. Там же. Л. 1об. 44. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 18. 45. Там же. Л. 10. 46. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 97. 47. Исторический архив. 1994. № 4. С. 148.

48. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 2. 49. Там же. Л. 123. 50. Там же. Л. 10. 51. Там же. Д. 10. Л. 5-5об. 52. Там же. Д. 4. Л. 23. и др. 53. ГАНИСК. Ф. 5938. Оп. 1. Д. 42. Л. 67;

Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918 – 1932 гг. С. 298. 54. Власть советов. 1931. 55. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1348. Л. 1-3. 56. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 22. Л. 210. 57. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1533. Л. 50. 58. Там же. Л. 17, 33-34. 59. Там же. Л. 50. 60. Там же. Л. 50-50об. 61. Власть Советов. 1929. 19 окт.;

1930. 15 марта, 4 июня;

ГАРФ. Ф. Р. 1161. Оп. 1. Д. 1771. Л. 147-147об;

Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 1299. Л. 42, 146-151, 160-161. 62. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1533. Л. 69. 63. Там же. Л. 71. 64. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3378. Л. 50. 65. ГАСК. Ф. Р. 1161. Оп. 1. Д. 1771. Л. 49об. 66. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1533. Л. 251-251об. 67. Смирнов М. Б., Сигачев С. П., Шкапов Д. В. Система мест заключения в СССР. 1929-1960 // Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 19231960: Справочник. М.: Звенья, 1998. С. 30. 68. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 20. 69. Там же. Л. 18-19. 70. Там же. Л. 81-82;

Д. 11. Л. 34. 71. Там же. Д. 3. Л. 81-82. 72. Население России в ХХ веке. С. 282-283. 73. Рассчитано автором: Там же. С. 282-285.

74. Там же. 75. Ставропольский государственный краеведческий музей имени Г. Н. Прозрителева и Г. К. Праве. Фонд аудиокассет. Н. В. 8215. 76. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 100, 119;

Д. 20. Л. 10-12. 77. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 132. Л. 42-43. 78. Там же. Л. 54. 79. ГАРФ. Ф. Р. 9479. Оп. 1. Д. 3. Л. 127. 80. Там же. Л. 96. 81. Там же. Д. 10. Л. 6-7. 82. Там же. Д. 11. Л. 47. 83. Там же. Л. 118. 84. Там же. Д. 3. Л. 127-128. 85. Там же. Д. 11. Л. 31. 86. Там же. Д. 20. Л. 15. 87. Там же. Д. 11. Л. 81-82. 88. Там же. Л. 82. 89. Там же. Д. 4. Л. 61, 68. 90. Там же. Л. 61;

Д. 3. Л. 106, 130. 91. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1. Д. 61. Л. 3. 92. Там же. Д. 57. Л. 2, 9. 93. Там же. Л. 2-3об. 94. Там же. Л. 15-22. 95. Там же. Л. 2. 96. Там же. Л. 17-21. 97. Там же. Л. 5. 98. Там же. Д. 51. Л. 2-3. 99. ГАНИСК. Ф. 36. Оп. 1 Д. 42. Л. 67. 100. РГАЭ. Ф. 5675. Оп. 1 Д. 51. Л. 2-3. 101. Там же. Д. 61. Л. 7-10. 102. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1340. Л. 23-21.

103. Молот. 1928. 19 дек. 104. За работой. 1929. № 7. С. 10. 105. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1340. Л. 21-2. 106. Там же. Л. 13. 107. Там же. 1.3. 1. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 312. Л. 10. 2. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 214. Ч. 2. Л. 422. 3. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 132. Л. 36-37. 4. Там же. Л. 25-25об. 5. РГАЭ. Ф.1562. Оп. 329. Д. 143. Л. 6. 6. Там же. С. 10. 7. Собрание Узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства РСФСР. 1933. № 22. Ст. 74. 8. Там же. № 39. Ст. 145. 9. Там же. № 38. Ст. 142. 10. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 214. Ч. 1. Л. 2.;

Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. 9. С. 10. 11. ГАСК. Ф. Р. Оп. 1. Д. 312. Л. 15-21, 52;

Д. 214. Ч. 1. Л. 2. 12. Рассчитано автором: ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 300. Л. 27, 31 об.-49;

Д. 214. Ч. I. Л. 2-3;

Д. 312. Л. 9, 52. 13. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 256. Л. 15-21;

Д. 16. 14. Осокина Е. А. Жертвы голода 1933 года: сколько их? // История СССР. 1991. № 5. С. 20. 15. Рассчитано автором: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 18. Л. 74-75. 16. Рассчитано автором: Там же. 17. Рассчитано автором: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 16. 18. Рассчитано автором: Там же. Д. 18. Л. 74-75. 19. Рассчитано автором: Там же. 20. Рассчитано автором: Там же.

