WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ На правах рукописи БУЛГАКОВА Наталья Ивановна СЕЛЬСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ СТАВРОПОЛЬЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 20-Х – НАЧАЛЕ 30-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА: ИЗМЕНЕНИЯ В ДЕМОГРАФИЧЕСКОМ, ...»

-- [ Страница 2 ] --

Поскольку беспризорные являлись переносчиками острых инфекционных и других заболеваний, то для локализации эпидемии в 1933 году, прежде всего, требовалось очистить страну от деклассированных элементов. В крае предпринимались попытки очистить железные дороги от беспризорных и установить заслоны [64] (необходимо отметить, что эти мероприятия не были экстраординарными;

например, Терский округ являлся курортным регионом и туда обычно стекались нищие, беспризорные со всего Советского Союза, поэтому в округе и раньше принимались постановления о создании заградительных курортов [65]). Большой поток беспризорных пришелся на Москву. В сообщении Деткомиссии при ВЦИК Секретариату ВЦИК от 20 октября 1933 года говорилось, что вспышка детской беспризорности летом на Украине, Северном Кавказе и Нижней Волге вызвала большой приток детей в Москву. Основная работа по борьбе с беспризорностью велась Даниловским приемником, находившимся в системе МУРа. Из этого приемника детей отправляли к родным, в детские дома Московской области (туда была определена 1 000 человек), в Томск по линии ОГПУ (отправлено 5 тысяч человек). В городе не справлялись с наплывом беспризорных. С улиц еще предстояло убрать 3 тыс. детей, но в самом детприемнике в то время находилась 1 000 детей. Выход видели в увеличении сети детучреждений в Москве и продолжение высылки детей в детские дома других областей и краев (в частности, намечали отправку части снятых с улиц беспризорных в Ивановскую и Западную области, трудкоммуну г. Томска). [66] Еще более трагичной была судьба тех сельских жителей, которые не смогли или не хотели бежать и оставлять свою семью, родных. Государству нужны были средства для индустриализации, увеличения производства промышленной продукции, поэтому необходимо было как можно скорее искать новые источники дохода. Вовлечение в оборот новых земель не сразу приносило прибыль. Для начала нужны были крупные денежные вливания в отрядов для недопущения бродяг на территорию переселение и обустройство населения. Но средств и времени не было. С наименьшими потерями достичь цели было возможно, используя труд заключенных. В качестве заключенных вполне могли выступать кулаки, тем более, что они уже доказали свою способность к высокоэффективному труду. Кроме того, они мешали коллективизации в деревне, а если и не мешали, то их преследование могло способствовать объединению остальных крестьян в коллективные хозяйства. Задача обживания неосвоенных территорий, часто богатых полезными ископаемыми и другими природными ресурсами, выполнялась, но ценой жизни тысяч людей и деформацией демографической структуры общества в местах выселения. Местами ссылки кулаков выбирались Северный край, Сибирь, Урал, Казахстан. До 1931 г. функцией ГУЛАГа была доставка рабочей силы. С 1931 г. на ОГПУ возлагался весь производственный процесс в отношении спецпереселенцев. представительствам [67] 25 мая 1931 года телеграммой что всем ОГПУ сообщалось, хозяйственное, административное, организационное управление, материальные и денежные фонды, выделенные для спецпереселенцев, передаются ОГПУ. [68] Согласно имеющимся документам, ОГПУ на директивном уровне пыталось к скоординировать деятельность организаций, имеющих отношение перевозке и устройству кулаков на новом месте, чтобы избежать крупных потерь трудовых ресурсов во время доставки и обустройства из-за отсутствия элементарных бытовых условий и медицинского обслуживания и не допустить не использование в производственных целях уже имеющихся в наличии рабочих. На полномочные представительства ОГПУ возлагалась обязанность информировать о станциях отправления и прибытия, о пристанях для переправки к месту поселения, обеспечивать питанием переселенцев при транспортировке на некоторых направлениях, заключать договора с хозяйственными организациями о приеме рабочей силы, проверять готовность этих организаций принять и обустроить прибывающих, уточнять обоснованность применения репрессий к ссыльным и высланным, регулярно сообщать в ОГПУ об условиях проживания спецпереселенцев. [69] Но директивы сами по себе без соответствующих мероприятий не обеспечивали необходимого порядка на местах. ОГПУ отмечало, что положение спецпереселенцев, особенно распределенных по спецпоселкам в 1930 и начале 1931 годов, тяжелое. Договоры с сельскохозяйственными организациями и промышленными предприятиями о приеме рабочей силы в большинстве случаев не заключались. Заключенные договора не обеспечивали получения ссыльными жилья, медпомощи, продовольствия и тем более культурного обслуживания. Привозимое в поселки население сталкивалось с проблемой отсутствия помещений для жилья. В частности на Урале, куда были высланы тысячи крестьян с Северного Кавказа, семьи жили в бараках при большой скученности. Зафиксирован случай проживания 400 человек на 100 квадратных метрах. Иногда хозяйственные организации имели около перенаселенных бараков пустующие помещения, но не использовали их для расселения спецпереселенцев. Некоторым ссыльным приходилось жить в шалашах и других не приспособленных для жилья помещениях без окон и печей. Положение ухудшалось отсутствием или недостаточным медицинским обслуживанием, отсутствием в некоторых поселках бань, неправильной планировкой поселков (имелись случаи организации поселков в затопляемых районах, не обеспечивалась охрана от пожаров, особенно в хвойном лесу и т.д.), что имело следствием рост заболеваемости. [70] Условия труда также не способствовали повышению жизненного уровня ссыльных. Широкое нормирование женщин распространение труда. и Для здоровых получило подростков, мужчин часто недифференцированное нетрудоспособных, беременных устанавливались одинаковые нормы выработки. Кроме того, в некоторых местах дневные нормы на производстве для спецпереселенцев были в два раза выше, чем для вольнонаемных рабочих.

Но особенно остро стояла проблема питания. Трудность состояла еще и в том, что земля для устройства огородов, чтобы поселенцы могли сами себя обеспечить сельскохозяйственной продукцией, не отводилась, а если участок и выделялся, то из-за отсутствия помощи в освоении не возделывался. Наркомзем РСФСР выделял средства поселкам на сельхознужды, но они не полностью распределялись. [71] Все это способствовало бегству спецпереселенцев из поселков, о чем говорилось выше, и высокому уровню смертности. Похожая ситуация складывалась и в поселках для высланных на Северном Кавказе. Об уровне жизни в спецпоселках могут свидетельствовать сохранившиеся статистические данные по спецпоселкам за 1932, 1933 и 1936 годы. На 1 января 1932 года Северном Кавказе было 55 318 спецпереселенцев. В течение 1932 г. на территории поселков родилось 703 ребенка и за этот же период умерло 2 845 человек. Механический прирост спецпереселенцев за счет вновь прибывших, 1 890 возвращенных из побегов и т.д. составил 5 203 человека. В 1933 г. голод способствовал падению рождаемости почти в 2 раза (родился 341 младенец) и росту смертности в 2,5 раза (умерло 7 107 человек). [72] Если в 1932 г. общий коэффициент рождаемости был 13 ‰, то в 1933 г. снизился до 7 ‰. В 1932 г. общий коэффициент смертности составлял 54 ‰, а в 1933 г. поднялся до 154 ‰. [73] Крестьяне не желали ждать смерти в поселках и убегали. На фоне резких изменений показателей уровней рождаемости и смертности рост числа незаконно оставивших места высылки кажется незначительным, но, тем не менее, он наблюдался. В целом же количество бежавших оставалось стабильно высоким: 6 897 человек в 1932 г. и 7 190 человек в 1933 г. К 1934 г. на учете в спецпоселках состояли уже 41 616 поселенцев. [74] Более наглядно о жизни в спецпоселке может свидетельствовать судьба одной из семей спецпереселенцев. Судьба семьи Шаповалова Дмитрия Ивановича, оказавшаяся в 1930 году в спецпоселке, является типичной в отношении значительной части высланных семей конца 20-х – начала 30-х годов. На момент выселения, в 1930 году, Дмитрию было 15 лет. Его семья во время войны распалась и лишилась почти всего имущества: отец был направлен на фронт, мать умерла весной 1918 года, оставив 4 детей. Старшие дети пошли батрачить (сестра работала домработницей, один из братьев – пастухом), а маленького, Диму, взяла на воспитание бабушка. В 1924 году вернулся отец, собрал детей, но хозяйства уже не было. Оставался только дом и отец его поменял на 2 пары быков, пару молодых и пару старых, 2 коровы, дойную и тельную, 10 овец, телегу для быков, ярмо, посев, семена для посева. Новая экономическая политика дала возможность развить хозяйство. Хозяйство Шаповаловых причислялось к культурным, так как имело племенную корову и производило посевы с учетом правил агрономии. В 1930 году семья была определена на выселение в спецпоселок Дивное, хотя до этого никаким наказаниям не подвергалась. В 1931 году отец был осужден, затем 5 лет провел в тюрьмах и скончался. Дмитрий жил в спецпоселке в тяжелых условиях, обучаться в школе пятый год ему не дали. По прошествии некоторого времени он убежал из поселка к сестре в станицу Егорлыкскую, после с ней переехал на новое место жительства. Там он учился на курсах, закончил рабфак и хотел поступить в институт. Последнему помешало отсутствие нужных документов, поскольку он был спецпоселенцем. В итоге Дмитрию пришлось вернуться в спецпоселок. Вернувшись, он работал со своей коровой в неуставной артели «Маныч».

