WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

БУЛГАКОВА Наталья Ивановна СЕЛЬСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ СТАВРОПОЛЬЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 20-Х – НАЧАЛЕ 30-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА: ИЗМЕНЕНИЯ В ДЕМОГРАФИЧЕСКОМ,

ХОЗЯЙСТВЕННОМ И КУЛЬТУРНОМ ОБЛИКЕ Специальность 07.00.02 – Отечественная история Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук

Научный руководитель доктор исторических наук, профессор Невская Т. А.

Ставрополь, 2003 3 Оглавление. Введение…………………………………………………………………...3 Глава I. Сельское население Ставрополья накануне и в период массовой коллективизации: демографическое состояние, занятия и культурный облик……………………………………………………………………………...32 1.1 Население Ставропольского и Терского округов по материалам переписи 1926 года………………………………………………………………32 1.2. Миграции населения Ставропольского и Терского округов на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века…………………………...…………………52 1.3. «Естественное движение» населения на Ставрополье в конце 20-х – начале 30-х годов XX века и отражение в переписях 1937 и 1939 годов изменений в демографической сфере ставропольского села, произошедших в годы коллективизации……..……………………………….……..…………….85 1.4. Изменение культурного облика ставропольского села на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века……………………………………………………...109 Глава II. Экономическое состояние крестьянских хозяйств Ставрополья на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века……………………………………...……..132 2.1. Состояние крестьянских хозяйств Ставропольского и Терского округов накануне коллективизации……………..…………………………....132 2.2. Экономическое развитие ставропольской деревни на первом этапе ее социалистического реформирования ……………………………………...153 2.3. Перестройка традиционной деревни и экономическое положение кооперированного крестьянства в начале 30-х годов………………………..184 2.4. Трансформация единоличных хозяйств на Ставрополье в начале 30-х годов……………………………….……………….……………………...210 Заключение………………………………………………………………239 Приложение 1……………………………………………………………248 Приложение 2……………………………………………………………288 Список источников и литературы……………………………………... Введение.

Актуальность темы исследования. Аграрный вопрос в России на протяжении всей истории был и остается одним из самых острых. И в данный момент российское село находится в кризисном состоянии. В сельской местности остро ощущаются демографические проблемы, отмечаются негативные тенденции в экономической и культурной сферах. Для поиска оптимальных путей выхода из этого кризиса необходимо детально изучить преобразования, которые были проведены в стране в течение ХХ века. Решающее влияние на развитие сельского хозяйства в стране оказала государственная политика в деревне в конце 20-х – начале 30х годов, изменившая не только производственные отношения, но и демографическую структуру села. Всестороннее изучение процессов, происходивших в деревне на рубеже 20-х – 30-х годов, на данный момент крайне необходимо для выяснения перспективных и деструктивных положений произведенных реформ, причин их негативных последствий, и выработки проектов дальнейших преобразований в аграрном секторе. Попытки изучить ситуацию в деревне в указанный период времени предпринимались учеными на протяжении нескольких десятилетий, но на современном этапе выводы многих исследователей советского периода нельзя целиком принять во внимание и использовать в научных целях и при проектировании реформ, так как в них нет критического подхода к политике коллективизации и культурного преобразования деревни. Это связано с тем, что доминирующее влияние на науку оказывали идеологические установки. В настоящее время формирование новой государственной идеологии и одновременно сохранение традиций невозможно без учета опыта экономического реформирования села, опыта культурной революции. Начиная с 90-х годов ХХ века, историки, демографы, экономисты, философы стараются по-новому подойти к вопросам развития деревни во второй половине 20-х – начале 30-х годов, так как последствия преобразований можно проследить на довольно большом промежутке времени. Несомненно, в научных работах последнего десятилетия по изучаемому нами периоду также есть элементы субъективизма, но только подробное и всестороннее изучение темы позволит сделать обоснованные выводы по проблеме. Еще не изучен массив информации по вопросам демографических процессов на Ставрополье в 20-е – 30-е годы, не учтены все факторы, влиявшие на рост или убыль населения, требует рассмотрения вопрос состояния единоличных хозяйств, что еще раз позволило бы оценить эффективность проведенных преобразований. В этом плане тема представляемой диссертации, где предпринята попытка осветить эти проблемы, может быть названа актуальной. Объектом исследования является сельское население, проживавшее на территории Ставропольского и Терского округов Северо-Кавказского края на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века. Предметом исследования в данной работе являются процессы, имевшие место в демографической, экономической и культурной сферах ставропольской деревни второй половины 20-х – начала 30-х годов ХХ века и проходившие под воздействием государственной политики хлебозаготовок, коллективизации и раскулачивания. Хронологические рамки диссертационного исследования охватывают вторую половину 20-х – начало 30-х годов ХХ века, поскольку именно в это время под влиянием политики коллективизации произошли коренные перемены в демографической, хозяйственной и культурной жизни ставропольского села. Нижняя временная граница – середина 20-х годов ХХ века. Характеристика состояния деревни этого периода позволяет оценить развитие ставропольской деревни накануне ее реформирования. Верхняя временная граница – начало 30-х годов, поскольку дальнейшее развитие села шло уже под влиянием иных факторов. С целью показа эволюции крестьянских хозяйств или состава народонаселения в диссертации данные за 20-е – 30-е годы сопоставляются с показателями по Ставропольской губернии и Терской области конца ХIХ – начала ХХ веков. Территориальные рамки охватывают районы Ставропольского и Терского округов Северо-Кавказского края, которые включаются в территорию Ставропольского края и в современных его границах. С февраля 1924 года Ставропольская и Терская губернии входили в состав Северо-Кавказского края, с октября того же года рассматриваемые губернии были преобразованы в округа. С 1930 года округа были упразднены, районы этих округов, оставаясь в составе Северо-Кавказского края, подчинялись Ростову-на-Дону – краевому центру. В 1934 году СевероКавказский край был разделен на Азово-Черноморский и Северо-Кавказский. Районы, ранее составлявшие Ставропольский и Терский округа (кроме Прохладненского, переданного Кабардино-Балкарской области), вошли в Северо-Кавказский край. Затем край переименовывали, к нему присоединяли и выводили из его состава отдельные территории, но границы края, не считая автономных образований, в итоге, за некоторым исключением, сохранились до настоящего времени в пределах 1934 года. За этот период только в 1944 году Наурский район, который в 1934 году принадлежал Северо-Кавказскому краю, был передан Грозненской области, Моздокский – Северной Осетии. [1] Таким образом, мы включили в сферу рассмотрения только ту территорию, которая в период существования советского государства постоянно находилась в составе края в его современных границах и входит в него теперь. Цель работы – проследить в региональном разрезе процесс трансформации традиционной крестьянской деревни во второй половине 20х – начале 30-х годов ХХ столетия, происходившей под воздействием политики советского правительства по форсированному преобразованию страны из аграрной в агро-индустриальную. Для достижения этой цели необходимо будет разрешить следующие задачи: 1) охарактеризовать демографическую структуру населения Ставропольского и Терского округов накануне проведения коллективизации и раскулачивания;

2) определить влияние правительственной политики конца 20-х – начала 30-х годов на масштабы миграций, на уровни рождаемости и смертности среди сельского населения изучаемых районов;

3) охарактеризовать основные мероприятия, проводившиеся в рамках культурной революции и повлиявшие на облик села;

4) дать анализ экономического состояния ставропольской деревни накануне и на первом этапе коллективизации;

5) показать трансформацию хозяйств колхозников и единоличников в результате социалистического переустройства деревни. Историография изучаемой проблемы весьма обширна. За более чем семидесятилетний период времени, прошедший после проведения коллективизации, появилось большое количество научных трудов, в которых авторы пытались осветить процесс социалистического преобразования экономики деревни. Всю использованную литературу по экономической истории деревни конца 20-х – начала 30-х годов в данном историографическом обзоре указать невозможно, поэтому задействованы будут лишь наиболее крупные или ярко характеризующие тот или иной этап в исторической науке исследования. Рассматриваемые нами труды можно разделить на несколько основных групп: во-первых, - это исследования, в которых экономические процессы рассмотрены в масштабах страны и исследования по микроистории, где рассматривается социалистическая перестройка сельского хозяйства на территории Ставрополья. Второй критерий классификации – временной. По этому признаку работы можно разделить на изданные в годы коллективизации и в сталинский период, в период «оттепели», в период застоя, и изданные в постсоветский период. Следует отметить, что во многих научных трудах, в которых рассмотрены вопросы развития сельского хозяйства в 20-е – 30-е годы, основное внимание уделялось процессу коллективизации, развитию коллективных хозяйств. Подробно на влиянии реформы на состояние индивидуальных крестьянских хозяйств исследователи не останавливались, а без изучения этого вопроса нельзя дать объективную оценку и коллективизации. Для работ, написанных в различные периоды времени, характерны свои особенности. В конце 20-х – начале 30-х годов ХХ века появились первые издания, посвященные экономическому преобразованию деревни. Носили они преимущественно пропагандистский или информативный характер, но в них уже содержалась общая идеологическая установка на роль коллективизации и раскулачивания в развитии экономики страны. К числу таких работ можно отнести книгу В. Николаева «Беседы по кооперации» [2], А. С. Гордона «Система плановых органов СССР» [3], Б. Маркуса [4], Г. Гурари, П. Савиных, А. Цветкова [5]. Издаваемые после завершения коллективизации и до конца 80-х годов работы по социалистическому реформированию деревни имели стандартный сюжет и стандартные оценки с некоторыми особенностями, свойственными различным временным этапам. Позиция партии в отношении ситуации в деревне на рубеже 20-х – 30-х годов, которой продолжали придерживаться в советской исторической науке почти 60 лет, была определена в «Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Кратком курсе», одобренном ЦК ВКП(б) в 1938 году. [6] Утвержденная ЦК официальная точка зрения заключалась в следующем: измельчение крестьянских хозяйств, вызвавшее снижение их товарности, а, следовательно, и угрозу голода, требовало перейти к разрешению этого вопроса. Из двух возможных путей решения проблемы, развитие крупного капиталистического производства или создание коллективных хозяйств, для советского государства был, единственно, приемлем только последний. Существовавшее крупное частное производство необходимо было сворачивать. В «Истории…» утверждалось, что крестьяне повернулись к колхозам и стали массами вступать в коллективные хозяйства, поскольку не имели в своих хозяйствах сносных орудий труда и тягловой силы. Антисоветские выступления крестьян кое-где были, но подбивали на эти выступления крестьян кулаки. Основная же масса жителей села поддерживала политику государства по уничтожению кулачества. колхозы, Вину за недостатки, не которые проявлялись передачи в в процессе коллективизации (нарушение принципа добровольности при вступлении в обобществление подлежащего коллективы имущества и другие) возлагали на партийных работников на местах. Подробно на изменениях в хозяйствах единоличников и колхозников, происходивших под воздействием государственной экономической политики, авторы «Истории…» не останавливались, но отмечалось, что колхозный строй способствовал поднятию уровня жизни колхозников, и, если некогда бедняки жили впроголодь, то теперь поднялись до уровня середняков и стали обеспеченными людьми. Таким образом, коллективизация и раскулачивание рассматривалась как достижение. Полностью соответствовали этой установке работы сталинского периода и первых лет пребывания в должности Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева, из которых можно назвать книгу Варги Е. «Капитализм и социализм за 20 лет» [7], Трапезникова С. «Борьба большевиков за коллективизацию труда в сельского хозяйства в годы первой народного сталинской хозяйства пятилетки» [8], Куропаткина А. «Вопросы экономики сельскохозяйственного СССР» [9], Лященко П. И. «История СССР» [10]. Некоторые исследования, появившиеся в годы «оттепели», при сохранении общего сюжета от научных работ предыдущего времени отличали ряд особенностей: ученые расширили перечень причин «затруднений», выявлявшихся при проведении коллективизации, больше внимания уделяли рассмотрению состояния единоличных хозяйств. В качестве причины неудач они выделили культ личности Сталина. О наличии этой причины говорил в своих работах Н. И. Немаков [11] (автор указывал, что местных руководителей на путь произвола толкали применявшиеся к ним меры административного воздействия со стороны руководства [12]). Некоторые авторы и постхрущевского периода не отказались от жесткой критики перегибов, возлагая вину за них не только на местные органы власти, но и центральные: Н. А. Ивницкий [13], авторы книги «История крестьянства СССР» [14]. В период пребывания у власти Л. И. Брежнева идеологические установки снова сместились. В исторической литературе, посвященной социалистическому переустройству деревни, с конца 60-х годов исчезла резкая критика перегибов, допущенных при массовом объединении крестьян в колхозы, объяснявшихся, в том числе, политикой сталинизма, и снова вина за неудачи возлагалась на классовых врагов, местные органы власти. Из характерных для того периода работ можно выделить монографию М. А. Борисова «Борьба партии за создание основ социалистической экономики. 1926 -1932» [15], В. И. Кузьмина «В борьбе за социалистическую реконструкцию 1926-1937» [16], В. В. Гришаева «Сельскохозяйственные коммуны Советской России 1917-1929» [17]. В конце 80-х годов ХХ века, когда начался процесс демократизации в советском обществе, старые идеологические установки начали разрушаться. Но в тот период еще говорили о будущем Советского Союза как о демократизированном социалистическом государстве, поэтому это отразилось на общих оценках, даваемых учеными того периода событиям рубежа 20-х – 30-х годов. Однозначность интерпретации фактов сменилась желанием исследователей выявить положительные и отрицательные стороны проведенной реформы. Из положительных последствий государственной политики по массовому объединению в коллективы авторы выделили имевшие место достижения в промышленном, колхозном и культурном строительстве, из отрицательных – массовую гибель населения от голода, «деформацию демократической сущности социализма», уничтожение в крестьянине хозяина и так далее. Исследователи все больше стали обращаться к экономике единоличных крестьянских хозяйств. В большей или меньшей степени «Эти эти тенденции 20-30-е прослеживаются годы» [18], как это в статьях и и Ю. С. Борисова В. П. Данилова трудные Л. А. Гордона было» Э. В. Клопова «Форсированный рывок конца 20-х и 30-х годов...» [19], «Коллективизация: «Коллективизация...» [20], коллективной статье В. П. Данилова, А. А. Ильина и Н. В. Тепцова «Коллективизация: как это было» [21] и Г. Бордюгова и В. Козлова «Время трудных вопросов...» [22], монографии Н. Л. Рогалиной «Коллективизация: уроки пройденного пути» [23].

Исследования постсоветского периода (изданы Волкогоновым Д., Ивницким Н. А., Осокиной Е. А. и другими [24]) по своему содержанию резко отличаются от работ советских исследователей. Если в советский период в статьях и монографиях на первом месте перечислялись достижения, которым способствовала коллективизация, то теперь ученые главным образом рассматривают извращения и перегибы, которые были настолько частым явлением, что определили лицо эпохи. Если до конца 80-х годов в число достижений включали быстрый и массовый переход крестьян к коллективному ведению хозяйства и уничтожение крепких хозяйств, то на данный момент политика государства по форсированному созданию колхозов и раскулачиванию оценивается как насилие над крестьянством и его ограбление. Коллективизацию в СССР изучали и зарубежные авторы. Поскольку ученым капиталистических стран не нужно было соотносить свои выводы с жесткой государственной идеологией, то они всегда пытались критически подойти к преобразованиям в СССР. [25] Литературу, в которой рассмотрен процесс экономического реформирования деревни в конце 20-х – начале 30-х годов на Ставрополье, также можно разделить на несколько групп. К эпохе 30-х – 40-х годов следует отнести исследования Уланова В. А. [26], Оробца А. С. [27], Панкова А. М. [28]. Хотя некоторые из статей указанных авторов были опубликованы после 1956 года, - писались они в соответствии с установками, господствовавшими в годы сталинизма: однозначно положительная оценка политики и методов коллективизации и раскулачивания. Монография «оттепели». Автор, Е. И. Турчаниновой [29] несмотря на – типичная для периода бескомпромиссность интерпретации событий в отношении коллективизации и раскулачивания, свойственной исследователям советского периода вообще, в перегибах обвиняет и Сталина. В частности, она обвиняет Сталина в искажении указания В. И. Ленина в отношении путей социалистического переустройства деревни.

