WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Ставропольский государственный университет 1 На правах рукописи БЛИНОХВАТОВА ВАРВАРА МИХАЙЛОВНА РУССКО-ФРАНЦУЗСКИЙ БИЛИНГВИЗМ РОССИЙСКОГО ДВОРЯНСТВА ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА (на материале писем) ...»

-- [ Страница 2 ] --

Выводы по главе II XVIII – начало XIX века были ознаменованы постепенным распадом феодальной церковнославянской культуры и активными процессами европеизации русского общества, что, естественно, повлекло за собой и перестройку всей системы русского литературного языка. Изменения эти шли в направлении постепенной деформации высокого и среднего стилей, в разрушении норм высокого стиля и стремлении избавиться от осложнявших речь, ставших малопонятными и малоупотребительными, церковнославянских форм и конструкций. При этом появляется тенденция к расширению употребления русского разговорного языка и просторечия. В русском образованном обществе (в основном, среди писателей) начинаются споры о возможности употребления просторечной не происходит. Все перечисленные процессы в языке в первой трети XIX века идут на фоне глобального французского влияния, как на русский язык, так и на культуру России в целом. В результате такого воздействия образуются литературные и разговорно-бытовые стили русского языка, явно ориентированные на французскую культуру, а высшие слои русского общества охватывает русскофранцузский билингвизм, причём французский язык становится не только разговорным языком дворянских салонов, но и языком бытового семейного и дружеского общения дворян (при этом русский язык не теряет своего значения). Глубокое социальное расслоение, неоднородность российского общества в первой половине XIX века, привели к тому, что сложившейся к тому времени языковой ситуации довольно проблематично дать однозначное определение. Еще сильнее затрудняет этот процесс использовавшаяся с давних времен лингвистическая традиция описания языковых ситуаций, строившаяся, как правило, на основе стратификационной теоретической концепции, являвшейся по сути моноцентрической, поскольку во главу угла ставится литературный язык, считающийся единственным универсальным лексики в произведениях и о допустимости смешения разностилевой лексики, однако органичного соединения слов разных стилей пока средством обслуживания межличностной и общеэтнической коммуникации. Однако общеизвестно, что границы классических языковых форм, использующихся для построения стратификационной модели языка, как правило, незамкнуты, открыты для взаимопроникновения составляющих их элементов, а потому дифференциация этнического языка в русле стратификационного подхода представляется несколько условной. В то же время применение для определения специфики языковых ситуаций иного – коммуникативного – подхода даёт возможность рассматривать общества в целом. Кроме того, социолингвистический и коммуникативный анализ языковой ситуации в России в конце XVIII – начале XIX века позволяет нам наблюдать функционирование и развитие языка того периода как на пространственной, так и на социальной оси. В результате подобного подхода, на наш взгляд, можно говорить о том, что в коммуникативном пространстве аристократов-билингвов первой половины XIX века сложилась относительно сбалансированная двуязычная языковая ситуация, поскольку французский язык усваивался дворянскими детьми в условиях непосредственного общения (как правило, они были естественными билингвами) и жёсткого разграничения сфер употребления языков не существовало. Кроме того, русско-французский билингвизм становится символом принадлежности к «высшему свету», показателем образованности и привилегированности личности. языковое пространство сквозь призму обеспечения коммуникативных потребностей не только отдельного индивидуума, но и Глава III. Дворянское эпистолярное наследие первой половины XIX века с точки зрения билингвизма §1. Эпистолярный жанр и эпистолярная традиция в Европе и в России Под эпистолярным жанром (от греческого epistole – письмо, послание) в современной науке понимается текст, имеющий форму письма, открытки, телеграммы, посылаемых для сообщения каких-либо сведений. Письмо имеет весьма давнюю историю, поскольку потребность сообщения между коммуникантами, лишёнными непосредственного контакта, обнаружилась даже задолго до изобретения письменности (и во многом обусловила её зарождение). С появлением же системы графических знаков для записи живой речи переписка на многие века стала основным и практически единственным способом общения для людей, разделённых большими пространствами. Как отмечали Сазонов и Бельский, составители «Полного русского письмовника», «письмо составляет ту же устную беседу, тот же разговор между отсутствующими, только на бумаге». Естественно, наибольшее распространение получили частные неофициальные – бытовые и дружеские письма. Пожалуй, формирование и первый расцвет эпистолярного искусства можно отнести ко времени античности. Тогда вопросами тематики, стилистики и структуры всевозможных посланий занимались такие известные и талантливые деятели, как Цицерон, Сенека, Плиний Младший и др., которые, в свою очередь, были знакомы с теорией и практикой дружеской корреспонденции по греческим сборникам образцов и пособиям по риторике. Уже античные эпистолографы предъявляли к написанию писем довольно жёсткие требования, считая, что «письмо не должно быть статьёй, «к которой приписано «здравствуй»…, и что оно «должно давать изображение души и характера пишущего» [цит. по Тодду, 1994, с.22]. Так, например, Деметрий, которому приписывают авторство первого трактата о стиле, «рекомендует, чтобы композиция письма была более продуманная, чем в диалоге, чтобы письмо избегало «перебивов», характерных для устной речи, поскольку письмо «пишется и посылается как своего рода подарок» [цит. по Тодду, 1994, с.22].

Столь кропотливая работа по созданию эпистолярного искусства была практически забыта через несколько столетий. Почти исчезнув в средние века, оно очень постепенно набрало силу лишь ко времени зарождения первых европейских литературных салонов. В тот период распространению частной переписки немало способствовало и создание в XVII – XVIII веках в Европе регулярной и относительно недорогой почтовой службы. В России эпистолярный жанр начал оживать (вернее было бы сказать, оформляться) в XVIII веке. Несмотря на то, что среди памятников русского средневековья встречаются деловые, поучительные, полемические письма (достаточно вспомнить знаменитую переписку Ивана Грозного с Андреем Курбским), по мнению многих исследователей, о русской эпистолярной традиции возможно говорить лишь с XVIII века (Томашевский, Тодд и др.). Главная роль в её становлении в этот период принадлежит М.В.Ломоносову, ставшему первым русским автором, «чьи письма были собраны и напечатаны и явились первыми дружескими письмами, на которые ссылались другие писатели» [Тодд, 1994, с.27]. Кроме того, критический ум гениального российского учёного и мыслителя подверг письма теоретическому осмыслению, правда, лишь в плане лексики, не касаясь других их аспектов. Для дружеских посланий Ломоносовым был рекомендован третий «штиль» из его классификации, то есть в области лексики – собственно русские слова и слова негрубой разговорной речи образованных людей. И хотя в собственных письмах учёного разговорный язык не использовался, его теория для практики русского письма имела серьёзное значение, так как, по словам У.М.Тодда, «она послужила ему прививкой к европейской эпистолярной традиции с её идеалом «непринуждённого разговора на бумаге» [Тодд, 1994, с.28]. Благодаря усилиям Ломоносова, а позднее – Фонвизина, Львова, Капниста, М.Муравьёва в России уже во второй половине XVIII века складывается благоприятная обстановка для эпистолярного творчества, а также, под их же влиянием, сам тип дружеского письма, который наибольшего развития достиг под пером российской культурной элиты после 1810-х годов (в эпистолярном наследии В.А. Жуковского, А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, Е.А.Баратынского, К.Н.Батюшкова, Д.Давыдова и мн. др.).