Работа в артели осуществлялась под усиленным режимом. Питание было крайне плохое. В пищу употреблялся суррогатный хлеб из сорго и отходов проса. Большое количество людей умирало от голода. Особенно большая смертность была среди маленьких детей, так как для них не было специального питания. Право участвовать в выборах впервые населению спецпоселка было предоставлено в 1937 году, хотя права голоса жители поселка еще не имели. [75] Для стабилизации ситуации в поселках для высланных и ссыльных в 30-е годы предпринимались некоторые мероприятия, начиная от отсрочки во взимании налогов, до проведения дополнительных переселений. Так, четыре неуставные сельскохозяйственных артели, образованные в начале 1933 г. высланными из Средней Азии семьями, и располагавшиеся в Прикумском и Дивенском районах, были освобождены от сельхозналога, сборов и поставок государству всей сельскохозяйственной продукции, кроме хлопка, до 1 января 1935 г. [76] Даже после окончания кампании по раскулачиванию и прекращению массового поступления крестьян в спецпоселки, демографическая ситуация там оставалась тяжелой. Данные за 1936 г., хотя, как отмечали статистики ЦУНХУ, по СССР по территориям, переписываемым по линии НКВД в 1935 г. качественные показатели по уровням рождаемости и смертности были лучше и за 10 месяцев 1936 г. отмечался более быстрый рост смертности, чем рождаемости по отношению к 10 месяцам 1935 г. [77], свидетельствует о том, что, несмотря на всевозможные директивы о необходимости улучшения условий жизни спецпереселенцев, отношение к ним оставалось как к врагам народа, действенные мероприятия по улучшению их жизни не проводились. На фоне реальной политики эти директивы выглядели лицемерно. По спецпоселкам Северо-Кавказского края, все они были сельского типа, в 1936 г. зафиксировано, не считая мертворожденных, 1 035 родившихся младенцев. За этот же год умерли в поселках 1 135 человек, что составило 109,7 % от числа рожденных. Большим был коэффициент младенческой смертности: он составил 226,9 ‰ (по спецпоселениям на Урале в Свердловской области в это время коэффициент был 144 ‰, в Челябинской – 249,5 ‰). Мужская смертность на 5,4 % превышала женскую и мужчины составляли 52,7 % от числа умерших. [78] Как и в селах, в спецпоселках государственная политика способствовала развалу семей. Семьи при высылке разделялись. Часто главы семей, осужденные за контрреволюционную деятельность, спекуляцию, уклонение от выполнения государственных повинностей, сокрытие объектов обложения, хищнический убой скота, побег с места высылки или заключения, нарушение законов о национализации, отправлялись в исправительно-трудовые лагеря, а члены их семей в спецпоселки. Такие семьи в поселках были обречены на вымирание, особенно если в них не было трудоспособных мужчин. [79] Кроме того, из-за больших людских потерь во время доставки ссыльных и высланных к месту вселения и тяжелых условий жизни в поселках умирали взрослые трудоспособные члены семьи и оставалось большое количество безнадзорных детей и инвалидов. 3 августа 1931 г. в полномочные представительства ОГПУ была разослана телеграмма о необходимости изъять из спецпоселков круглых сирот до 14 лет включительно и устроить в ясли, детские дома края или области. Сирот-подростков старше 14 лет предполагалось устроить в трудкомунны или на производство. Все мероприятия необходимо было провести в течение двух недель. [80] Но работа по изъятию с улиц беспризорных проходила слабо. За пять месяцев после разосланных указаний на Урале была устроена половина детей (450 из 909 беспризорных), в Северном Казакстане 7,7 % (46 детей из 598). В Южном Казакстане вообще никакие мероприятия в этом направлении не предпринимались. В спецпоселках других краев и областей ситуация складывалась таким же образом: сотни детей остались без родителей и бродили по улицам, не имея помещения для жилья и пищи. Устройством инвалидов в то время совсем не занимались. [81] На устройство стариков-инвалидов деньги выделялись, но по прямому назначению не использовались. Количество отпускаемых для них бесплатных пайков было ограничено и им приходилось нищенствовать. Постоянно содержать нищих, нетрудоспособных и беспризорных хозяйственные органы отказывались, если трудоспособность была утрачена не на рабочем месте в этих организациях. ОГПУ также не желало заниматься социальной сферой и постоянно выплачивать пособия по нетрудоспособности. Оно дало указания до 1 октября 1932 года устроить нетрудоспособных, привлекая для этого силы ПП ОГПУ, хозяйственных организаций, использовавших труд спецпереселенцев, Крайкустпромсоюза, Крайздрава, Крайоно и Крайсобеза, а остатки уже выделенных средств для этой категории лиц обязало использовать на организацию для них работ. [82] Неполноценную рабочую силу предлагалось задействовать в сборе грибов, ягод и т. д. [83] С целью улучшения положения семей в спецпоселках и для уменьшения и без того мизерной социальной помощи и увеличения возможности использования труда спецпереселенцев, в конце 1931г. решили начать перевод глав семей, осужденных на срок не выше 3 лет, из исправительно-трудовых лагерей в поселки для ссыльных и высланных для соединения с семьями. [84] При систематическом нарушении досрочно освобожденными из лагерей режима в поселках, последние подлежали возвращению в исправительно-трудовые лагеря. [85] Двумя единственно возможными законными способами покинуть спецпоселки были пересмотр дела спецпереселенца и признание высылки незаконной, восстановление в гражданских правах. Но получить свободу таким способом было сложно. Восстановление в гражданских правах старались производить в случаях, когда население прочно осело на новом месте. В 1931г. краевым и областным исполкомами было предложено в соответствии с постановлением ЦИКа СССР от 3 июля 1931 года восстанавливать в гражданских правах по представлению ПП ОГПУ лиц, работавших в золотопромышленности по прошествии 3 лет и остальных высланных через 5 лет, если они зарекомендовали себя как сторонники политики государства и хорошие работники. [86] В 1932 году ОГПУ информировало ПП ОГПУ о необходимости начать вести учет получивших гражданские права и оставшихся в поселках спецпереселенцев, разработать и провести для них различные поощрительные мероприятия: предоставление лучшей работы, улучшение Настоятельно жилищных условий, выдвижение на должности. [87] рекомендовалось больше привлекать ударников для оказания помощи комендантам поселков, выдвигая на поселковые должности, допуская к выступлению на собраниях с целью агитации поднятия производительности труда и по другим подобным вопросам. [88] Восстановлению в правах подлежала преимущественно молодежь, особенно та, которая прочно осела на новом месте жительства. Восстановление в гражданских правах взрослого человека, не являвшегося главой семьи, не распространялось на отца и мать, а только на его семью и это во многом держало молодых людей в поселках. Таким образом, предоставление гражданских прав имело показное значение. Цель обеспечить лояльное отношение жителей спецпоселков к советскому государству и политике правительства, заставить их работать при отсутствии нормальных жилищных условий и питания. Также дело обстояло с получением свободы путем пересмотра дела. Согласно инструкциям, по прибытии спецпереселенцев в места назначения их должны были проверять местные органы ОГПУ. Уже переселенных и не проверенных также необходимо было проверять и обращать внимание на заявления о неправильном выселении. Краевые и областные комитеты после проверки заявлений должны были выносить по ним решения. Окончательное решение о возвращении ссыльных принимало ОГПУ. [89] На практике нарушения этих правил прослеживались на всех этапах. Во-первых, спецпереселенцев не проверяли, расследование по заявлениям проводили поверхностное: размер доходов проверяли не полностью, факт службы в Красной Армии не устанавливали. В случае если дело и было пересмотрено, то отказ в удовлетворении просьбы изменить решение о высылке и положительный ответ на заявление спецпереселенца не обосновывались. Постановления областных и краевых комитетов по заявлениям высланным и ссыльным не сообщались. Полномочные представительства ОГПУ жалобами о неправильной высылке сами не занимались, а передавали их оперсекторам и райуполномоченным. Последние направляли просьбы крестьян по месту их прежнего жительства и полномочным представительствам сообщали готовый результат. [90] Переселенческая волна, связанная с раскулачиванием, стала причиной проведения других переселенческих мероприятий. Если до раскулачивания, как уже отмечалось, свободных земельных фондов для расселения переселенцев и беженцев не хватало, особенно в Ставропольском и Терском округах, то теперь пустующие территории появились за счет опустевших черно-досочных станиц (то есть станиц, не выполнявших планы хлебозаготовок и поэтому заносимых на черные доски, после чего к жителям применяли различные меры воздействия, вплоть до выселения), выселенных кулацких семей и вымершего от голода населения. Кроме того, в результате необдуманной политики по коллективизации и раскулачиванию на Северном Кавказе не хватало рабочих рук и квалифицированных кадров. Чтобы разрешить возникшие проблемы, в край начали переселять население из других районов, землеустраивать свое неустроенное население, выделять землю бродягам. В первую очередь эти мероприятия проводились в опустевших станицах Кубани. 26 сентября 1933 г. было намечено заселить 60 крупнейших станиц, в том числе в 14 черно-досочных станиц вселить 3 450 хозяйств. [91] Кроме того, для заселения намечались и другие районы края. В станицах и селах для переселенцев должны были готовить дома: ремонтировать пустующие дома раскулаченных и выселять из них не законно вселившихся жильцов. На территорию Северо-Кавказского края должны были переселиться демобилизованные красноармейцы, колхозники. [92] Красноармейцам намеревались выделять беспроцентные долгосрочные кредиты с банковской комиссией в 3,5 % для покупки коров, лошадей, мелкого скота и птицы, мелкого сельскохозяйственного и транспортного инвентаря, на ремонт домов и хозяйственное строительство. Как и всем переселенцам, красноармейцам предоставлялась возможность в месте выхода продать свое имущество колхозу (правления колхозов должны были скупать это имущество за счет краткосрочного кредита, выдаваемого Сельскохозяйственным Банком на 2 года в расчете 100 руб. на семью). На время следования к месту расселения желавшим переселиться гарантировалось питание. [93] Красноармейцы вербовались Кавказской Краснознаменной армией, Приволжским, Московским, Средне-Азиатским, Северо-Кавказским, Белорусским, Ленинградским и Украинским военными округами. [94] В числе красноармейцев подбирались квалифицированные кадры для МТС и колхозов (трактористы, комбайнеры, шоферы, руководящие работники). [95] В бывшие Ставропольский и Терский округа Северо-Кавказского края специалисты, завербованные Кавказской Краснознаменной армией, были предварительно распределены в Бекешевскую МТС (туда направлялись 29 человек), завербованные Ленинградским военным округом предварительно были распределены в Прикумский (17 человек), Воронцово-Александровский (3 человека), Моздокский (в Стародеревскую, Наурскую и Калиновскую МТС 39 специалистов) районы, завербованные Украинским военным округом в Прикумский район для семи МТС (201 человек), в две благодарненские МТС (60 человек), в пять станций ВоронцовоАлександровского района (124 специалиста), в ессентукский совхоз № 3 им. К. Маркса (7 специалистов). [96] Согласно постановлению СНК СССР, переселение красноармейцев должно было быть закончено к 1 ноября 1933 г. [97] и, следовательно, к этому времени необходимо было закончить все мероприятия по подготовке жилья, продовольствия, топлива. По имеющимся по ряду районов данным, общий процент готовности жилья для вселения в них к 8 октября был на уровне 46,8 % [98]. Подготовка помещений для жилья требовала больших сил и затрат, так как к этому времени дома бывших кулаков были либо проданы, либо расхищены из-за отсутствия охраны. [99] Продукты и топливо имелись не во всех станицах и не в достаточном количестве. [100] Не были созданы условия для жизни переселенцев и к 1 ноября, к наступлению холодов. В результате переселившееся население в массовом порядке возвращалось на прежнее место жительства. [101] Краевое руководство, вместо обеспечения бытовых условий уже имеющимся неустроенным переселенцам, вело переписку с ЦК ВКП(б) и СНК СССР о вселении в станицы Северо-Кавказского края 50 тыс. семей колхозников из других областей и краев союза. В декабре 1933 г. в Москву на утверждение был отправлен краевой план о вселении до 15 марта 1934 года 10 тыс. семей и с 1 мая по 1 августа 1934 года еще 40 тыс. семей. Одно из наиболее заметных землеустроительных мероприятий на Северном Кавказе, которое пришлось на 30-е годы – это обустройство горских евреев. Горские евреи находились в очень тяжелом экономическом положении (представители этой национальности на 85-87 % состояли из бедняков) и их переселением занимались с 1926 г. Постановлением краевого исполнительного комитета от 19-20 мая 1927 г. началось выделение земель для переселения евреев. Участки земли были отведены в Моздокском районе в Ганштаковке и Богдановке. В 1927 г. переселили первую группу подлежащих переселению семей. Затем с каждым годом количество переселяемых росло. Если в 1926/27 г. переселили 66 семей, то в 1927/28 г. 124 семьи, в 1928/29 г. 164 семьи и т.д. На 20 сентября на выделенных под вселение горских евреев фондах находилось 230 семей: 105 в Ганштаковке в количестве 518 человек и 125 в Богдановке в количестве 682 человек. Как и все другие проводимые переселенческие мероприятия, это тоже имело не большой успех. 46 % переселенных уезжали на место прежнего жительства, потому что на новом месте не могли устроиться. Средства на обустройство семей выделялись с опозданием и не в достаточном количестве. Домов для вселения переселенцев не хватало. Только 116 семей или 48 % всех переселенных смогли получить жилплощадь. Остальным приходилось жить в землянках и у родственников по несколько семей в доме. На устройство одной семьи в 1927 году предполагалось выдавать по 1 300 рублей, но Терский ОЗЕТ не выделил свою часть средств по 550 рублей на хозяйство. В 1927/28 году сумма на обустройство одной семьи была снижена до 1 143 руб. Еще больше усиливали отсев семей неурожайные годы. [102] Плохой организации переселения евреев противоречили заявления об успехах переселенческих мероприятий, появлявшиеся в печати. В газете «Молот» в 1928 году в одной из статей писалось, что казаки и другие местные жители активно поддерживают переселение, и тут же были напечатаны слова казака переселенцам: «Мы никогда не оставим без поддержки, потому что вы наши братья по труду. Пусть крепнет еврейское земледелие...» [103]. В статье журнала «За работой» говорилось, что, несмотря на неурожаи, еврейское население не покидало новые места. [104] Переселение горских евреев 1932 г. связано с присоединением к Северо-Кавказскому краю Дагестана и наличием в Дагестане 800 неустроенных семей. На 1932 г. было запланировано переселение 245 семей. Весной 1932 г. начался первый этап переселения и было отправлено 74 семьи в Ганштаковку и 6 в Богдановку. Переселенцы по прибытии на место вселения в первое время получали продуктовый паек, а затем принимались в местные колхозы («КИМ» в Ганштаковке и «Дружба» в Богдановке), куда уже были объединены все прежние переселенцы, и там получали оплату за трудодни. Вновь прибывших горских евреев селили в дома старых колхозников, где им отводилось по одной отремонтированной комнате. Переселенцев, в первую очередь ударников, обеспечивали коровами, птицей и т. д. [105] Землеустройство неустроенного населения, проводившееся в 20-30-е годы, было, безусловно, положительным моментом. Люди получали возможность иметь дом, земельный участок, скот. Но предпринимавшиеся меры не были обдуманы, не достаточно финансировались. Деньги шли на развитие промышленности и на переселенческие мероприятия выделялись в ограниченном количестве. В результате часть выделенных средств также терялась. Уже и переселенные потраченные семьи на них возвращались деньги на старое было место считать жительства, можно израсходованными впустую. Между тем, поток возвращенцев был высок. Из 80 переселенных семей из Дагестана в начале 1932 г. 20 вернулись обратно. [106] Второй этап переселения, переселение 145 семей, в 1932 г. был отложен [107] из-за того, что в колхозах после заготовок 1932 года были отобраны все продукты питания. Таким образом, на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века отмечалась повышенная мобильность населения, и объяснялось это в первую очередь политикой коллективизации. С началом форсированного создания коллективных хозяйств и раскулачивания в конце 20-х годов сельское население в массовом порядке начало покидать обжитые места. Значительная часть крестьянских семей переезжала в города, в результате чего быстрыми темпами рос удельный вес городского населения. В первую очередь покидало село мужское население рабочего возраста. Навстречу потоку переселенцев из сел края шел другой поток – в села края. В число этих переселенцев входили сельские жители, ранее покинувшие свое место жительства, но не устроившиеся на новом месте. Статистические данные свидетельствуют о том, что приезжавшие в села переселенцы не компенсировали потери в численности населения, так как поток выезжавших был многочисленнее потока приезжавших. В конце 20-х – начале 30-х годов государственные органы также предпринимали попытку провести плановые переселенческие мероприятия, чтобы разрешить проблему перенаселенности отдельных регионов страны. Но из-за нехватки средств переселение проходило крайне неорганизованно. Миграционные процессы во второй половине 20-х – начале 30-х годов усиливались за счет выселения и ссылки раскулаченных крестьян. В свою очередь раскулачивание ухудшало социальную обстановку в деревне, увеличивало смертность (из-за расстрелов раскулаченных, высокой смертности высылаемых при перевозке, вселения высланных и ссыльных на местность, не подготовленную для проживания людей). Кроме того, раскулачивание в сочетании с коллективизацией повлияло на институт брака.

Во-первых, распространенным явлением стал отказ родственников от членов своей семьи, признанных кулаками. Во-вторых репрессии вызвали рост беспризорности.

83 1.3. «Естественное движение» населения на Ставрополье в конце 20-х – начале 30-х годов XX века и отражение в переписях 1937 и 1939 годов изменений в демографической сфере ставропольского села, произошедших в годы коллективизации.

Значительные изменения в демографической структуре деревни вызвала политика коллективизации. Рассмотрение изменений в области демографии в сельской местности Ставропольского и Терского округов в конце 20-х – начале 30-х годов затруднено вследствие отсутствия исчерпывающей и достоверной информации. На территории Ставропольского округа к 1 января 1929 года было 150 ЗАГСов (10 районных, 138 сельских (акты регистрировались при сельских советах) 1 городской в городе Ставрополе и один в поселке городского типа Изобильно–Тищенском) [1]. Но их наличие не обеспечивало получение полных сведений о населении. Достаточно частым явлением была задержка по вине жителей местности в регистрации рождений или смерти на 5-7 месяцев. Например, в карточках по Новоселицкому сельскому совету Александровского района за август были записаны дети, рожденные в феврале, марте и апреле. [2] Недостатки в работе ЗАГСов отмечали в статических управлениях на всех уровнях. Начальник Управления народно-хозяйственного учета РСФСР Н. Соловьев и начальник сектора учета населения и здравоохранения УНХУ РСФСР И. Гуревич 14 июня 1934 года в секретном документе на имя заместителя начальника Центрального управления народно-хозяйственного учета Госплана СССР, характеризуя исчисленные данные о населении на 1 января 1934 года, указывали на ряд трудностей, которые ставили под сомнение возможность дальнейшего использования прежних методов определения численности населения. Одна из трудностей – организация работ ЗАГСов. Во – первых, ЗАГСы не охватывали всего населения и, вовторых, акты гражданского состояния не регистрировались самими жителями. В дополнение Соловьев и Гуревич в письме в ЦУНХУ проанализировали другие источники, позволяющие получать информацию о народонаселении. Один их них – сельхозналоговый учет, с помощью которого можно определить количество едоков и отсутствующих более трех месяцев. Но этим налогом не облагались не занятые в сельском хозяйстве, поэтому они не в полной мере учитывались органами наркомата финансов, вопреки инструкциям. Органы наркомфина также совсем не учитывали рабочих совхозов и население на территории, где сельскохозяйственный налог не взимался (в отношении Ставропольского и Терского округов это полоса отчуждения около железных дорог). Помимо этого, было возможно дублирование при учете облагаемого налогом населения в городе и деревне. Другой источник – документы переселенческих и транспортных организаций, но они либо не содержали полной информации, либо могли быть использованы только как подсобный материал. В результате всего сказанного работники УНХУ сделали следующий вывод: «Исчисления, проводимые органами УНХУ как в центре, так и на местах, должны быть признаны в значительной мере гадательными, экспертными…». [3] Причиной появления этого письма была необходимость объяснить уменьшение населения в республике в 1933 году по сравнению с 1932 годом на 0,2 %, но, как увидим позже, причины были названы вторичные, во многом производные от основной, не названной коллективизации, раскулачивания, голода 1932-1933 гг. В 1937 году, пытаясь объяснить большой разрыв между ожидаемой численностью населения, которая вычислялась на основе текущих отчетов с мест различных организаций, в том числе ЗАГСов, и результатами переписи 1937 года, о недостатках в работе ЗАГСов говорили М.В. Курман, заместитель начальника отдела населения и здравоохранения ЦУНХУ и начальник ЦУНХУ Госплана СССР И.А. Краваль. В докладной записке Курмана «О естественном движении населения в период между двумя переписями – 17/XII–1926 года и 6/I-1937 года» Кравалю говорится о двух основных пробелах в организации деятельности ЗАГС. Первый – не полный охват населения учетом, но, по мнению М.В. Курмана, это не могло стать причиной серьезных недочетов, поскольку процент охвата населения был большой (до 1933 года сведений нет, но представленный в 1933 году отчет содержал информацию о 78,2 % жителей СССР, ЗАГСы, выславшие данные, сообщали о 94 % населения своей территории, численность населения по территории, представившей данные, составляла 83,2 % населения Союза). В 1934 году по СССР было охвачено ЗАГСами уже 86,8 % населения, ЗАГСы подали сведения о 95,7 % населения охваченной ими территории и количество населения по отчетной территорий составило 90,7 %. В последующие годы ситуация продолжала улучшаться;

по оставшейся незначительной неохваченной территории производились доисчисления с использованием материалов со схожих по условиям жизни территорий. Второй просчет в работе ЗАГС, неоднократно отмеченный и другими специалистами, - население иногда не обращалось в ЗАГСы для регистрации рождений и особенно смертей из-за возможности хоронить умерших без справок ЗАГСа, что было распространенным явлением в сельской местности, и вследствие местных обычаев.