С конца 50-х и до конца 80-х годов критика политики коллективизации в деревне в научной литературе прекращается. В этот период опубликовали свои исследования по периоду колхозного строительства Негодов Д. Г. [30], Беликов Т. И. [31], появилось издание «Очерков истории Ставропольского края» [32]. Из работ постсоветского периода по истории ставропольской деревни особо следует выделить труды Осколкова Е. Н., Баранова А. В. и Мальцевой Н. А. Исследованиям, опубликованным с конца 80-х годов ХХ века, свойственны резкие оценки событий, связанных с коллективизацией, и объясняется это тем, что историки пытаются отойти от характерных для работ советского периода тенденций хозяйств оценивать перед в первую очередь но не преимущества коллективных единоличными, деятельность реальных колхозов в 20-е – 30-е годы. Современные исследователи обращаются к конкретным событиям рубежа 20-х – 30-х годов. Книга Е. Н. Осколкова [33] посвящена голоду на Северном Кавказе в 1932-1933 годах. Автор обстоятельно исследовал политику центральной и местных властей в начале 30-х годов, которая стала причиной голода. А. В. Баранов [34], рассматривая состояние села в годы нэпа, проследил изменения, единоличных происходившие хозяйствах накануне Северного массовой Кавказа коллективизации под в воздействием государственной политики. Исследования Н. А. Мальцевой [35] отличаются от многих работ по истории коллективизации тем, что автор для более объективной оценки значения социалистического переустройства деревни показывает эволюцию личных хозяйств крестьян в процессе коллективизации. Кроме того, периоду коллективизации посвящены статьи и более крупные труды следующих исследователей-краеведов: Кочуры Д. В. [36], который обратился к проблемам оценки событий конца 20-х – начала 30-х годов, Кругова А. И. [37], охарактеризовавшего процесс проведения коллективизации на Ставрополье, Игонина А. В. [38], рассматривавшего политику государства в сельской местности Ставрополья, Кубани и Дона в 1928-1934 годах, Забелина В. М. [39], кампаниях 20-х годов, остановившегося на хлебозаготовительных Чернопицкого П. Г. [40], изучавшего развитие сельского хозяйства на Северном Кавказе. Анализ литературы показал, что, несмотря на обилие работ, посвященных развитию деревни во второй половине 20-х – начале 30-х годов, некоторые важнейшие аспекты состояния села в тот период времени на региональном уровне еще не изучены. Историографию по демографическим вопросам целесообразно выстроить по хронологическо-тематическому принципу. Проблемами демографии изучаемого нами периода в отечественной науке занимались и советские, и российские ученые. Среди советских исследователей можно выделить Б. Ц. Урланиса [41], Д. К. Шелестова [42], И. В. Калинок, Р. С. Ротову, Е. С. Самойлову [43] и других. Б. Ц. Урланис, широко освещая в своей работе 1974 года методы определения различных численных показателей динамики населения (использовал метод сопоставления возрастных групп, сочетал его с другими методами), и, анализируя уже имеющиеся и вновь полученные им цифровые данные, приводил ряд цифр, демонстрировавших деформацию в демографической сфере советского общества в 30-е годы, но причины таких изменений не называл. Отсутствие причинного анализа в работе ученого–демографа в 1974 году происходило из-за закрытости для широкого доступа секретных документов органов статистики, ОГПУ, хозяйственных органов и т.д. Тем не менее, даже опубликованный материал свидетельствовал не в пользу правильности проводившейся в 30-е годы государственной политики: снижение в 1938-39 годах чистого коэффициента возобновления населения по сравнению с 1926-1927 годами примерно на 14,4 %, а с 1938-1939 гг. по 1958-1959 гг. еще на 12,2 %. [44] Кроме того, Б. Ц. Урланис при помощи различных вычислительных операций определял численность населения в СССР на 1933 г. в 158 млн. человек [45], а на 1937 г. в 164 млн. человек [46]. В отношении 1937 года ученый ошибался всего на 2 миллиона человек, и его подсчеты оказались наиболее близкими к действительным статистическим показателям. На опубликованные Урланисом результаты исследований ссылались некоторые зарубежные советологи как на авторитетный источник. В 1982 году вышла книга «Особенности демографического развития в СССР» под редакцией кандидата экономических наук Р. С. Ротовой. [47] Эта книга - итог исследовательской работы, проводившейся на экономическом факультете МГУ. Ученые на страницах изданного ими труда показали рост культурного уровня населения в Советском Союзе и увеличение использования женского труда в народном хозяйстве, отметили наличие интенсивной урбанизации в 20-30-е годы (к 1939 г. численность городов увеличилась почти в два раза по сравнению с 1926 годом и составила 33 %), падение рождаемости (с 1925 по 1929 года рождаемость снизилась на 12 %, а с 1930 по 1935 на 25 %;

уменьшение рождаемости объяснялось уменьшением числа браков в раннем возрасте у женщин, вовлечением женщин в производство), снижение смертности (вывод был сделан на основании сравнения данных переписей 1926 и 1939 годах без разбивки этого периода на временные промежутки, потому общая картина по смертности оказалась удовлетворительной), сокращение естественного прироста населения. И в данном случае ученые верно определили тенденцию развития общества в 2030-е годы, но из-за отсутствия в их распоряжении засекреченных на тот момент архивных материалов не могли увидеть всех причин, по которым развитие шло именно в этом направлении. [48] В опубликованной в 1987 году работе Д. К. Шелестова [49] уже упоминалось о засекреченных итогах переписи 1937 года. Кроме того, автор проанализировал демографическую ситуацию, складывавшуюся с России, начиная практически с конца XIX века. По отношению к интересующему нас периоду ученый сделал следующие выводы: в СССР после гражданской войны и вплоть до 1928 года шло повышение уровня рождаемости, а с года, в связи с началом перестройки общественных отношений, социальноэкономическими сдвигами, ростом городов, коллективизацией и т. д., он начал падать. С уровнем смертности в то же самое время ситуация была обратной: до 1928 года смертность в стране падала (в 1926 году коэффициент смертности составлял 20,3 %о), с 1928 года она стала повышаться (1928 г. – 23,3 %о), и этот процесс продолжался до середины 30-х годов. В качестве причины роста уровня смертности автор снова называл начало «реконструкции народного хозяйства». [50] Также большой интерес для исторической демографии представляет книга «Население СССР за 70 лет» 1988 года издания [51]. В ней собран огромный фактический материал, но сохраняется свойственная эпохе социализма тенденциозность. Приведенные выше работы советских ученых – лишь небольшая часть того, что было написано исследователями в области демографии за годы существования советского государства. На данный момент большая часть этих работ сохраняет свою ценность с теоретической точки зрения из-за детальной разработанности ряда тем (брачность, рождаемость и т. д.). Только недостаток фактического материала и штампы, которые в социалистическом обществе оказались наиболее труднопреодолимыми, не дали ученым возможность проследить причинно-следственные связи в отношении некоторых процессов, а относительно изучения всех кризисных явлений, порочащих историю страны, проводившаяся работа сводилась к констатации догадок, либо такие исследования вообще не приветствовались, запрещались. 1989 год стал для отечественной демографии переломным. В апреле этого года в журнале «Вопросы истории» появилась статья директора Центрального государственного архива народного хозяйства СССР Цаплина В. В. «Статистика жертв сталинизма в 30-е годы» [52]. Статья и теперь представляет интерес с точки зрения полноты содержащихся в ней материалов переписи 1937 года. Но ряд исследователей обвиняют автора публикации в некритическом подходе к результатам переписи. Такое обвинение в данном случае вряд ли обосновано. Целью В. В. Цаплина было обнародование засекреченных более 50-ти лет статистических сведений, и он достиг этой цели, опубликовав статью, написанную в форме документального обзора. Материалы переписи, опубликованные Цаплиным, свидетельствовали о наличии голода в ряде районов страны в первой половине 30-х годов, о чрезмерно жесткой политике, проводившейся в отношении крестьянства в ходе коллективизации, и т. д. Примерные потери населения в 1927-1936 годах были определены В. В. Цаплиным в 8,6 млн. чел. [53] Статья Цаплина вызвала огромный интерес со стороны ученых. В печати стали появляться новые публикации, в которых рассматривались различные вопросы, связанные с переписью 1937 года, с демографической ситуацией, сложившейся в СССР в 20 – 30-е годы. Одна из таких публикаций – попытки небольшая статья результатов была экономиста переписи. комиссия Это под Марка более Тольца поздние «Репрессированная перепись» [54]. По мнению автора, были предприняты фальсификации Например, «доработки». создана руководством заместителя председателя Комитета партийного контроля Я. А. Яковлева, которая занималась «проверкой» точности данных переписи. [55] Из современных специалистов оценку переписи дали А. Волков, Ф. Д. Лившиц, Е. М. Андреев, Л. Е. Дарский, Т. Л. Харькова и другие. А. Г. Волков, являвшийся в 1990 году заведующим отделом демографии НИИ Госкомстата СССР, высказал мнение, что в 1937 году большого недоучета населения при проведении переписи не было. Он критиковал оценку, данную В. Н. Старовским, о недоучете 1,2 % населения, то есть двух миллионов человек, и склонялся к точке зрения Ф. Д. Лившица (недоучет 0,3 % или 450 тыс. чел.) [56], Е. М. Андреева, Л. Е. Дарского и Т. Л. Харьковой (недоучет 0,43 % или 700 тыс. чел.) [57], М. В. Курмана (недоучет 0,5–0,6 % или миллион человек). В качестве причин, предопределивших недоучет населения, Волковым были названы: проведение учета только наличного населения, сокращение срока переписи до одного дня (сокращение срока увеличило количество привлекаемых к работе счетчиков, увеличение количества счетчиков повлияло на их подбор и качество подготовки), неудачный выбор времени проведения переписи (ночь с 5 на 6 января – канун Рождества, и в этот период возрастает подвижность населения), отстранение работников ЦУНХУ от разработки проекта переписи, разработка окончательного варианта переписного счетчиков. [58] С. Максудов, оценивая результаты переписей 1926, 1937 и 1939 годов, считал, что перепись 1926 года недоучла 0,5 % населения, так как не было еще паспортов, в организации переписи имелись ряд недостатков и не сложилось у людей представления о переписи как о мероприятии, имеющем всемирно–историческое значение, а исход переписи 1937 года стал причиной завышения, хотя и незначительного, на 1,5–2 млн. человек, результатов переписи 1939 года. [59] Кроме материалов переписи 1937 года, в 90-е годы исследователям стали доступны и другие секретные документы, в результате чего ученые занялись детальным изучением демографических процессов в 20 – 30-е годы, появились новые темы для исследования. Одна из новых тем – репрессии. Некоторые аспекты этой проблемы освещались и ранее, но все рассматривавшиеся факты преподносились с точки зрения справедливой классовой борьбы. С конца 80-х годов XX века, когда кризис в сельском хозяйстве уже трудно было скрывать, о раскулачивании, произведенном в конце 20-х – первой половине 30-х годов, стали говорить как о трагедии крестьянства, как о причине, повлекший развал экономики страны. Оценке масштабов репрессий посвящены публикации В. Н. Земскова. [60] Автор, опираясь на архивные материалы, определил, что с 1921 года по 1 февраля 1954 года в СССР за контрреволюционную деятельность было осуждено, включая уголовников, 3 777 380 человек, из них 642 980 человек было приговорено к высшей мере наказания, 2 369 220 человек – к отбыванию наказания в лагерях и тюрьмах сроком до 25 лет. [61] Ссылаясь на справки Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ «Сведения о выселенном кулачестве в 1930 – 1931 годах», историк назвал следующие цифры, касающиеся численности высланных кулаков: в 1930– 1931 гг. 391 026 семей или 1 803 392 человека были отправлены на листа непрофессионалами, нечеткость инструкций для спецпоселение;

с Северного Кавказа было выселено 38 404 семьи (25 995 – на Урал, 12 409 - расселены по территории Северного Кавказа);

на Северный Кавказ было направлено 2 213 семей из Средней Азии;

на 1 июля 1938 года всего в трудпоселках страны находилось 997 329 трудпоселенцев. [62] Максудов С. опроверг «заниженные цифры» раскулаченных, приведенные Земсковым (4 миллиона человек): «4 миллиона – это только минимальное количество пострадавших, у которых имущество было отнято насильственно, еще 3 млн. человек – это оставшиеся без имущества по решению суда за неуплату непосильных налогов, еще 2–2,5 млн. человек – самораскулаченные, бросившие свое имущество и бежавшие в города и другие районы ради спасения своей жизни. В итоге – 10 млн. человек». [63] В ответ Земсков предложил разделить понятия «репрессированные» и «пострадавшие от коллективизации». Пострадавших было гораздо больше 10 миллионов, но они не подверглись репрессиям. Репрессированные – это кулаки первой, второй и третьей групп, то есть ссыльные и выселенные. [64] Среди ученых, занимающихся проблемой раскулачивания, можно выделить также Горинова М. М. (в своих исследованиях в 1990 году опирался на опубликованные архивные материалы и считал, что за 1930– 1931 годы по Советскому Союзу была выселена 381 тыс. семей или, примерно, 1 828,8 тыс. чел.) [65], Гинцберга Л. И. (придерживался мнения историков, которые писали, что с помощью насильственного переселения, кроме всего прочего, власти пытались обеспечить рабочей силой промышленность отдаленных районов страны;

автор уделяет большое внимание изучению условий проживания крестьян в местах ссылок) [66], Ивницкого Н. А., который был автором ряда крупных работ по истории коллективизации. [67] В своих исследованиях Ивницкий Н. А. отмечает, что в 1930–1931 годах по СССР 569,3 тыс. крестьянских хозяйств было «экспроприировано», причем большая часть хозяйств, не относилась к категории кулацких. На начало 1932 года в спецпоселках находились 1 421 380 человек. Эта цифра меньше, чем количество переселенных, что связано с высокой смертностью при перевозке и обжитии новых мест и бегством спецпереселенцев. Выселение кулаков продолжалось и после 1931 года. В 1932 году были высланы 71 230 человек, в их числе были 200 семей, отправленных в западную Сибирь с Северного Кавказа, в 1933 году выселению подвергались 268 091 человек. [68] Другая тема, заинтересовавшая ученых, и которую, по сути, тоже можно назвать новой, – национальная политика в СССР. М. М. Кучуков, характеризуя ситуацию, с сложившуюся годов, в области что с межнациональных этого периода взаимоотношений 20–х отмечал, сформировались «упрощенные представления о нации и национальных интересах, и основой такого упрощения были взгляды Сталина». [69] Проблемам Н. Ф. Бугая [70], межнациональных отношений посвящены работы Р. Г. Абдулатипова [71], Ю. П. Шарапова [72], А. В. Авксентьева и В. А. Авксентьева [73] и других. Р. Г. Абдулатипов в своей книге «Национальный вопрос и государственное устройство России» национальную политику рассматривал на макроуровне, то есть на уровне государства, законодательных актов. [74] Шарапов Ю. П. в статье «Вопреки гуманизму. О национальном шовинизме», помещенной в сборнике «Россия на рубеже XXI века», обратился к национальному мировоззрению со свойственным ему национализмом и интернационализмом. [75] В работах А. В. Авксентьева и В. А. Авксентьева освещаются вопросы, связанные с этнической историей Северного Кавказа. [76] Н. Ф. Бугай посвятил свои исследования изучению депортации народов, и начал рассмотрение этого вопроса с высылки казаков в 20-е годы. [77] Взаимоотношения казачества и Советской власти – одна из наиболее трагичных страниц в истории Северного Кавказа. Эта тема стала актуальной для исследователей в 90-е годы, и в то время появилось множество публикаций и монографий по этой проблеме: «Северный годы)» [80], В. Е. Щетнев Кавказ: «Расказачивание как социально-историческая эпоса (20–30-е и проблема» [78], В. П. Данилов «К истории расказачивания» [79], А. М. Гонов актуальные проблемы русского казачества: А. И. Козлов «Возрождение история современность» [81] и т. д. Одна из последних тенденций в исторической демографии – появление обобщающих исследований.