21. Там же. Д. 16. Л. 78. 22. Там же. Л. 85. 23. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1522. Л. 140-138. 24. Известия. 1931. 6 янв. 25. Известия. 1932. 18 янв. 26. Исупов В. А. Указ. соч. С. 96-99 и др. 27. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 81. Л. 30. 28. ГАНИСК. Ф. 36. Оп. 1. Д. 42. Л. 60. 29. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 81. Л. 14. 30. ГАНИСК. Ф. 36. Оп. 1. Д. 42. Л. 60. 31. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3378. Л. 51. 32. Там же. Л. 50. 33. Справочник по автономным областям, районам и городам Северо – Кавказского края. – Ростов-н/Д.: Северный Кавказ, 1932. С. 180-187;

ГАСК. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 2. Л. 150. 34. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 1362. Л. 138-140. 35. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 16. Л. 82. 36. Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926-1941гг. // Вестник статистики. 1990. № 8. С. 39. 37. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 256. Л. 22-23. 38. Волков А. Г. Из истории переписи населения 1937 года // Вестник статистики. 1990. № 8. С. 45-56;

Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926-1941 гг. С. 34-46 и др. 39. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 143. Л. 1-15. 40. Там же. Д. 132. Л. 27. 41. Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. Опыт оценки численности населения СССР 1926-1941 гг. С. 35;

Население Советского Союза: 1922-1991. С. 15-23 и др. 42. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 132. Л. 25-27 об.;

Д. 143. Л. 10-14. 43. Там же. Д. 142. Л. 25.

44. Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. С. 74. 45. Там же. С. 74-75. 46. Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные итоги. С. 31. 47. Население России в XX веке. С. 374. 48. Население России за 100 лет (1897-1997). С. 49. 49. Рассчитано автором: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 142. Л. 29. 50. Рассчитано автором: Население России за 100 лет (1897-1997). С. 83. 51. Там же. С. 82-83. 52. Там же. С. 82. 53. Рассчитано автором: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 142. Л. 2, 29-31, 27. 54. Там же. Л. 17, 38. 55. Там же. Л. 34. 56. Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 г. – М.: Наука, 1996. С. 105. 57. Рассчитано автором: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 329. Д. 142. Л. 55. 58. Рассчитано автором: Там же. Д. 145. Л. 13-14;

Кабузан В. М. Население Северного Кавказа в ХIХ-ХХ веках. С. 111-113. 59. ГАСК. Ф. Р. 1161. Оп. 1 Д. 1771. Л. 96-96об.;

ГАНИСК. Ф. 5938. Оп. 1. Д. 36. Л. 113-113об.;

Д. 42. Л. 166. 1.4. 1. Власть Советов. 1932. № 6. С. 3. и др. 2. Известия. 1929-1930. Власть Советов. 1929-1930. 3. ГАСК. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 2. 4. Там же. Л. 3. 5. Там же. Л. 23. 6. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 54. 7. Там же. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 84. 8. Там же. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 3. Л. 21. 9. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 59.

10. Там же. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 6. 11. Там же. Л. 132. 12. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 31-31об.;

Д. 19. Л. 63, 69, 74. 13. Трагедия советской деревни... Т. 3. С. 379. 14. ГАСК. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 18, 77, 98;

Д. 10. Л. 55, 57. 15. Там же. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 4. Л. 88. 16. КПСС в резолюциях… Т. 4. С. 511-514. 17. Там же. Т. 5. С. 184-187. 18. ГАСК. Ф. Р. 1161. Оп. 1. Д. 1771. Л. 66-67. 19. Там же. Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 1299. Л. 142-143;

Ф. Р. 602, Оп. 1. Д. 19. Л 180. 20. Там же. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 2. Л. 132-134. 21. Там же. Л. 140. 22. Там же. Ф. Р. 1161. Оп. 1. Д. 1771. Л. 67. 23. Власть Советов. 1929. 16 мая. 24. ГАСК. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 2. Л. 132-134. 25. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 19. Л. 86. 26. Там же. Д. 17. Л. 57. 27. Там же. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 10. Л. 24. 28. Великий Октябрь и раскрепощение женщин Северного Кавказа и Закавказья (1917 – 1936 гг.) С. 287-288. 29. ГАСК. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 57. 30. Там же. Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 1299. Л. 96. 31. Некоторые вопросы социально-экономического развития Юго – Восточной России. – Ставрополь, 1970. С. 226-228;

Очерки истории Ставропольского края – Т. 1. С. 331;

Сыпучие пески и овраги в Ставропольской губернии // Сборник сведений о Северном Кавказе. – Т. ХII. Ставрополь: Ставропольский Губернский Статистический Комитет, 1920. С. 39-42;

Сборник отчетов Отделов Ставропольского Губревкома (Март 1920 г. – февраль 1921 г.). – Ставрополь: Издание Ставропольского Губернского Революционного Комитета, 1921. С. 115-116.