[4] Краваль И. А. писал, что «источником ошибок текущего учета населения служила исключительно плохо организованная система ЗАГСовой регистрации рождаемости и смертности». По его словам, неудовлетворительная работа ЗАГСов до 1933 года затрудняет даже соотнесение полученных от них информации с какой-либо группой ЗАГСов и не известно, какой процент населения этими ЗАГСами был охвачен. По мнению И. А. Краваля, только специальное решение ЦК ВКП(б) о работе ЗАГСов и передача их наркомату внутренних дел способствовало налаживанию сети ЗАГСов. Но дефекты в их работе сохраняются, хотя поданные ими за последние два года сведения заслуживают большого доверия. [5] Для исправления ситуации начальник ЦУНХУ рекомендовал обязать НКВД в течение первого полугодия 1937 года закончить укомплектование сети ЗАГСов и обеспечить поступление отчетности внесением дополнений в законодательство о регистрации актов гражданского состояния и увеличить ответственность за уклонение от регистрации или ее просрочку, распространить на сельскую местность, где имеется достаточное количество врачей, существовавший в городах порядок врачебной регистрации причин смерти. [6] Население Северного Кавказа, как и всей страны, с трудом привыкало к новым формам регистрации в ЗАГСах, так как ранее метрические записи производились в церквях, и традиционно обязательное для христиан крещение и отпевание совпадали с регистрацией акта рождения или смерти в метрической книге. Тем более плохо приживалась новая норма регистрации актов в ЗАГСах, что решения о необходимости регистрации обычно принимали старики, а они были особенно консервативны. В качестве примера можно привести воспоминания Лиманской Татьяны Марковны, которой старшие члены семьи рекомендовали не регистрировать родившегося в 1924 году ребенка, так он был болезненным, а только крестить. Акт рождения был зарегистрирован более чем через месяц, поскольку ребенок выжил. Центральные органы власти, пытаясь улучшить учет населения на законодательном уровне, предприняли некоторые действия. 20 марта 1933 года было издано постановление Президиума ВЦИК «Об утверждении инструкции о порядке регистрации актов рождения», отменявшее инструкцию НКВД о порядке регистрации актов рождения и смерти, которая действовала с 24 февраля 1927 года. Согласно новому постановлению, заявления о регистрации рождений должны были приниматься местными органами ЗАГС в устной и письменной форме по месту рождения ребенка или по месту постоянного жительства родителей. Срок подачи заявлений о рождении ограничивался пятнадцатью днями со дня рождения. Срок мог продлеваться при наличии постановлений ЦИК соответствующих АССР, но не более чем на полтора месяца. В случае пропуска регистрации акта рождения в установленный период времени по уважительной причине заявление должно было регистрироваться немедленно, а при пропуске срока по неуважительной причине виновные могли быть наказаны наложением соответствующими исполкомами и советами взыскания до 100 рублей. [7] 1 июня 1933 года это постановление было дополнено и исправлено новым постановлением ВЦИК «Об изменении и дополнении инструкции Президиума ВЦИК о порядке регистрации актов рождения». В этом постановлении своевременность власти сами говорилось, что ответственность за правильность персонально в и на регистрации были рождений быть возлагается секретарей соответствующих сельсоветов, то есть теперь местные органы должны заинтересованы своевременной регистрации актов состояния и всячески содействовать наведению порядка в учетной сфере. Согласно новым правилам, срок подачи заявлений о рождении продлевался до одного месяца со дня рождения ребенка, а при наличии постановлений соответствующих АССР, краев и областей мог быть увеличен до трех месяцев. Штраф за просрочку регистрации снижался до 1025 рублей, для уклоняющихся от регистрации размер взыскания устанавливался в 100 рублей. [8] Постановление ВЦИК от 20 июня 1933 года определило структуру и типовые штаты краевых, областных, районных и городских органов ЗАГС. В составе секретариатов президиумов (управлений делами) ЦИК АССР, краевых и областных исполкомов должны были существовать отделы ЗАГС в составе 3-6 штатных единиц (заведующий, секретарь, 2 инструктора, архивариус, делопроизводитель) в целях осуществления общего руководства, надзора и направления работы местных органов ЗАГС. Для обслуживания населения и регистрации актов гражданского состояния на городском и районном уровнях в составе советов этих уровней образовывались отделы ЗАГС также с 3-6 штатными единицами: заведующий, архивариус и делопроизводители-регистраторы в количестве до 4 человек из расчета одного работника на 75-100 тысяч населения. Для руководства работой регистрации актов гражданского состояния в сельсоветах, оперативной работой по архивированию актовых книг, исправлению актовых записей в составе общих районных исполкомов образовывались отделы ЗАГС в составе 1-2 штатных единиц: инструктор и архивариус-делопроизводитель. Штаты этих органов ЗАГС могли меняться по согласованию с местными РКИ в соответствии с местными условиями. [9] Таким образом, имеющийся в Государственном архиве Ставропольского края статистический материал Ставропольского и Терского окрстатбюро и хранящийся в Российском государственном архиве экономики фонд ЦУНХУ, в которых содержится информация о численности и составе населения СССР в конце 20-х - начале 30-х годов, не могут быть использованы для вычисления каких-либо точных показателей, но с помощью этих данных можно проследить общую тенденцию развития демографической ситуации. Отметим также, что уровень рождаемости в статистических сводках несколько занижен, но еще более заниженными являются цифры о количестве умерших. Анализ статистических данных за период конца 20-х – начала 30-х годов позволяет сделать вывод о том, что в этот период в демографической структуре села произошли значительные изменения. Согласно данным Ставропольского окрстатбюро, за 1927 год сельское население Ставропольского округа выросло на 22 830 человек и на 1 января 1928 года составило 689 978 человек [10], то есть, население увеличилось на 3,3 %. В 1928 году, в первый год социалистического переустройства деревни, население выросло на 36 742 человека, прирост составил 5,1 %. [11] Высокий прирост населения в 1928 году наглядно демонстрирует поступательное развитие общества до начала проведения коллективизации, так как в этом году родились дети, зачатые в 1927 году. Начало проведения политики коллективизация ухудшила стало причиной резкого в падения рождаемости. с Ужесточающаяся из года в год политика в отношении крестьянства демографическую ситуацию деревне. Одновременно уменьшением рождаемости шел процесс увеличения смертности. Первым показателем реакции населения на коллективизацию стал 1929 год, когда население выросло на 22 674 человека, то есть прирост составил всего 3,3 %. По материалам ГАСК автором определена динамика рождаемости и смертности по Ставропольскому округу в 1927-1929 годах [12]: (в %) Год Рождаемость город (Ставрополь) 1927 1928 1929 29 27,6 26 сельская местность 55 51 47,7 Смертность город (Ставрополь) 16 16 19 сельская местность 22 17 20 Коэффициент естественного прироста город (Ставрополь) 13 11,6 7 сельская местность 33 34 В начале 30-х годов уровни рождаемости и смертности постепенно сближались, и пиком стал 1933 год, когда смертность превысила рождаемость. В 1928 году в сельской местности Северо-Кавказского края разность между цифровыми показателями рождаемости и смертности составляла 66,2 %. Это было выше, чем по РСФСР на 7,7 %. В 1929 году краевой показатель снизился до 60 %, республиканский – до 50,7 %.В 1930 году разность по краю составила 53,2 %, по республике 50,3 %. С 1931 года цифры по Северо-Кавказскому краю стали ниже республиканских – 45,6 %, а по РСФСР – 47,6 %, в 1932 году 28,6 % по краю и 44,4 % по РСФСР. В городах края процесс сближения уровней рождаемости и смертности шел еще стремительнее: с 49,5 % в 1928 году до 23,9 % в 1931 году. Хлебозаготовки 1932-1933 годов оставили население без семенного фонда и запасов продуктов питания. Результатом стал голод 1932-1933 годов. В 1932 году разница между уровнями смертности и рождаемости по краю в городе составила 7,8 %, в селе 28,6 % (по РСФСР 18,7 % и 44,4 % соответственно), в 1933 году в селах края смертность превысила рождаемость на 69,3 %, в городе на 56,3 % (по РСФСР рождаемость была выше на 1,5 %, а городе смертность была выше рождаемости на 31 %) (см. таблицу 1). [13] Смертность в городах в 1932 году, по неполным данным, выросла почти на 10 тысяч человек. Осокина Е. А. отмечала, что среди умерших в городах учтены и крестьяне, уходившие из-за голода из сел в город. [14] Следовательно, в 48 995 умерших по городам Северо–Кавказского края входили и крестьяне. Наиболее пострадали от голода западные и центральные районы Северного Кавказа. По неполным данным, в Курсавском районе смертность превысила рождаемость на 89 %, на каждую тысячу человек родилось приметно 14 младенцев, и умер 131 человек, в Прикумском районе смертность превысила рождаемость на 88,7 %, на тысячу человек родилось 14 и умерло 126 человек, в Ставропольском районе разрыв между уровнем рождаемости и смертности составлял 86,6 % и на тысячу человек было 15 рожденных и 112 умерших. Более чем восьмидесятипроцентная разница между количеством умерших и родившихся также была в НовоАлександровском, Изобильно-Тищенском, Невинномысском, Александровском (бывшего Ставропольского округа) районах. Коэффициент рождаемости в них был от 14 ‰ до 18,5 ‰, то есть на каждые тысячу человек родилось 14-19 младенцев, а коэффициент смертности составлял 76,5 ‰ -123,2 ‰. Разница между смертностью и рождаемостью в 60-80 % была в Медвеженском (77,3 %), Георгиевском (74,3 %), Минводском (69 %), Александровском бывшего Терского округа (66 %) районах. Коэффициент рождаемости в них составлял 18,2 ‰-22,1 ‰, а смертности 58,7 ‰-97,3 ‰. Разность в 50-60 % наблюдалась в Ессентукском (51,2 %) и Благодарненском (49,9 %) районах. В Ессентукском районе на каждые 1 000 человек родилось 20 младенцев и умерло 62 человека, а в Благодарненском родилось 28 детей и умерло 56 человек. В Петровском районе разница между численными показателями уровня смертности и рождаемости была 34,2 %, коэффициенты рождаемости и смертности составляли 29,6 ‰ и 44,9 ‰. Виноделенский район представил сведения немногим более чем о трети населения, в отличие от других вышеперечисленных районов, которые прислали данные, в среднем превышающие 90-процентный охват населения, но и по этим сводкам видно, что в районе сложилась показателей тяжелая ситуация: над двадцатипроцентное превышение смертности рождаемостью, коэффициент рождаемости составлял 37,9 ‰, коэффициент естественно прироста – 94 ‰. Положительный коэффициент естественного прироста населения сохранялся только в Туркменском районе (данные представлены частью ЗАГСов района и сведения имеются только о 54,5 % населения), в размере 13 ‰ (коэффициент рождаемости 36,4 ‰, смертности 23,4 ‰). [15] Из городов особо серьезное положение складывалось в Георгиевске, Ессентуках, Железноводске, Мин-Водах, Прикумске, где смертность превысила рождаемость на 58-78 %, и в Ставрополье, где этот показатель достиг 82,7 %. Из названных городов самый низкий коэффициент естественного прироста населения, по расчетам автора, установился в городе Ставрополе – -57,7 ‰ (коэффициент рождаемости 12,1 ‰, смертности 69,8 ‰), самый высокий - в Железноводске – -9,4 ‰ (коэффициент рождаемости 7 ‰, смертности 16,4 ‰). В Кисловодске смертность была выше рождаемости на 47,6 %, естественный прирост составлял «-12,6 ‰», рождаемость 13,9 ‰, смертность 26,5 ‰. [16] В целом по стране в 1933 году естественный прирост населения также был отрицательным. Количество жителей сельской местности вследствие высокой смертности уменьшилось на 1 222 877 человек, в городах на 360 899 человек. Прирост от уровня рождаемости составил «-46,4 %» [17]. Что касается соотношения умерших по половому признаку, то необходимо отметить, что голод отразился, прежде всего, на численности мужского населения. В 1933 году смертность мужчин в сельской местности была в среднем на 17 %, в городах в среднем на 28,8 % выше смертности женщин. В сельской местности мужчины умирали в 58,5 % из 100 и в городах в 64,4 %. [18] Среди сельских жителей самый большой процент смертности мужчин был отмечен в Ессентукском районе – это 61,5 %. На высоком уровне мужская смертность также была в Александровском районе бывшего Терского округа (61,2 %), Георгиевском (60,7 %), Туркменском (60,6 %), Невинномысском (60,4 %) районах. Из городских поселений смертность мужского населения была особенно высокой в городах Ставрополе (68,9 %), Железноводске (68,3 %), Пятигорске (65,8 %). Самый низкий процент смертности мужчин был в городе Мин-Воды – это 60,4 % [19], что можно объяснить тем, что население Мин-Вод работало по обслуживанию железной дороги и имело незначительный гарантированный паек. Голод сильно отразился на уровне детской смертности, причем в большей степени это касалось сельской местности, чем городов. В селах Курсавского района на тысячу рожденных умерло 510 младенцев,то есть из 934 рожденных умерли 477. В целом по сельской местности в районах, входящих теперь в состав Ставропольского края, смертность детей до одного года доходила до 301 человека на тысячу родившихся. В городах коэффициент младенческой смертности был 271,4 ‰. [20] Пик детской смертности в сельской местности Северо–Кавказского края приходился на январь (191 033 человека) и февраль (182 140 человек) 1933 год. Весной смертность оставалась высокой: в марте умерло 176 872 ребенка, в апреле 169 594 ребенка, в мае – 164 280 детей, но наметилась тенденция к ее снижению, и на протяжении летних и осенних месяцев снижение продолжалось. [21] Среди взрослого населения на Северном Кавказе самый высокий уровень смертности приходился на апрель–май, когда закончились хоть какие-то съестные запасы. Резко увеличилось количество смертельных случаев с марта. Черновая таблица, составленная в ЦУНХУ, содержит следующую информацию о смертности по сельской местности: февраль 4 971 случай, в марте 10 720 случаев, в апреле 17 548, в мае 16 679, в июне 11 424, в июле 7 646. С мая, с наступлением тепла и появлением на улицах и огородах растительности, голод начал отступать. [22] В Государственном архиве Российской Федерации хранятся письма, присланные из районов Северо-Кавказского края, в которых имеются некоторые сведения о голоде. В письме из станицы Вешенской, территориально не входящей в пределы современного Ставропольского края, но по положению сходной с положением в районах, которые теперь относятся к Ставрополью, о причинах и времени начала голода говориться следующее. В тяжелое продовольственное положение район попал после хлебозаготовок. Во многих сельсоветах забирали все продукты питания, включая соленое и сушеное. В тех сельсоветах, где забрали не все продукты, с середины января население перешло на питание исключительно картофелем. Там продукты питания закончились в начале весны, и голод начался с весны. В ряде сельсоветов, особенно внесенных на черные доски, вывезли все продовольствие. До февраля относящееся к этим советам население питались суррогатами. С середины февраля начались массовые опухания от недоедания и смертельные случаи. На хуторе Евлантьевском, состоявшем из тысячи дворов, с 1 февраля по 5 апреля умерло 120 человек, а остальные жители опухли. Из районного центра помощь поступать не могла, так как и там не было продовольственных запасов. Руководящие кадры в районе также были ограничены в продовольственном снабжении. Они полтора месяца получали половину пайка. Руководство низших уровней управления пайки не получало вообще и, как остальное население, было на грани истощения, люди на работу приходили опухшими. Напряжение немного ослабила незначительная помощь, но население продолжало опухать и умирать от голода. Основным продуктом питания стали суслики. Употребление в пищу сусликов помогло большей части населения выйти в поле, на сев. Но питание сусликами прекращалось с началом борьбы с вредителями при помощи химикатов, а, во–вторых, с потеплением употребление в пищу грызунов становилось опасным, так как они являлись переносчиками чумы. Минимальную продпомощь могли получить только работавшие в поле. [23] Таким образом, в различных сельсоветах время начала массовой смертности варьировалось, но с незначительной разницей – в пределах одного месяца.