Помимо усилий вышеупомянутых деятелей определённую роль в обучении эпистолярной культуре сыграли и широко известные письмовники, знакомившие читателей со структурой, языковыми особенностями писем, а также дававшие образцы посланий на всевозможные темы. Подобная традиция сохранялась вплоть до начала XX века, когда в сборниках всё ещё можно было найти примеры писем «сына отцу или матери в Новый год», «женатого сына к своим родителям в день Нового года», «другу по случаю рождения ребёнка», «приглашения в деревню», «просьб о деньгах» и т.п. Несмотря на недостатки стиля, объединявшего в себе канцеляризмы и сентименталистские выражения и обороты, и однотипность этих образцов, они всё же внесли определённый вклад в повышение эпистолярного мастерства россиян XVIII – XIX веков, поскольку многие составители письмовников уделяли немало внимания вопросам оформления и языка писем. Так, во вступлении к «Полному письмовнику для влюблённых» его автор-составитель писал: «Слово – покров мысли. Мысли наши не должны, как и мы сами, появляться на свет в грязи и отрепьях. Поэтому в письмах, прежде всего, необходимо обращать внимание на форму выражений и грамматических правил. Ввиду того, что слог письма ценится каждым, необходимо, чтобы оно было написано правильно и красиво, без неуклюжестей» [Полный письмовник для влюблённых, 1916, с. 3]. По поводу структуры посланий тот же автор отмечал, что «как бы ни было кратко содержание письма, как бы ни был маловажен предмет, о котором трактуется в этом письме, оно всегда должно состоять из следующих частей: 1) приветствия, 2) содержания и 3) заключения» [Полный письмовник, с.4]. Как видим, мысль античных эпистолографов о письме как о подарке была унаследована российским эпистолярным искусством. Кроме вышеуказанных предпосылок, широкому распространению традиции написания писем в России в XVIII – XIX веках способствовал ещё целый ряд причин. Одной из них было развитие почтового сообщения и его упорядочение. Как известно, «существенные улучшения по почтовой части начались лишь при Екатерине II, со времени вступления в управление почтой графа Безбородко (1781) … В 1782 году состоялись указы о составлении примерной почтовой карты всех дорог и об отправлении почты из Санкт-Петербурга в Москву и обратно раза в неделю с разделением почты на лёгкую и тяжёлую, об обязанностях почтамта и других мест и лиц при отправлении почты и о правилах выдачи подорожных на почтовых лошадей» [Энц. словарь/Брокгауз и Эфрон, 1992, с.802]. К тому же почта стала значительно дешевле после установления в том же 1782 году единообразной повёрстной таксы за доставление писем и посылок. Получение почтовых отправлений к началу века упростилось также с ростом количества почтамтов и контор. Если в 1781 году в России, по данным энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, было всего 3 почтамта и 73 почтовых конторы, то уже к 1810 году их число возросло до 7 почтамтов, 156 почтовых контор, 225 городовых и 201 уездной почтовых экспедиций. С этой причиной тесно связана и другая – повышение мобильности дворян с XVIII века. Если до этого времени российская знать была привязана к «насиженным» местам, к своему дому и двору и практически не покидала их пределов, то с началом Петровской эпохи одной из черт нового быта дворян и бояр становятся поездки с самыми различными целями (для обучения, по служебным и личным делам, для расширения кругозора и т.д.) не только по России, но и за её границы. Естественно, что путешествия давали им массу впечатлений, которыми хотелось поделиться с родными, друзьями, находившимися в тот момент далеко. Волей-неволей путешественникам приходилось обращаться к перу и бумаге. Так постепенно письмо становилось потребностью, а затем и насущной необходимостью для дворян. Особенно это проявилось в конце XVIII – первой половине XIX века, когда довольно активно (особенно по сравнению с прошлыми веками) путешествовать стали и женщины, игравшие в семье роль «носительниц и хранительниц письменного этикета, передававшегося в процессе воспроизводства культурного этоса через материнское воспитание молодому поколению, причем, детям обоего пола» [Белова, 2001, с.49]. Ещё одной довольно малозаметной, но всё же весьма важной причиной большой популярности переписки в тот период стала отмеченная исследователями (Т.Лохина) быстрая смена в России на рубеже XVIII – XIX веков «типа письма на более «естественное», следующее движениям руки курсивное письмо, ориентированное на европейские образцы», а также «формирование массового навыка беглого связного (курсивного) письма в общегосударственном масштабе», начавшееся с проведения реформы образования в 1782 году [см. Лохина, 2003]. С этого момента, по замечанию Т.Лохиной, «самая манера письма становится неотъемлемой характеристикой человека», а светские гостиные обретают некоторые черты кабинетов: в них появляются столики, за которыми каждый посетитель мог внести в альбом рисунок, стихотворение, эпиграмму и т.п. Письменный прибор становится атрибутом дворянского салона. Серьёзным стимулом для оживления эпистолярного жанра и, в частности, дружеского письма, стала сама культурная обстановка рубежа веков. В русской литературе, а благодаря ей, и во всей культуре России, конец XVIII века был временем господства сентиментализма с его интересом к отдельной личности, её внутреннему миру, чувствам. В связи с этим дружба стала одной из основных тем в произведениях российских писателей и поэтов, а сентименталистская убеждённость в достоинстве каждого человека, в основу чего была положена способность каждого чувствовать и любить, явилась, по словам У.М.Тодда, плодотворной почвой для культа дружбы. По замечанию того же исследователя, «франкмасонство, влиятельное в России во второй половине XVIII века, способствовало тому, что дружба стала серьёзным интеллектуальным феноменом» [Тодд, 1994, 38]. Письмо к другу порой было нужно не только в связи с потребностью в обмене чувствами, мыслями о культуре, литературе и многих других важных предметах, но и по причине необходимости сформулировать эти мысли в оптимальной форме сначала для себя. Так дружеские письма становятся не просто способом поддержания отношений, а начинают выполнять важные культурные функции. Этот факт – ещё одно доказательство того, насколько «быт и искусство перемешались» (выражение И.А.Паперно) в тот период. В результате всех вышеперечисленных процессов письмо стало чрезвычайно популярным жанром, в особенности – в дворянских салонах, где оно приобрело свои особенности, став доступным для широкого круга. Зачастую письма, формально адресованные одному лицу, на деле были предназначены для чтения в определённой компании. Подобные послания отличала высокая степень доступности для чтения и передачи друг другу. Однако это относилось далеко не ко всей частной переписке. Многие личные письма строго охранялись от постороннего внимания. Подобное двойственное отношение к публичности писем было характерно для многих корреспондентов того времени. Известно, например, что А.С.Пушкин очень трепетно относился к своим личным посланиям, запретив жене давать списывать свои письма. Кстати, само явление подобного списывания ещё раз подтверждает мысль многих исследователей (Ю.Тынянов, Б.Томашевский и др.), о том, что дружеское письмо в первой половине XIX века стало своеобразным культурным и литературным фактом. Пушкин не раз негодовал по поводу опубликования некоторых его писем. По словам И.Семенко, «Пушкин стремился обеспечить себе право, важное для любого человека, хранить в неприкосновенности тайну своих «семейственных сношений» [И. Семенко, 2002]. Однако после смерти А.А.Дельвига, который был близким другом поэта, Пушкин собирался опубликовать свою с ним переписку, поскольку рассматривал её не как частную, сугубо личную, а как принципиальный обмен мнениями между двумя поэтами и единомышленниками. Дружеские письма были разнообразны по тематике, содержали мысли о литературных произведениях, о литературе вообще, об искусстве, культуре, общественных событиях и т.п. Другие послания были более интимными, отражая суть личностных отношений между адресатами, открывая душевный мир каждого из них. При этом необходимо отметить, что в первой половине XIX века многими дворянами (особенно имевшими довольно серьёзное значение для российской культурной и государственной жизни того времени) даже бытовые письма осознавались как «потенциальный литературный факт» (Б.Томашевский). Так, Петр Андреевич Вяземский в 1830 году в письме к жене, Вере Фёдоровне, шутил: «Надеюсь, что моё письмо мило, умно и забавно. Прошу беречь его: оно тоже смотрит в бессмертие, и если через сто лет не дадут за него Павлуше [имеется в виду сын Вяземских Павел – В.Б.] тысячи рублей, то дам себя высечь на том свете не в счёт сечения, которое придётся мне и без того». Аналогичная мысль присутствует и в обращении А.С.Пушкина к жене от 25 сентября 1832 года: «Вчера я был у Вяземской, у ней отправлялся обоз и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю, чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства» [Пушкин, Т.15, с.31]. Эти шутки, по словам Б.В.Томашевского, «из числа шуток целенаправленных» [Томашевский, 1990, с.433]. Не следует, однако, смешивать подобные бытовые или дружеские письма, осознаваемые как литературный факт с литературными письмами, создаваемыми изначально как литературное произведение. Ещё раз подчеркнём, что в круг анализируемого нами дворянского эпистолярного наследия последние не входят. Кроме того, они, как правило, не включаются и в собрания сочинений поэтов и писателей в раздел «Письма», а печатаются среди других литературных произведений, поскольку, несмотря на формальный облик традиционного письма, они по идейно-тематическому содержанию, по структурному замыслу, да и по языку являются произведениями литературными, весьма далёкими от обыденной устной речи. Именно максимальная приближенность писем (особенно бытовых) по своим особенностям к обыденной устной речи и делает их ценным источником для достижения целей нашего исследования. Известно, что бытовое письмо – род высказывания, промежуточный между устной и письменной речью и, естественно, совмещает в себе признаки и той, и другой. Это качество определяет такую структурную особенность эпистолярного жанра как сочетание в текстах признаков монологической и диалогической речи. Обращение к определённому лицу и ориентированность на ответную реакцию приводят к появлению признаков, характерных для диалога. Таковы обращения, просьбы, вопросы, напоминания, предполагаемые слова адресата и ответ на них, описания действий и жестов (например, «обнимаю тебя сердечно», «целую ваши ручки» и т.п.). Дружеские, личные послания (особенно это касается эпистолярного наследия творческой элиты, принимавшей непосредственное активное участие в формировании культуры своей эпохи), как правило, очень тесно связаны с литературой, культурой и т.п., но в то же время содержат множество бытовых подробностей жизни, личных социальных, нравственных, эмоциональных оценок тех или иных событий, то есть в бытовых письмах представлен не образ автора, не повествователь, а непосредственно эмпирический человек. Таким образом, в частных письмах наиболее ярко проявляется языковая личность, под которой мы, вслед за Ю.Н.Карауловым, понимаем «совокупность способностей и языковых характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов)» [Караулов, 1989, с.3]. По мнению Т.В.Романовой, «в письмах языковая личность естественна, это языковая личность в чистом виде. Автор «играет самого себя», он выступает как единая, целостная языковая личность, а не как множество говорящих и понимающих личностей. Текст в данном случае моносубъектен, мономодален» [Романова, 2000, с.125]. Однако необходимо учитывать, что языковая личность проявляется в речевом поведении индивида, а оно, в свою очередь, тесно связано с ролевым поведением, так как «будучи существом общественным, человек не только действует, ведёт себя, но и говорит в соответствии с ролью» [Формановская, 1989, с.31]. При этом в зависимости от обстановки, цели общения человек может менять ролевое поведение. Указанная особенность характерна для многих людей, в особенности для тех, у кого весьма широк диапазон языковых умений. Многие исследователи отмечают эту черту в речевом поведении А.С.Пушкина, который в своих письмах, по словам И.А.Паперно, «всегда старался попасть в тон собеседнику», благодаря чему послания поэта «отражают круг интересов и манеру речи, свойственные его корреспондентам» [Семенко, 2002, с.2] и воссоздают образ адресата столь же ярко, как и образ самого поэта. В аспекте речевого и ролевого поведения особого внимания заслуживают женские письма, в которых указанные типы поведения тесно переплетаются с так называемыми «гендерными ролями», то есть ролями, традиционно приписывающимися женскому или мужскому полу. Как известно, гендерные роли зависят не только от культуры, но и от исторической эпохи. В связи с этим И.С.Кон отмечает: «Если рассматривать этот вопрос исторически, нельзя не заметить, что традиционная система дифференциации половых ролей и связанных с ними стереотипов маскулинности – феминности отличалась следующими характерными чертами: 1) мужские и женские виды деятельности и личные качества отличались очень резко и казались полярными;