32. Обзор Ставропольской губернии за 1914 год. – Ставрополь: Типография Губернского правления, 1915. С. 4-8;

Обзор Ставропольской губернии за 1912 год. – Ставрополь: Типография Губернского правления, 1913. С. 6-7. 33. ГАСК. Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 42-43;

Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 19. Л. 97;

Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 1299. Л. 79 и т. д. 34. Там же. Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 1299. Л. 142. 35. Власть Советов. 1929. 30 марта. 36. Власть Советов. 1930. 11, 13 марта, 18 мая. 37. РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 8. Д. 30. Л. 3. 38. Власть Советов. 1930. 6 апр. 39. РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 8. Д. 30. Л. 3. 40. Горяева Т. М. Радио России. Политический контроль радиовещания в 1920-х – начале 30-х годов. Документированная история. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000;

Жирков Г. В. История цензуры в России XIX-XX вв.: Учебное пособие. – М.: Аспект Пресс, 2001;

Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тоталитарного террора. 1929-1953. – СПб.: Академический проект, 2000. 41. Горяева Т. М. Указ. соч. С. 4-8, 64-67. 42. Жирков Г. В. Указ. соч. С. 286-294. 43. Блюм А. В. Указ. соч. 44. ГАСК. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 5. 45. Там же. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 5. 46. Там же;

Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 3;

Ф. Р. 597. Оп. 1. Д. 9. Л. 234. 47. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 42. 48. Там же. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 14-17. 49. Там же. 50. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д.17. Л. 43-43а. 51. Там же. 52. Там же. Л. 4-6.

53. Там же. Л. 7, 14 и др.;

Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 1-2;

Ф. Р. 597. Оп. 1 Д. 9. Л. 240. 54. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 17;

Власть Советов. 1929. 12 янв. 55. Власть Советов. 1929;

Большевик. 1929-1930 и др. 56. Власть Советов. 1929. 12 января. 57. Там же. 58. ГАСК. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 9. 59. Там же. Л. 5, 8, 22;

Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 11, 17-20;

Власть Советов. 1929. 23 марта, 7 мая и др. 60. ГАСК. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 6. 61. Там же. Л. 18-20;

Власть Советов. 1929. 11 июня и др. 62. ГАСК. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 4. Л. 28-29;

Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 18-23. 63. Там же. Ф. Р. 2510. Оп. 1. Д. 6. Л. 25-27. 64. Там же. Л. 26. 65. Там же. 66. Там же. Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17.Л. 27-27а. 67. Там же. Л. 75-76а. 68. Власть Советов. 1929. 69. Там же. 20 июня. 70. Там же. 11 июня. 71. Там же. 72. ГАСК. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 2. Л. 144. 73. Там же. Ф. Р. 597. Оп. 1 Д. 9. Л. 1-2, 121-121об, 163, 170, 218 и др.;

Д. 10. Л. 15, 38, 61;

Ф. Р. 602. Оп. 1. Д. 17. Л. 24-26об.;

Ф. Р. 299. Оп. 1 Д. 1299. Л. 10, 117, 119. 74. Известия. 1932. 13 янв. 2.1 1. Островский В. Б. Колхозное крестьянство СССР. – Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1967.

2. Бердинских В. Крестьянская цивилизация в России. – М.: Аграф, 2001. 3. Фрицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. 4. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. №1. С.51-55;

Ставропольский государственный краеведческий музей имени Г. Н. Прозрителева и Г. К. Праве. Ф. 50. Оп. 1. Д. 8, 14. 5. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 290. Л. 232. 6. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 51. 7. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 290. Л. 233. 8. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 55. 9. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 290. Л. 235-236;

Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 46-48. 10. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 53. 11. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 290. Л. 230, 233-234, 237, 243а. 12. Очерки истории Ставропольского края. Т. 2. С. 121. 13. ГАСК. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 1. Л. 84-84об. 14. Там же. Л. 86. 15. Куренышев А. А. Крестьянство и его организация в первой трети XX века. – М.: Государственный исторический музей, 2000. С. 181-205. 16. Ибрагимова Д. Х. НЭП и Перестройка. Массовое сознание сельского населения в условиях перехода к рынку. – М.: Памятники исторической мысли, 1997. С..69. 17. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 83. 18. Там же. 19. Там же. Ф. Р. 258. Оп. 1. Д. 157. Л. 70-71;