При всем при этом часто зерно, заготовленное у крестьян, портилось на ссыпных пунктах. Так, зимой 1931 года бунты кукурузы, подсолнуха и другого зерна стояли на пристанционных пунктах Северо-Кавказской железной дороги под дождем и снегом, из-за того, что урожай не на чем было вывозить. [24] Зимой 1932 года кукуруза также скапливалась на пристанционных пунктах, причем часто бунтирование проводилось на голой земле и без укрытия сверху. Иногда зерно укрывали, но укрытие не обеспечивало от проникновения влаги: в Расшеватке, например, бунты укрывались толем. [25] Как отмечает ряд исследователей [26], причины смерти в тот период фиксировались только в городах, количество же умерших от голода в городских поселениях было учтено немного, всего 1,8 %. Во–первых, это связано с тем, что смерти от голода умышленно не фиксировались, а вовторых, люди, «не дотягивали» до смерти от голода, так как умирали от инфекционных и паразитарных (тиф, корь, туберкулез и т.д.), желудочнокишечных (дизентерия, энтерит, колит, диарея и прочие) болезней и болезней органов дыхания (бронхит, крупозная пневмония), которые вызывались ослаблением иммунной системы от недоедания, употребления суррогатов и следствиями голода – проживанием в антисанитарных условиях и бурным миграционным потоком. Действительно, на 1933 год приходится пик вспышек заболеваемости. Например, по неполным данным, на 1933 год по РСФСР приходилось 11 заболевших брюшным тифом на 10 тыс. населения, в 1928 году было зафиксировано приметно 7 случаев заболевания на 10 тыс. человек, 1926 году 9 случаев. После 1933 г. идет сокращение количества заболеваний брюшным тифом: в 1934 г. 9 случаев на 10 тыс. человек, в 1935 г. – 7 случаев. Такая же ситуация складывалась по ряду других заболеваний. В 1933 г. было отмечено 47 заболеваний сыпным тифом на 10 тыс. жителей, в то время как в 1926 г. были зарегистрированы по 4 заболевших на каждые 10 тыс. населения, в 1928 год – в среднем по 2 заболевших. [27] Повышение показателей заболеваемости по РСФСР было обусловлено в том числе эпидемией на Северном Кавказе, о чем свидетельствуют некоторые сохранившиеся данные. Например, в Ново-Александровском районе эпидемия брюшного тифа была отмечена уже в 1932 г. – 89 заболевших. В 1933 г. количество заболевших снизилось до 62 человек. Но по малярии и гриппу пик заболеваемости пришелся на 1933 г., хотя эпидемия развивалась с 1932. В 1932 г. в районе было зафиксировано 30 811 заболевших малярией и 3 085 гриппом, в 1933 г. – 36 896 малярией и 3 353 тифом. Голод также вызвал вспышку сыпного тифа (14 заболевших в 1932 г. и 282 в 1933 г.), дизентерии (82 заболевших в 1932 г. и 198 в 1933 г.). Нормализация обстановки с продуктами питания и предпринятые государственными органами мероприятия по борьбе с эпидемиями снизили заболеваемость. В 1934 г. уже было зафиксировано 5 случаев заболевания брюшным тифом, 137 – сыпным, 171 – дизентерией, 12 835 – малярией, 2 025 – гриппом [28]. Что касается времени года, на которое пришлось больше всего случаев заболеваемости, то это поздняя весна и лето. Ослабленный за зиму и весну организм становился легко восприимчив к болезням;

с наступлением тепла инфекция активизировалась и начиналась эпидемия. Еще в марте по РСФСР было 2 945 заболевших дизентерией, то в апреле – 4 177, в мае – 7 390, а в июне уже 13 385 и связано это было с употреблением в пищу травы и другой пригодной для еды растительности [29]. Борьба с эпидемиями была особенно затруднена из-за отсутствия или недостаточного количества в районах бань и прачечных. В вышеупомянутом Ново-Александровском районе их не было вообще [30]. Для локализации и уничтожения эпидемий применялись, прежде всего, профилактические меры: истребление сусликов и мышей. Весной была организована усиленная работа по уничтожению грызунов в южных эпидемиологических районах СевероКавказского Туркменском, края: Благодарненском, Александровском, комендатуре, Петровском, в части Виноделенском, Дивенской Прикумского, Цимлянского и Зиновниковского районов. В радиусе 5 км вокруг эпизоотических селений грызунов истребляли хлорпикрином, а в других местах химическими и бактериальными заправками, с привлечением к работе колхозников, единоличников и военных [31]. От педикулеза население избавляли путем организации работы бань, снабжения мылом дезинфекционных пунктов и бань. Кроме того, в городах была налажена работа по ликвидации беспризорности, а в местах заключения проводилась санитарная обработка заключенных [32]. Профилактика заболеваемости в 1933 г. была часто единственной мерой борьбы с эпидемиями, так как не хватало медиков, медикаментов, и качество медицинского обслуживания было на низком уровне. На территории 9 районов бывшего Ставропольского округа, по предварительным данным Крайздрава, на 1 января 1932 г. было 26 больниц на 844 койки, причем 8 больниц находилось в Ставропольском районе, и рассчитаны они были на 380 коек. По 2 больницы было в Благодарненском, Изобильно-Тищенском, Курсавском, Медвеженском, Петровском районах, одна - в Туркменском. Остальные лечебные учреждения на территории округа – это фельдшерские пункты (65), пункты первой помощи (26), амбулатории (54), в которых оказывалась самая общая медицинская помощь, консультации охраны материнства и младенчества (9). В Георгиевском, Ессентукском, Минераловодском, Невинномысском, Ново-Александровском и Прикумском районах бывшего Терского округа было 19 больниц (в том числе 1 в Минераловодском, 2 в Невинномысском, 3 в НовоАлександровском районах) на 504 места, 55 фельдшерских пунктов, 7 пунктов первой помощи, 52 амбулатории, 8 консультационных пунктов ОММ. [33] О качестве работы лечебных учреждений можно судить по материалам комиссии А. В. Шотмана Президиума ВЦИК, обследовавшей состояние Северо-Кавказского края. Собранные комиссией сведения в отношении состояния здравоохранения в крае свидетельствуют о том, что в 1932 году увеличение количества больничных коек шло не за счет строительства новых больниц, а за счет добавления кроватей в уже имевшихся больницах. Более того, расширение лечебных учреждений не предполагало улучшения качества медицинского обслуживания. В сельской местности в 1930 году было 0,69 койко-мест на 1 000 жителей, в 1931 г. стало 0,86 коек. Этот показатель был выше, чем по РСФСР (0,77 коек по селу и 5,5 в городах). Но в больницах не хватало белья и больные часто лежали на больничных кроватях в своем белье. Значительные трудности были с перевязочными материалами, медицинскими инструментами, спиртом и т.д. Питание больных было очень плохое. Ухудшало положение то, что больницы находились преимущественно в приспособленных зданиях, а не в специальных [34]. Голод также отразился на уровне рождаемости. По городам и селам Северо-Кавказского края рождаемость в течение 1933 года падала. Если принять количество рожденных в сельской местности в январе за 100 % (по неполным данным в январе было 4 237 новорожденных), то в феврале родилось 86,8 % детей от числа рожденных в первый месяц года, в марте 84,8 %, в апреле 65,4 %, в июне 43,8 %, в сентябре 47,1 %, в октябре 33,3 %, в декабре 23 % [35]. Е. Андреев, Л. Дарский, Т. Харькова отмечали, что население, и особенно сельское, в тот период времени не могло ограничивать рождаемость, поэтому уменьшение количества рожденных в 1933 г. и частично в 1934 г. объяснялось смертью беременных, большим недоучетом рано умерших новорожденных [36]. К названным причинам также следует добавить понижение способности женского организма к вынашиванию ребенка из-за скудности или отсутствия питания, массовую заболеваемость мужчин и женщин детородного возраста. В 1934 г. в связи с прекращением массовой коллективизации, ослаблением нажима на крестьянство, началом развития колхозниками личного подсобного хозяйства и прекращением голода демографическая ситуация в стране начала нормализовываться. Разность между количеством родившихся и умерших снова стала положительной. По селам Северного Кавказа она выросла до 17,7 % от уровня рождаемости, по сельской местности РСФСР до 29 %, в городах по краю до 21,2 %, по РСФСР до 7,5 %. В 1935 г. в городах Северо-Кавказского края демографические показатели уже превзошли уровень 1928 г. Разность там составила 52,6 %. В городах РСФСР средняя разность была на уровне 40,2 %. По сельской местности в крае разность составила 53,1 %, в республике – 45,6 % [37]. Точно установить количество людских потерь и охарактеризовать качественные изменения демографической структуры населения на Ставрополье в конце 20-х начале 30-х годов не представляется возможным, но переписи 1937 и 1939 годов, а также ряд других статистических сводок этого периода дают нам возможность оценить масштаб потерь в целом, позволяют увидеть, насколько внутренняя политика государства рубежа 20-х – 30-х годов оказала влияние на население страны и компенсировали ли переселения убыль коренного населения. Как уже отмечалось в историографической части введения, статистики и ученые считают, что результаты переписи 1937 года, несмотря на ошибки, допущенные во время организации и проведения переписи, имеют высокую степень точности. [38] О том же писал в 1937 году начальник ЦУНХУ Госплана СССР Краваль И. А. Он в отчете И. В. Сталину и председателю СНК СССР В. М. Молотову писал, что перепись проведена в полном соответствии с указаниями ЦК ВКП(б) и СНК СССР. С 1 по 5 января проходило предварительное заполнение счетчиками переписных листов, сама перепись была проведена 6 января. С 7 по 11 января контролерамиинструкторами вместе со счетчиками, а в сельской местности и с представителями от сельских советов, был произведен контрольный обход всего населения и уточнены сведения переписных листов. В особом порядке работниками соответствующих ведомств были переписаны военнослужащие Красной Армии, части и учреждения НКВД, команды и пассажиры судов, находящихся в плавании. Специально образованными органами ЦУНХУ бригадами счетчиков были переписаны пассажиры поездов и ожидающие на станциях. В числе недостатков, ставших причинами возможного недоучета населения, Кравалем были названы организация переписи только наличного населения без учета постоянного, в результате чего счетчики в день переписи вычеркивали из списка людей, выехавших за пределы места своего постоянного жительства на несколько дней, неудачно выбранный для проведения переписи день (6 января выпало на выходной день и каникулярное время в школах, канун Рождества, что повлияло на повышение мобильности населения). Кроме того, по словам И. А. Краваля, перепись, произведенная в начале года, отразилась на годовых отчетах в колхозах, так как большая часть счетных работников была привлечена к участию в переписи. Но даже эти недостатки в организации переписи, по мнению начальника ЦУНХУ, могли вызвать недоучет всего лишь доли процента от численности населения страны. [39] Курман В. М., заместитель начальника отдела учета населения и здравоохранения ЦУНХУ, к недостаткам в организации переписи относил однодневность ее проведения и также оценивал полученные с ее помощью результаты как имеющие высокую степень точности: недоучет 0,5-0,6 %. [40] Несмотря на качество организации и проведения переписи, собранные ею данные не устраивали руководство страны. Согласно переписи, на 6 января 1937 года на территории Советского Союза проживало 162 миллиона человек, в то время как численность населения в 165,7 млн. человек была заявлена ЦУНХУ на 1 января 1933 года. И. А. Краваль и М. В. Курман объясняли завышенные цифры, учетом учета, опубликованные населения. статистиками ЦУНХУ, Кроме уже неудовлетворительным искажавших результаты текущим текущего упоминавшейся плохой функциональности ЗАГСов, в числе факторов, назывались неупорядоченность прописки и выписки в городах, отсутствие учета механического движения населения в сельской местности, неточность данных о численности народонаселения, взятых за исходную точку отсчета (по мнению специалистов, имел место переучет населения переписью 1926 года приметно на 1 %, что стало причиной изначально завышенных данных о количестве населения в 1926 году;

в данный момент ученые отрицают возможность переучета населения при переписи 1926 года и говорят о недоучете [41]), неучитывание ухода части населения Казахстана, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана за пределы СССР. [42] Но далеко не все было объяснимо этими доводами. Полученные с мест данные о численности населения, особенно с Украины, Северного Кавказа и ряда других краев и областей свидетельствовали о каких-то нарушениях внутренних процессов, препятствовавших нормальному развитию общества. В частности, в Северо-Кавказском крае за 10 лет, прошедших после переписи 1926 года, население не только не выросло, но сократилось. Если в 1926 году на территории края (в границах 1937 года, включая Карачаевскую и Черкесскую автономные области) проживали 1 704 942 человека, то согласно предварительным итогам переписи 1937 года численность населения насчитывала 1 635 277 человек, то есть 95,9 % от количества населения 1926 года. В большой степени политические и экономические катаклизмы отразились на численности мужской части населения. Количество жителеймужчин в крае за десятилетие сократилось на 6,1 %. Это вполне закономерно, так как расстреливали и заключали в концентрационные и исправительнотрудовые лагеря, прежде всего, мужчин. Среди переселенцев и умерших от голода также преобладали представители мужского населения. Численность женщин уменьшилась на 2,3 %. [43] Особо следует остановиться на возрастной структуре населения. При просмотре общесоюзного данных о возрастном составе сельского населения в 1937 году обращает на себя внимание незначительная численность детей трехлетнего возраста, по сравнению с количеством детей других возрастов. Это дети, рожденные в 1933 году, во время голода. Также по данным переписи видно уменьшение численности детей, начиная с пятилетнего возраста, то есть рожденных с 1931 года, что говорит о сильном падении рождаемости и увеличении смертности населения в тот период. Если принять количество шестилетних детей за 100 %, то пятилетних детей по отношению к ним было 90,1 %, четырехлетних 76,1 %, трехлетних 66,6 %. С 1934 г. рождаемость увеличилась, а, главное, уменьшилась младенческая смертность и количество детей двух лет по отношению к шестилетним в 1937 г. составит 71,8 %. [44] Колебания численности населения были и в других возрастах, например, среди шестнадцатилетних, семнадцатилетних, девятнадцатилетних и т. д., и это обусловлено событиями первого – начала второго десятилетия XX в. [45], о чем уже говорилось при рассмотрении переписи 1926 года. Более полные данные переписи 1939 г. свидетельствуют об увеличении среднего возраста населения. На Ставрополье уменьшилась доля детей до 7 лет. В 1926 году в Ставропольском и Терском округах вместе взятых они составляли 21,5 %, населения, в 1939 году в Орджоникидзевском (Ставропольском) крае без Карачаевской и Черкесской автономных областей их доля составила 12,4 %. Процент детей и подростков к 1939 г. снизился до 30,5 % с 38,4 % в 1926 году. Небольшой процент детей до 9 лет свидетельствовал о том, что события конца 20-х – 30-х годов оказались гораздо более тяжелыми для населения Ставрополья, чем Первая мировая и Гражданская войны и голод в начале 20-х годов. В целом по РСФСР показатели по возрастной структуре населения были лучше. Дети до 7 лет там составляли в 1939 г. 18,8 %. За 12 лет по Ставрополью (без автономных областей) увеличился процент жителей средних возрастов. В 1926 г. людей 30-39 лет было 11,8 %, а в 1939 г. их стало 20 %. Доля 40-49-летних выросла с 8,2 % до 13 %. Процент населения старшего возраста, с 50 лет, несколько снизился: с 10,8 % до 9,9 %. Но и в 1926 г. и в 1939 г. доля жителей старшего возраста была незначительной. [46] В. Б.Жиромская отмечает, что ситуация, когда процент населения старшего возраста низкий, является характерной для традиционного общества. [47] Высылка и ссылка, заключение в концентрационные лагеря и расстрелы, голод сильно отразились на половозрастной структуре.