2) эти различия освящались религией 3) или мужские ссылками и на природу функции и представлялись не просто ненарушимыми;

женские были взаимодополнительными, но и иерархическими – женщине отводилась зависимая, подчинённая роль, так что даже идеальный образ женщины конструировался с точки зрения мужских интересов» [Кон, 1981, с.53]. Таким образом, культурная традиция углубляла различия между мужчиной и женщиной, вследствие чего их деятельность и результаты этой деятельности долгое время были (а зачастую и по сей день остаются) весьма отличными друг от друга. Подобное утверждение вполне реально может быть доказано и проиллюстрировано женскими письмами первой половины XIX века. Написаны они, как правило, по-французски – в отличие от мужских писем, большая часть из которых русскоязычна. Справедливости ради следует отметить, что основное различие между эпистолярным наследием дворян и дворянок состоит в том, какой язык наиболее часто ими избирался. Выбор этот был освящён этикетной традицией: для обращения к женщине обычно использовался французский язык, в связи с чем ситуацию общения мужчины с женщиной (не женой) можно отнести к ареалу высших коммуникативных сфер с регламентируемым или, как минимум, регулируемым речевым поведением. При коммуникации мужчин между собой возможности выбора были шире – в зависимости от возраста корреспондентов, официальности – неофициальности их отношений, тематики общения и т.п. мог использоваться как французский, так и русский язык. Послания женщин друг к другу, как правило, аналогичны их ответам на мужские письма, то есть, написаны по-французски, что в немалой степени зависело от особенностей женского образования, включавшего в качестве обязательного элемента французский язык и французскую литературу, но не уделявшего должного внимания русскому языку и литературе. Г.В.Маркелова отмечает, опираясь на материал прозы А.С.Пушкина, что «в речи русских женщин французский вытеснил родной язык не столько по их собственной прихоти, сколько по объективным причинам» [Маркелова, 2004, с.84].

Среди этих причин можно назвать следующие: во-первых, «чрезвычайную ограниченность» русской словесности, из-за чего женщины «находят речевые образцы во французских романах, составляющих основу дамского чтения. Оттуда они берут самые «обороты слов» и для изъяснения на письме» [Маркелова, 2004, с.84]. Во-вторых, в связи со сложившимся кругом дамского чтения и с известной подражательностью женского поведения, это поведение было ориентировано на литературные образцы, в частности, на французские романы, языковая форма которых долго была для русских дворянок авторитетным образцом. В-третьих, как указывает Г.В.Маркелова, «для женщин образцы речи и речевые привычки гораздо более значимы, чем для мужчин. Женщины более покоряются установившимся правилам и способам изъяснения, не стремятся или не смеют их изменять. Женщины более, чем мужчины, склонны пользоваться готовыми речевыми формами, которые «давно готовы и всем известны», в том числе и привычным, предписанным для известных случаев французским языком» [Маркелова, 2004, с.84-85]. Подобное навязывание женщинам традиционной системой образования и обществом в качестве основного коммуникативного средства французского языка привело к тому, что их русскоязычные письма полны орфографических ошибок. Примером тому может служить русское письмо, написанное в 1806 году весьма образованной и знатной женщиной – княгиней Е.Н.Давыдовой, бабушкой будущей декабристки М.Н.Волконской и матерью декабриста Николая Раевского: «Варен(ь)я посылаит ктебе Николушка амiот сварiть пришлю повара спаваренным который едит вкiев там засвидетелствуй писмо мое…»[цит. по Пушкарёвой, 1997, с.328]. Конечно, далеко не все представительницы дворянства были столь неграмотны в собственном языке, и многие писали по-русски довольно грамотно, однако сложность использования русского литературного языка для выражения всех нюансов душевных движений (а также традиция употребления женщинами с этой целью французского языка) делала русскоязычные послания многих из них тяжеловесными, в определённой степени однообразными и зачастую лишёнными индивидуальности (см., например, отрывок из письма на русском языке: «Я и дети, слава Богу, здоровы. На прошедшей неделе говела, а в Вербное воскресенье причащала детей…» [из письма А.В.Якушкиной мужу, цит. по Памятникам культуры, 1995, с.51]), что особенно ярко проявляется при сравнении их с лёгкими, «одушевлёнными» французскими письмами тех же корреспонденток. Уже не раз отмечалось, что практически вся дворянская культура была ориентирована на западноевропейские ценности. Это утверждение как нельзя более полно относится и к российской системе образования (как мужского, так и женского) конца XVIII – начала XIX века. Многие источники подтверждают её подверженность сильнейшей «вестернизации», часто в ущерб русскому языку и другим предметам. Так, например, в программе Морского кадетского корпуса во второй половине XVIII века на изучение французского языка выделялось 14 часов в неделю, а на русский язык отводилось 6 часов, так же, как на танцы [см. Лабутина, 2003, с.46]. Преподавание в большинстве учебных заведений в тот период велось на французском языке или же на латыни. Пансионы (ещё один вид образовательных учреждений в России), появившиеся в царствование Елизаветы Петровны, тоже практиковали обучение, в основном, на французском языке. По сведениям Т.Л.Лабутиной, «в одном из таких пансионов в Смоленске учителям удалось добиться больших успехов в освоении французского благодаря наложенному запрету на употребление русской речи: за каждое русское слово, произнесённое воспитанником, его наказывали линейкой из подошвенной кожи» [Лабутина, 2003, с.46]. Лишь с 1812 года преподавание русского языка стало обязательным для подавляющего большинства институтов и пансионов. Очевидно, что при таком отношении дворянского к функционировавшим общества. языкам русский язык гораздо тексты чаще «назло употреблялся в бытовой сфере, тогда как французский был культурным языком Соответственно, русскоязычные правописанью» (А.С.Пушкин), столь характерные для светских женщин, были нередки и у мужчин при всей их тяге к самобытному русскому языку. Так, А.П.Керн в своих мемуарах вспоминала о том, что «Баратынский не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих произведениях, и до того был недалёк в грамматике, что однажды спросил у Дельвига в серьёзном разговоре: «Что ты называешь родительным падежом?» [Керн, 1974, с.61]. Та же мемуаристка передавала и другой эпизод, связанный с грамматическими познаниями Баратынского, – о том, что он «присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, а тот всегда поручал жене своей их переписывать;

а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: «Пиши только до точки». А точки никогда не было и даже в конце пьесы стояла запятая!» [Керн, 1974, с.62]. Во многом причина такого положения дворян первой половины XIX века крылась в том, что их отцы, по словам В.О.Ключевского, «были русскими, которым страстно хотелось стать французами;

сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими» [Ключевский, 1958, с.249]. Однако в мужских текстах подобные факты всё же были гораздо более редким явлением по сравнению с женскими, поскольку ошибки в женских текстах писатели, поэты, культурные деятели начала XIX века считали характерным признаком их (женских) писем, записей, заметок и т.п. [см. Маркелова, 2004, с.87 – 88]. Судя по приведённым данным, дворянские женщины первой половины XIX века в своём речевом поведении, в выборе языка для коммуникации были более инертными и значительно более ограниченными по сравнению с мужчинами. Даже в ареале непринуждённого повседневного общения, где нет регламентации языковых предпочтений, женщины в силу сложившейся традиции и полученного образования были вынуждены пользоваться преимущественно французским языком. Касаясь вопросов выявления языковых характеристик личности на основе определённых письменных текстов, следует иметь в виду, что различные речевые жанры в разной степени пригодны для изучения языковой специфики общения между членами определённой социальной группы. Некоторые жанры практически полностью исключают элементы индивидуальности речевого поведения, выбора того или иного языка или его варианта, будучи строго регламентированными. Как отмечает С.И.Гиндин, «в пределах каждого такого жанра может проявиться лишь часть спектра языковых навыков и умений человека, а именно те, которые нужны в данной сфере речевой деятельности» [Гиндин, 1989, с.63]. В то же время среди речевых жанров существуют и такие, которые характеризуются определённой универсальностью, благоприятствующей раскрытию всего многообразия нюансов речевой коммуникации. Одним из подобных жанров и является письмо. Кроме того, оно, по мнению С.И.Гиндина, обладает ещё одним немаловажным свойством: «Жанр письма замкнут относительно ответной коммуникативной реакции: ответ на письмо, если пишется, то также в жанре письма. Благодаря этому письма легко и естественно выстраиваются в различные единицы более высокого уровня: пара «письмо - ответ», цепь взаимосвязанных писем двух корреспондентов между интервалами в переписке, полная переписка двух лиц, корпус писем одного автора к разным адресатам» [Гиндин, 1989, с.64]. В результате исследователю предоставляется возможность в общих чертах определить специфику речевого поведения корреспондентов, его обусловленность различными факторами (социальными, эмоциональными, тематическими и др.). Письма также, как уже говорилось, по мнению большинства исследователей, жанр, наиболее близкий к устной разговорной речи. В нашем случае опора на корпус писем российских дворян первой половины XIX века позволяет раскрыть особенности речевого поведения аристократовбилингвов и предположить причины этих особенностей, выявив закономерности использования русского или французского языка в зависимости от ареала общения, ситуации, условий, в которых чаще всего создавались так называемые «смешанные» тексты и т.п. Для подобного исследования также важно классифицировать письма с учётом целей их написания, пола, возраста коммуникантов, характера отношений между ними и некоторых других факторов. Традиционно по сфере общения выделяют письма деловые (служебные) и частные (А.А.Акишина, Н.И.Формановская и др.). Наше исследование посвящено частной переписке, поскольку в деловых письмах «и адресат и адресант выступают в качестве юридических лиц – представителей той или иной организации и абстрагированы от своей индивидуальности» [Стилистический энциклопедический словарь русского языка, 2003], а следовательно, не могут проявить большую часть своих языковых умений и навыков в качестве языковой личности. Кроме того, деловой переписке соответствует деловой стиль языка (Э.Г.Ризель, И.Р.Гальперин, Ю.М.Скребнев), который, согласно нормам того времени, обслуживался русским языком, что было строго регламентировано. Письма подвергаются классификации также в связи с разграничением характера отношений между коммуникантами. Данное разделение не представляет особых трудностей, так как характерные для ареала высших коммуникативных сфер официальные отношения между адресатом и адресантом дают основания для выделения официальных писем, а ареал непринуждённого повседневного общения, предполагающий более близкие и тёплые отношения, позволяет выделить неофициальные послания. Гораздо большую сложность представляет дальнейшая дифференциация писем. Так, например, исследователь Т.В.Романова переписку А.С.Пушкина делит на а) деловую, б) дружескую, в) письма к родственникам, г) письма к женщинам. На наш взгляд, третья категория (то есть письма к родственникам) представляется избыточной в связи с условностью её выделения. К примеру, анализ писем А.С.Пушкина к О.С.Пушкиной демонстрирует, что данные письма практически безоговорочно могут быть отнесены к категории писем к женщинам, поскольку, несмотря на близость отношений между ними, на которую указывали и современники, и последующие пушкиноведы, поэт обращается к ней в основном по-французски, как к большинству женщин из его окружения, поскольку в данном случае сестра выступает как «носитель социальной функции» (И.А.Паперно). Письма же ко Льву Сергеевичу по своим стилистическим, лексическим особенностям вполне соответствуют дружеским письмам. Женские письма (то есть письма, авторами которых являются женщины) в связи со спецификой женского образования в России того времени тоже имеют своеобразные черты, отличающие их от мужских текстов, что позволяет, по нашему мнению, вынести их как отдельный вид дворянских писем.

Весьма насыщенной является категория писем к женщинам. Она включает официальную переписку по деловым вопросам (как, например, переписка А.С.Пушкина с А.О.Ишимовой), дружеские и любовные послания (например, послания (например, А.С.Пушкина письма Н.Н.Гончаровой, к П.А.Осиповой, переписка к А.О.Смирновой-Россет и В.А.Жуковского и др.), и, наконец, письма к жёнам А.С.Пушкина Н.Н.Пушкиной, П.А.Вяземского В.Ф.Вяземской, Е.А.Баратынского к А.Л.Баратынской и др.). Сложность заключается в том, что все три подтипа писем имеют свои характерные особенности – как структурные, так и языковые. В принципе, выбор языка в данном случае регламентирован, что даёт основания отнести эти подтипы к ареалу высших коммуникативных функций, то есть к официальным посланиям. Однако ближе к в большинстве ареалу ситуаций выбор языка – лишь общения. формальность, В связи с предусмотренная этикетом, по содержанию же многие из данных писем гораздо непринуждённого повседневного вышеуказанными причинами нам представляется целесообразным всё же отнести последние два подтипа этих писем к неофициальным, а деловые послания к женщинам в силу их малого количества и отсутствия отличий от аналогичных посланий к мужчинам рассмотреть в рамках официальных писем. Таким образом, на наш I) II) взгляд, в классификации дворянского эпистолярного наследия целесообразно выделить следующие группы писем: официальные письма (включающие письма и к мужчинам, и к женщинам);

неофициальные письма а) дружеские письма;

б) мужские письма к женщинам (включающие письма к знакомым, подругам, родственницам и – как особый вид – письма к жёнам);

в) женские письма. Каждый из этих видов писем имел свои характерные особенности, как в плане использования определённых категорий лексики, стилистических средств, так и в плане употребления русского и французского языков, что и будет подробно рассмотрено нами в следующих параграфах данной главы.

§ 2. Билингвизм в письмах Пушкина и его корреспондентов 2.1 Закономерности выбора и использования языковых средств в официальных письмах Для анализа официальных писем российских дворян в нашем исследовании были использованы около 150 посланий к официальным лицам П.А.Вяземского, Е.А.Баратынского, А.С.Пушкина, при этом основным источником наблюдений стала официальная переписка А.С.Пушкина. Особое внимание уделено его отношениям с начальником III-его Отделения собственной его императорского величества канцелярии, генералом А.Х.Бенкендорфом, поскольку длительная переписка поэта с данным корреспондентом (представленная почти сотней текстов) дает возможность наиболее последовательного рассмотрения языковых особенностей официальной коммуникации между указанными авторами. Обязательным признаком официальных писем даже в переписке частных лиц являются официальные отношения между корреспондентами, поэтому указанные письма относятся к ареалу высших коммуникативных функций. Кроме того, как уже отмечалось ранее, для данного ареала характерно регулируемое речевое поведение, которое проявляется на письме в неспонтанном, селективном отборе языковых средств, в действии как внешней цензуры, так и автоцензуры. При этом язык официальных писем, как и подобает текстам, принадлежащим ареалу высших коммуникативных функций, как правило, строго соответствует общепринятым литературным нормам, направляется кодификацией, а выбор языка в данном случае преимущественно императивный. Результатом коммуникации в указанном ареале являются чаще всего однородные тексты, где разнородные генетически или стилистически элементы встречаются лишь как исключение. Установка на официальное, как правило, интерперсональное, общение определяет основные особенности данного рода частных посланий. Итак, в случае русско-французского билингвизма российских дворян первой половины XIX века одной из основных черт их официальных писем является выбор языка для написания. Как правило, это русский язык, который, по утверждениям исследователей (Ю.Лотман, И.Паперно и др.), был языком официальных бумаг. Однако, несмотря на его наибольшую распространенность, французский язык также нередко выполнял указанную функцию, в чем мы убедимся далее. Так, Пушкин по-русски обращался к М.Д.Дондукову-Корсакову, И.И.Дмитриеву, Н.И.Хмельницкому, Н.И.Гречу, А.С.Шишкову, П.А.Корсакову, Н.А.Дуровой Н.А.Мордвинову, (А.Александрову), А.О.Ишимовой и многим другим своим корреспондентам, с которыми его связывали официальные отношения. К французскому языку он довольно часто прибегал в официальном общении с А.Х.Бенкендорфом, Н.Б.Голицыным, Н.Г.Репниным, Л.Геккерном и др. Как уже было отмечено, обязательным атрибутом ареала высших коммуникативных функций является употребление в нем нормированного, кодифицированного литературного языка. Этот признак важен и для характеристики официальных писем рассматриваемого периода, поскольку проведенный нами анализ текстов позволяет утверждать, что какой бы язык ни был избран для официального обращения, этот язык был образцовым, то есть соответствовал всем нормам (грамматическим, синтаксическим, но в первую очередь, стилистическим), и однородным, не допуская, как правило, ни переключения кодов, ни интеркаляций. Кроме того, оформление данного рода посланий в основном строго соответствовало определенным канонам. В связи с этим необходимо отметить, что практически во всех официальных письмах рассматриваемого периода прослеживается очень чёткая и полная структура и наличие определённых языковых клише. Все они, как правило, начинаются традиционной фразой-обращением (например, «Милостивый государь, Александр Христофорович!...», «Милостивый государь, князь Михаил Александрович…», «Милостивый государь, граф Егор Францевич…» также и к женщинам – «Милостивая государыня Александра Осиповна…»). В основном тексте также часты клише типа «искренне благодарю», «осмеливаюсь просить», «осмеливаюсь прибегнуть к Вашему снисходительному покровительству», «пользуясь благоприятным случаем», «засвидетельствовать глубочайшее почтение и сердечную благодарность» и т.п. Концовка данного рода писем тоже традиционная: «с глубочайшим почтением и сердечной преданностью честь имею быть милостивый государь Вашим покорнейшим слугою…» или «примите, милостивый государь, уверения искреннего моего уважения, с каковым честь имею быть Ваш покорнейший слуга…», «искренно уважающая Вас и готовая к услугам Вашим…» и т.п. Примечательно, что французские официальные письма аналогичны по структуре и по стилистике русским. Они также имеют стандартные обращения (например, «Monsieur le Baron…» ‘(Милостивый государь) Барон…’, «Mon Gnral…» ‘Генерал…’, «Monsieur le Comte…» ‘(Милостивый государь) Граф…’ и т.п.) и концовки («(je) suis avec la plus haut consideration Mon Gnral de Votre Exellance le trs humble et trs obissant serviteur…» ‘остаюсь с глубочайшим почтением, генерал, вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга…’, «agrez, Gnrale, l’hommage de ma haute considration…» ‘примите, генерал, уверение в моём высоком уважении…’ и т.п.). Другая характерная черта официальных писем рассматриваемого периода (независимо от языка, на котором они написаны) – обращение к корреспонденту на «Вы», подчеркивающее официальность отношений между коммуникантами, характерную для ареала высших коммуникативных функций. О противопоставлении личных местоимений ты и вы исследователи писали уже не раз (Ю.Лотман, А.Балакай, Б.Лённквист), о том, что в дворянских семьях «от молодых людей требовалось обращаться на «Вы» не только к старшим, но и к равным» [Балакай, 2004, с.5], что обращение на «ты» (особенно на русском языке) расценивалось как знак близких отношений и т.п. В основных чертах эта традиция сохранилась в общении до нашего времени. В официальных письмах дворян первой половины XIX века обращение на «Вы» - обязательный атрибут. В этом отношении интересно начало переписки А.С.Пушкина с А.А.Бестужевым. Первое письмо к Александру Бестужеву, помещённое в академическом собрании сочинений [Пушкин, Т.13, с.38 - 39], написано поэтом 21 июня 1822 года. Конечно, некоторые выражения (например, «кланяйтесь от меня цензуре, моей старинной приятельнице…») позволяют отметить, что язык его всё же несколько более образный по сравнению с тем, какой обычно использовался в подобного рода текстах (что, по-видимому, демонстрирует желание наладить менее официальные, более близкие отношения). Однако в целом – и по структуре, и по языку оно, на наш взгляд, вполне может быть отнесено к числу официальных, поскольку написано на нормированном русском языке, без интеркаляций и переключения кодов, строго структурировано, содержит обращение на «Вы», что в совокупности позволяет причислить его к ареалу официального общения. Второе письмо Пушкина к Бестужеву (от 13 июня 1823 года) наглядно демонстрирует эволюцию их взаимоотношений, ставших более близкими, о чём свидетельствует обращение на «ты», подчёркнутое самим Пушкиным: Милый Бестужев, Позволь мне первому перешагнуть через приличия и сердечно поблагодарить тебя за Пол.<ярную> Звез.<ду>, за твои письма, за статью о литературе, за Ольгу и особенно за Вечер на биваке. [Пушкин, Т.13, с.63]. О том, что подобные отношения были ещё не устоявшимися, свидетельствует хотя и более разговорный, но по-прежнему чистый от каких бы то ни было иноязычных включений, русский язык, а также – ещё более красноречиво – последняя фраза послания, в которой смешаны личные местоимения ты и вы и, соответственно, формы глаголов 2-го лица единственного числа и 2-го лица множественного числа, относящиеся к данным местоимениям: Дельвиг мне с год уже ничего не пишет. Попеняйте ему и обнимите его за меня;