Монографии, где все демографические процессы, происходившие в обществе, рассматривались в комплексе, издавались в большом количестве до 1989 года, но, как мы уже видели, они страдали отсутствием объективности. С 1989 по начало 90-х годов в связи с экономическим кризисом и небольшим временным промежутком, который был дан ученым для изучения рассекреченных документов, публикация крупных трудов стала редкостью. Первые общие исследования по интересующему нас вопросу – это статьи в журналах и сборниках. К их числу можно отнести статью В. И. Козлова «Динамика населения СССР (Общий и этнодемографический обзор)», помещенную в журнале «История СССР» за 1991 год [82], статью Ю. А. Полякова «Воздействие государства на демографические процессы в СССР (1920 – 1930-е годы)» в журнале «Вопросы истории» за 1995 год [83] и т. д. В двухтысячном году были изданы две крупные работы, посвященные рассмотрению демографических процессов в СССР в конце 20-х – начале 30-годов. Первая работа – монография В. А. Исупова «Демографические катастрофы и кризис в России в первой половине XX века» [84] и вторая – коллективное издание «Население России в XX веке» [85]. В 2001 г. появилась монография В. Б. Жиромской «Демографическая история России в 1930-е годы.» [86]. Первую попытку изучить естественное и механическое движение населения на Северном Кавказе в рассматриваемый нами период предпринял в 90-е годы Кабузан В. М. [87] В его исследовании особый акцент делается на миграциях и этническом аспекте. Поскольку автор не ставил целью детально проследить развитие демографической структуры населения 20-х и 30-х годов, то этот вопрос освещен схематично. Подробно структура народонаселения на тот период в краевом разрезе учеными еще не изучалась. За годы существования советской и российской исторической демографии ученые много сделали для изучения динамики народонаселения в 20-е - 30-е годы XX века. Современные исследователи пытаются на основе новых документов, которые были недоступны советским демографам, восстановить картину о демографической ситуации в СССР в период коллективизации, но их успехи во многом обусловлены достижениями советских ученых в области методологии исторической демографии. Изменения в структуре народонаселения в СССР в период коллективизации давно интересовали и зарубежных исследователей. В течение нескольких десятилетий в Америке, Великобритании и других странах ученые, используя доступные материалы, производя различные подсчеты и сравнения, давали свои оценки событиям 20-х - 30-х годов. За границей исследования проводились по следующим направлениям: 1. определение достоверности переписей 1926, 1939 и 1959 годов и установление возможного коэффициента погрешности в их результатах;

2. установление количества репрессированных в годы сталинского террора;

3. оценка влияния голода 1932-1933 годов на демографическую ситуацию. Зарубежных исследователей, занимавшихся этими вопросами до конца 80-х годов ХХ века, согласно сделанным в их работах выводам, по мнению Е. Б. Гришаевой [88], можно разделить на 2 группы. Представители одной из них – Р. Конквест, С. Розфильд, М. Фешбах и другие. Они считали, что сталинская внутренняя политика в форме коллективизации, раскулачивания, изъятия хлеба у крестьян имела результатом гибель миллионов советских граждан, и еще десятки миллионов были заключены в тюрьмы, лагеря и высланы в спецпоселки. Роберт Конквест, ссылаясь на Ф. Лоримера (результаты его исследований были опубликованы в 1946 году в Женеве) и Д. Дарлимпле, занимавшуюся изучением голода на Украине (результаты ее изысканий появились на страницах журнала «Soviet Studies» в январе 1964 года), писал, что без архивных данных определить потери населения от голода 1932-1933 годов нелегко, но наиболее достоверна цифра в 5-6 миллионов смертей. В эти 5-6 миллионов входят не только умершие от голода, но и от болезней, вызванных голодом. Из общего количества смертей три миллиона приходится на Украину. По мнению Р. Конквеста, жертвами террора, связанного с коллективизацией и раскулачиванием, стали 10 миллионов кулаков. Последние данные взяты Р. Конквестом из труда Уинстона Черчилля «Вторая мировая война», в которой Черчилль отметил слова Сталина о том, что в Советском Союзе расправились с десятью миллионами кулаков, из них «громадное большинство» уничтожено, а остальные были высланы в Сибирь. Конквест Р. полагал, что около трех миллионов высланных погибли в исправительно-трудовых лагерях. [89] Другой представитель этого радикального лагеря, С. Розфильд, осуждал исследователей, которые, как он считал, преуменьшали масштабы террора в Советском Союзе в 30-е годы и не верили заявлениям о «необычайно» большом количестве заключенных в лагерях. Розфильд в доказательство своих выводов использовал данные переписи 1937 года, приводимые в своей работе А. В. АнтоновымОвсеенко, архивные материалы Американского посольства (послы собирали сведения о положении дел в России). Он призывал более критично относиться к переписи 1926 года и больше доверять статистическим данным о рождаемости в 30-е годы. По мнению Розфильда, сталинские репрессии и война 1941-1945гг. стали причиной смерти 37 миллионов человек. [90] Всех вышеперечисленных иностранных исследователей интересовала проблема голода, его влияние на демографическую ситуацию в СССР. С. Розфильд и Р. Конквест соглашались с А. В. Антоновым–Овсеенко в том, что в 1933 году на территории СССР проживало 156 миллионов человек [91], то есть, не поддерживали официально существующую в СССР точку зрения о высоком уровне воспроизводства населения в период коллективизации. М. Фошбах писал о десяти миллионах человеческих жизней, унесенных коллективизацией и голодом 1932-1934 годов. [92] Ко второй группе следует отнести английского историка С. Уиткрофта, Б. Андерсон и Б. Сильвера. Эти исследователи считали, что положение в Советском Союзе в конце двадцатых – тридцатые годы было менее удручающем, чем утверждали их оппоненты.

С. Уиткрофт занимался изучением демографических кризисов в СССР 1918–1922 и 1930-1933 годов, исследовал документальные материалы о лагерях. В качестве главной причины повышенной смертности в это время он называл голод. Ученый отмечал, что изучение кризисных процессов, происходивших во втором и третьем десятилетиях в России, затруднено, так как данные о ценах долгое время скрывались, в конце 20-х годов были прекращены исследования в области питания городского и сельского населения. Для проведения своих научных изысканий английский ученый пользовался постепенно открываемыми для исследователей документами, содержащими сведения о заболеваемости и уровне цен на продукты питания (на цены во многом влияла государственная ценовая политика через низкие закупочные тарифы и систему распределения), а для определения качества потребляемых продуктов питания использовал валовой продукт. Огромную ценность представляет разработанный учеными материал о системе питания населения: калорийность употребляемых в пищу продуктов, размер продуктовых пайков у различных групп населения. Представляет интерес предложенное автором разделение понятий «голод» и «голодание» или «недоедание». «Голодание» или «недоедание», по его мнению, является причиной повышения заболеваемости инфекционными болезнями и детской смертности. В отношении фальсифицированности результатов переписей Уиткрофт С. считает, что перепись 1939 года заслуживает доверия и не содержит серьезных искажений. [93] А цифру о численности заключённых в концентрационных лагерях в 9-10 миллионов человек, заявленную Р. Конквестом и С. Розфильдом, оспаривал, назвал несовместимой с общим количеством населения Союза – 167-168 миллионов человек, считал ссылки С. Розфильда на архив Американского посольства необоснованными из-за недостоверности сведений послов и определял число заключенных в 1939 году максимум в 4-5 миллионов человек (в 1933 году их было больше, так как репрессии 1933 года были масштабнее, чем в 1937 году). Для подсчетов численности населения С. Уиткрофт использовал возрастные таблицы, составленные органами статистики по результатам переписей 1926 и 1959 годов (в настоящее время ученые–демографы считают этот метод высокоэффективным). Наблюдаемая им образовавшаяся к 1959 году аномалия в возрастной группе населения 1900–1904 годов рождения в виде большой диспропорции в соотношении мужского и женского населения приводилась им в подтверждение имевших место репрессий и заключений в концентрационные лагеря, затронувших прежде вcего мужчин [94]. Другие сторонники «либерального» лагеря Б. Андерсон и Б. Сильвер осуждали С. Розфильда и ряд других исследователей за то, что последние смешивали понятия «дефицит населения» (суммирование умерших и не родившихся) и «вынужденная смертность» и в результате приводили в своих работах цифры, далекие от действительности. Кроме того, Сильвер Б. и Андерсон Б. критиковали своих оппонентов за отсутствие ссылок на источник, из которого взяты данные о количестве репрессированных, и за ссылки по этому вопросу только друг на друга. [95] Опубликованные в 1989 году в СССР результаты переписи 1937 года сняли многие спорные вопросы, и ученые занялись изучением новых материалов. Значительное количество исследований посвящено также и вопросам культурного строительства, в том числе культурного строительства в крае. Среди них можно выделить работы Фунтикова Н. И. и Пронина В. Б., проследивших развитие культурной сферы ставропольского села с конца ХIХ века по 1960 год [96], Соляникову А. М, осветившую состояние народного образования в первой половине ХХ века [97]. Критическим подходом к мероприятиям государства относительно целей ряда в области культуры, в первую очередь отличаются современные преобразований, исследования по культурной революции. В их число входит исследование Т. А. Булыгиной [98]. Методологическая база исследования. Для написания диссертации автором использованы следующие методы исторического исследования: историко-генетический, историко-типологический, историко-сравнительный и историко-системный [99]. Историко-генетический метод позволил рассмотреть демографическую структуру общества и состояние крестьянских хозяйств в развитии, проследить изменения, которые происходили в демографической и хозяйственной структурах сельского общества под воздействием политики коллективизации и раскулачивания. Историкотипологический метод дал возможность выявить общие тенденции, проявлявшиеся в разных сферах жизни деревни в изучаемый период. С помощью историко-сравнительного метода были сделаны сопоставления ряда наиболее важных общегосударственных, краевых и окружных показателей, характеризующих состояние демографической структуры общества, была предпринята попытка сравнить некоторые данные по ставропольской дореволюционной метод помог деревне, ставропольской советской доколхозной деревне и ставропольской деревне периода коллективизации. Историко-системный охарактеризовать ставропольскую деревню как систему взаимосвязанных элементов, где изменения в одном из элементов влекут за собой перемены в других. В диссертации также применены в сочетании формационный и цивилизационный подходы. Безусловно, при рассмотрении истории деревни 20-х – 30-х годов нельзя опустить идеи смены формаций, классовой борьбы, присущих формационному подходу, но в то же время необходимо подходить к проблеме коллективизации не только с точки зрения государственной необходимости, но и с точки зрения видения этого процесса крестьянином, с точки зрения его интересов, что и позволяет сделать цивилизационный подход. Источниковая база диссертационного исследования разнообразна, и ее можно классифицировать следующим образом: 1) документы из архивных фондов;

2) изданные сборники документов и материалов;

3) периодические издания;

4) законодательные акты;

5) речи и статьи государственных деятелей;

6) полевой материал. Первым и наиболее ценным источником материалов для написания диссертации послужили архивные фонды. Автор основывал свои рассуждения и выводы на документальных источниках пяти архивов: Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Государственного архива Ставропольского края (ГАСК), Государственного архива новейшей истории Ставропольского края (ГАНИСК). Фонды центральных архивов позволяют охарактеризовать общую ситуацию в СССР и округах СевероКавказского края на рубеже 20-х – 30-х годов. Из материалов ГАРФ фонд Верховного суда СССР (Ф. Р. 9474) дает возможность оценить степень правовой защищенности населения, ранее секретные документы описи 141 фонда Всероссийского Центрального Исполнительного комитета Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ф. Р. 1235) включают в себя сведения о местной администрации и применяемых местными органами власти методах управления, о беспризорности в регионах страны, о землеустройстве и так далее, фонд 4-го спецотдела Министерства внутренних дел СССР (Ф. Р. 9479) содержит обширную информацию о раскулачивании, спецпоселках и правах спецпоселенцев, фонд Совета Культурного строительства при Президиуме Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (Ф. Р. 6946) позволяет раскрыть планы государства, и проследить предпринятые им мероприятия по культурному преобразованию деревни. Информацию, отражающую различные стороны жизни села, можно найти в фонде ЦИК СССР (Ф. Р. 3316). Особенно большую помощь в написании диссертации оказали материалы РГАЭ. Практически исчерпывающая информация по статистике народонаселения края конца 20-х – 30-х годов была получена из фонда Центрального статистического управления при Совете Министров СССР (Ф. 1562). Дополнением к этим данным послужили планы и отчеты учреждений по руководству переселением в СССР, хранящиеся в фонде Ф. 5675. Для рассмотрения вопросов экономики деревни были использованы документы фонда Министерства финансов СССР (Ф. 7733), где содержатся сведения о налогообложении населения, данные о конфискации имущества кулацких хозяйств, фонд Министерства сельского хозяйства СССР (Ф. 7486) и фонд Народного комиссариата земледелия РСФСР (Ф. 478), где хранятся материалы о колхозах, землеустройстве, страховании в сельской местности, поголовье скота и другая информация, имеющая отношение к сельскому хозяйству. Также ценными при работе над диссертацией явились протоколы заседаний бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), хранящиеся в РГАСПИ (Ф. 17), поскольку раскрывают влияние коллективизации на все стороны жизни деревни. Обширный материал по теме диссертационного исследования находится в ГАСК, хотя значительная часть документов изучаемого периода была в свое время уничтожена. В числе использованных фондов можно выделить основные: фонд Ставропольского отделения Северо-Кавказского Полеводческого Союза (Ф. Р. 597), фонд Ставропольского окружного колхозно-кооперативного совета (Ф. Р. 2510), фонд Уполномоченного Северо-Кавказской краевой контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции по Терскому округу (Ф. Р. 1163), фонд Ставропольского окружного статистического бюро (Ф. Р. 596), фонд Исполнительного комитета Ставропольского окружного совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ф. Р. 299). В документах этих фондов рассматривается весь спектр вопросов жизнедеятельности деревни интересующего нас периода. Широтой охвата проблем отличаются также документы фонда Терского окружкома ВКП(б) (Ф. 5938), хранящиеся в ГАНИСК. Вторая группа источников, которая использовалась при написании диссертации – опубликованные документы и материалы. В свою очередь группу источников по социально-экономическому и общественному развитию деревни можно разделить на две части. Первую часть составляют сборники, подготовленные и изданные в советский период и вторую – сборники, выходившие с конца 80-х годов ХХ века. При составлении сборников документов в советский период к подбору материала подходили в соответствии с установками существовавшей государственной идеологии, поэтому в этих изданиях читается поддержка проводимой в конце 20-х – начале 30 годов политики коллективизации и раскулачивания. К числу таких работ следует отнести тематические сборники «Коллективизация сельского хозяйства на Северном Кавказе (1927-1937 гг.)» [100], «Наш край» [101], «Великий Октябрь и раскрепощение женщин Северного Кавказа и Закавказья (1917-1936)» [102] и сборники правовых актов: «Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам. 1917-1957» [103], «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК» [104]. Сборники постсоветского периода отличаются тем, что в них собраны документы, отражающие эпоху главным образом с негативной стороны.