В возрастных группах, которые были подвержены репрессиям в первую очередь, то есть, начиная с 40-летних (в 1926 г. им было 28 лет, в 1930 г. - 32 года), согласно статистическим данным по РСФСР, в сельской местности в 1939 году наблюдался меньший процент мужчин, чем женщин в сравнении с 1926 годом. Если среди 40-44-летних в 1926 г. 1 164 женщины приходилось на 1 000 мужчин, то в 1939 г. 1 259 женщин на 1 000 мужчин. В других старших возрастных группах эти показатели колебались, сохраняя тенденцию к превышению данных 1926 г. в отношении численности женщин, достигнув цифры 1 786 женщин на 1 000 мужчин против показателя 1 308 женщин на 1 000 мужчин в 1926 г. среди 55-59-летних. [48] По СевероКавказскому краю в целом (в границах 1937 г. и без Карачаевской и Черкесской автономных областей) по сравнению с 1926 г. к 1937 году численность женского населения (по предварительным итогам переписи 1937 г.) была выше мужского на 1,11 % и составляла 53,51 %. Серьезное положение сложилось в сельской местности. За десятилетие процентное соотношение женщин увеличилось на 1,56 %. Если в 1926 г. соотношение было: 47,76 % мужчин на 52,24 % женщин, то в 1937 г. стало 46,2 % и 53,8 %. В городах прослеживалась обратная тенденция. Там ситуация улучшилась за счет бегства туда населения из сельской местности. В городских поселениях за 10 лет процентное соотношение между количеством мужчин и женщин изменилось от 46,7 % и 53,3 % до 47,3 % и 52,7 %. [49] Большая смертность мужского населения, в свою очередь, стала причиной распада семей или сложности их создания. Почти во всех возрастных группах, кроме 40-44-летних, процент женщин, состоявших в браке, за 12 лет снизился. Если принять число женщин-жительниц сельской местности, находящихся в браке на 1 000 женщин данного возраста (по РСФСР), то окажется, что среди молодых возрастов 16-29 лет к 1939 году количество состоявших в браке уменьшилось, в среднем, на 12,6 %, среди женщин 30-49 лет на 1,2 %, среди женщин 50 лет и более на 9,7 %. [50] Одновременно в городе и селе наметилась тенденция к уменьшению количества ранних браков. [51] Отчасти на изменение традиции раннего вступления в брак повлияло повышение брачного возраста для женщин в законодательном порядке в 1926 г., отчасти повышение образовательного уровня. Например, у мужчин сельской местности, по данным по РСФСР, резко снизилось количество браков, заключенных до двадцатипятилетнего возраста (снижение на 36,6 %), на 2,2 % уменьшилось количество состоявших в браке в возрасте 25-39 лет и повысилась доля женатых мужчин, начиная с 40 лет, на 2,9 %. [52] За это же время значительно выросла доля городского населения и сократилась доля сельского. В 1937 г. по Северо-Кавказскому краю, без учета населения Карачаевской автономной области и Черкесской автономной области, горожане составили 157,74 % по отношению к численности городского населения в 1926 году (по РСФСР эта цифра 208,7 % без переписанных в особом порядке, по СССР 196,8 % без переписанных в особом порядке и 197,4 %, включая РККА и погранохрану НКВД). Сельское население в 1937 г. по отношению к 1926 г. составило 79,45 % (по РСФСР 90,8 % без переписанных в особом порядке, все сельское население по СССР 91,2 %). [53] Некоторые города края за 10 лет, к 1937 году, по численности населения выросли в 1,5-2 раза. На 47,9 % выросла численность жителей г. Пятигорска, на 94,1 % выросла численность жителей г. Кисловодска. Население г. Ставрополя (с 1930 по 1943 г. назывался Ворошиловском) увеличилось на 11,2 % (численность жителей городов приведена без учета контингентов РККА и погранохраны НКВД [54], поэтому цифры свидетельствуют о естественном приросте и росте за счет самовольно прибывающего населения). На протяжении десяти лет, с 1926 по 1937 г., шло увеличение количества военных и численности охраны НКВД для усиления внешних границ и расширения возможностей применения силы против собственного населения и наведения порядка. Всего на территории края, по предварительным итогам, при переписи по линии РККА было зарегистрировано 6 779 человек вольнонаемного и гражданского населения, без Карачаевской и Черкессой автономных областей 4 958 человек, в том числе 2 347 мужчин и 2 611 женщин. [55] Переписанные в особом порядке постоянный и переменный состав частей и школ милиции, военизированной пожарной охраны, находившийся на казарменном положении штатный и вольнонаемный состав аппаратов лагерей, управлений и отделов, мест заключения, тюрем, колоний, трудпоселков, коммун, строительств – контингент воспитанники отдела «Б» и осужденные и подследственные заключенные, трудколоний, трудовых трудовых колоний приемников-распределителей несовершеннолетних НКВД СССР – контингент «В» [56] по СевероКавказскому краю без автономных областей составляли 52 328 человек, из них совершеннолетних 29 717 человек. По сельской местности в числе контингентов «Б» и «В» было переписано 42 611 человек, среди них 22 531 совершеннолетний. Мужское население в сельской местности края среди этих контингентов составляло 46,8 %. [57] По данным переписи 1937 года в Северо-Кавказском крае, включая автономные области, карта национального состава населения выглядела следующим образом: русских в крае проживало 1 361 188 человек или 83,2 % от численности всего населения, карачаево-балкарцев 69 310 человек или 4,2 %. Третьей по численности национальностью были немцы – 41 712 человек или 2,6 % от числа жителей края, четвертой – украинцы – 41 025 человек или 2,5 %. Большое сокращение количества украинцев в крае по сравнению с двадцатыми годами объясняется изменением последними этнической принадлежности. Многие из них стали причислять себя к русским. Многочисленными в крае также были армяне, составляли 1,5 % населения (23 908 человек), черкесы, составляли 1 % населения (16 человек). Представители других национальностей по численности не превышали 1 % населения края: абазины 0,8 %, осетины 0,7 %, ногайцы 0,5 %, кабардинцы 0,3 % и т.д. [58] Казачество по переписи 1937 года не учитывалось. В конце 20-х – начале 30-х годов все усилия властей были направлены на то, чтобы сделать из казака простого советского человека. Постоянно звучали призывы о внедрении в руководящие структуры казаков, о необходимости обеспечить высокий процент поступления в учебные заведения казацкого населения [59], так как, во-первых, предполагали, что управление станицами облегчится, если в управленческом аппарате будут присутствовать представители казачества, а, во-вторых, образование, тесно переплетенное с идеологической обработкой, должно было изменить мировоззрение, особенно если это касалось молодого человека. Одновременно шло искоренение традиций казачества. В 1937 году вопрос о принадлежности к казачеству в вопросный лист включен не был. В итоге можно сделать вывод, что, несмотря на имевшие место значительные недостатки в учете населения в 20-е – начале 30-х годов ХХ века, общая тенденция развития демографической структуры ставропольского села восстановима. Из статистических данных видно, что политика государства по коллективизации деревни и раскулачиванию сильно повлияла на уровни рождаемости и смертности. Насильственная коллективизация вызвала постепенное падение рождаемости и рост смертности. Наибольший уровень смертности пришелся на 1933 год, когда смертность более чем наполовину превысила рождаемость. При этом население умирало не столько от голода, сколько от сопутствующих ему инфекционных, паразитарных, желудочно-кишечных болезней и болезней органов дыхания, которые возникали из-за ослабления иммунной системы от недоедания и употребления в пищу суррогатов. Борьба с эпидемиями затруднялась нехваткой медикаментов, бань и проводилась главным образом профилактическими мерами: уничтожение грызунов, избавление населения от педикулеза, ликвидация беспризорности. Только уменьшение с 1934 года, по сравнению с концом 20-х – началом 30-х годов, нажима на крестьянство и развитие последними своих хозяйств способствовало стабилизации обстановки в деревне. Перепись 1937 года показала, что с 1926 по 1937 год население СевероКавказского края, включая автономные области (территория взята в границах начала 1937 года), не только не выросло, но сократилось почти на 4 %. Значительные диспропорции наблюдались в половой и возрастной структурах сельского населения края: почти на 6 % сократилась численность мужского населения, снизился процент детей с пятилетнего возраста, то есть рожденных с 1931 года, уменьшилась доля мужчин в возрасте от 40 лет (именно эта возрастная группа более других пострадала от репрессий), что повлияло на снижение процента женщин, состоявших в браке.

1.4. Изменение культурного облика ставропольского села на рубеже 20х– 30-х годов ХХ века.

Большое влияние на демографию и социальную структуру общества оказали изменения в сфере культуры и образования, которые по масштабу сопоставимы с культурной революцией. С коллективизацией было связано изменение традиционного представления о роли женщины в семье и обществе. Для организованных коллективных хозяйств нужна была рабочая сила, женские руки, поэтому с конца 20-х – начала 30-х годов развернулась кампания по вовлечению женщин в колхозы. В печатных изданиях эта кампания преподносилась как забота государства об улучшении быта женщин, необходимость участвовать в социалистическом строительстве. [1] Для того, чтобы сделать возможным работу женщины в колхозах и совхозах, предполагалось организовать ясли и детские площадки, пункты общественного питания. В журналах и газетах постоянно стали печатать статьи и заметки о необходимости открытия детских учреждений и колхозных кухонь с целью облегчения жизни женщины и предоставления ей возможности участвовать в общественной и трудовой жизни села. [2] Согласно «Положению о создании и проведении расходования культфондов в колхозной системе», детучреждения должны были организовываться за счет культфонда, Политпросвета, КрайОНО, Крайздравотдела и других организаций. [3] Заниматься вопросами «внедрения новых форм быта» в колхозах должны были культурно-бытовые комиссии, избираемые общим собранием или собранием уполномоченных членов колхоза из 7-9 человек. Руководство комиссиями возлагалось на членов правления колхоза. [4] Пользование детскими садами, площадками и яслями должно было строиться по классовому принципу: в апреле 1930 г. Краевой союз союзов сельскохозяйственных коллективов в своем послании краевым союзам сельскохозяйственной кооперации указывал на необходимость проинструктировать низовые организации о том, чтобы при укомплектовании детских учреждений в первую очередь принимать детей колхозников–батраков и колхозников–бедняков. [5] Руководящие организации всех уровней, в компетенцию которых входили вопросы устройства быта населения, пытались контролировать процесс организации детских учреждений и не только давали указания о необходимости проведения тех или иных мероприятий, об организации различного вида учреждений, но и периодически требовали подачи сведений о ходе выполнения директив. В частности, в края, округа, республики и т. д. высылались «Схемы информационной сводки о культурно-просветительской и бытовой работе в колхозах». В одном из пунктов «Сводки» требовалось дать сведения о наличии детских учреждений (сюда относились детские сады, детские площадки, детские ясли, консультации и прочее) и о качестве их работы. [6] Подробно центр интересовали вопросы: количество детских учреждений и на какое количество детей рассчитаны, когда они организованы и как приспособлены к рабочим часам родителей (есть ли двухсменный режим работы), удаленность детских площадок, садов и яслей от места работы родителей, удовлетворяют ли эти учреждения потребности колхозов, какой процент детей охватывают, как обслуживаются дошкольными учреждениями матери с грудными детьми, стоимость содержания одного ребенка в месяц, имеющиеся ясли постоянные или сезонные, существует ли классовый критерий при подборе детей, как обеспечены ясли медикаментами, мебелью, постельным бельем и т.д. [7] Еще один серьезный вопрос, волновавший и центр и места - подготовка и квалификация воспитателей. В конце 20-х годов при большом количестве безграмотных и малограмотных и даже при низком уровне грамотности у обучавшихся в школах (о низком уровне грамотности школьников и окончивших школы, судить по сохранившимся письмам учащихся [8] и замечаниям окружных контролирующих организаций [9]) не могло быть и речи о том, чтобы требовать от работников детских садов высокой квалификации. Поэтому конец 20-х годов – это период, когда для подготовки воспитателей и заведующих детсадов организовывали краткосрочные курсы [10], на 1-2 месяца. Ответы колхозов на присланные из окруженных и краевых организаций запросы и отчеты проверяющих из округа и края позволяют нам теперь судить о состоянии детских учреждений конца 20-х годов. Возьмем в качестве примера отчет обследования бытовых учреждений старомарьевского колхоза «Гигант» имени Сталина. Этот колхоз являлся коллективом среднего уровня, поэтому обстановка с детсадами там была относительно хорошей. При колхозе имелись две временные, на 4,5 месяца, площадки на 30 человек каждая. Действовали они с 15 мая 1930 г. Площадки находились на близком расстоянии от места работы родителей. Дети могли оставаться на ночь в группе. Питание, по словам проверяющей, было хорошее. Часть продуктов получалась в колхозе, а часть закупалась в кооперативе. Положение с обслуживающим персоналом было следующее: на две площади – две няни, две кухарки, две воспитательницы и одна заведующая хозяйственной частью. Воспитательницы и заведующая прошли специальные подготовительные курсы. Раз в неделю детей осматривал врач по консультации. За работой площадок следили матери. Колхоз и сельский совет выделили на устройство площадок 530 рублей (50 рублей – колхоз и 480 - сельсовет). Принимались в эти учреждения только дети колхозников. Но были в работе площадок и недостатки, и связаны были эти недостатки с общим тяжелым положением в стране. Середняцкие, а особенно бедняцкие и батрацкие семьи не могли позволить себе обеспечить детей даже самым необходимым. Проверка колхоза отмечала отсутствие у детей смены белья (при стирке грязной одежды дети ходили голыми) и игрушек. Кроме того, профессиональная подготовка воспитателей была низкой, поэтому с детьми не проводили воспитательной работы. Технические служащие не проходили медицинский осмотр. [11] Открытие возможности для женщины участвовать в общественной и культурной жизни было своевременным и необходимым, облегчило положение женщин, особенно беднячек и батрачек, дав им право работать в колхозах, не волнуясь за неустроенность детей. Но, как и все другие начинания советской власти конца 20-х – начала 30-х годов, эта кампания проводилась форсированно, без подготовки условий для ее проведения, поэтому имела много отрицательных последствий. Во-первых, работа в колхозе для женщины стала не добровольной, а принудительной, и старожилы, вспоминая свою работу в колхозе, используют словосочетание «гоняли на работу». Во-вторых, деньги на организацию детских учреждений были не во всех районах и колхозах [12], поэтому ясли и детские площадки организовывались с задержкой и работающей женщине не с кем было оставить детей. Колхозницы брали детей с собой в колхоз, отчего росла детская смертность. Одним из примеров наличия подобных фактов может служить случай, происшедший в колхозе им. Сталина Прохладненского района. Уполномоченный районных организаций, член бюро райкома партии и заведующий агитационно-массовым отделом Шевцов давал указания местным партийцам выгонять на работу колхозников в 3 часа ночи, объезжать на конях станицу, загоняя женщин на работу. Отказ от работы по любой причине наказывался арестом и содержанием в карцере при стансовете. Одна из колхозниц, работая в поле с трехмесячным ребенком, после продолжительной работы возвратилась домой, чтобы помыть ребенка и сходить в амбулаторию. По распоряжению Шевцова женщина была арестована и после некоторой отсидки в карцере отправлена в поле без ребенка. На поле женщина находилась в течение трех суток и после того, как она заболела, ее отправили домой. Ребенок вскоре умер. [13] Дети также заболевали и умирали оттого, что играли в колхозе около грязных бочек, нечистот и т. д. [14] Таким было положение с детскими учреждениями. В итоге мы можем сделать вывод, что одновременно с вовлечением женщин в культурную и политическую жизнь страны (этот процесс уже шел на Западе и Америке), правительство предполагало привлечь её и к работе, сначала в различного вида коллективных хозяйствах, а затем, с началом коллективизации – в колхозы, чтоб они, представительницы многочисленной категории сельских жителей, также участвовали в производстве и своим трудом приносили доход государству. Но не везде в селе поддерживалась идея о необходимости «раскрепощения женщины». Некоторые женщины продолжали считать, что их положение было не «угнетенным состоянием», а столетиями существовавшим обычаем воспитывать детей и смотреть за домашним хозяйством. В частности, на Окружном съезде, посвященном ходу сплошной коллективизации и проходившем в марте 1930 года, одна из присутствовавших на съезде женщин, Щербинина (не являлась делегаткой, но тайком прошла в зал заседаний) высказала мнение: «Для того, чтобы раскрепостить женщину, чтобы не голодать - не надо родить сына, дочку…». [15] Одно из основных достижений советского государства – предоставление широкой возможности для крестьянства получить образование. Первоначально образование предполагало только обучение грамоте и изучение основ какой–либо профессии преимущественно на курсах, но и это было большим достижением при существовавшем в тот период высоком уровне неграмотности и большой нехватке профессиональных кадров. Курсы организовывались для подготовки воспитателей детских дошкольных учреждений, работников изб-читален, агрономов и так далее, и срок обучения на них составлял от нескольких дней до нескольких месяцев.