он вас, т.е. тебя, обнимет за меня – прощай, до свиданья. [Пушкин, Т.13, с.65]. Начиная с данного письма, официальная переписка между указанными корреспондентами заканчивается, уступая место дружеской с её разговорным (и очень часто разнородным) языком, то есть, перемещаясь в ареал непринуждённого общения. Как уже было отмечено, в частной переписке первой половины XIX века всё же значительно более часты официальные письма на русском языке. Ещё одной их характерной чертой является насыщенность церковнославянизмами, архаичность лексики и синтаксиса, что было, по-видимому, унаследовано от языка писем XVIII века, когда, по выражению П.А.Вяземского, «к перу не иначе приступали как с какою-то торжественностью и осмотрительностью» [Письма кн. П.А.Вяземского, 1897, с.183]. На использование старославянской по происхождению лексики в официальных письмах, стиль которых требовал отвлечения от личностного начала, повлиял и тот факт, что языку подобных произведений, по словам Н.Трубецкого, «очень часто приходится стремиться к тому, чтобы обесплотить отдельные слова, потушить их слишком яркое конкретно-житейское значение. Русский литературный язык уже обладает в этом отношении готовым словарным запасом церковнославянского происхождения, причем весь этот церковнославянский запас слов, корней и формальных элементов по самому месту, занимаемому им в русском языковом сознании, уже является обесплоченным, потушенным» [цит. по Успенскому, 1994,186]. Среди церковнославянизмов довольно часты лексико-фонетические (как правило, с неполногласиями -ра-, -ла-, -ре-, реже – с начальными ра-, ла-): драгоценный, препоручать, здравствует, равно и т.п. страж, Особенно возвращение, широко благомыслящий, лексикоблагодарность, преемник, препроводить, предать (в значении «передать»), представлены словообразовательные церковнославянизмы (префиксальные, суффиксальные, слова, образованные путём сложения основ). Среди суффиксальных можно перечислить, например, лексемы дарование, и дозволение, др. Во надобность, словах обстоятельство, преданность, сиятельство многих переплетаются несколько церковнославянских словообразовательных признаков. Так, нередко в лексемах соединяются старославянские по происхождению приставка и суффикс: возвращение, соизволение, возобновление, снисхождение, прегрешение, избежание и др. Наиболее часты лексемы, образованные способом сложения основ, со старославянскими по происхождению суффиксами со значением абстрактности. Таковы, например, слова благодарность, благодеяние, благорасположение, благословение, благоусмотрение, высокопочитание, высокопревосходительство, высокородие, трудолюбие и другие, а также прилагательные и причастия, от них образованные.

Синтаксические конструкции в русских официальных письмах рассматриваемого периода также отличаются усложнённостью. Это, впрочем, было характерно тогда для всего русского литературного языка в целом, поскольку в конце XVIII и – особенно – в первой половине XIX века процессы противодействия церковно-книжной традиции и попытки создания языка менее тяжёлого, более приближенного к устной разговорной речи образованных слоёв, были в самом разгаре. Однако ярче всего указанная усложненность проявилась именно в официальной переписке. Для неё очень характерно использование инверсий, причастных и деепричастных оборотов, сложносочиненных и сложноподчиненных предложений с несколькими придаточными. Довольно наглядным примером в этом отношении может служить предложение из официального письма А.Х.Бенкендорфа Пушкину от 26 июня 1830 года: Государь император, всемилостивейше снисходя на просьбу Вашу, о которой я имел счастие докладывать его императорскому величеству, высочайше изъявил соизволение свое, на расплавление имеющейся у г-на Гончарева колоссальной неудачно изваянной в Берлине бронзовой статуи блаженныя памяти императрицы Екатерины II, с предоставлением ему, гну Гончареву, права воздвигнуть, когда обстоятельства дозволят ему исполнить сие, другой приличный памятник сей августейшей благотворительнице его фамилии. [Пушкин, Т.14, с.98]. Как уже отмечалось, и русские, и французские официальные послания, как правило, были написаны однородным языком, не содержавшим ни интеркаляций, ни переключения кодов. По нашим сведениям, очень небольшое количество писем дворян того времени нарушает данную норму. Отступления от неё наиболее удобно будет рассмотреть на примере весьма объёмной официальной переписки А.С.Пушкина с А.Х.Бенкендорфом. Одно из представленных в ней посланий, написанное 21 марта 1830 года на русском языке, содержит интеркаляцию в форме косвенной речи: В Москву намереваяся приехать ещё в начале зимы, и встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего высокопревосходительства, что намерен я делать? Имел я счастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: [que] vous tes toujours sur les grands chemins. ‘…[что] вы вечно на больших дорогах…’ [Пушкин, Т. 14, с.72;

с.402]. Хотя данное явление и противоречило бытовавшим тогда в отношении официальных писем традициям, оно всё же может быть объяснено с точки зрения экстралингвистических факторов: поскольку Пушкин был светским человеком и передавал в письме эпизод именно из светской жизни – свою неформальную встречу с генералом, то он счёл возможным процитировать Бенкендорфа, вероятнее всего, на том же языке, на котором и происходил разговор, то есть на французском. Вполне вероятно, что указанный факт мог быть обусловлен также эмоциональным необходимостью состоянием объяснения поэта, взволнованного каждого и раздосадованного шага, что практически своего подтверждают, на наш взгляд, выделенные им в тексте письма словосочетания: Милостивый государь, Александр Христофорович В 1826 году получил я от государя императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания. [Пушкин, Т. 14, с.71 – 72]. Ещё несколько случаев связаны с интеркаляцией названий произведений, фамилий и других имён собственных, что было для дворян того времени общепринятым приёмом. Такова, например, в письме А.С.Пушкина А.Х.Бенкендорфу от 31 декабря 1835 года чистая номенклатурная интеркаляция Review (английское издание). Во французском официальном обращении А.Х.Бенкендорфа к А.С.Пушкину, что само по себе редкость (из 36 его посланий, отражённых в академическом собрании сочинений А.С.Пушкина, всего 4 франкоязычных) лишь однажды встречается грамматически модифицированная интеркаляция русской фамилии Пушкин:

Vous pouvez dire de ma part Пушкин que je suis parfaitement de l’avis de feu son ami Delwig. ‘Вы можете сказать от моего имени Пушкину, что я всецело согласен с мнением его покойного друга Дельвига.’ [Пушкин, Т. 14, с.247;

с.443]. В связи с этим примечателен тот факт, что описанный случай относится к письму, в котором А.Х.Бенкендорф цитирует императора, о чем он сообщает с самого начала (здесь для нас важно употребление наречия «textuellement», имеющего значение ‘текстуально, буквально, дословно’, видимо, оправдывающее введение в официальное послание интеркаляции): Monsieur, Je ne saurais mieux rpondre Votre honore du 24 Novembre dernier qu’en Vous transmettant textuellement l’opinion de Sa Majest l’Empereur… ‘Милостивый государь, Лучшим ответом на ваше почтенное письмо от 24-го ноября будет дословное воспроизведение отзыва его императорского величества…’ [Пушкин, Т. 14, с.247;

с.443]. Перевод иностранных имён собственных в неофициальных письмах – вообще чрезвычайно редкое явление. Примерно такое же количество русскоязычных вкраплений и во французских официальных письмах. Правда, несколько включений обнаружено в черновых вариантах. В одном из случаев это тоже имя собственное, и поэтому согласно существовавшей среди большей части образованного дворянства традиции его исконный облик в иноязычном тексте сохранён: Je voudrais donc tre l’diteur d’une gazette en nous pareille la Сев.<ерная> Пчела… ‘Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с «Северной пчелой» ’. [Пушкин, Т.16, с.29;

с.370].