Закрытость этих материалов в Советском Союзе не позволяла исследователям объективно оценить проводившиеся в деревне на рубеже 20х – 30-х годов преобразования. Теперь новые документальные сборники являются дополнением к сборникам советского периода. В числе сборников документов и материалов, изданных в 90-е годы ХХ века и в начале ХХI века необходимо особо выделить четырехтомник, подготовленный совместно Институтом российской истории РАН, Домом наук о человеке (Франция), центральным архивом ФСБ РФ, Институтом истории новейшего времени (Франция) и Российским государственным архивом экономики «Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 19181939» [105] и пятитомник, над проектом создания которого работали Российская Академия Наук, Федеральная архивная служба России, Центральный архив ФСБ РФ, Бостон колледж (США), Университет Торонто (Канада), Университет Мельбурна (Австралия), Бирмингемский университет (Великобритания) и Сеульский государственный университет (Республика Корея) «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939». [106] Знакомство определить цели с материалами государства, этих сборников ставились дает при возможность перестройке которые сельскохозяйственного производства на коллективную основу, методы, которые применялись при осуществлении хлебозаготовок, коллективизации, раскулачивания и главное – увидеть реакцию крестьян на проводимые преобразования. В постсоветский период появились также и другие, менее крупные сборники, в которых освещались некоторые аспекты жизни села в 20-е – 30-е годы. В частности, к таким сборникам можно отнести «Письма И. В. Сталина В. М. Молотову 1925-1936 гг.» [107], где прослеживается позиция Сталина по основным вопросам внутренней политики, в том числе по проблемам хлебозаготовок, голода, использования наемного труда ссыльных и так далее. Большой вклад в изучение крестьянского мировоззрения сделали составители сборников «Крестьянские истории: Российская деревня 1920-х годов в письмах и документах» [108], «Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг.». [109] В письмах, помещенных в этих сборниках, крестьяне выражали свое мнение о тех или иных государственных преобразованиях. Через письма жители села спорили о наиболее выгодных формах землепользования, просили юридической помощи. Особо следует выделить издания по демографии. В первую очередь это результаты переписи 1926 года – «Всесоюзная перепись населения 1926 года». [110] Последующие сборники – с данными переписи 1937 года [111], эти материалы смогли опубликовать только в 90-е годы, после рассекречивания архивных документов, с данными переписи 1939 года [112] и другие статистические издания [113]. Для демонстрации того, каким образом социальные катаклизмы влияют на развитие демографической структуры общества, при написании диссертации использовались опубликованные результаты переписей 1897, 1916, 1920 годов. [114] Значительную помощь в изучении ситуации в стране и крае оказали периодические издания, выходившие на рубеже 20-х – 30-х годов: газеты «Известия», «Молот», «Власть Советов», журналы «Вестник сельского хозяйства», «Власть Советов», «Спутник агитатора», «За работой», «Бюллетень Ставропольского Окружного Союза Сельско-Хозяйственных Кредитных и Производственных Кооперативов» и так далее. [115] В диссертации также использованы работы политических деятелей изучаемого периода - работы В. И. Ленина, И. В. Сталина, секретаря СевероКавказского Крайкома ВКП(б) А. А. Андреева [116]. Научная новизна диссертационного исследования заключается в следующем: 1) впервые эффективность выбора путей преобразования деревни в конце 20-х – начале 30-х годов оценивается через характеристику изменений, произошедших во всех основных сферах жизни села;

2) впервые при изучении ситуации, сложившейся на Ставрополье в период коллективизации, рассматривается демографическая структура сельского населения того периода времени;

3) характеризуется влияние культурной революции на изменение образа жизни и образовательного уровня ставропольских крестьян;

4) впервые предпринята попытка охарактеризовать влияние экономических и политических преобразований конца 20-х – начала 30-х годов на состояние единоличных хозяйств и личных подсобных хозяйств колхозников Ставрополья. Практическая значимость. Материалы могут оказаться полезными при подготовке проектов экономических реформ в дереве, так как, учитывая сделанные выводы, можно избежать «нововведений», которые не будут иметь успеха на российской почве. Кроме того, материалы диссертации могут быть использованы при разработке учебных курсов по Отечественной истории, истории Ставропольского края, подготовке спецкурсов, написании учебных пособий, дипломных работ, магистерских диссертаций. Апробация работы прошла в процессе выступлений на конференциях, при публикации статей в университетских сборниках. Структура диссертации. Диссертация состоит из введения, двух глав, включающих в себя восемь параграфов, заключения, приложений и библиографии. Положения, выносимые на защиту. 1. Аграрная политика государства в конце 20-х – начале 30-х годов повлияла на социально-экономические отношения и классовый состав сельского населения Ставропольского и Терского округов, способствуя изменению традиционного образа жизни деревни. 2. Состояние и развитие ставропольского села характеризуется противоречивыми тенденциями: с одной стороны, государственная политика по коллективизации и раскулачиванию способствовала стремительному повороту от традиционного образа жизни к современному, дала толчок развитию культурной сферы села, с другой, - стала причиной массовых миграций, вызвала падение рождаемости, рост смертности. 3. В ходе культурной революции были заложены основы всеобщей грамотности населения, новых форм общественной жизни и досуга, женщина получила возможность участвовать в политической, культурной и производственной жизни общества. 4. Государственная политика по перекачке средств из деревни в промышленность и объединение крестьян в производственные коллективы при недостаточной проработанности административных, хозяйственных и финансовых вопросов в создаваемых колхозах не могли способствовать повышению жизненного уровня колхозников в начале 30-х годов. 5. Государственная политика в деревне в конце 20-х – начале 30-х годов делала ведение единоличного хозяйства невыгодным, поэтому крестьяне-единоличники либо вступали в колхозы, либо уезжали из сел, либо сокращали размеры хозяйств, чтобы снизить налоги, избежать репрессий.

I. Сельское население Ставрополья накануне и в период массовой коллективизации: демографическое состояние, занятия и культурный облик. 1.1. Население Ставропольского и Терского округов по материалам переписи 1926 года.

Краткий обзор тематики исследований ученых-демографов и полученных ими результатов, представленный во введении, демонстрирует неоднозначность ситуации, сложившейся в исторической демографии. Получение учеными доступа к одним архивным документам при отсутствии других, где бы содержалась исчерпывающая информация о динамике населения 20 – 30-х годов, так как имели место плохой учет рождаемости и смертности, уничтожение статистических сводок, свидетельствующих о грубых нарушениях прав человека, сокрытие данных о жертвах голода 19321933 года и репрессий, осложняет изучение демографической ситуации в СССР, в целом, и в Ставропольском и Терском округах, в частности, на рубеже 20 – 30-х годов. Наибольшие затруднения при изучении народонаселения в интересующих нас Ставропольском и Терском округах вызывает отнесение населения тех или иных населенных пунктов к определенной территории и связано это с частным районированием Ставропольского края. 13 февраля 1924 года образовался Северо-Кавказский край с центром в городе Ростове, включавший, наряду с другими административными единицами, Ставропольскую и Терскую губернии. С октября того же года Ставропольская и Терская губернии были преобразованы в округа. Ставропольский округ состоял из десяти районов: Александровского, Благодарненского, Виноделенского, Дивенского, Курсавского, Медвеженского, Московского, Петровского, Туркменского и Ставропольского, а Терский округ из шестнадцати: Александрийского, Арзгирского, Архангельского, Воронцово-Александровского, Георгиевского, Горячеводского, Ессентукского, Кисловодского, Левокумского, Минераловодского, Моздокского, Наурского, Прикумского, Прохладненского, Степновского, Суворовского [1]. Такое районное деление сохранится ко времени переписи 17 декабря 1926 года [2]. В современные границы Ставропольского края входили следующие районы, принадлежавшие на момент переписи 1926 года Ставропольскому и Терскому округам: Александровский, Благодарненский, Виноделенский, Дивенский, Курсавский, Медвеженский, – Московский, Петровский, Арзгирский, Георгиевский, Левокумский, Ставропольский, Архангельский, Горячеводский, Туркменский, Воронцово Ессентукский, Александрийский, Александровский, Кисловодский, Минераловодский, Суворовский.

часть Моздокского, Прикумский, Степновский, В 1928 году Александровский, Левокумский, Наурский и Суворовский, а в 1929 году Архангельский, Горячеводский, Кисловодский, и Степновский районы Терского округа были упразднены. Московский район Ставропольского округа в 1929 году был переименован в ИзобильноТищенский. [3] В 1930 году, в связи с решением Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров, в Северо–Кавказском крае русские округа были ликвидированы. Районы подчинили непосредственно краевым органам, окружные организации к 15 августа прекратили свою работу. [4] 10 января 1934 года Северо– Кавказский край был разделен на два края: Северо–Кавказский с центром в городе Пятигорске и АзовоЧерноморский. Такое территориальное деление сохранялось и во время переписи 1937 года. [5] С 13 марта 1937 года Северо – Кавказский край стал именоваться Орджоникидзевским, с 26 марта его краевой центр был перенесен в г. Ставрополь. [6] За период с конца 20-х годов до середины 30-х годов в демографической структуре деревни произошли огромные изменения. Один из важнейших источников, который наиболее полно может охарактеризовать демографическую ситуацию в сельской местности Ставрополья накануне коллективизации - Всесоюзная перепись населения 1926 года. 3 сентября 1926 года вышло постановление ЦИК и СНК СССР о проведении Всесоюзной переписи населения. 27 сентября было издано постановление ЦИК и Совнаркома РСФСР о мерах содействия успешному проведению переписи [7]. Согласно инструкции по производству переписи, она должна была производиться на всей территории СССР, кроме наиболее отдаленных местностей Крайнего Севера, в декабре 1926 года. [8] Перепись началась 17 декабря 1926 года. В городах она длилась 7 дней, а в сельской местности – 14. Целью переписи был сбор сведений о наличном, а в городах – наличном и постоянном населении на 17 декабря. Ее результаты были опубликованы в 56- томном издании. Перепись выявила, что на территории Советского Союза к середине декабря 1926 года проживало 147 027 915 человек. [9] Численность жителей Северо – Кавказского края была 8 363 491 человек, в том числе Ставропольского округа - 727 585 человек и Терского - 643 369 человек. В Ставропольском округе находилось 1 027 сельских поселений и 667 148 сельских жителей, из них 6 494 – временно проживавших [10], в Терском – 1 010 сельских поселений с 458 653 жителями [11] и в их числе 9 873 – временно проживавших. [12] На территории Ставропольского округа был один город - Ставрополь и один поселок городского типа Изобильно-Тищенский, в которых проживало 8,3 % населения, поэтому данное исследование будет охватывать почти все население этого округа. В Терском округе было 8 городов и 1 поселок городского типа и сельское население составляло 71,3 %. [13] Для Ставрополья была характерна концентрация населения в относительно крупных населенных пунктах. Очень незначительная часть сельского населения Ставропольского округа жила в небольших по размеру населенных пунктах с численностью жителей до 99 человек. Такие поселки составляли более 57 % всех сельских населенных пунктов и в них проживало примерно 2,5 % населения округа (20,7 % из этих 57 % - поселения с числом жителей менее 10 человек). 14,8 % населения, или 98 527 человек, проживали в населенных пунктах с количеством жителей от 100 до 999 человек. Таких населенных пунктов в округе было 22,9 %. 22,8 % сельского населения или 152 412 человек проживало в 5,3 % населенных пунктов и численность жителей от 1000 до 4999 человек. Остальные 369 583 жителя – это примерно 59,9 % - жили в крупных селах с населением от 5000 до 10000 человек и больше. Крупные села округа с населением свыше 5 тыс. человек составляли 14,8 % всех населенных пунктов сельского типа.

В Терском округе больший процент сельского населения проживал в мелких населенных пунктах. В округе 3,7 % населения проживало в 66 % населенных пунктах с числом жителей до 100 человек. Поселения с численностью до 10 жителей составляли 29 % всех населенных пунктов округа, но в них проживало 0,35 % населения. Количество поселков в 100999 человек – 26,2 %. На них приходилось 16,3 % населения. Населенных пунктов в 1000 –5000 человек – 4,6 % с 25,3 % жителей. Крупных сел в Терском округе было меньше, чем в Ставропольском – 3,2 % и в них проживало 54,7 % населения. [14] Вышеприведенные данные имеют большое значение для рассмотрения вопросов, связанных с культурной революцией, так как всегда существовали сложности в медицинском и культурном обслуживании мелких хуторов. Самым густонаселенным районом, по данным Краевого статистического управления, в Ставропольском округе был Московский (29,6 человека на 1 кв. км). Высокой плотностью населения выделялись также Медвеженский (27,7 человек на 1 кв. км), Петровский (25,9 человек на 1 кв. км), Александровский (21,4 человека на 1 кв. км), Курсавский (21,7 человека на 1 кв. км). Самая низкая плотность была в Туркменском районе – 2,3 человека на 1 кв. км. Сельские местности Терского округа по отношению к Ставропольскому имели меньшую населенность. В Ставропольском округе в целом на 1 кв. км приходилось 19,5 человек (по данным переписи 21,8 [15]), а в Терском 16. К густонаселенным в Терском округе можно отнести Горячеводскийский район (31,6 человек на 1 кв. км), Воронцово– Александровский (27,4 человека на 1 кв. км), Архангельский (23,9 человека на 1 кв. км), Минераловодский (23,8 человека на 1 кв. км.), Кисловодский (23,5 человека на 1 кв. км.), Суворовский (22,6 человека на 1 кв. км.), Прохладненский (21,9 человека на 1 кв. км.). В остальных районах, кроме Наурского и Арзгирского, плотность населения составляла от 11 до 20 человек на 1 кв. км. [16].