В конце 20-х – начале 30-х годов стали уделять большое внимание борьбе с неграмотностью. 17 мая 1929 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О работе по ликвидации неграмотности» [16], а 25 июля 1930 года постановление необходимо так как «О было всеобщем разрешить обязательном вопрос с начальном обучении» [17]. Для того, чтобы активизировать работу по распространению образования, бедноте обеспечением и средств помещениями, с предоставлением реальной, а не фактической возможности учиться, зачастую отсутствие одежды существования являлись причиной того, что родители не пускали детей в школу, отправляли на работу и так далее. В качестве помещений для школ стали использовать и вновь строившиеся для этого здания, и имеющиеся пригодные строения, и, согласно решению Совнаркома от 18 января 1930 года и распоряжению от 18 марта 1930 года, дома, конфискованные у кулаков. В случае если в домах кулаков уже размещались советские и хозяйственные учреждения, то они подлежали выселению. Сельсоветам было предложено организовать при культурно-просветительных секциях комитеты по введению всеобщего обязательного начального обучения, в компетенцию которых должно было входить образование фондов бедноты, учет и регистрация детей, содействие сельским советам и РИКам в обеспечении школ учебными пособиями, педагогами, помещениями, проведение широкой разъяснительной работы среди родителей и населения, осуществление общественного контроля за деятельностью советских органов, имевших отношение к образованию. Теперь с 15 мая по 10 июня надлежало проводить запись и набор в первую группу школ, используя материалы проведенного школами учета детей школьного возраста, чтобы выяснить потребность в количестве учебных мест, а в начале учебного года, в августе–сентябре, предлагалось на основе инструкции Наркомпроса и ЦСУ производить учет детей в возрасте 7-15 лет с целью контроля за вовлечением их в школы. Согласно принятым постановлениям, обязательному обучению с начала 1930-1931 года подлежали дети в возрасте 8, 9 и 10 лет. Для неграмотных подростков планировалось одногодичное и двухгодичное обучение по ускоренной программе, а для неграмотных переростков до 15 лет – ликпункты. [18] Школа в 20-е – начале 30-х годов, как и все остальные учреждения, перестраивалась по классовому принципу. С одной стороны, в этом были положительные моменты, так как дети низших социальных слоев получили поддержку и возможность обучаться в учебных заведениях. В сентябре 1929 года Президиум Ставропольского ОИКа постановил провести в течение учебного года точный учет учащихся по строго классовому принципу и тщательно изучить причины выбытия из школ детей бедноты и батрачества. Для удержания в школах последней категории учащихся рекомендовалось снабжать их необходимым (учебниками, письменными принадлежностями, обувью, одеждой и так далее), используя средства РИКов, учреждений, кооперативно-хозяйственных и общественных (ККОВ, ОДД) организаций, фондов помощи беднейшим учащимся. [19] С другой стороны, классовый подход имел много отрицательных последствий, так как ущемлял права на образование других, более состоятельных категорий крестьянства. Переход потребовал ко всеобщему обязательному учительских начальному кадров. обучению большое количество Численность преподавательского состава в связи с этим начала расти, и в начале 1932 – 1933 учебного года на территории сельской местности Северо-Кавказского края, взятой в границах Орджоникидзевского края 1937 года без Карачаевской и Черкесской автономных областей, в начальных школах работало 2 700 учителей, в неполных средних школах - 753 учителя, в средних школах - 158 учителей, вместо 1 420 в начальных школах, 80 в неполных средних, 316 в средних в 1923–1924 году. [20] Кроме того, в крае были школы неграмотных и малограмотных, и в них в 1932-1933 работало 5 183 преподавателя (это могли быть учителя общеобразовательных школ и другая сельская интеллигенция). [21] Для своевременного обеспечения школ педагогами в учебных заведениях, в которых готовились учителя, проводили досрочные выпуски обучавшихся. В частности, в 1930 году президиум Терского Окрисполкома постановил в августе осуществить досрочный выпуск третьего курса Педтехникума и педагогического его отделения при Армянской школе девятилетке. [22] Потребность в большом количестве учительских кадров в 20-е – 30-е годы была причиной того, что качество подготовки педагогов страдало, в образовательных учреждениях часто работали плохо подготовленные учителя. ОкрОНО в 1929 году отмечал, что “вопрос о ликвидации неграмотности среди ликвидаторов неграмотности и учителей первой ступени крайне назрел”. В одной из газетных статей того периода было помещено письмо учителя, которое свидетельствовало об уровне грамотности некоторых педагогов: “У вовсех у нас рты позатыкнули. Много дюже береть на себя населения, говоря, что я их плохо обучаю. Понаучились рано”. [23] Постоянно увеличивалось число учащихся в школах. Если на начало 1923–1924 учебного года в селах Ставрополья, в границах Орджоникидзевского края без учета автономных областей, в начальных школах было 50 700 детей, 3 545 детей было в неполных средних школах и 2 700 в средних, то в 1932–1933 году в начальных школах было 96 470 детей, в неполных средних – 14 164, и 2 300 в средних. [24] Несмотря на то, что в сельской местности проводилась активная работа по ликвидации неграмотности, там оставалось большое количество неграмотных, особенно среди взрослого населения, и это затрудняло комплектование курсов и являлось объективной причиной, не дававшей возможности крестьянами воспользоваться правом получить образование более высокого уровня, хотя и не все желали пользоваться этим правом. В частности, при наборе курсантов на курсы подготовки дошкольных работников, которые должны были организовываться на базе Ставропольского педагогического техникума, были высказаны пожелания, чтобы курсантки имели возраст 18– 30 лет и образование в пределах трех групп школы первой ступени. В крайнем случае, предполагалось принимать женщин, умевших только читать и писать, но колхозы выслали на курсы только 4 представителей из 20 необходимых, так как в ряде колхозов, согласно присланным ответам, не оказалось грамотных женщин, а некоторые колхозы вообще не ответили на запросы. По решению ОкрОНО и женотдела Ставропольского Окружкома партии было решено укомплектовывать курсы женщинами из местных организаций, изъявившими желание после обучения поехать на работу в колхозы. Эта мера дала возможность собрать группу курсантов из 18 человек. Более того, из–за низкого образовательного уровня командированных колхозниц упор в учебном процессе был сделан на практику, а не на теорию. [25] Также ярко характеризует ситуацию с организацией курсов и уровнем грамотности и следующий случай. При наборе курсантов на восьмимесячные колхозные курсы в 1929 году, которые должны были проводиться по СевероКавказскому краю при сельскохозяйственных институтах, оказалось, что у курсантов была плохая подготовка, особенно по русскому языку и арифметике. Как выход из ситуации, местным органам власти предлагалось, с учетом выделенных мест, заранее отбирать кандидатов на курсы, чтобы они могли себя подготовить, главным образом по русскому и литературе. Кроме того, проверка набранного на курсы контингента показала, что часть из них никакого отношения к колхозам не имела. [26] Также довольно низкими были требования к поступавшим в Колхозный Университет, что также свидетельствует о необходимости властей приспособиться к имевшимся условиям: умение устно и письменно изложить прочитанное, знание четырех действий арифметики, участие в работе общественных организаций и умение разбираться в основных вопросах текущей политики. [27] Особое внимание в 20 - 30-е годы уделялось женскому образованию. Условием, которое ставилось колхозам при выделении курсантов – посылка на курсы женщин, причем на курсы не только педагогические, но и агрономические, и по подготовке управленцев и так далее. [28] В частности, на колхозные курсы, о которых уже говорилось выше, указывалось направлять женщин, численностью не менее 20 % от общего числа курсантов. [29] Что касается широты возможностей получить образование в советском государстве, то необходимо отметить, что далеко не все имели доступ к образованию. Этой возможности практически были лишены причисленные к зажиточным, кулакам, бывшим помещикам и так далее. В инструкциях техникумам говорилось о необходимости пролетаризации этих видов учебных заведений. Предполагалось добиться преобладания в техникумах детей рабочих, батраков, бедняков и середняков, доведя количество только батраков не менее чем до 10 %. Для поднятия их уровня образованности предусматривалось открыть подготовительные курсы при педагогических и сельскохозяйственных техникумах. [30] Рассматривая вопрос образования на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века, нельзя не отметить один очень важный момент: в этот период большое внимание уделялось распространению среди населения сельскохозяйственных знаний и это было особенно важно, так как экстенсивный хищнический способ ведения хозяйства, который применялся на территории Ставрополья до этого времени [31], ухудшал экологическую обстановку, тормозил развитие сельского хозяйства, делал крестьян полностью зависимыми от погодных условий. Попытки распространить среди населения знания по сельскому хозяйству предпринимались еще до 1917 года путем организации систематических чтений, бесед, экскурсий, устройства показательных полей и участков, открытия сельскохозяйственными обществами курсов, раздачи книг, брошюр и плакатов, создания прокатных и зерноочистительных пунктов и так далее. Эти мероприятия в свое время способствовали улучшению ведения хозяйства рядом домохозяев (к 1 января 1912 года 284 крестьянина применили правильную обработку пара, а к 1 января 1913 года – 491 крестьянин). [32] В изучаемый нами период, в 20 – 30-е годы, стали открываться сельскохозяйственные курсы [33], в школах пытались вводить элементы сельскохозяйственного образования [34], в газетах стали печатать советы по более эффективному способу выращивания сельскохозяйственных культур и уходу за скотом, в сельские библиотеки начала поступать агрономическая и зоотехническая литература (в 1929 году, например, Окрполитпросвет отпечатал и разослал всем избам-читальням округа, коммунам и колхозам учебник «Агрограмота», программу для сельхозкружков [35]). Чтобы стимулировать восприятие и соблюдение населением агроминимума и зооминимума, в закон о едином сельскохозяйственный налоге было включено положение о десятипроцентной скидке от суммы налога за «минимальное» соблюдение в хозяйстве правил ухода за посевами и животными. [36] Последняя мера в виде льготы, правда, оказалась малоэффективной, так как, во-первых, земельные общества, которым предоставлялась льгота (льгота действовала в отношении земельных обществ, а не отдельных крестьянских дворов) и которые должны были организовывать проведение агро и зооминимума в хозяйствах своих членов, на то время потеряли свою ценность: часть членов земельных обществ состояли в колхозе, а часть вели единоличное хозяйство, поэтому обеспечить выполнение этих минимумов всем обществом было невозможно. Во-вторых, перечень мероприятий, которые входили в агро и зооминимум, был сложен. [37] В рамках агроминимума крестьянам предлагалось уничтожать сорняки на полях путем обкашивания меж, дорог, приусадебных пустырей, проводить стопроцентную очистку и протравливание посевматериала, своевременно обрабатывать междурядья и правильно полоть ряды пропашных культур, бороться с вредителями. При рядовом посеве нагрузка на сеялку для озимого посева должна была составлять 60 га, для ярового – 40 га. В зооминимум входило обязательное использование производителей только со случных пунктов, либо производителей населения, одобренных земорганами в установленном порядке, проведение кастрации непригодных производителей, содержание общественных производителей в теплых и светлых помещениях и уход за каждым или за всеми вместе одним ответственным лицом, назначенным обществом, кормление племенного скота и молочных коров по нормам и запись удоев коров, содержание племенного скота и молочных коров в утепленных помещениях с устроенными кормушками и так далее. [38] Эти мероприятия даже колхозам в тот период были посильны в редких случаях. [39] Составной частью культурной революции в советском государстве были также создание развернутой сети библиотек, организация радиовещания по всей стране, предоставление возможности широкому кругу сельских жителей знакомиться с мировыми и региональными новостями из прессы. Но, как и многие преобразования в стране, главной целью превращения средств массовой информации в действительно массовые была широкая пропаганда государственной идеологии. О специфике радиовещания и прессы того периода уже много сказано исследователями. [40] Роль радио в пропагандистской деятельности государства 20-х – 30-х годов была особенно велика. В психологическом смысле голос без присутствия говорящего оказывает гораздо большее влияние на слушателей, чем речь видимого человека, поскольку все, что произносится обозреваемым человеком, оценивается как мнение говорящего, которое можно либо принимать, либо нет. Один же голос воспринимается как непререкаемая истина. Особенностью радио того времени была новизна этого средства передачи информации, что не требовало его перестройки на новые формы работы, поэтому радиовещание вбирало все признаки формировавшегося авторитаризма. Отличительными чертами радио, выгодно отделявшими его от газет, были оперативность (это оказывалось особенно важным при слабой доставке газет), возможность слышать живую речь, музыку. [41] В изучаемый нами период идет процесс постепенного усиления цензуры. Печать превращается в «мощный механизм манипулирования массами, мифологизации их сознания». [42] Исследователи выделяют 5 постепенно сформировавшихся уровней цензуры, через которые проходил написанный текст: самоцензура, редакторская цензура, контроль Главлита, карательная цензура, идеологическая цензура. Это не только позволяло жестко следить за тем, чтобы в печати появлялась соответствующая духу времени информация, но и способствовало «воспитанию» писателей, поэтов, журналистов, культуре. [43] В Ставропольском округе, как и на всем пространстве СССР, в конце 20-х – начале 30-х годов наблюдалось постепенное усиление цензуры и пропаганды. Библиотеку решили сделать одним из центров просвещения в селе. 27 марта 1930 года Краевой союз союзов сельскохозяйственных коллективов так определил задачи библиотеки: пропаганда пятилетнего плана и выполнение его в 4 года, пропаганда сплошной коллективизации и необходимости классового подхода при решении различных вопросов, ликвидации ликвидации кулачества, внедрения социалистического и соревнования, агрономической неграмотности малограмотности, что крайне отрицательно сказывалось на советской распространение сельскохозяйственной, антиалкогольной, антирелигиозной и медицинской литературы, разъяснение особенностей нового быта и др.