Отсутствие данной интеркаляции в окончательной редакции, на наш взгляд, ещё раз подтверждает тот факт, что канон написания официальных писем требовал единообразия в языке. В указанном случае чётко прослеживается то, как в черновом варианте происходило формулирование мысли и её первичная шлифовка, а в последней редакции виден уже результат формальной обработки. Кстати, хотя в данном исследовании мы не ставили цели дифференциации черновых и беловых вариантов писем, все же нельзя не отметить принципиального различия между ними, поскольку, как очень определенно заметила Я.Л.Левкович, «черновик письма личного или делового часто не может быть приравнен к поступку, а является лишь размышлением на тему о поступке» [Левкович, 265]. С этой же позиции, на наш взгляд, необходимо с осторожностью учитывать и языковые средства, употребленные в черновых набросках. Конечно, несмотря на все данные выше объяснения, указанные факты являются отступлениями, практически недопустимыми в официальной переписке, Однако даже несмотря на строгие ограничения, иноязычные включения в официальных письмах присутствуют и относятся в основном к группе чистых фразовых интеркаляций (цитат) и инвентарных номенклатурных интеркаляций, что, на наш взгляд, объясняется социолингвистическими факторами – привычкой повседневного общения в «высшем свете» на французском языке и тем, что довольно часто независимо от условий общения корреспонденты воспринимали (или желали воспринимать) друг друга как светских собеседников. Данные отступления рисуют весьма яркую картину степени внедрения русскофранцузского билингвизма в сознание дворян первой половины XIX века. При этом, как все исключения, они подчёркивают правило, согласно которому ни переключения кодов, ни интеркаляции в официальных письмах в соответствии с установленными нормами не допускались. Мы уже писали о том, что русский язык был языком государственной службы. Французский язык в таком качестве использовался редко, так как, по словам И.Паперно, «при общении людей, стоявших на разных ступенях социальной или служебной лестницы, французский, переключая общение в иную систему отношений, где русская табель о рангах не играла никакой роли, — был знаком интимности» [Паперно//ruthenia]. Однако в эпистолярном наследии А.С.Пушкина среди писем к графу А.Х.Бенкендорфу более 40% написано пофранцузски. Правда, многие из них являются черновыми, поэтому в целом их процент несколько ниже, но всё же весьма велик (имеются в виду основные варианты, переписанные набело). По содержанию и по структуре они представляют собой всё те же официальные письма, но на французском языке. Тот факт, что изначально поэт обращался к Бенкендорфу по-русски, а первое французское письмо к данному адресату появляется только в 1829 году, как нам представляется, в какой-то степени может иллюстрировать цитированное выше утверждение, о смене языка в результате смены официальных отношений на неофициальные, но лишь в том плане, что активная коммуникация с Бенкендорфом на протяжении нескольких лет сделала отношение Пушкина к нему менее официальным. Переписка и личное общение с начальником III-его отделения стали для поэта привычными и дали основания для относительной свободы выбора языка для обращения к нему. Другими причинами появления французского языка в официальных письмах, на наш взгляд, были особые отношения Пушкина с правительством и уже начавшее формироваться к тому времени у его современников представление о нём как о великом русском поэте, что, несомненно, давало основания для некоторой вольности и отступлений от стандарта. Лишь в некоторых письмах А.Х.Бенкендорфу употребление французского языка, на наш взгляд, может быть объяснено необходимостью переключения общения во внесословную плоскость. О такой необходимости может идти речь в нескольких письмах, содержащих просьбы за третьих лиц (таковы письма о назначении пенсии вдове генерала Раевского, об издании поэм Кюхельбекера), касающихся вопросов женитьбы А.С.Пушкина на Н.Н.Гончаровой и последующих денежных хлопот, связанных с заключением этого брака, то есть относящихся к сфере личных интересов. В то же время множество других французских писем поэта к А.Х.Бенкендорфу не говорят об интимности в их коммуникации и, на наш взгляд, ничуть не отличаются тематически и композиционно от русскоязычных посланий к тому же адресату. Иллюстрацией этого утверждения могут служить два следующих письма, в обоих из которых присутствуют просьбы о поездке и о публикации: 1. Милостивый государь Александр Христофорович Искренне сожалея, что желания мои не могут быть исполнены, с благоговением приемлю решение государя императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за снисходительное Ваше обо мне ходатайство. Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, в последствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние. Пользуясь сим последним случаем, дабы испросить от Вашего превосходительства подтверждения данного мне Вами на словах позволения: вновь издать раз уже напечатанные стихотворения мои. Вновь поручая судьбу мою великодушному Вашему ходатайству, с глубочайшим почтением, совершенной преданностию и сердечной благодарностию, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства С.П.б. 1828 21 апреля всепокорнейший слуга. Александр Пушкин. [Пушкин, Т.14, 11]. 2. trouver chez elle, je prends la libert de lui adresser la demande qu’elle m’a permise de lui faire.

Mon gnral, M’tant prsent chez Votre Excellence et n’ayant pas eu le bonheur de la Tandis que je ne suis encore ni mari, ni attach au service, j’aurais dsir faire un voyage soit en France, soit en Italie. Cependant s’il ne me l’tait pas accord, je demanderais la grce de visiter la Chine avec la missione qui va s’y rendre. Oserais- je vous importuner encore? Pendant mon absence, M-r Joukovsky avait voulu imprimer ma tragdie, mais il n’en a pas reu d’autorisation formelle. Il me serait gnant, vu mon manque de fortune, de me priver d’une 15aine de mille roubles que peut me rapporter ma tragdie, et il me serait triste de renoncer la publication d’un ouvrage que j’ai longtemts mdit et dont je suis le plus content. M’en rapportant entirement Votre bienveillance, je suis, Mon Gnrale, de Votre Excellence le trs-humble et trs-obissant 7 janvier 1830. ‘ Генерал, Явившись к Вашему превосходительству и не имев счастья застать вас, я приемлю смелость изложить вам письменно просьбу, с которой вы разрешили к вам обратиться. Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством. Осмелюсь ли еще утруждать Вас? В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен.

serviteur Alexandre Pouchkine.

Всецело полагаясь на Вашу благосклонность, остаюсь, генерал, Вашего превосходительства нижайший и всепокорнейший слуга 7 января 1830. Александр Пушкин.’ [Пушкин, Т.14, 56, 397]. Очевидно, что выбор языка для писем не обусловлен тематически. Иной язык, возможно, объясняется прагматически: сменой речевого поведения, которую позволил себе А.С.Пушкин, понимающий свое место в русской культуре и обществе. При этом представляет интерес и тот факт, что французские письма А.Х.Бенкендорфа, которых среди всех писем начальника III-его Отделения к Пушкину всего 11%, как правило, являются ответами на французские обращения А.С.Пушкина, то есть коррелируют с языком предшествующих посланий. Кроме того, почти 97% официальных посланий Бенкендорфа к Пушкину написаны без интеркаляций на строго нормированном языке, что, на наш взгляд, также подтверждает отсутствие интимности в отношениях и перевода их в иную плоскость. Об этом также говорит и сама структура писем. Официальные письма к женщинам в общем объеме официальной переписки занимают весьма незначительное место, однако среди имеющихся нами не было выявлено каких-либо существенных отклонений от бытовавших в первой половине XIX столетия канонов написания подобного рода корреспонденции. Из переписки Пушкина официальными письмами к женщинам можно, на наш взгляд, считать его послания к Л.М.Алымовой, А.О.Ишимовой, поздние письма к А.А.Фукс и некоторые другие. Совершенно особый случай представляет его эпистолярное общение с Н.А.Дуровой, которая, несмотря на женский биологический пол, воспринимала себя как мужчину и, судя по всему, рассчитывала на соответствующее отношение к себе со стороны окружающих. В своих письмах к А.С.Пушкину она подписывается именем «Александр Александров», под которым и приобрела славу в боях Отечественной войны 1812 года, и везде, рассказывая о себе, употребляет формы мужского рода («я желал бы», «ещё хотел бы я», «я приеду сам», «я родился, вырос и возмужал», «преданный слуга ваш» и т.п.).