Анализ гендерной структуры показал, что в целом на территории СССР женское население численно превосходило мужское: женщины составляли 51,7 % населения (75 984 563 человека), мужчины – 48,3 % жителей (71 043 352 человека). Такая же ситуация складывалась и в отношении Северо – Кавказского края: 4 336 945 женщин (51,85 %) на 4 026 546 мужчин (48,5 %). [17] В сельской местности края процент женщин был выше и составлял 51,95 %. [18] В Ставропольском и Терском округах, по отношению к союзным и краевым показателям, разрыв в процентном соотношении мужчин и женщин был больше. В Ставропольском округе на 52,42 % женщин (381 393 человека) приходилось 47,58 % мужчин (346 192 человека), в Терском на 52,06 % женщин (334 930 человек) 47,94 % (308 439 человек) мужчин. В сельской местности обоих округов соотношение было следующим: 47,64 % (317 855 человек) мужчин и 52,36 % (349 293 человека) женщин на Ставрополье и 48,09 % (220 557 человек) мужчин и 51,91 % ( 238 096 человек) женщин в Терском округе. Необходимо отметить, что в сельской местности Ставропольского и Терского округов ситуация была лучше, чем в городских поселениях. В Ставропольском округе у городского населения разница в процентном отношении мужчин и женщин была больше на 0,75 %, в Терском - на 0,5 %. [19] На территории рассматриваемых нами округов проживало население 190 народностей. В целом в округах преобладало русское население. В Ставропольском округе в 1926 году русские составляли 68,1 % (454 551 человек), в Терском - 81,9 % (373 538 человек). В сельской местности Ставропольского округа 60,9 % (406 438 человек) населения были русские и прослеживалась тенденция роста доли русских в селах Ставрополья с 1897 года (в конце XIX русскоязычное население было представлено 52,15 %), в Терском 56,1 % (25 062 человека) (в отношении Терского округа данные переписей 1897 и 1926 годов трудно сопоставимы, так как с конца XIX века до 1926 года на территории бывшей Терской области было проведено несколько административных делений). Второй по численности национальностью были украинцы:

36,8 % (245 человек) в Ставропольском округе в целом и 35,9 % (239 697 человек) в сельской местности, 42,3 % (194 083 человека) в Терском округе и 35,2 % (161 492 человека) в сельской местности округа. Статистические данные свидетельствуют, что доля украинцев к 1926 году на территории Ставрополья по сравнению с концом ХIХ столетия сократилась (в 1897 году переписью по селам Ставропольской губернии было зарегистрировано 39,91 % украинцев). [20] Кабузан В. М. приходит к выводу, что причина этого процесса заключается в постепенной ассимиляции украинцев русским населением. [21] Значительную часть сельского населения в Терском округе составляли немцы – 3,5 % (7 672 человека), осетины – 1,4 % (6 438 человек) и армяне 1,08 % (4 967 человек). Остальные народности каждая по численности не превышала 1 % населения. В сельской местности Ставропольского округа более 1 % составили только немцы – 1,2 %, причем их доля в сельской местности Ставропольского округа несколько увеличилась по сравнению с концом ХIХ века, на 0,18 %. [22] Что касается распределенности населения по народностям в районах, входящих в современные границы Ставропольского края, то русское население преобладало в сельских поселениях Александровского (92,2 %), Благодаренского (около 81 %), Медвеженского (58,9 %), Московского (94,4 %), Петровского (58,8 %), Ставропольского (89,1 %), Воронцово– Александровского (60,6 %), Георгиевского (58 %), Горячеводского (59,7 %), Минераловодского (33,1 %), Прикумского (84,3 %), Александрийского (88,6 %) и Архангельского (75,8 %) районов. Украинцы по численности населения занимали первое место в Виноделенском Арзгирском (74,3 %), Дивенском (69 %), (88,6 %), Курсавском Левокумском (80,6 %), (51,5 %), (86,6 %), Ессентукском Суворовском (54,2 %), Степновском (55,6 %) районах. Немцы не составляли большинства населения ни в одном районе, но проживали они преимущественно в Степновском (4 354 человека), Горячеводском (4 331 человек), Благодарненском (3 181 человек), Виноделенском (2 792 человека), Архангельском (1 640 человек), Ставропольском (989 человек) и Курсавском (400 человек) районах. Четвертое по численности население Терского округа – осетины – были расселены главным образом в Моздокском и Прохладненском районах, не принадлежащих на данный момент Ставропольскому краю. Армянское население было разбросано по всем районам, кроме Ессентукского. 66,9 % всего армянского населения Ставропольского и Терского округов, проживавших в сельской местности, было сконцентрировано в Степновском районе. Там их насчитывалось 3 717 человек и они составляли 13,82 % населения района. Особо среди населения необходимо выделить туркмен. В Терском округе они были немногочисленны, но в Ставропольском по численности стояли на четвертом месте и проживали преимущественно в Туркменском районе. Их количество в сельской местности округа составляло 4 054 человека. Кроме того, на территории округов жили: ногайцы, белорусы, цыгане, евреи, калмыки, кабардинцы, литовцы, латыши и т.д. В селах Ставропольского и Терского округов переписью также были учтены 795 иностранцев. [23] Некоторые нерусские народности не владели своим языком или просто для общения использовали языки других народов. Например, более чем две трети украинцев Ставропольского округа говорили на русском языке. Но греки, немцы, эсты, калмыки, цыгане, туркмены и ряд других народностей говорили на своем родном языке и это затрудняло управление ими. [24] В частности, один из двадцатипятитысячников, Фролков Л. У., жаловался, что трудно ему вести среди населения какую-либо работу, так как местные жители говорили на немецком языке, а он его не знал. [25] Довольно часто уровень грамотности у представителей нерусских национальностей был выше, чем у русских. Например, в Ставропольском округе у эстов процент грамотности был 79,7 %, у немцев 54 %, а у русских 35,9 %. [26] Переписью 1926 года учитывались в качестве этнической группы и казаки. Принадлежность к казацкому населению регистрировались на личных листках путем дополнительного ответа на вопрос о народности. Является ли гражданин казаком, или не является, определял сам опрашиваемый, как и в случае с народностью, с той лишь разницей, что при установлении, к какой народности относится человек, согласно инструкции, не достаточно было удостоверится беглым ответом, а необходимо было при помощи дополнительных вопросов выяснить его действительное происхождение. [27] В сельской местности Ставропольского округа к казакам себя отнесли 7 867 человек, из них женщин –4 105 человек, мужчин – 3 762 человека. Большая часть казацкого населения концентрировалась в Александровском районе. Там проживало 38,7 % казаков округа, 13,5 % казацкого населения приходилось на Ставропольский район, 11,8 % - на Курсавский, 10,77 % - на Виноделенский, 25,2 % были разбросаны по остальным шести районам. [28] Что касается возрастной структуры населения изучаемых округов, то необходимо отметить, что в некоторых возрастных группах прослеживались аномалии. Согласно данным переписи, первая возрастная группа, в которой четко проявлялась диспропорция – это дети от 4 до 11 лет. Если принять количество детей сельской местности Ставропольского округа, которым на 17 декабря 1926 года не исполнилось еще одного года за 100 %, то детей, которым был 1 год по отношению к младенцам, было 72,3 %, 2 года – 65,5 %, 3 – года 72,3 %, 4 года – 42,6 %, 5 лет – 47,9 %, 6 лет – 48,7 %, 7 лет – 37,3 %, 8 лет – 44,7 %, 9 лет - 34,2 %, 10 лет – 45,4 %, 11 лет – 48,1 %, 12 лет – 76,6 %, 13 лет – 66,7 %.