[44] В связи с этим в уже имевшихся в селах избах-читальнях, согласно указаниям, должен был быть произведен отбор книг. Крайсоюз Колхозсоюзов настоятельно рекомендовал пересмотреть книжные фонды и выбрать «пригодные» издания. Отбор книг возлагали на наиболее грамотных людей села, если это было возможно - на представителей интеллигенции – учителей, врачей, агрономов и т.д. Но и они могли осуществлять эту деятельность только под руководством комсомольской и партийной ячейки. Отбракованную литературу запрещалось использовать даже на хозяйственные нужды. Ее необходимо было складывать в отдельный шкаф, а список изъятых изданий переслать в окружную библиотеку. Окружная библиотека должна была решить, как поступить с описанной литературой и выслать указания на место, откуда прислали запрос. Для библиотек предполагалось произвести дозакупку недостающих книг, теперь с соответствующим правительственному политическому курсу содержанием. Новая литература должна была включать в себя информацию о том, что будет представлять из себя социалистическая деревня и о том, как ее строить: сведения по коллективизации и организации труда в колхозах, о роли бедноты и середняков в управлении коллективным хозяйством и о методах уничтожения зажиточных крестьян. [45] В нормативных документах, приходивших из краевого центра, указывались издательства, в которых можно было заказывать литературу для библиотек. Во избежание проникновения в село идеологически не выдержанных книг, заказы в первую очередь рекомендовалось посылать в окружные издательства: Книгосоюз, затем ГИЗ и Книгоуправление, также указывалось приобретать книги через торговые сети «Коопкнига». Закупать литературу в других издательствах запрещалось. Ответственность за приобретенную литературу несли руководители по культурнопросветительской работе. Помогать в подборе новых книг могла центральная окружная библиотека через посланного из села в эту библиотеку грамотного представителя. [46] Вообще подбору новых книг для изб-читален уделялось очень много внимания. Предполагалось даже устанавливать выставочные щитки для демонстрации новых изданий. В первую очередь демонстрировать новинки необходимо было для работников союзов. Для регулярного налаживания снабжения окружных и краевых союзов сельскохозяйственной кооперации (орготдел в особенности) новинками «по вопросам сельского хозяйства, кооперации, решений директивных организаций» и другой литературы, которая необходима для союзов, Книгосоюз брал на себя обязательство устанавливать щитки с новой книжной продукцией. Считалось, что устройство щитков будет затрачивать меньше времени на знакомство с новинками. Книгосоюз дал обязательство постоянно обновлять стенды. Ставропольскому Колхозсоюзу теперь необходимо было письменно сообщать Правлению Книгосоюза, кто будет ответственным за наблюдение за щитком, где будет находиться щиток и на какую сумму необходимо доставлять книги. [47] В качестве “помощи” местным организациям в подборе литературы Крайколхозсоюз и Коопкнига высылали на места списки и каталоги рекомендуемой литературы. Рекомендуемая литература в основном была сельскохозяйственной разосланных списков, и политической например, 17 направленности. В одном из наименований – это была пропагандистская литература, посвященная преимущественно весеннему севу, 41 – сельскохозяйственная, содержавшая советы по выбору наиболее эффективных пород скота и уход за ним, по возделыванию сельскохозяйственных культур, 4 – руководство по сельскохозяйственным машинам, 24 – книги политического характера – о классовой борьбе, ударниках, культурном строительстве и так далее и 61 книга была посвящена колхозам. [48] Несмотря на то, что в села направлялся большой поток идеологической литературы, несомненно положительным моментом было уделение внимания и изданиям по сельскому хозяйству, крайне необходимых для интенсификации крестьянских хозяйств. Книжная продукция, особенно пропагандистского характера, в изучаемый нами период была предназначена для различных категорий населения: для малограмотных и для широкого круга читателей. Цены на книги были установлены вполне доступные: от 1 до 80 копеек, причем большинство книжных наименований стоило не дороже 20 копеек. [49] Огромную роль в агитационной работе среди населения играли газеты и журналы. Их периодичность давала им большее преимущество перед книгами. Газеты особенно оперативно отражали колебания правительственного курса и относительно быстро информировали о них читателей. Это определило повышенное внимание руководства страны к периодическим изданиям. По выписке газет и журналов на местах устанавливались такие же планы, как и по посеву полей. Например, на 1929 год Крайколхозсоюз установил следующие ориентировочно-контрольные цифры. Ставропольский окрколхозсоюз должен был содействовать распространению как минимум 900 газетам всех изданий, 500 журналам всех изданий, и в дополнение к этому сельскохозяйственной литературы на сумму 2 500 рублей. Терский окрколхозсоюз должен был оказать содействие в распространении 600 экземпляров газет, 450 экземпляров журналов, а также сельхозлитературы общей стоимостью 600 рублей. [50] Эти контрольные цифры считались только минимальным заданием. Кроме того, Крайколхозсоюз и Коопкнига давали отдельные рекомендации о выписке наименований печатных изданий для различных видов коллективных хозяйств. Для коммуны, в соответствии с ее значимостью как высшей формы кооперации, предлагалось выписать обширную библиотеку в 300 рублей и 7 разновидностей периодических изданий газеты для читателей различного Правда”, пола и возраста: журналы деревня”, “Коллективист”, “Хлеборобка” и “Путь Северо-Кавказского Хлебороба” и “Комсомольская “Кооперативная “Сельскохозяйственную газету” и газету для детей “Ленинские Внучата”. Артели рекомендовалась библиотека № 2 в 100 рублей и 6 видов газет и журналов (вместо “Сельскохозяйственной газеты” и журнала “Путь СевероКавказского хлебороба” газету “Пахарь”). Товариществам по совместной обработке было предложено закупить менее дорогостоящую библиотеку за 50 рублей и также ряд газет и журналов, а простейшим объединениям библиотеку № 4, журнал “Сам себе агроном”, газеты “Советский Пахарь” и “Большевистскую смену”. Это был приблизительный перечень литературы, и его можно было либо сокращать, либо расширять, но настоятельно рекомендовалось литературы. [51] При определении наименований периодических изданий, которые, по мнению властей, необходимы для распространения среди крестьян, некоторым газетам и журналам отдавалось особое предпочтение. На краевом уровне рекомендовалось распространять в селах «Кооперативную деревню» [52], «Путь Северо-Кавказского Хлебороба», «Северо-Кавказский Коллективист», «Сельскохозяйственную газету». Кроме этих изданий, для выписывать приблизительно такой же круг выписки предлагались также женские журналы «Хлеборобка», «Работница», «Крестьянка» и местные газеты и журналы, выпускавшиеся окружкомами ВКП(б) и окрисполкомами и т.д. [53] Для стимулирования подписной компании использовались поощрения, льготы, оформление выписки за счет средств сельских культурных фондов и так далее. [54] Например, издательство журнала “Северо-Кавказский Коллективист” в целях популяризации своего издания установило льготы на подписку и одна из них – журнал можно было выписать в кредит с отсрочкой оплаты до урожая. Ставропольский Окрколхозсоюз, как и Крайколхозсоюз, в своих постановлениях постоянно указывали на необходимость создания культурных фондов и часть средств из этих фондов должна была направляться на выписку журналов и приобретение книг. [55] Несмотря на все сказанное выше, необходимо отметить, что в конце 20х годов сельское население потенциально имело возможность приобретать разноплановую литературу, а не только политическую или сельскохозяйственную. В газетах того периода часто печаталась реклама различных видов периодических изданий, самоучителей (по бухгалтерскому делу, например), лечебников (с советами по уходу за волосами и кожей и так далее), литературы по половому воспитанию, художественной литературы. [56] Издательства за выписку своей печатной продукции предлагали подарки. Например, Издательское Общество «Огонек» за подписку на ежемесячный «культурно-бытовой домашне-хозяйственный» «Женский Журнал» обещало к каждому номеру журнала бесплатно прилагать вырезную выкройку, контурный лист, детский уголок. Кроме того, годовые подписчики, оплатившие выписку сразу за год, получали две бесплатных премии, «Справочную книгу для женщин» и 10 книжек «Библиотеки Огонек», и одну премию за доплату в 50 копеек – книгу «Шитье на дому». [57] Организация деятельности библиотеки была не менее важным мероприятием, чем комплектование библиотечных фондов, так как от этого зависела жизнеспособность библиотечной системы вообще и возможность библиотеки выполнять возложенные на нее задачи. Предполагалось в библиотеках выстроить такую систему управления, которая предполагала бы жесткую иерархию, широкий контроль. По положению о библиотеках, поступившему 30 марта 1930 года в Ставропольский Окрколхозсоюз из Крайсоюза Колхозсоюзов, библиотечной работой должен был заниматься, во-первых, библиотечный совет, обычно организуемый в станицах, крупных колхозах. Бибсовет составлялся из: а) представителей партийной и комсомольской ячеек, культсекции сельского совета или РИКа, культурнобытовых комиссий колхозов и совхозов, находящихся в районе действия библиотеки-читальни, профессиональных организаций, школы, потребительского общества, сельскохозяйственной кооперации, пионеров, рабселькоровской организации;

б) работников библиотеки-читальни;

в) представителей кружков, работающих при библиотеке;

г) представителей от обслуживаемого библиотекой населения, читателей библиотеки, подписчиков газет, посетителей бесед, лекций, киносеансов и др. (не менее 5 человек). Председателем библиотечного совета должен был являться заведующий библиотекой-читальней. [58] Во-вторых, библиотечная работа возлагалась на библиотечную подкомиссию, которую предполагали организовывать при культурнобытовой комиссии колхоза во главе с председателем, ответственным за культпросветработу в колхозе, в-третьих, на постоянного работника библиотеки, выделенного из числа работающих в колхозе и считавшегося наиболее политически грамотным (его оплата приравнивалась к оплате других руководителей отдельных отраслей колхозной работы), в-четвертых, на книгонош (для доставки книг работающим на полях) и, в-пятых, на читательский актив, оформленный в кружки друзей библиотеки. По плану руководства, библиотека предназначалась, в первую очередь, для обслуживания колхозников, бедняков, середняков, батраков и их семей, еще не вступивших в колхоз. [59] Часть просветительной работы должна была проходить непосредственно в стенах библиотеки. Там читатели либо самостоятельно знакомились бы с литературой, либо работник библиотеки устраивал бы громкие читки с последующей беседой, что должно было увеличить посещаемость библиотеки малограмотными. [60] В весеннелетний период устанавливался специальный режим работы читальни. [61] Сельские активисты, не занятые на сельскохозяйственных работах, должны были доставлять литературу на поля. Во многих документах, газетных и журнальных статьях говорилось, что это самый лучший способ продвижения культуры. [62] Настоятельно рекомендовалось организовывать подводы, на которых следовало устанавливать киноаппарат, радиогромкоговоритель и ящик с книгами и отправлять их на поля, на место работы колхозных бригад. Предполагалось во время перерывов раздавать колхозникам книги, газеты, демонстрировать для них фильмы, устраивать прослушивание радиопередач. С середины мая 1930 г. в селах в сфере культурной жизни должны были начаться очередные преобразования. Согласно “Положению об организации и работе Клубов колхозников в селах Ставропольского округа” [63], во всех населенных пунктах округа, крупных колхозах, пунктах МТС, совхозах “по радиусу руководства Дома Социалистической Культуры” из реорганизуемых изб-читален предполагалось образовывать клубы колхозников. Эти клубы должны были иметь: 1) библиотеку, постоянную и передвижную, получаемую из ДСК;

2) кинопередвижку;

3) радиокомнату и, при возможности, радиопередвижку;

4) школьно-курсовые мероприятия;

5) лекторско-справочное бюро;

6) инвентарь и агитационные бригады для передвижной политико-просветительной работы и, исходя из местных условий, агромузей или сельскохозяйственную выставку, Сельскую комнату, военный уголок и тир, зал массовой информации и художественной работы. Для организации клубов было решено использовать конфискованные у кулаков помещения. Клуб колхозников должен был “осуществлять организационное и методическое руководство работой всех уголков культуры своего района” [64] и методически подчиняться ДСК. Руководство организационной и хозяйственной частью возлагалось на культсекцию сельского совета, а в районном масштабе – на культсекцию РИКа и РайОНО. Для постоянного управления массовой политико-просветительной работой в селе, в помощь культсекции сельского совета при клубе колхозников, создавали совет из выборных представителей от общественных организаций (профсоюзов, комсомола, партячеек, кооперации и т. д.), из избираемых на участках культуполномоченных от граждан, из всех культпросветработников и культурных сил. Заведующий клубом должен был персонально утверждаться на пленуме сельского совета. Из членов совета для постоянной работы выбирали Президиум в составе 5-7 человек под председательством заведующего клубом. Штат клуба колхозников укомплектовывался из опытных культпросветработников, прошедших курсы подготовки в округе или районе, и включал в себя заведующего, инспектора-массовика, ликбезработника, техслужащего. Бюджет клуба состоял из местного бюджета сельского совета, сумм самообложения, культфонда дохода профсоюзов, от засева культсредств колхозов, культсредств кооперации, культгектаров, помощи шефов и т. д. [65] Таким образом, при проектировании системы управления таким культурно-просветительским центром как библиотека предполагали создать такую систему, где бы был жесткий контроль над деятельностью библиотеки. Центральные государственные органы власти заботились о периодическом проведении курсов по подготовке и переподготовке политпросветработников, поэтому в этом отношении строились обширные планы. В июне 1929 года в Ростове-на-Дону должны были по плану открыться месячные краевые курсы переподготовки избачей. Курсы были рассчитаны на 40 человек. А с 13 по 27 апреля в Ставрополе намечались окружные двухнедельные антирелигиозные курсы на 25 человек. Финансирование курсов ложилось на ОкрОНО. С 15 июня по 30 июля предполагалась работа в Ставрополе курсов избачей на 10 человек. Обучение в последнем случае рассчитывали осуществлять по краевой программе и также на средства ОкрОНО. Кроме того, решено было с 20 по 28 августа провести курсы избачей и бибработников на 150 человек на основе программы Крайполитпросвета и на средства РИКов. Как видно из вышесказанного, обучение работников изб-читален намечалось производить на всех уровнях (краевом, окружном, районном), чтобы охватить возможно большее их количество. Согласно документам, такие курсы планировались и на сельском уровне. [66] Большое количество постановлений о библиотеках, подготовке библиотечных работников и создании библиотечных фондов еще не означало процветания библиотечного дела в сельской местности. Некоторые коллективные хозяйства заказывали себе литературу, но в ряде колхозов книг не было. [67] Что касается общих библиотек, то они часто были закрыты, а если и работали, то не отапливались в зимнее время, что отталкивало читателей. [68] Кроме того, имелись случаи, когда изба-читальня не принималась населением [69] или о ее существовании мало кто знал [70]. Избачей могли постоянно перебрасывать из села в село, посылать на другую работу;