При этом ответы Пушкина, хотя и написаны единообразным, нормированным русским литературным языком, несколько нарушают правила написания официальных писем, так как не имеют традиционного обращения (за исключением первого письма из трех помещенных в собрании сочинений А.С.Пушкина, датированного 19 января 1836г., и строго соответствующего всем нормам официальной переписки). Возможным объяснением, как нам представляется, может служить именно несоответствие биологического пола адресата гендерному и, следовательно, психологическая сложность выбора формулы обращения. Особенно ярко данное противоречие проявляется при анализе всех трех писем А.С.Пушкина Н.А.Дуровой. Так, в первом из них, которое, как уже было указано, оформлено строго по канонам официальной переписки, поэт обращается к ней «милостивый государь Александр Андреевич». Второе послание, написанное после знакомства с записками Надежды Андреевны, а значит, и с историей её жизни, наиболее полно, на наш взгляд, отражает сложность восприятия её личности Пушкиным, так как не имеет ни традиционного обращения, ни традиционной концовки, заканчиваясь несколько неопределенным «Весь Ваш А.П.». Подобный переход от обращения в мужском роде к «неопределенному» роду (по тексту письма невозможно определить пол адресата) может быть обоснован и тем фактом, что Пушкин отдал в набор переданные ему мемуары под названием «Записки Н.А.Дуровой», на что сама Н.А.Дурова в отчаянии пишет ему: «…Вы называете меня именем, от которого я вздрагиваю, как только вздумаю, что 20-ть тысяч уст его прочитают и назовут» [Пушкин, Т.16, с.125]. Последнее письмо также не имеет обращения, но обретает традиционное завершение (с обращением вновь в мужском роде) «с глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою». Однако при всей сложности классификации переписки А.С.Пушкина с Н.А.Дуровой, нам представляется несомненным тот факт, что по основным характеристикам она вполне может быть отнесена к официальной. Помимо вышеперечисленных по тематическим, лексическим, стилистическим параметрам к официальным могут быть отнесены и некоторые письма Пушкина к Наталье Ивановне Гончаровой (теще), но они очень часто ситуативно обусловлены, то есть их стиль и тон зависел от того, как складывались отношения поэта с матерью жены. В результате, несмотря на родственные связи, часть посланий Пушкина к ней имеет характер официальных, тем более что особенно близких и доверительных отношений между Пушкиным-мужем и матерью Натальи Гончаровой, по сути, никогда не было. Многие письма А.С.Пушкина к Н.И.Гончаровой продиктованы чувством долга и этикетом, а потому вполне возможно, что зачастую коммуникация между ними происходила в ареале высших коммуникативных функций на уровне регулируемого языкового поведения. В таких ситуациях послания поэта в наибольшей степени соответствуют нормам официальных, тогда как в менее напряженные моменты их тон становится более теплым, структура менее жесткой, лексика более разнообразной (появляются бытовые, разговорные слова (например, хандрить, поцаловать, собачки и др.)). Для подобных писем характерно описание мелких бытовых подробностей и новостей. Таково, к примеру, замечание о маленькой дочери А.С.Пушкина: «Маша просится на бал и говорит, что она танцовать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют;

того и гляди будет невеста» [Пушкин, Т.16, с.39 - 40]. И все же в большинстве случаев письма поэта к Н.И.Гончаровой соответствуют официальным. Еще более подчеркивает это утверждение тот факт, что первые послания (адресованные Наталье Ивановне еще до женитьбы на ее дочери) не только структурно и тематически соответствовали этикетным письмам подобного рода, но и были написаны на традиционном для светского обращения к женщине французском языке. Письма к Л.М.Алымовой, А.О.Ишимовой, на наш взгляд, могут быть отнесены к официальным без специальных комментариев, поскольку они практически полностью соответствуют по содержанию и оформлению канонам этого жанра. Весьма важно при этом, что указанные послания (несмотря на женский пол адресатов и светскую традицию) были написаны по-русски. Например, письмо к Любови Матвеевне Алымовой, датированное мартом 1833 – январем 1837 г.:

Милостивая государыня Любовь Матвеевна Покорнейше прошу дозволить г-ну Юрьеву взять со двора Вашего статую медную, там находящуюся. С истинным почтением и преданностию честь имею быть, милостивая государыня Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин Схема языкового обеспечения континуума официальных писем в двуязычном коммуникативном пространстве столичных дворян-билингвов первой половины XIX века выглядит так: РРР РРФ ФФР А ФФФ Б Б А – континуум русского языка;

Б – континуум французского языка;

ррр Схема – тексты официальных писем на однородном русском языке;

тексты официальных писем на русском языке с французскими тексты официальных писем на французском языке с русскими ффф – тексты официальных писем на однородном французском языке;

ррф– интеркаляциями;

ффр– интеркаляциями. Среди перечисленных в тексте параграфа признаков ареала высших коммуникативных функций в качестве основополагающих для нашего анализа можно выделить следующие:

1) официальные отношения между корреспондентами;

2) регулируемое речевое поведение;

3) осуществление коммуникации на нормированном, кодифицированном литературном языке (государственном);

4) преимущественно императивный выбор языка;

5) действие внешней цензуры и автоцензуры;

6) неспонтанный, селективный отбор языковых средств;

7) однородные тексты как результат коммуникации;

8) монологический характер организации текста. Учитывая наличие / отсутствие данных признаков в проанализированных нами текстах официальных писем, можно схематически представить сам континуум данного вида писем:

8 из 8 признаков 5 из 8 5 из 8 4 из РРР А РРФ ФФФ ФФР Б Схема 7 А – ареал высших коммуникативных функций;

Б – ареал непринужденного повседневного общения;

ррр – тексты официальных писем на однородном русском языке (около 54%);

– тексты официальных писем на однородном французском языке (около – тексты официальных писем на русском языке с французскими тексты официальных писем на французском языке с русскими ффф 26%);

ррф интеркаляциями (около 15%);

ффр – интеркаляциями (около 5%). Данная схема отражает удаление части текстов официальных писем (в целом около 46%) от центра ареала высших коммуникативных функций к его периферии за счет утраты некоторого количества признаков и определенное приближение данной части писем к ареалу непринужденного повседневного общения. Так, в центре указанного ареала находятся русскоязычные послания, поскольку они обладают полным набором признаков, свойственных письменной коммуникации в ареале высших коммуникативных функций. Несколько удалены от центра ареала официальные письма на русском языке с французскими интеркаляциями, поскольку интеркалирование указывает на ослабленную регуляцию речевого поведения и отсутствие автоцензуры (признаки №2 и №5) и устраняет признак №7, то есть делает текст разнородным, что нехарактерно для данного ареала. Тексты официальных обращений на французском языке отнесены нами к дальней периферии ареала высших коммуникативных функций, так как выбор в них не русского, предписанного канонами оформления официальной корреспонденции, а французского, светского языка не соответствует признакам №3 и №4 и нейтрализует официальность отношений между коммуникантами, переводя отношения во внесословную плоскость, то есть нивелирует основной признак ареала высших коммуникативных функций (№1). Еще дальше, на границе ареалов высших коммуникативных функций и неофициального непринужденного общения находится небольшая группа официальных писем на французском языке с русскоязычными интеркаляциями, которая характеризуется отсутствием признаков №1, 3, 4, а также №7. Однако все без исключения проанализированные нами официальные письма (независимо от языка, на котором они написаны) отличает отсутствие «коммуникативного комфорта», что не позволяет им проникнуть в ареал непринужденного повседневного общения. Таким образом, официальные письма дворян первой половины XIX века стали своеобразным свидетельством русско-французского двуязычия данного сословия, доказав, что ареал высших коммуникативных функций у российских аристократов того времени обслуживали оба функционировавших в их коммуникативном континууме языка. Конечно, ведущую роль играл русский язык, имевший статус языка официальных документов и обращений. Именно на нем написана большая часть проанализированных нами писем.

Он являлся основным средством коммуникации в ареале высших коммуникативных функций в среде дворянства России первой половины XIX века. Французский язык, употреблявшийся в официальных посланиях, мог выполнять две функции. Первая, подобная функции русского языка в аналогичных обращениях, - передача объективного содержания (подобное употребление, на наш взгляд, связано с традиционным употреблением французского языка в дворянской среде). Вторая заключалась в переведении официальных отношений во внесословную плоскость для устранения разрыва между людьми, имевшими разное служебное положение. О том, что для российской аристократии был характерен не только билингвизм, но и бикультурализм, особенно красноречиво свидетельствуют официальные послания, содержавшие интеркаляции, хотя их процент довольно невелик. победить Даже строгие рамки ареала высших коммуникативных функций, двуязычное мышление и двуязычный, двухкультурный быт которыми ограничивалось написание указанных писем, не могли окончательно представителей элиты России. На наш взгляд, подобный факт демонстрирует глубоко укоренившуюся в их среде традицию осуществления коммуникации в «высшем свете», а часто и в семье на французском языке. В то же время довольно устойчивая норма и большой процент русскоязычных официальных писем являются подтверждением того, что русский язык в первой половине XIX века, хотя и не отошел еще от церковно-книжной традиции, все же, вопреки устоявшемуся мнению, не только не игнорировался, но и был основным в общении дворян в данном коммуникативном ареале.