Златин В. О возможности утилизации вод реки Кумы для орошения в районе Туркменской степи Ставропольской губернии // Сборник сведений о Северном Кавказе. – Т. ХII. Ставрополь: Губернская Типография, 1920. С. 75-78. 20. Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917-1954. – М.: Госюриздат, 1954. С. 23-28. 21. Леденев С. Г. Экономический обзор Ставропольской губернии. Материалы к 3-му Пленуму Губкома РКП(б). – Ставрополь, 1924. С. 9-10;

Всероссийская сельскохозяйственная перепись 1920 года. Поуездные итоги по Ставропольской губернии. – Ставрополь: Издание Ставропольского Губстатбюро, 1921. С. 19-21. 22. ГАСК. Ф. Р. 258. Оп. 1. Д. 157. Л. 70-71. 23. Известия Северо-Кавказского Краевого Исполнительного Комитета. Двухнедельный журнал. 1928. № 10. С. 26. 24. ГАСК. Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 3359. Л. 3. 25. Вестник сельского хозяйства. 1927. № 3. С. 75. 26. ГАСК. Ф. Р. 299. Оп. 1. Д. 3359. Л. 3. 27. Сборник документов по земельному законодательству СССР и РСФСР. 1917-1954. С. 289. 28. Крестьянские истории: Российская деревня 20-х годов в письмах и документах. С. 80-85, 88-101. 29. Там же. 88-89. 30. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Стенографический отчет. – Т. II. М.: Государственное издательство политической литературы, 1962. С. 1454-1468;

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898-1986). – Т. 4. М.: Политиздат, 1984. С. 293-311. 31. КПСС в резолюциях и решениях… – Т. 4. С. 295-307. 32. Там же. С. 315-323. 33. Бюллетень Ставропольского Окружного Союза Сельско-Хозяйственных Кредитных и Производственных Кооперативов. 1928. № 7. С. 39. 34. Рассчитано автором: ГАСК. Ф. Р. 1886. Оп. 2. Д. 3. Ч. 1. Л. 84-84об, 86.

35.

Невская Т А., Чекменев С. А.

Ставропольские крестьяне.

Очерки хозяйства, культуры и быта. С. 27-28;

Край наш Ставрополье. С. 200. 36. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 323. Л. 86 об. 37. РГАЭ. Ф. Р. 478. Оп. 7. Д. 3654. Л. 121. 38. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 79. 39. За работой. Двухнедельник Терского окружного комитета ВКП(б). 1928. № 3-4. С. 33;

ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 323. Л. 161об-162. 40. Очерки истории Ставропольского края. Т. 2. С. 121-122. 41. РГАЭ. Ф. Р. 478. Оп. 7. Д. 3654. Л. 1-3. 42. Там же. Л. 123-219. 43. Данилов В. П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. – М.: Наука, 1979. С. 92. 44. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 81. 45. Там же. Л. 79;

Итоги разработок крестьянских бюджетов в группировках по доходу. – М.: Госплан СССР, 1930. С. 14-15. 46. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 79. 47. Там же. Д. 323. Л. 161 об.-162. 48. Там же;

Д. 319. Л. 79. 49. Власть Советов. 1928. 30 мая. 50. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 79;

Д. 323. Л. 161 об.-162. 51. Там же. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 319. Л. 79. 52. Там же. Д. 323. Л. 161 об.-162. 53. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 4. С. 29. 54. Там же. № 1. С. 28-29. 55. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 41, 51, 60;

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Т. 2. С. 769-770. 56. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 43. 57. Там же. С. 50.

58. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 5. 59. Народное хозяйство СССР. Статистический справочник. – М.-Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1923. С. 352-353;

Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 46-48. 60. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 6-6об.;

Советская деревня глазами ВЧКОГПУ-НКВД. 1918-1939. Т. 2. С. 771. 61. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 43. 62. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 6. 63. Там же. 64. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 1. С. 43. 65. Андреев А. А. За решительный подъем. С.17-18. 66. Турчанинова Е. И. Подготовка и проведение сплошной коллективизации сельского хозяйства в Ставрополье. С.110-115. 67. Баранов А.В. Социальное и политическое развитие Северного Кавказа в условиях новой экономической политики (1921-1929 гг.). С.294-332. 2.2 1. Власть Советов. 1929. 31 янв. 2. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 38. Л. 9, 13-13 об. 3. Власть Советов. 1929. 29 янв. 4. Там же. 5. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 13 об. 6. Там же. Л. 14. 7. Там же. Л. 20, Власть Советов. 1929. 2, 5 марта. 8. ГАРФ. Ф. Р. 1235. Оп. 141. Д. 23. Л. 3. 9. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 20.

10. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 3. С. 26-27. 11. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 21. 12. Бюллетень Северо-Кавказского краевого статистического управления. 1929. № 3. С. 26. 13. Там же. № 4. С. 25. 14. ГАСК. Ф. Р. 596. Оп. 1. Д. 308. Л. 10, 33;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.