работали в библиотеке иногда по совместительству, а, значит, страдало качество работы. Избачи не всегда были достаточно грамотны для удовлетворительного Тем не менее, в выполнения изучаемый своих нами обязанностей, времени проведение наблюдалось намеченных курсов переподготовки работников изб-читален срывалось. [71] период поступательное развитие библиотечного дела. Если в 1927-1928 годах по Северо-Кавказскому краю (в границах 1937 года) было 222 клубных учреждения и в том числе 177 читален, то в 1933-1934 534 клубных учреждения и в том числе 311 изб-читален. [72] Таким образом, появление в сельской местности библиотек создало для крестьян возможность через пользование избами-читальнями расширять свои знания по агрономии, животноводству и так далее, но становление библиотечного дела проходило с большими трудностями, поскольку для превращения читален в культурные центры необходимы были денежные средства, а их не хватало, работа с населением, подготовка работников библиотек. Целям пропаганды также служили проводившиеся радиофикация и кинофикация деревни. [73] Эти средства передачи информации в 20-е и начале 30-х годов были очень актуальны из-за большого процента неграмотных сельских жителей. Таким образом, можно сделать вывод, что проводившаяся в 20-х – 30-х годах в советском государстве культурная революция способствовала увеличению количества грамотных в деревне и подъему образовательного уровня крестьянства посредством расширения возможности обучаться на курсах, в техникумах, в институтах, предоставила сельским жителям возможность перегибы пользоваться библиотеками. достижения Женщины в получили право участвовать в общественной жизни села и получить образование. Но часто превращали недостатки, вызывали сопротивление крестьянства. Культурная революция также способствовала изменению культурного и образовательного уровня сельского населения. Начальное образование становится с 1930 года обязательным, и это определило дальнейший рост (медленный на первом этапе: по сообщению газеты «Известия», на начало 1932 года на Северном Кавказе оставался 81 % неграмотных и 50 % малограмотных [74]) численности грамотного населения. Профессиональное образование на тот момент часто ограничивалось краткосрочными курсами, но это также являлось определенным достижением при дефиците специалистов и в некоторой степени изменило профессиональный состав населения. Развитие средств массовой информации позволило сельским жителям оперативно знакомиться с центральными и местными новостями, хотя информация, поступавшая населению, имела сильнейшую идеологическую окраску.

II. Экономическое состояние крестьянских хозяйств Ставрополья на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века. 2.1. Состояние крестьянских хозяйств Ставропольского и Терского округов накануне коллективизации. Одними из наиболее актуальных тем для исследователей в 90-е годы XX и в начале XXI веков являются темы, связанные с развитием крестьянского хозяйства в конце 20-х – начале 30-х годов. Вопросы социально-экономического развития деревни интересовали ученых и в советский период, но большинство историков характеризовали и оценивали это развитие через призму советской государственной идеологии. Тем не менее, по глубине исследованности материала ряд работ советского периода и сейчас сохраняют свою ценность. В число таких работ входит исследование В. Б. Островского. [1] Из исследователей современного периода, выбравших предметом своего изучения крестьянское хозяйство, можно выделить отечественного исследователя Фрицпатрик [3]. Рассмотрение крестьянского хозяйства следует начать с характеристики крестьянских жилищ. Представления о типах построек можно получить из данных анкетного и выборочного опросов, проведенных ЦСУ в 1928 году. Сведения с мест о состоянии строительства были получены от экспертных комиссий, встречались данные от местных отделений госстраха, земотделов, райтехников, подрядчиков, застройщиков. Согласно этим данным, крестьяне в 20-х годах XX в. жили в небольших, требующих минимальных денежных вложений на строительство, хатах дореволюционного образца. Для Ставропольского и Терского округов типичными были постройки с саманными стенами. [4] Каменные и деревянные дома встречались очень редко. [5] Жилые строения из камня, Виктора Бердинских [2] и зарубежного Шейлу например, можно было встретить в селе Михайловском, так как недалеко от села находился каменный карьер. Для покрытия крыш использовали преимущественно черепицу (в целом в Северо-Кавказском крае наиболее часто встречавшимися были соломенные крыши). В Терском округе практически все жилые деревянные постройки имели черепичную крышу, а в Ставропольском – 73,7 % и 26,3 % изб были покрыты соломой или камышом и тростником, что свидетельствовало о том, что казачество было более состоятельным, чем остальное сельское население. [6] Наиболее часто солома использовалась в Медвеженском и Московском районах. [7] Стоимость жилого крестьянского саманного дома при черепичной крыше оценивалась страховыми органами в 667 рублей, а при соломенной крыше в 607 рублей. Это было гораздо дешевле постройки деревянного дома, который обходился хозяину на 350-400 рублей дороже. [8] Каменные же дома могли позволить себе редкие домохозяева. Если, по расчетам в районных статистиков, в Московском районе на 1 апреля 1928 г. постройка саманного дома с соломенной крышей с учетом рабочей силы стоила 526 руб. 63 коп., с черепичной 557 руб. 93 коп., с железной 604 руб. 63 коп., то каменного с черепичной крышей 1 544 руб. 65 коп. и с железной 1 616 руб. 65 коп., а продукция крестьянских хозяйств стоила дешево: например, в октябре 1928 года на рынке за пшеницу можно было выручить по 17,5 рублей за центнер. [9] По размеру дома были небольшими. Типичные для Среднего Восточного подрайона постройки – это дома объемом 75-200 м3. [10] Обычно в Ставропольском округе постройки имели длину 8,5 метра, ширину 4,5 метра и высоту 2,5 метра. Большие по размеру дома были характерны для Благодарненского (236,25 м3) и Петровского (240 м3) районов, маленькие жилые строения – для Курсавского (78,75 м3) и Медвеженского (95,63 м3) районов. [11] Говоря о состоянии ставропольской деревни накануне коллективизации, необходимо заметить, что и по отношению к 1928 году, то есть по отношению к начальному этапу коллективизации, можно говорить о деревне как о доколлективизационной, поскольку первоначально реформирование сельского хозяйства проходило медленными темпами. Поэтому ряд данных 1928 года могут быть использованы для характеристики крестьянских хозяйств накануне коллективизации. В 1928 же году основным производителем сельскохозяйственной продукции был крестьянинединоличник. В Ставропольском округе в тот период времени было 120 тысяч индивидуальных крестьянских хозяйств. [12] Они на территории Ставрополья (в границах на 1 января 1937 г.) имели 938 тыс. гектаров озимых посевов, или 94,8 % всей площади озимых края, 625,4 тыс. гектаров яровых зерновых и бобовых, или 88,6 % яровых посевов края, 268,1 тыс. гектаров (84,6 %) посевов технических культур, 120,7 тыс. гектаров (94,2 %) огороднобахчевых культур, 16 тыс. гектаров (77,3 %) кормовых. [13] Что касается животноводства, то там процент частной собственности был еще выше. Крестьянам, единолично ведущим свое хозяйство, принадлежало 407,5 тыс. голов лошадей, то есть 93,4 % всех имевшихся в крае лошадей, 1 219,5 тыс. или 96,4 % голов крупного рогатого скота, 2 049,8 тыс. или 91,27 % овец и коз, 342,6 тыс. или 94,41 % свиней. [14] В конце 20-х годов еще сохранялось общинное землепользование, но полномочия общины в тот период ограничивались государством по мере того, как они начинали мешать построению социалистической деревни. Община не должна была мешать выделению земли колхозам, поступлению налогов в государственный бюджет и как только права общины сталкивались с интересами государства, последнее в законодательном порядке сужало полномочия общины. Крестьянская община, в том числе и периода конца 20-х годов, изучалась различными исследователями. А. А. Куренышев, например, характеризуя крестьянские организации первой трети XX века, обратился и к истории общины. По мнению автора, община была сохранена советским правительством до 1930 года, так как сдерживала расслоение деревни и тем самым ограничивала массовое перемещение обедневшего крестьянства в города, где рабочие места для них еще не были обеспечены, и содержание армии безработных потребовало бы больших средств. Кроме того, община, с существовавшей в ней круговой порукой, могла обеспечить стабильное поступление налогов, а позже – облегчить проведение контрактации. [15] Другой исследователь, затрагивавший в своей работе проблему крестьянской общины 20-х годов, Ибрагимова Д. Х., считает, что именно «исконный артельный дух крестьянского «мирского» общества» стал основой создания добровольных крестьянских организаций в период нэпа. [16] Что касается общинного землепользования на Ставрополье, то, согласно распространенным итогам, в Ставропольском округе в 1927 году было 116 641 хозяйство с общинной формой пользования землей и 14 435 хозяйств – с отрубной и хуторской (все приводимые данные о состоянии общинного и хуторского и отрубного землепользования собраны в ходе весеннего выборочного опроса 1927 года и являются распространенными, поэтому могут характеризовать лишь общие тенденции развития деревни). В общине состояли преимущественно те хозяйства, которые имели небольшие участки пахотной земли и более других страдали в неурожайные годы, то есть хозяйства с посевом до 8 десятин. По данным выборочного опроса, 59,2 % хозяйств с посевом до 8 десятин состояли в общине. Беспосевные хозяйства и хозяйства с посевом до 0,09 десятин составляли 1,84 % общинников, с посевом от 0,1 до 2,09 десятин – 9,5 % общинников. Основная масса членов общины – хозяева, имевшие в своем хозяйстве от 2,1 до 8,09 десятин посева. Это 47,86 % хозяев. Согласно статистическим данным, у общинников с посевом до 8 десятин в пользовании находилось 568 691,58 десятины земли, или примерно 44,97 % пашни, находившейся в пользовании членов общины. Большая часть земли, то есть 695 910,56 десятин или 55,03 % находилось в пользовании средних общинников и кулаков. [17] и зажиточных хозяев Община в 1927 г. еще была сильна. Хозяйств с отрубной и хуторской формой пользования землей по отношению к общему числу хозяйств с общинной и отрубной и хуторской формами пользования было всего 11,01 %. В пользовании самостоятельных хозяйств находилось 12,56 % пашни, имевшейся в то время в фактическом пользовании. В качестве отрубников выступали как владельцы крупных, так и мелких хозяйств. Большинство среди самостоятельных хозяйств, хотя перевес был незначительный, составляли хозяйства с размером пашни до 8,09 десятин включительно – 50,46 % хозяйств. Остальные 49,54 % хозяйств – с количеством пахотной земли от 8,1 десятины. Но эти 49,54 % хозяйств владели основной частью внеобщинных и внеколхозных земель. Им принадлежало 122 414,05 десятины пашни или 64,13 % от общего количества земли в хозяйствах с отрубной и хуторской формой хозяйствования. [18] Исторически сложилось, то в Ставропольском округе образовывались многодворные общины. Это стало причиной образования дальноземелья и длинноземелья. Часто наделы, принадлежавшие крестьянам, были размером в 20 десятин и находились от мест поселения на расстоянии 15-20 верст. Встречались селения, где наделы располагались в двух совершенно отдельных массивах на расстоянии до 100 верст друг от друга. Учитывая дальноземелье, разное качество почв и расположение водных источников, для справедливого распределения земли крестьянское хозяйство получало свой надел размером в среднем 15-20 десятин на двор, состоящий из нескольких участков, иногда в 5-10 местах. После октябрьских событий 1917 года государство способствовало трансформации прежней общины. Общинное устройство было сохранено, в том числе и на Ставрополье, потому что природные условия Ставрополья (недостаточность водных источников, отсутствие разнообразия почв), а также плохо развитая сеть железных дорог затрудняли хуторское ведение хозяйства;

кроме того, община была удобна как фискальная единица. Столыпинская реформа в свое время способствовала выделению хуторов, но действенной реформа оказалась в местностях с достаточным количеством водных источников. Кроме того, реформа не способствовала уничтожению дальноземелья. В итоге земля, выделенная отрубникам, оказалась в большинстве случаев в руках скупщиков. После революции на местах отрубов начала восстанавливаться общинная форма землепользования. В первые годы советской власти, до того как был взят курс на коллективизацию, шли поиски оптимальных путей развития крестьянских хозяйств, поэтому предпринимались меры по развитию различных форм землепользования. С одной стороны, для устранения дальноземелья и чересполосицы, улучшения водоснабжения Земельное Управление, по сути, продолжая землеустроительные работы, начатые до 1917 года, поставило задачу раздробления многодворных общин путем образования выселков, отселков, поселков, товариществ, отрубов по возможности с приемлемыми по размеру и качеству земельными участками. С целью улучшения, улучшения с точки зрения правящей власти, хозяйственного использования земель на основе Земельного Кодекса землеустройство проводили и в обязательном порядке. [19] В стране было введено, согласно декрету ВЦИК «О земле» от 26 октября 1917 года, уравнительно–трудовое землепользование. Принципы землеустройства, указанные в декрете «О социализации земли» от 19 февраля 1918 года, способствовали уменьшению размеров земельных участков в хозяйствах, имевших площади земли большие, чем было положено для них по новой норме. Землю теперь получали и женщины, а до революции октября 1917 года земля выделялась с учетом количества мужских душ, безземельное и малоземельное местное земледельческое население (и в их числе иногородние в селах и в казачьих станицах, которые землей до революции не наделялись, а купить землю могли из них не многие), батрачество, земледельческое население, прибывавшее после опубликования закона о социализации земли, неземледельческое население, зарегистрировавшееся в земельном отделе. Причем, при расчете потребительско–трудовой нормы земельного участка на хозяйство для того или иного пояса должна была браться средняя норма землеобеспечения хозяйства в одном из уездов данного пояса с плотностью населения, низшей для данного пояса, с учетом среднего качества и урожайности десятины. При определении среднего крестьянского земельного участка должны были сначала учитываться только те земли, которые до 1917 года были в пользовании крестьян-труженников. В расчет не брались земли частновладельческих нетрудовых хозяйств, находившиеся до 1917 года в фактическом владении и пользовании у казны, частных банков, монастырей, уделов и помещиков. Из этих земель составлялся запасный земельный фонд, из которого наделялись землей безземельные и малоземельные с наделами ниже существовавшей потребительско-трудовой нормы и в исключительных случаях ими могли наделяться имеющие средний участок земли крестьяне, если этой земли было недостаточно для безбедного существования. [20] Кроме того, сокращению посевных площадей в хозяйствах способствовали войны. C 1913 по 1917 год площадь посева на хозяйство уменьшилась с 17,77 до 11,65 десятины и, таким образом, общая посевная площадь в Ставропольской губернии сократилась с 2 899 000 десятин в 1913 году до 2 047 410 десятин в 1917 году. Гражданская война и политика военного коммунизма имели следствием еще большее уменьшение размера крестьянских посевов: если в 1917 году, как уже было отмечено, средний размер посева на одно крестьянское хозяйство составлял 11,65 десятины, то в 1920 году – 8,51 десятины. [21] Одновременно с землеустроительным проектом создавали и агрономический проект перехода к улучшенным севооборотам, и оба проекта пытались осуществлять вместе. [22] Широко в Ставропольском округе была развернута работа по организации агроуплотненных поселков, в которых хозяйство велось с учетом агрономических достижений. [23] Эти поселки создавались в целях недопущения распыления средств и организационных усилий. То есть, государственная помощь в виде кредитов, семенных ссуд, сельхозинвентаря, машин направлялась не по отдельным хозяйствам, а в поселки.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.