В Терском округе процентное соотношение детей было ровнее, но тенденция прослеживалась та же. Детей 1 года было 85,2 % от числа младенцев, 2 лет – 87,7 %, 3 лет – 81,4 %, 4 лет – 56,1 %, 5 лет – 58,6 %, 6 лет – 61,3 %, 7 лет – 43,8 %, 8 лет – 52,6 %, 9 лет – 42,6 %, 10 лет – 52,8 %, 11 лет – 52,7 %, 12 лет – 85,4 %, 13 лет – 76,7 %. [29] Деформация объяснима годами рождения. Те, которым в 1926 году исполнилось 4 – 11 лет, родились в период между 1915 и 1922 годами, то есть во время Первой мировой и Гражданской войн. Отчасти на общие показатели процентного соотношения детей разных возрастов влияла текущая детская смертность. Но главной причиной снижения рождаемости были военные действия, уход на фронт мужского населения. Двенадцатилетние дети родились 1914 году, в первый год первой мировой войны, но зачаты были в 1913 году, поэтому резкое падение рождаемости началось с 1915 года, а высокая рождаемость в 1914 году, по сравнению с 1913 годом, демонстрирует поступательное развитие страны накануне войны. За мировой войной началась гражданская, и кульминацией стал голод 1921 года, следствием которого была низкая рождаемость в 1922 году. Но введение НЭПа в 1921 году сказалось на последующем улучшении демографической структуры села. С 1923 года стала расти рождаемость. Катаклизмы, случившиеся в России в первом – начале второго десятилетия XX века, оказали влияние на половозрастную структуру общества. Увеличение диспропорции в процентном соотношении мужского и женского населения в сторону уменьшения численности мужчин начиналось с возрастной группы 20–24 лет. Материалы переписи показывают, что в сельской местности Ставропольского округа женское население этой группы составляло 54,1 %, а мужское - 45,9 %, в то время как в группе 15–19-летних соотношение было 52,6 % и 47,4 %, у 10–14-летних – 50,4 % и 49,6 %. В возрастной группе 20–24 лет значительная диспропорция наблюдалась у молодых людей 22–24 лет. Среди двадцатидвухлетних мужчин было 42,2 %, женщин -57,8 %, среди двадцатитрехлетних мужчин – 39,2 %, женщин – 60,8 %, среди двадцатичетырехлетних – 45,65 % мужчин и 54,35 % женщин. [30] Мужчины, которым в 1926 году было 22 года и больше, участвовали в военных действиях и этим объясняется диспропорция в соотношении полов. Войны также сказались на половой структуре более зрелых возрастов. В Терском округе доля мужского населения была немного больше, но тенденция была также ярко выражена: двадцатидвухлетние – 47,7 % мужчин и 52,3 % женщин, двадцатитрехлетние – 43 % мужчин и 57 % женщин и двадцатичетырехлетние – 46,1 % мужчин и 53,9 % женщин. [31] На результаты переписи 1926 года по вопросу семейного положения повлиял принятый 19 ноября 1926 года «Кодекс законов о браке, семье и опеке», который признал фактический брак, то есть уравнял фактический и зарегистрированный браки. [32] Кроме этого, согласно новому Кодексу, брачный возраст для женщин, установленный «Кодексом законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве» от 16 сентября 1918 года, поднимался с 16 до 18 лет [33], но нововведение было сделано за месяц до переписи, поэтому сколько-нибудь значительных последствий не имело, особенно в традиционном обществе. Брачный возраст для мужчин остался на уровне 18 лет. В сельской местности традиционно были распространены ранние браки, в первую очередь среди женщин. В Ставропольском округе к 17 декабря 1926 года в браке состояли 1,8 % женщин пятнадцати лет, 1,2 % шестнадцати лет, 10,2 % - семнадцати лет, 30,7 % - восемнадцати лет и более половины девятнадцатилетних – 55,3 %. В городе не было зарегистрировано ни одного брака среди жительниц 15 лет, среди шестнадцатилетних замужем был 1 % женщин, среди семнадцатилетних – 5 %, восемнадцатилетних – 14,9 %, а среди девятнадцатилетних – менее трети – 28,7 %. Среди мужского населения сельской местности 0,1 % пятнадцатилетних имели семью, в городах таких ранних браков зарегистрировано не было. В 18 лет 14,1 % мужчин сельской местности были женаты и в 19 лет - 40,5 %. В городских поселениях 2 % восемнадцатилетних и 6,4 % девятнадцатилетних мужчин имели семью (все расчеты о количестве браков даны без учета распавшихся семей). [34] Разводы в сельских семьях были достаточно редким явлением, хотя их количество в советский период, по сравнению с дореволюционным, значительно увеличилось, что связано с проводившейся в советском государстве политикой по изменению роли женщины в семье, обществе и производстве. Если переписью населения Российской империи 1897 года по уездам (без городов) Ставропольской губернии было зарегистрировано 79 разведенных мужчин и 58 разведенных женщин [35], то переписью 1926 года по сельской местности Ставропольского округа было зарегистрировано уже 676 разведенных мужчин и 1 872 разведенные женщины [36]. Разводы чаще случались в молодых семьях и были более характерны для города. В 20-е послевоенные годы разведенные мужчины быстрее создавали новые семьи, поэтому количество разведенных женщин было значительно больше, чем количество разведенных мужчин (хотя повышенная мужская смертность во время войн и голода не дает возможности объективно охарактеризовать происходившие процессы), следовательно, о распространенности разводов можно судить по количеству ставших свободными в результате бракоразводного процесса женщин. В Ставропольском округе в городе 4,6 % женщин семнадцати лет от числа сверстниц, состоящих или состоявших в браке, были в разводе. Этот процент снижался в среди более восемнадцатилетних старших возрастах, до 0,8 %, но пика затем среди увеличивается достигнув двадцатитрехлетних, составив 6,2 %. Количество разведенных женщин старше 23 лет с годами уменьшалось, имея в разных возрастах некоторые колебания, не нарушавшие общей тенденции. В селе среди женщин самый высокий процент разведенных был у двадцатидвухлетних - 2,8 %. Среди мужского населения в городе наибольший процент разведенных был в возрастной группе 18–19 лет. Переписью зарегистрировано, что на восемнадцатилетних приходилось 13 состоящих в браке и один разведенный, что составило 7,14 %, на девятнадцатилетних 35 браков и один разведенный – это 2,8 %. В сельской местности максимальный процент разведенных к числу состоящих в браке сверстников - 1,6 % - у девятнадцатилетних. [37] Доля вдов в сельской местности была меньше, чем в городе, но везде достаточно высокой. Причина – войны и голод первых двух десятилетий XX века. В селах Ставропольского округа численность вдов резко возрастает среди двадцатипятилетних. В возрастной группе 24 лет зафиксировано 2,4 % вдов по отношению ко всем заключавшим брак в этом возрасте. У двадцатипятилетних эта цифра увеличивалась до 4,3 % и продолжала расти в старших возрастных группах. Среди двадцативосьмилетних было уже 6,9 % вдов, среди женщин 30–34 лет – 10,8 %. Доля вдовцов, как и разведенных, значительно ниже. В группе 20–39 лет в селе она не превышала 0,8 % (20–21 год – 0,3 %, 24-26 лет - 0,5 %), а городе 1,3 % (22 года – 0,2 %, 25-26 лет – 0,6 %, 27–28 лет - 0,3 %, 29 лет – 1,3 %). [38] В Терском округе демографическая ситуация мало отличалась от той, которая складывалась в Ставрополье, но были и свои особенности: большее количество браков среди мужчин и женщин до 18 лет, резкий рост численности вдов с 22–23 лет, что связано с распространением ранних браков, больший процент состоявших в браке, за исключением мужчин сельской местности. [39] Характеризуя занятость сельских жителей, прежде всего необходимо отметить, что в Ставропольском округе самодеятельными (то есть имеющими самостоятельный источник средств существования, включая стипендии, пенсии, доходы от сдачи в наем жилья и так далее [40]) были 394 519 человек (из которых 206 699 мужчин и 187 820 женщин) или более 59 % населения, а в Терском округе соответственно 251 526 человек или 54,8 % населения. [41] Среди самодеятельных в сельской местности Ставрополья по главному занятию выделялся небольшой процент рабочих по сравнению с их долей в станицах Терского округа. Это было связано с исторически сложившимися особенностями количестве в Терского Терском округа: округе, большим которым количеством приходилось бедноты и безземельных среди казацкого населения, проживавшего в большом заниматься неземледельческим трудом, батрачеством, так как совмещение военной службы с занятием сельским хозяйством для экономически слабых хозяйств было не под силу и они чаще разорялись, большим количеством неземлеустроенных переселенцев [42], большим числом кустарей, рабочих, занятых на транспорте, и так далее из–за необходимости обслуживания курортов, городов и железнодорожной ветки. [43] В селах Ставрополья доля рабочих от общего числа самодеятельного населения составляла 3,5 % (13 720 человек), из которых 59,2 % - это мужчины, 40,8 % - женщины, а в Терском округе 9,1 % (22 927 человек, из них мужчин 62,6 % и женщин 37,4 %). На Тереке была больше численность рабочих на сельскохозяйственных предприятиях (0,3 % самодеятельных работало на этих предприятиях, в отличие от ставропольских сельхозпредприятий, где было занято 0,1 % населения), в фабрично-заводской промышленности (0,2 % против 0,1 % в Ставропольском округе), в кустарно-ремесленной промышленности (0,3 % против 0,1 %), на железнодорожном транспорте (0,4 % против 0,1 %) и на прочих видах транспорта (0,01 % против 0,001 %), в строительстве (0,02 % против 0,01 %), в учреждениях (0,04 % против 0,02 %), в торговле и кредитных заведениях (0,02 % против 0,01 %) и в некоторых других отраслях. [44] После революции 1917 года, благодаря государственной политике в отношении батрачества и измельчению крестьянских хозяйств, количество наемных работников в частных хозяйствах уменьшилось, но вследствие введения нэпа такое явление как батрачество сохранялось. По переписи 1897 года в Пятигорском округе (без городов) Терской области из самодеятельного населения в качестве прислуги, поденщиков и т. д. работало 7,9 % жителей [45], в сельской местности Ставропольской губернии 5,4 % (9 001 человек). [46] В 1926 году переписью по Ставропольскому округу в качестве наемных рабочих в крестьянских хозяйствах было зарегистрировано 1,9 % самодеятельных сельских жителей (7 506 человек), в Терском 4,8 % или 12 043 человека. [47] Процент служащих по главному занятию в сельской местности Терского округа также был выше (2,2 % или 5 455 человек), чем в селах Ставрополья (1,6 % или 6 420 человек) [48], поскольку в терских станицах была большая доля грамотного населения. Казаки заботились об открытии в своих станицах школ, чтобы их дети без различия пола смогли получить хотя бы небольшое образование, и, кроме того, родители считали обязательным посещение школы детьми до 13–14 лет [49]. Сельские общины Ставропольской губернии также организовывали школы, но в эти школы ходили преимущественно мальчики, а родители не считали регулярное посещение школы детьми важным занятием. [50] Из-за большей заботы об образовании в казацких станицах Терский округ учителями. Также терские станицы лучше были обеспечены врачами, так как традиционно с XVIII века на Северном Кавказе медицинским обслуживанием обеспечивалось прежде всего военное население [51]. Кроме того, большее количество медицинского персонала на Тереке было обусловлено и курортной зоной. Служащих по основному занятию среди самодеятельных (без преподавателей, врачей, работников культурных учреждений, младшего обслуживающего персонала и работников гигиены, личной прислуги) в Терском округе было 0,64 % от численности населения, проживавшего в сельской местности, а в Ставрополье - 0,44 %. Служащие в обоих округах были представлены главным образом мужчинами (в сельском хозяйстве, например, 91,2 % по Ставропольскому округу и 93,5 % в Терскому) [52], что лучше был обеспечен объясняется более высоким процентом грамотных мужчин (в селах Ставрополья по отношению ко всему сельскому населению округа грамотных мужчин было 22,98 %, женщин – 12,9 %, в сельской местности Терского округа мужчин – 24,54 %, женщин – 14,98 % [53]), так как родители в первую очередь отдавали в школу мальчиков, а к девочке традиционно было отношение как к будущей домашней хозяйке. Более того, мужчин обучали грамоте во время прохождения военной службы. Из медико-санитарного персонала в селах Ставропольского округа в 1926 году было 29 врачей, 13 ветеринаров, 3 зубных врача, 164 фельдшера и акушерки. Медико-санитарный персонал состоял на 51,8 % из мужчин и на 48,2 % из женщин, хотя сокращение разницы в процентном отношении мужчин и женщин в данном случае достигалось за счет большого числа (69 человек) женщин-санитарок и сиделок. В сельской местности Терского округа работали 52 врача, 11 ветеринаров, 6 зубных врачей, 142 фельдшера и акушерки, 26 фармацевтов, 8 медицинских сестер, 59 санитаров и сиделок. Несмотря на то, что в Терском округе медиков было больше, чем в Ставрополье, в обоих округах медицинское обслуживание было недостаточным. На одного врача в Терском округе приходилось 8 820 человек, включая младенцев, а на Ставрополье ситуация была еще сложнее: на 1 врача приходилось 23 005 человек. Если учитывать и фельдшерскоакушерский персонал, то на одного медицинского работника с высшим или средним специальным образованием в сельской местности Терского округа приходилось 2 364 человека, а в Ставропольском округе более 3 456 человек. [54] В конце 20-х – начале 30-х годов из-за отсутствия возможности сразу обеспечить сельское население необходимым количеством медиков при организации полевых работ для колхозников по бригадам и единоличников из бедноты и середняков открывали пункты (то первой есть помощи, лицами, укомплектованные медиками-непрофессионалами окончившими кружки первой помощи, в том числе и ускоренные). Эти пункты должны были работать под наблюдением находившегося в ближайшем населенном пункте медперсонала. Лиц, подготовленных для оказания первой помощи, обеспечивали медикаментами от Здравотдела и Аптекоуправления. Кроме того, хутора, где не было медперсонала, пытались снабдить аптечками первой помощи. Предпринимались меры распространить общие знания по санитарии и гигиене среди всего населения [55]. На время полевых работ в сельские местности, не имевшие медицинских работников, из городов перебрасывали медперсонал, в крупные колхозы и места расположения МТС направляли передвижные зубоврачебные кабинеты [56] и так далее. Но всего этого было не достаточно, тем более что даже то, что было намечено в планах, не выполнялось. Медперсонал крайне редко посещал полевые бригады и обследовал столовые, кладовые. На Ставропольский район из дополнительного медперсонала был выделен врач – зубной, но только один и с передвижным кабинетом на 2 месяца. [57] В сельских школах Терского округа работал 731 учитель (учительский персонал в округе состоял на 60,9 % из женщин и на 39,1 % из мужчин), в сельских школах Ставропольского округа было 1 075 учителей (из них 70,5 % - женщины и 29,5 % - мужчины). Преподавательский состав в количественном отношении не удовлетворял потребности деревни в тот период. В сельской местности Терского округа один учитель приходился на 184 ребенка 7-18 лет, что лишь на немного лучше ставропольских показателей. В Ставропольском округе один учитель приходился более чем на 187 детей. Причиной и следствием этого была низкая грамотность населения сельской местности. В городских поселениях Ставропольского округа в этот период приходился один учитель на 41 ребенка, а в Терском округе один учитель на 64–65 детей. [58] Частнопрактиковавшие врачи и учителя ситуацию с медицинским обслуживанием и образованием в сельской местности коренным образом изменить не могли. В Ставропольском округе к лицам свободных профессий в 1926 году относились 1 зубной врач, 14 фельдшеров и акушерок, учителей, в Терском округе 1 врач, 2 зубных врача, 8 фельдшеров и акушерок, 7 учителей. В городских же поселениях Терского округа, например, к 247 врачам, 29 зубным врачам, 182 фельдшерам и акушеркам, работавшим в государственных учреждениях, добавлялись из частнопрактикующих 13 врачей и ветеринаров, 26 зубных врачей, 17 фельдшеров и акушерок. [59] Хозяев Терского округа, использовавших в своих земледельческих, скотоводческих и садовых хозяйствах наемный труд, было почти в два раза больше, чем в Ставропольском округе и они составляли 10,2 % от общего количества хозяев, занимавшихся сельским хозяйством с привлечением и без привлечения рабочей силы со стороны и членов артелей. Всех хозяев, прибегавших к найму рабочих было также почти в два раза больше, чем в Ставропольском округе и они составляли 3 % от общего числа самодеятельных в сельской местности, на Ставрополье же их было 1,4 %. Причем из всех хозяев, использовавших наемный труд в Терском округе, 96,5 % - это земледельцы, скотоводы и имевшие огороды и сады, а 3,5 % владельцы различных мастерских, кондитерских т.д. Женщины-владельцы хозяйств, мастерских, кондитерских и т. д., где привлекались наемные рабочие, составляли 13,6 %. [60] В Ставропольском округе также основная масса наемных рабочих приходилось на сельское хозяйство и из всех хозяев, имевших в своих хозяйствах наемных рабочих, 96,5 % были владельцами садов, огородов, земледельцами и скотоводами. [61] НЭП способствовал развитию в 20-е годы кустарно-ремесленного производства. Как уже было сказано, местоположение Терского округа способствовало тому, что там было больше ремесленных мастерских, булочных и так далее, тем не менее, в Ставрополье предпринимательство также развивалось: в сельской местности Терского округа было 1 163 владельца башмачных и сапожных мастерских, 648 владельцев швейных мастерских, 58 владельцев хлебопекарен и кондитерских, 62 владельца гончарных и горшечных мастерских и так далее, в селах Ставропольского округа было 773 владельца башмачных и сапожных мастерских, 652 хозяина швейных мастерских, 46 владельцев хлебопекарен и кондитерских, 17 владельцев гончарных и горшечных мастерских. В сельской местности Ставропольского и Терского округов в 1926 году была примерно равная доля хозяев, использовавших в хозяйствах или на частных предприятиях только труд членов семьи и членов артелей. В Ставропольском округе это было 25 % самодеятельных (25 % - 98 790 человек, 87,9 % мужчин и 12,1 % женщин;

99 % представителей этой категории, занимались сельским хозяйством, а остальные 1 % хлебопечением, кузнечным и слесарным делом, строительством, извозом, торговлей и т.д.), в Терском округе – это 25,5 % самодеятельного населения. 4,2 %, самодеятельных в сельской местности Ставропольского округа, а в Терском округе 4,3 % были отнесены переписью к категории одиночек (занимались они преимущественно сельскохозяйственным трудом). 63,3 % сельского населения Ставрополья являлись членами семьи, помогавшими в ведении хозяйства;

в Терском округе доля не имевших своего хозяйства, а помогавших, была несколько меньше – 54,7 %. [62] Выше приведена классификация самодеятельного населения по главным занятиям, но если учитывать и побочные занятия, то процент вовлеченности населения в различные отрасли производства и культуры увеличится. Например, в Терском округе, этот процент вовлеченности по отраслям возрастет на 5 %, к имеющему количеству учителей и медицинского персонала, дополнительно прибавляются 11 фельдшеров, 5 медработников, 22 учителя и т.д. Но это, опять-таки, не влияло коренным образом на ситуацию с медициной и образованием. В качестве учителейсовместителей могли работать агрономы и медики. Во-первых, на побочный вид деятельности выделялось значительно меньше времени, а, во-вторых, отсутствие необходимых знаний влияло на качество работы. [63] Таким образом, анализ переписи 1926 года позволяет раскрыть демографическую коллективизации, демографию села. структуру что в советского общества оценить, структуры накануне насколько сельской последующем поможет преобразования в деревне в конце 20-х – начале 30-х годов повлияли на Состояние демографической местности Ставрополья в середине 20-х годов ХХ века определялось событиями первых двух десятилетий столетия. Войны и голод 1921 года определили диспропорцию в численности мужского и женского населения. Значительная диспропорция наблюдалась также и в возрастной структуре. Политика советской власти в первые годы своего существования способствовала трансформации традиционной крестьянской семьи, в первую очередь изменению роли женщины в семье, что вызвало увеличение количества разводов по сравнению с дореволюционным периодом и фактическое повышение брачного возраста для женщин. Что касается классификации сельского населения Ставропольского и Терского округов по роду занятий, то особо следует отметить, что большая часть жителей занималась сельским хозяйством, причем основная доля проживавших в селе являлась членами семьи, помогавшими в хозяйстве. Крайне малочисленными, особенно на Ставрополье, были прослойка интеллигенции и доля рабочих. В селе в середине 20-х годов одновременно с промышленными государственными предприятиями существовала и кустарная промышленность, компенсировавшая до некоторой степени недостаточный выпуск товаров народного потребления госпредприятиями.

1.2. Миграции населения Ставропольского и Терского округов на рубеже 20-х – 30-х годов ХХ века.

Коллективизация, раскулачивание и последовавший за ними голод стали не только причиной уменьшения естественного прироста населения, но и причиной массовых миграций населения. На усилившиеся в конце 20-х – начале 30-х годов миграционные процессы обращали внимание в 30-е годы в ЦУНХУ. И. А. Краваль в отчете И. В. Сталину и В. М. Молотову об итогах переписи 1937 г. писал, что численность городского населения в 1937 г. выросла до 51,9 млн. человек против 26,3 млн. человек, зарегистрированных переписью 1926 г. По его словам «таких темпов роста городского населения (удвоение за 10 лет) не знает и не знала ни одна страна в мире», так как «удельный вес городского населения во всем населении вырос до 31,2 % против 17,9 % в 1926 г.» [1]. Краваль в отчете также приводил данные о количестве городских поселений (городов, рабочих поселков, поселков городского типа): с 1926 г. по 1937 г. их численность увеличилось с 1 925 до 3 208. Одновременно Краваль отмечал, что с ростом числа городов шел процесс их укрупнения. В 1926 г. было 86 городов с населением более 50 тыс. человек, а в 1937 г. их стало 159, по переписи 1926 года было 3 крупных города с численностью жителей более 500 тыс. человек, а за 10 лет их стало 8. [2] О высокой мобильности населения в конце 20-х – 30-е годы в своих исследованиях также пишут Е. А. Осокина [3], М. М. Горинов [4] и многие другие современные исследователи. Сложность в изучении переселенческих процессов вызывается плохим учетом населения. Начальник УНХУ РСФСР Н. Соловьев и начальник сектора учета населения и здравоохранения И. Гуревич в 1934 г. отмечали, что принятие или корректировка местных исчислений в отношении сельского населения затруднены вследствие того, что не выявлена численность выбывших из села. Почти ни на одной территории, куда они, как указывается, выбывали, их не учитывали. Новые же миграционные процессы затрудняли устранение разрыва между местными данными и расчетами по РСФСР [5]. И. А. Краваль в 1937 г. обращал внимание на то, что ошибки в расчетах численности населения по отдельным территориям происходят из-за «никуда не годной» организации системы прописки и выписки, осуществляемой органами милиции, и полного отсутствия учета механического движения населения в сельской местности [6]. Тем не менее, в органах статистики имеются некоторые материалы о миграции населения, которые позволяют, в общем, охарактеризовать механическое движение населения на рубеже 20-х – 30-х годов. Согласно статистическим данным, переселенческие потоки особенно усилились в период жесткого нажима на крестьянство, связанного с проведением коллективизации. Необходимость обобществления скота, посевов, урожая и инвентаря приводила к тому, что часть населения предпочитала распродать свое имущество и переселиться либо в села других районов, либо в города. В 1930 г. в города РСФСР (материал представлен по 82 городам) прибыло 3 367 226 человек, причем 2 102 579 из них, или 62,44 %, были из сельской местности, 166 205, или 4,94 %, - неизвестно откуда, а остальные 1 098 442 человека или 32,62 % - переехавшие из города в город. [7] В 1931 г., после первой крупной волны раскулачивания и сокращения количества единоличных хозяйств, миграционный поток уменьшился. В этот год в городах по республике (сводка дана по 92 городам, включая Москву и Ленинград) осело 2 374,3 тыс. человек. В 1932 г. количество переехавших в города из сельской местности и других городов продолжало сокращаться и составило 1 686,9 тыс. человек [8]. Навстречу переселенческому потоку из сел в города шел другой – из городов в сельскую местность. В течение 1930 г. из 82 городов РСФСР выбыли 1 754 210 человек. Из них в села отправились 836 815 человек или 47,7 % переселенцев, в другие города – 744 822 человека или 42,46 % жителей [9]. Среди уезжавших из городов были крестьяне и представители других категорий населения, ранее бежавшие из деревни, но не сумевшие устроиться на новом месте. Возвращалась часть населения из городов еще и потому, что преследование бывших зажиточных и кулаков продолжалось и в городах, не говоря о воевавших на стороне белой гвардии, служителях культа и их родственниках и т.д. Таким образом, механический прирост населения 82 городских поселений в 1930 г. составил 1 613 016 человек, то есть 47,9 % от количества прибывших и преимущественно за счет сельских жителей [10]. В 1931 г. механический прирост населения по 300 городам РСФСР был 3 053 079 человек или 50,1 % от числа прибывших и 18 % от числа в этих городах жителей. В 1932 г. население 300 городов выросло на 2 538 791 человека, то есть, это 39,6 % приехавших и 14,2 % от численности городского населения в 1932 г. [11] По Северо-Кавказскому краю также наблюдался рост населения городов и также главным образом за счет селян. В первую очередь эти города заселяли жители края. В 1931 г. большинство, 38,1 %, переехавших на место жительства в города края были жителями сел Северного Кавказа и 5,23 % приехали из сельской местности других областей и краев страны. В 1932 г. уже 39,18 % от числа прибывших в городские поселения края составляли местные сельские жители и 6,78 % являлись переселенцами из сел других областей. В 1933 г., в связи с вводом с 1932 года паспортной системы, установлением заградительных отрядов, а также в связи с тем, что большинство потенциальных беженцев было репрессировано и коллективизировано, основная часть не желавших мириться с новыми порядками или опасавшихся за свою жизнь и жизнь членов своей семьи из-за репрессий уже поменяли место жительства, миграционный поток сократился. Но в этом году появилась еще одна причина, обусловившая высокий уровень мобильности населения – это голод. 30,8 % переселившихся в города СевероКавказского края в 1933 г. были сельскими жителями края и 5 % - выходцы из сел других регионов. С началом стабилизации обстановки в деревне в 1934 г. (прекращение массового раскулачивания и голода) количество переселенцев из сельской местности края сократилось до 23,35 % от общего числа мигрантов, при этом возросла численность прибывавших в города Северного Кавказа из сел других территорий страны [12]. Межкраевые переселенческие потоки были не менее многочисленны, чем внутрикраевые. На Северном Кавказе в 1931 г. 42,57 % всех менявших место жительства покинули пределы края, причем 39,56 % из них переехали в города (3,42 % в Ленинград, 8,43 % в Москву, 6,4 % в города УССР, 5,69 % в города ЗСФСР и т.д.), а остальные 3,01 % - в сельские местности (из 57,43 % внутрикраевых переселенцев, 35,67 % отправлялись в города и 21,76 % - в села). С 1932 г. количество покинувших пределы края превысило количество внутренних мигрантов. В 1932 г. из Северо-Кавказского края выехало 52 % всех переселенцев и 48,17 % из них предпочли сельской местности городские поселения (9,94 % выбрали в качестве нового места жительства Москву, 3,95 % - Ленинград, 9,32 % - города УССР, 5,41 % города ЗСФСР) (из 48 % оставшихся в крае 24,17 % осели в городах и 23,83 % в сельской местности). Во время голода 1933 г. из СевероКавказского края в другие области уехало уже 53,21 % всех мигрантов (49,7 % в города и 3,5 % в сельскую местность). Из городов, куда преимущественно ехали жители с Северного Кавказа продолжали оставаться, в первую очередь, Москва, во вторую, - города УССР. 23,22 % внутрикраевых мигрантов переселились в города и 23,57 % расселились по сельской местности. В 1934 г. за границу края выехало 54,04 % всех переселенцев. Частично повышение процента выезжавших могло дать разделение в январе 1934 г. Северо-Кавказского края на Северо-Кавказский и Азово-Черноморский края, так как теперь переезжавшие в АзовоЧерноморский край также считались межкраевыми мигрантами. Поток переселившихся в Москву продолжал расти и составил 10,78 %. Процент выбывавших в села краев и областей СССР также рос после 1933 г. и в 1934 году достиг цифры 6,05 %. [13] Показательно, что всех переселенцев с Северного Кавказа, но особенно горожан, привлекали не просто города, но промышленные центры. Кроме уже упоминавшихся Москвы (из переехавших на место жительства переселенцев-горожан в Московскую область 83,3 % осели в Москве) и Ленинграда (84,4 % выбывавших из городов края устроились в Ленинграде) мигранты из городов направлялись в Центрально-Черноземную и Уральскую области, в Дагестанскую АССР, Крымскую АССР, в Нижневолжский край. Сельское население уезжало, главным образом, в Ленинградскую область (56,9 % в г. Ленинград), Московскую область (82 % - в г. Москву), Нижневолжский край, Дагестанскую АССР [14]. Одним из отрицательных моментов миграции было то, что из сел уходило население преимущественно рабочего возраста – 23-44 лет. По данным Ставропольского окружного статистического бюро, на начальном этапе коллективизации (данные представлены за декабрь 1928 – апрель 29 г.) из прибывших в г. Ставрополь из сел округа 922 человек 921 человек относился к возрастной группе 16 лет и старше и только 1 переселенец был моложе 16 лет. [15] Такая же ситуация с возрастным составом мигрантов складывалась и в последующие годы. О возрастной структуре населения страны, покинувшего сельскую местность можно судить из следующей таблицы [16]:

Возрастные группы от рождения до 11 лет 12 – 17 лет 18 – 22 года 23 – 44 года 45 – 59 лет 60 лет и старше 1931 год (без БССР) Выбыли из села (в %) 6,17 7,02 28,72 46,07 8,96 3,06 1932 год Выбыли из села (в %) 7,19 6,33 29,54 44,77 8,66 3, Из приехавших на новое место жительства из сельской местности в общем по РСФСР во всех возрастных группах, кроме двенадцати пятнадцатилетних, шестидесятилетних и старше, преобладали мужчины. [17] Особенно большой процент мигрировавшего мужского населения был среди сельских жителей 18-49 лет, что еще более ухудшало обстановку с численностью мужчин в сельской местности, поскольку, как уже говорилось выше, начиная с возрастной группы 22-23 лет, численность мужчин резко сокращалась. Половозрастная структура мигрантов представлена в таблице, составленной ЦУНХУ [18]:

Возрастные группы РСФСР Дети до 11 лет 12 – 17 лет 18 – 22 года 23 – 44 года 45 – 59 лет 60 лет и старше Итого 50,75 52,44 60,86 63,49 61,58 38,25 59,42 49,25 47, 56 39, 15 36,51 38,43 61,75 40,58 Прибыло из сельской местности в 1934 году (в %) М Ж Большой процент в числе уезжавших мужского населения молодых возрастов в потенциале ухудшал демографическую ситуацию. Если вывоз родителями мальчиков до 5 лет серьезной проблемы не составлял, так как, согласно переписи 1926 г., по Ставропольскому округу в этом возрасте численность мальчиков была больше, чем девочек на 1 %, то в более старших возрастах сокращение числа мальчиков и юношей отрицательно сказывалось на процентном соотношении полов. Процент мужского населения старше 5 лет, за некоторым исключением, был меньше, чем процент представительниц женского пола и, начиная с семилетнего возраста, стабильно снижался [19]. Приезжавшее на место жительства в сельскую местность население также было преимущественно рабочего возраста 20-44 лет. Представителей этой возрастной группы по РСФСР в 1934 г. в села приехало 66,08 %, молодежь 18-19 лет составила 8,5 % переселенцев. Детей до 11 лет из новоселов было 6,12 %, подростков 12-15 лет 1,86 %, молодых людей 16- лет 3,8 %. Среди переселенцев большой процент составляло население старших возрастов: 4,55 % - люди 45-49 лет и 5,83 % - люди 50-59 лет [20]. Если сравнивать количественно-возрастные показатели мигрировавших, то оказывается, что в 1934 г. из сел уехало 19,27 % жителей до 17 лет, а приехало 11,06 %, 67,24 % уехавших из сельской местности составляли жители 18-44 лет, а приехало в села 74,58 % представителей этих возрастов. Процентное соотношение выбывших и прибывших старше 45 лет примерно одинаковое [21]. Среди приезжавших в села также преобладало мужское население. Особенно большая доля мужчин была в возрастной группе 20-44 лет. Согласно данным по возрастно-половой структуре мигрировавшего населения, по республике в 1934 г. из всех выехавших на место жительства в сельские местности мужчин этого возраста было 69,56 %, что на 8,09 % больше, чем выбыло;

мужчины-новоселы 20-44 лет составляли 68,58 %, женщины 31,42 %. Количество привезенных мальчиков до 7 лет в процентном соотношении, по сравнению с девочками, почти не отличалось от увезенных – 50,3 % и разница в пользу уехавших составляла 0,4 %. Из возрастной группы 12-22 лет доля выбывших юношей и молодых людей по отношению к выехавшему женскому населению была меньше прибывших и разница колебалась от 0,2 % среди 12-15–летних до 8,1 % в возрасте 20-22 лет. Гораздо больший процент мужчин, чем женщин, приезжал в сельскую местность, по сравнению с уехавшими в возрасте 45-59 лет. Разница между прибывшим и выбывшим мужским населением колебалась от 5,94 % до 6,16 %. Начиная с 60-летнего возраста, среди приезжих преобладали женщины. [22] Но приезжавшее в села население не могло компенсировать выбывавшее, так как оседало в сельской местности меньше приезжих, чем уехало, тем более, что приведенное выше процентное соотношение половозрастных показателей не равнозначно количественному. [23] По исправленным (с поправкой на недоучет) данным 1934 года в сельской местности Северо-Кавказского края после переезда и неоднократных переездов в городе осело 27,4 тыс. сельских жителей края и других областей, а население сел и деревень на Северном Кавказе не увеличилось, а уменьшилось на 17,8 тыс. жителей. [24] Итак, миграции было подвержено, прежде всего, самодеятельное население. В 1934 г. по РСФСР по отчетным данным они составили 71 % переселенцев из села. Среди покидавших сельскую местность были главным образом рабочие – это 62,8 % самодеятельных (строители, чернорабочие и т.д.). Второй группой по мобильности были служащие – 13 % переселенцев (в их числе была личная прислуга). Третьей многочисленной группой в миграционном потоке были учащиеся – 9 %, четвертой – обслуживающий персонал – 7,8 %. [25] Из приезжавших в сельскую местность самодеятельные составили 80 %, из них рабочих было 64,3 %, служащих 13,5 %, младшего обслуживающего персонала 8,5 %, учащихся 7,1 % и т. д. [26] Необходимо отметить, что помимо стихийной миграции государством проводилась и плановая. Плановая миграция была частью внутренней политики государства по социалистическому переустройству страны. Переселение происходило в Российской Советской Республике и сразу после революции, но его скорее можно назвать стихийным, так как государство почти не принимало в этом никакого участия и не имело плана проведения переселенческих мероприятий. Первые плановые переселения начали проводиться при отсутствии переселенческих организаций. Впервые переселение в соответствии с планом было предпринято в Поволжье в 19241925 г. Цели и задачи переселения в советском государстве определялись в постановлении Совета Труда и Обороны от 17 октября 1924 г. Основной целью проведения переселенческих мероприятий называлось увеличение сельскохозяйственной и промышленной продукции в стране, достичь которое предполагалось путем вовлечения в хозяйственный оборот необжитых земель, рационального расселения населения и эксплуатации естественных богатств заселяемых районов. Организации, которые должны были заниматься мероприятиями, связанными с переселением, на районном уровне начали создаваться с 1926 г. До 1929 г. производили переселение на Дальний Восток, в Сибирь, на Урал, в Поволжье, в УССР, КарелоМурманский край, Муганскую степь Азербайджанской ССР, в СевероКавказский край, а также незначительные переселения в Крым, Дагестан, Белоруссию и т.д. Часто это были местные расселения. Организация перенаселенностью переселений некоторых была связана [27] с большой Во аграрной районов. Всероссийском переселенческом комитете был разработан пятилетний перспективный план переселенческих мероприятий на 1928-1933 гг. [28] В плане говорилось, что в Грузии избыточное население составило 500 тыс. человек, на Украине из 16,7 млн. жителей 7,2 млн. – это избыточный труд, в перенаселенных районах РСФСР из 49,2 млн. 14,5 млн. жителей являлись лишними и т.д.;

проведение же землеустройства без повышения трудоемкости хозяйства, машинизации и коллективизации будет иметь результатом высвобождение еще большего количества свободных рук. Часть населения уходит в город, а промышленность его не поглощает и растет безработица. Поэтому выход из ситуации, по мнению составителей «Пятилетнего перспективного плана …», - это развитие промышленности, интенсификация сельского хозяйства, переселение и, в редких случаях, введение в оборот бросовых земель и осушение болот. Самый приемлемый в ближайшие 5 лет способ – переселение, и в связи с этим в плане предполагалось начать переселение в недонаселенные районы некоторых контингентов безработных и стоящих на учете на бирже труда, способных при содействии государства к организации и ведению хозяйства. Необходимых рабочих и ремесленников (кузнецов, шорников и т.д.) намеревались набирать на городских биржах труда, ослабляя напряженность в городах. Устройство новых поселений считали удобным тем, что в них хозяйство собирались строить сразу на социалистической основе. [29] Характерно, что речь не шла о стопроцентной коллективизации переселяемых. К концу первой пятилетки предполагалось коллективизировать не менее 50 % хозяйств, правда на государственном уровне еще не говорилось и об обязанной коллективизации всего населения, даже в течение пятилетки. [30] Но в этом же документе была фраза о том, что организационно-финансовая сторона полностью в руках государства, и это облегчит коллективизацию. [31] Далее в плане указывалось, что для проведения переселенческих мероприятий нужны деньги, а их не хватает (вместо необходимых 32 млн. на первый год пятилетки имелось лишь 23,5 млн.) и от этого страдает организация переселенческого дела. В результате многие переселенцы возвращаются на прежнее место жительства. В 1925/26 г. возвратилось 20,9 % переселившихся, в 1926/27 г. 17,2 %, в 1927/28 г. 15,9 %. Для содействия развитию переселенческого дела переселяемым предоставлялась финансовая поддержка при сборах к переезду и при обустройстве на новом месте. В отношении переселения на Северный Кавказ говорилось, что земельные ресурсы в крае исчерпаны и можно располагать лишь небольшой частью земель в Сальском, Терском и Шахтинском округах. Предполагалось устроить на этих землях ранее переселившееся и еще не устроившееся население, которое насчитывало 30-32 тыс. человек и вселить еще 56 149 человек;

для первых 25 тысяч земельный фонд должен был подготавливаться на протяжении 1927/28 г., для остальных намечалось подготовить фонды в течение 1928/29 и 1929/30 годов. [32] В «Рабочем плане переселенческих мероприятий на Северном Кавказе, без Черноморья, на 1929-30 г.» ставились следующие цели на ближайший год: 1. обеспечение землей безземельных нацмен-беженцев и самовольцев;

2. «укрепление хозяйственно-производственной базы переселенцев, организуемых в колхозы, как ранее осевших на фондах, так и вновь устраиваемых». На подготовку земельных фондов и землеустройство Ставропольскому округу предварительно выделялось 3 500 руб. (на обустройство 2 800 га), Терскому 7 800 руб. (на обустройство 3 300 га). Все выделяемые средства должны были направляться только по колхозному сектору. Переселенцам предполагалось оказывать агрономическую помощь, поскольку они не были знакомы с новыми условиями ведения хозяйства, техническую помощь при строительных работах (своевременная доставка строительных материалов, техническое наблюдение за строительством, организация строительных работ самих переселенцев и наем квалифицированных рабочих и т.д.). Культурное обслуживание переселенцев (содержание школ, пунктов ликвидации неграмотности, книжных баз) должно было осуществляться за счет ассигнуемых по смете НКПроса средств. Всех новых переселенцев в 1929/30 году намечалось объединить в колхозы, а осевших коллективизировать к осени 1930 г. на 90 %. [33] Во время проведения переселенческих работ оказалось, что неустроенные беженцы из числа национальных меньшинств были согласны получить землю, но при условии организации на ней индивидуальных хозяйств, а не колхозов. Упорство беженцев тормозило землеустройство. В итоге Северо-Кавказскому краевому исполнительному комитету пришлось пойти на временные уступки. 28 мая 1930 года Президиум Крайисполкома принял постановление о возможности в виде исключения допустить переселение нацмен-беженцев в единоличном порядке с сохранением предоставляемых всем переселенцам льгот, в том числе и возможность получения ссудной помощи. [34] Что касается Ставропольского и Терского округов, то по плану там предполагались следующие мероприятия: устройство в Терском округе семей юго-осетин из Грузии, оказание помощи алагинцам-беженцам в Прохладненском районе, армянам-переселенцам в Ставропольском и Терском округах. [35] Одним из первых межкраевых переселенческих мероприятий должно было стать переселение нескольких тысяч человек из западной Грузии, вследствие избытка там населения. В постановлении второго пленума Всесоюзного переселенческого комитета от 5-6 июля 1927г. признали необходимым предварительно представить 40 тысяч га в Сочинском районе и Терском округе для вселения 48 тысяч человек из западной части Грузии. 20 июня 1927г. ВЦИК своим постановлением утвердил это решение. Но в Сочинском районе земельные фонды готовы не были, и переселение было отложено. Президиум Всесоюзного переселенческого комитета 4 ноября 1927г. после заслушивания всех вопросов, связанных с этим переселением, постановил просить Народный комиссариат земледелия через СевероКавказское районное переселенческое управление выявить возможность выделения новых земель на Черноморском побережье и Северном Кавказе, учтя уже выделенные. [36] Северо-Кавказским РПУ было сообщено в НКЗ РСФСР, что в его распоряжении остался свободный земельный фонд в Терском округе, находившийся в северной засушливой части округа, и предназначен он был для расселения безземельных жителей края. Лучшие участки края уже были отданы группам осетин, евреев, тюрков, армян, безземельных терских казаков и другому неустроенному населению, а имеющиеся пустующие земли, по словам РПУ, по климатическим и географическим условиям могли быть не пригодны для переселенцев из Грузии. О наличии свободных земель РПУ могло сообщить только после проведения землеустройства уже проживавших в крае. Представители 60 семей из грузинского селения Чиори отказались от земель на севере Терского округа и претендовали на южные районы. [37] В итоге 89 семей, которые должны были быть переселены в Терский округ, получили земли в Прохладненском районе. [38] Переселенцам на новом месте по плану оказывалась финансовая поддержка при обустройстве. Например, в Ставропольском округе она оказывалась армянам-беженцам, размещенным на Струковском участке Спицевского сельсовета. Их насчитывалось 27 дворов или 108 едоков. Сначала они были объединены в два товарищества по совместной обработке земли – им. Рыльского и «Новая жизнь». В 1928 г. товариществам были предоставлены кредиты на сельскохозяйственные машины, самообзаведение и т.д. в сумме 7 586 руб. После товарищества были слиты и преобразованы в колхоз «Новая жизнь». Колхозу выделялись кредиты для хозяйственного устройства. [39] С конца 20-х годов одновременно со свободным переселением и землеустройством населения проходило и другое, принудительное, связанное с проведением коллективизации и раскулачивания. Согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП/б/ «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» [40], крестьян, отнесенных к категории кулаков, разделили на три категории. К первой категории относился «контрреволюционный кулацкий актив», который подлежал немедленной ликвидации путем заключения в концентрационные лагеря, а к организаторам терактов, контрреволюционных выступлений, повстанческих организаций должна была применяться высшая репрессивная мера. Вторую категорию составляли наиболее богатые кулаки и полупомещики, подлежащие высылке в отдаленные районы страны или края, в котором проживали. Кулаки – представители третьей категории - должны были расселяться в своем районе на отводимых им территориях, за пределами колхозных хозяйств. Количество ликвидируемых кулацких хозяйств по всем основным районам определялось в 3-5 %. Выселению не подлежали семьи красноармейцев и командного состава армии. В постановлении ОГПУ было предложено в ближайшие 4 месяца, то есть в феврале-мае, направить в концлагеря примерно 60 тыс. и выслать в отдаленные районы 150 тыс. кулаков. К 15 апреля надлежало выполнить решение данного постановления в отношении не менее половины указанных 210 000 кулаков. Члены семей раскулаченных могли с согласия районных исполнительных комитетов временно или постоянно оставаться на старом месте проживания. С территории Северного Кавказа и Дагестана подлежало высылке 20 тыс. и отправке в концлагерь 6-8 тыс. человек. Местами высылки были выбраны необжитые и мало обжитые районы Северного края, Сибири, Урала, Казахстана. Высланные, на согласно постановлению, работах должны или были использоваться сельскохозяйственных промыслах.

Раскулаченных надлежало расселять в небольших поселках. [41] Согласно данным налогового учета, в 1929-1930 гг. на Северном Кавказе было 49 552 кулацких хозяйства, 45 852 из них получали основной доход от занятия земледелием, скотоводством. Остальные 3 700 хозяйств значились как не имевшие дохода от ведения сельского хозяйства и сельхозналогом не облагались. Из учтенных кулацких хозяйств 10 942 хозяйства были высланы за пределы Северного Кавказа. [42] Обследование Северо-Кавказского края показало, что при определении принадлежности к кулацким хозяйствам использовались признаки, установленные не на 1 мая 1929 г., а на 1928 г., что увеличивало количество хозяев, отнесенных к кулакам. Все облагаемые в индивидуальном порядке хозяйства в крае, за исключением редких случаев, раскулачивались, хотя кулак и обложенный в индивидуальном порядке было не одно и то же. Местные власти считали, что кулаков нужно не привлекать к индивидуальному обложению, а сразу раскулачивать без последующего обложения. Проверяющие отмечали, что местным органам необходимо указать на эту ошибку, поскольку первое не исключает второе. В качестве пожелания на будущее местные власти просили расширить их права по установлению признаков хозяйств, привлекаемых к индивидуальному обложению. [43] В 1931 г. ситуация продолжала ухудшаться. Из края выселялись наиболее жизнеспособные в хозяйственном отношении семьи. 20 мая 1931 года в Свердловск телеграммой было сообщено, что с 1 июня по 15 июля на Урал будут выселяться 65 000 семей кулаков второй категории, причем 15 000 из них должны были прибыть из Северо-Кавказского края. [44] Поскольку одной из причин раскулачивания и высылки крестьян в необжитые районы было освоение не вовлеченных в хозяйственный оборот земель и использование дешевого труда заключенных, то первоначально предполагалось выселять только трудоспособное население. На начальном этапе при выселении семей детей до десятилетнего возраста и стариков старше 65 лет разрешалось оставлять на содержание родственников и знакомых при согласии последних. Выселению не подлежали семьи кулаков, не имевшие трудоспособных мужчин.[45] Но уже через несколько месяцев, 29 декабря 1931 г. на места была послана новая директива, в которой говорилось, что положение с устройством спецпереселенцев улучшилось и в связи с этим массовая передача детей и стариков родственникам запрещена.

Исключения могли быть только в случаях многосемейности, круглого сиротства и т.д., но с разрешения ПП ОГПУ. [46] С 1931 года законодательно ужесточались преследования скрывавшихся кулаков и их родственников. Еще 30 января 1930 года в постановлении Политбюро «О выселении раскулачиваемых» указывалось, что, применяя осторожность, необходимо выяснять положение членов семей кулаков, работающих в деревне и на промышленных предприятиях. [47] А 15 марта 1931 г. в меморандуме ОГПУ своим нижестоящим организациям требования были изложены гораздо жестче: «В целях полной очистки от кулаков, с мая по сентябрь 1931г. намечено провести массовую операцию по кулачеству с высылкой в отдаленные местности Союза со всех областей». Одним из пунктов плана была предусмотрена проверка агентурным способом производственных предприятий, городов и колхозов с целью выявления бежавших с постоянного места жительства и из ссылки кулаков. [48] Несмотря на опасность быть пойманными, люди, знавшие о том, что их ждали суд, ссылка или уже высланные, старались спасти свою жизнь и жизнь близких. В 1931 году ОГПУ было серьезно обеспокоено проблемой бегства. В Управлении отмечалось, что среди спецпереселенцев распространены побеги и учет беглецов не ведется. Для прекращения побегов предлагались премирование населения за оказание помощи в поимке беглецов, устройство скрытых застав и организация опергрупп в местах наиболее вероятного прохождения маршрутов бегущих из мест ссылки или выселки. [49] Кроме того, с целью предотвращения бегства выселяемых до отправки на место ссылки или выселки, главы семей и трудоспособные мужчины изымались и брались под охрану. [50] Поимка беглых ссыльных для последних имела следствием содержание под стражей до 1 года из-за необходимости оформления документов, этапирования пойманного на место его прежнего жительства или осуждения для рассмотрения его дела органами ОГПУ. Прокурор ОГПУ 7 апреля 1932 года, с целью ускорения разрешения подобных дел, предлагал заместителю председателя ОГПУ сократить срок оформления документов до 1 месяца для беглецов, проживавших или осужденных в месте поимки или до 2 месяцев, если беглецы были пойманы в другом месте. Дела беглецов предлагалось рассматривать органами ОГПУ по мере задержания. [51] После оформления документов пойманных ждала та же участь, что и остальных репрессированных. Например, согласно меморандуму № 106 от 25 февраля 1931г., беглецы из Северо-Кавказского края, задержанные на тот момент и еще не высланные, подлежали высылке вместе с 35 семьями первой категории и 400 семьями второй категории, выдворявшимися из Закавказья, в Казахстан. Первые 150 семей этапировались до станции Челкан, а остальные на станцию Аральское море. [52] Политика коллективизации и раскулачивания стала причиной распада многих семей, подрывала устои традиционной патриархальности. Ради сохранения детей, ради спасения своей жизни или «прозрев» от новой идеологии жены отказывались от мужей. Не редким было явление публичного отказа детей от своего отца-кулака. Например, в начале 1930 года, после выселения из Терского округа 1 421 кулацкой семьи (6 971 человек) второй категории, изъятия 215 человек третьей категории и 484 человек контрреволюционных элементов, на заседании Терского Бюро Окружкома сообщалось, что «раскулачивание и ликвидация кулака…оказало влияние на развал кулацкой семьи, выразившийся в довольно многочисленных случаях разводов со стороны батрачек, беднячек с мужемкулаком, отказ молодежи от родителей, семьи и наличие случаев привода сыновьями своих отцов, братьев – для изъятия их, как злостных, кулацких элементов…» [53] В газетах постоянно печатали заявления граждан, отказавшихся от родственников–кулаков. Например, только 11 апреля 1931 года в газете «Власть Советов» были напечатаны 4 отказа жителей села Пелагиады от своих отцов. Эти заявления имеют стандартную форму: «Я...прерываю всякую связь со своим отцом...и желаю работать на пользу социалистического строительства», что свидетельствует о превращении отказов от родственников в тот период в формальность. [54] Кроме того, участились случаи бегства, взрослых членов семьи и оставления своих детей и нетрудоспособных стариков, что вызывало увеличение количества нищих и беспризорных. Инструктор Президиума ВЦИК Кураш после командировки в Северно-Кавказский край в мае 1932г. докладывал фракции Президиума ВЦИК о появлении в крае, в частности, это касалось станицы Фастовской Тихорецкого района, Кореновского района, следующей тенденции: раскулаченные и арестованные за контрреволюционную деятельность, а также бегущие от раскулачивания и ареста, это касается мужчин и женщин, бросали своих маленьких детей и стариков. При полной конфискации всего имущества и построек у вышеуказанных категорий населения детям и старикам приходилось жить, где попало, и питаться отходами. Родственники и односельчане не помогали им, боясь обвинения в связи с контрреволюционными элементами, репрессий или не имели возможности помочь из-за нехватки продовольствия для членов своих семей. Местные власти также отказывали в помощи вследствие отсутствия мест в детских домах, неполучения директив сверху, боязни быть в обвиненными в жалости к раскулаченным и из-за собственной беспомощности. Отчаянное положение оставшихся без дома и пропитания толкало некоторых из них на самоубийство. [55] Голод 1932-1933гг. 23 мая еще 1933 больше г. осложнял положение с беспризорностью. председатель Северо-Кавказского исполнительного комитета Ларин сообщал во ВЦИК М. Калинину, что беспризорность приняла в крае угрожающий характер и затрагивала все возрастные группы. Дети бежали из своих станиц, в городах ряды деклассированных пополняли дети низкооплачиваемых категорий граждан. К 1 мая количество беспризорных дошкольного и школьного возрастов до 16 лет в крае возросло до 16,5 тыс. человек, 3 тыс. беспризорных были детьми ясельного возраста и более 1 000 человек – это бездомные престарелые и калеки (для сравнения следует сказать, что в 1926г. по Северо-Кавказскому краю деклассированное население насчитывало 10 114 человек из самодеятельных и 1 833 человека из несамодеятельных, из них в сельской местности из самодеятельного населения 5 391 человек и 1 083 из несамодеятельного [56]). Детские дома, рассчитанные на 15 тысяч человек, были переполнены, в них находилось 17,5 тыс. детей и подростков. [57] Особо тяжелая обстановка складывалась на Кубани и в первую очередь в Коневском, Тимашевском, Староминском, Краснодарском, Ейском и ряде других районов, но рост количества нищих и беспризорных наблюдался и в Ставропольском и в Терском округах. [58] Для исправления ситуации Президиум Северо-Кавказского Крайкома принял постановление об организации в 25 районах новых детских домов на 10 тысяч человек, 10 детских преемников на 930 человек, 22 ясель на 2 000 детей и 2 учреждений для калек и престарелых на 500 человек. [59] Борьба с беспризорностью требовала больших средств: на организацию и содержание детдомов, детприемников и т.д. на Северном Кавказе необходимо было на 1933 год 3,5 тысячи рублей. [60] Сложная ситуация была и в самих детских домах. О нехватке в детских учреждениях продовольствия, белья, предметов первой необходимости, денег и о завшивленности говорилось еще в 1928-1930 годах [61] Но теперь, при переполненности детских домов, ситуация была еще более серьезной. По Поручению ВЦИКа Народный комиссариат снабжения РСФСР добивался от Наркомата СССР дополнительных поставок продовольствия для детских домов Северного Кавказа на июнь 1933 года, но в помощи было отказано. Увеличение планов поставок было обещано с июля, хотя в 1933 г. был важен каждый месяц. [62] Местные власти постоянно обращались в центр за финансовой помощью, которую не спешили предоставлять. [63] Пока местные и центральные органы власти вели переписку о выделении средств и оказании иной помощи для борьбы с беспризорностью, беспризорные дети и нищие скапливались на железных дорогах и в городах.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.