2.2 Закономерности выбора и использования языковых средств в дружеских письмах Как отмечают многие исследователи, восшествие на русский престол в 1801 году Александра I «открыло новую эру в русской культурной жизни, подвергавшейся жестоким ограничениям в 1790-е годы во время всё более и более репрессивного правления Екатерины II (1763 - 1796) и Павла I (1796 - 1801)» [Тодд, 1994, с.36]. Начавшиеся в связи с указанным событием изменения затронули многие сферы жизни общества. Мощный заряд энергии для последующего развития получили тогда и литература, и язык. Интереснейшим явлением, имевшим довольно серьезное значение для становления языка русской прозы и русского литературного языка в целом, стали дружеские письма. К концу XVIII - началу XIX века относится «волна реакции против напыщенного стиля, непригодного для выражения интимных чувств и личных отношений» (У.М.Тодд), и в поисках более простого и универсального стиля этот род посланий сыграл существенную роль. Правда, к 1830-м годам, как отмечает Я.Л.Левкович, «жанр «дружеского письма» становится пройденным этапом. Однако письмо по-прежнему сохраняет свою литературную значимость» [Левкович, 1988, с.294]. В связи с этим хронологически дружеские письма мы относим к 1810 – 1830-м годам. В целом о дружеском письме в пушкинскую эпоху было написано и сказано уже немало. Известные ученые подробнейшим образом исследовали его структуру, тематику, стилистику. Многими из них указанное явление названо особым литературным жанром (Я.Левкович, Ю.Тынянов, У.Тодд и др.). Однако исследователи отмечают и то, что данный род писем «сохраняет специфику промежуточного личности. В наши задачи не входит рассмотрение дружеских писем с позиций отношения к ним как к особому литературному факту, и потому замечание Б.В.Томашевского в аспекте целей нашего исследования, является для нас особенно ценным. В связи с этим в отношении дружеского письма мы рода высказывания» [Томашевский, 1990, с.432], и, следовательно, в наибольшей степени выявляет языковую компетенцию предпримем попытку анализа данного рода корреспонденции с точки зрения особенностей выражения в нем русско-французского билингвизма российской дворянской элиты и попытку определения закономерностей использования тех или иных лексических, стилистических средств обоих функционировавших в высшем обществе той поры языков. Дружеская переписка дворян первой половины XIX века стала одним из самых ярких отражений взаимодействия в их быту и сознании двух культур и двух языков. Конечно, при образовании, которое получали представители российской элиты в тот период, вполне возможно говорить во многих случаях и об их полиязычности, поскольку в их письмах довольно широко представлены помимо русского и французского также латинский, итальянский, немецкий, английский языки. Однако главными языковыми стихиями были, несомненно, русская и французская, последняя из которых приобщала дворян России не только к французской, но и ко всей европейской культурной традиции. Полиязычность, по мнению И.Паперно, являлась также конструктивным принципом построения текста дворянских писем рассматриваемого периода. На примере официальных посланий мы увидели, насколько трудно было представителям российской аристократии удерживать себя от интеркалирования в подобные тексты элементов другого языка. Естественно предположить, что в неофициальном общении этот процесс был выражен гораздо ярче. Итак, пожалуй, самой яркой характеристикой дружеских писем первой половины XIX века является свободное совмещение в них двух языковых стихий – русской и французской. В то же время это их сочетание не было беспорядочным;

оно имело определенные закономерности, которые и будут рассмотрены нами далее. Анализ дружеской переписки А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, К.Н.Батюшкова и Е.А.Баратынского позволяет утверждать, что основным языком дружеских писем был русский. Однако в их тексты могли быть включены иноязычные фрагменты разного рода. Их объем и характер зависели от тематики общения, эмоционального состояния, отношений между корреспондентами и других ситуативных переменных. Мы уже отметили, что дружеское письмо сыграло свою роль в становлении языка русской прозы и тем самым оказало определенное влияние на развитие русского литературного языка. Я.Л.Левкович очень точно выразила суть этого явления, отметив, что оно культивировалось в пределах круга дворян первой трети XIX века. Вероятнее всего, что именно эта сознательная культивация и породила основные языковые особенности указанного рода корреспонденции. «Стилистически ориентированное на разговорность, наполненное словесной игрой, оно сочетало семантику домашних намеков, непринужденность тона с серьезными суждениями по литературным, политическим и другим вопросам» [Левкович, 1988, с.234]. Следует отметить, что наше понимание термина «дружеское письмо» несколько шире того, которое принято среди литературоведов. Мы считаем дружескими не только письма, соответствующие вышеприведенным канонам литературности, но и вообще эпистолярные послания, авторами и адресатами которых были мужчины (поскольку женское поведение, как уже указывалось, было в тот период гораздо строже регламентировано), имевшие между собой дружеские, непринужденные отношения. Таким образом, дружеские письма в нашем исследовании выделяются из общего массива писем дворян первой половины XIX века на основании социального пола корреспондентов и на основании отраженного в данных посланиях характера отношений коммуникантов, позволяющего отнести коммуникацию между ними к ареалу неофициального непринужденного общения. Данный принцип выделения не отменяет, конечно, необходимости анализа указанных эпистолярных посланий с учетом того, что в них очень часто наблюдается сознательное отношение авторов к написанию. Подобный осознанный подход к созданию дружеских посланий в переписке рассматриваемого периода проявляется во множестве фактов. Так, сознательная (хотя иногда и неосознанная) установка авторов этих писем на использование языковых средств в русле европейской традиции, на отрыв от церковно-книжного языка, на наш взгляд, обусловила тот факт, что подобные послания писались в основном по-русски. Другая причина явного преобладания в них русского языка видится нам в том, что в дворянском коммуникативном континууме именно он обслуживал ареал непринужденного повседневного общения, то есть был языком общения в семье, в кругу близких друзей, о чем говорили многие исследователи (Паперно, Лотман, Швейцер, Лённквист и др.). Кроме характера отношений между коммуникантами, выбора языка для переписки, на принадлежность дружеских писем к коммуникативному ареалу непринужденного повседневного общения указывает ориентированность их на разговорность и непринужденность, отмеченная многими учеными, а также довольно большая свобода в композиционном и этикетном отношении. В указанных письмах использовались обращения к адресатам и на «ты», и на «вы» (в зависимости от возраста корреспондентов, стадии их неофициальной коммуникации), строгих правил оформления данного рода корреспонденции не существовало, поэтому здесь могли не присутствовать традиционные формулы приветствия и прощания и т.п. Как правило, в начале процесса эпистолярного дружеского общения в письмах всех указанных авторов присутствует русский язык, первоначально не содержащий иноязычных включений. Таковы первые письма А.С.Пушкина П.А.Вяземскому, В.А.Жуковскому и др. Такие послания, казалось бы, по тону весьма далеки от официальных обращений, но в то же время поначалу в них звучат ноты принужденности, а также ясно вырисовывается желание адресанта ее устранить. Данное утверждение могут подтвердить и слова в одном из первых писем Е.А.Баратынского П.А.Вяземскому: «Сближение с вами есть живейшее мое желание, и мне очень хочется напроситься на доброе ваше расположение» [Баратынский, 1987, с.164]. Это и несколько следующих посланий поэта к князю Вяземскому сохраняют свою чистоту от французских и других интеркаляций. Подобные начальные послания из общего корпуса переписки, по нашему мнению, можно было бы отнести к переходному типу от официальных к дружеским, однако они все же более тяготеют к дружеским, тем более что указанные письма, как правило, продолжают уже начавшееся до эпистолярного личное неофициальное общение. Обычно вскоре после первых «промежуточных» посланий двуязычное мышление адресантов дает о себе знать и в письмах появляются французские фразеологизмы, цитаты и т.п. В качестве иллюстраций могут быть приведены следующие предложения из вышеуказанной переписки: Роман его, soit disant, вроде Жильблаза, заключает в себе одну только характерную черту: посвящение министру юстиции (soit disant - ‘так сказать’). [Баратынский, 1987, с.180]. Вы имеете право сказать: on se m’arrache (on se m’arrache -‘меня разрывают на части’). [Баратынский, 1987, с.182]. Такому свободному включению иноязычных элементов способствовали не только близкие дружеские отношения, исключавшие церемонность как в общении, так и в языке, но и речевая практика дворянских салонов, а также готовые речевые формулы французского языка, имевшие широкое распространение в аристократической среде той эпохи. По словам И.Паперно, в рассматриваемый период, «чтобы облечь мысли в русскую форму, нужно было совершить некоторое творческое усилие, французскую они принимали автоматически». Тем не менее, судя по имеющимся в нашем распоряжении сведениям, потребность в общении на родном языке, потребность в совершении этого творческого усилия была очень сильна среди культурной элиты российского общества. Одним из доказательств этого утверждения может служить эпизод из переписки Е.А.Баратынского с И.И.Козловым, относящийся к 1825 году, первое письмо к которому было написано по-французски. Французский язык, в основном игравший роль этикетного, на первый взгляд, кажется не вполне уместным в дружеском письме, содержащем типичные для этого жанра обращения «мой дорогой друг», «мой любезный Козлов». Однако следующее Баратынского несоответствия:

послание подобного содержит объяснение, раскрывающее причины Благодарю за милое письмо, очень рад, что, начиная писать ко мне по-русски, вы и меня разрешаете на то же. По большей части мы говорили с вами по-французски, оттого-то я и начал с вами переписку на языке, которого от долгого неупотребления я позабыл правописание и самые обороты. Возвращаюсь вместе с вами на отечественную почву. [Баратынский, 1987, с.155 - 156]. Другими примерами ценности для дворянской элиты общения на русском языке могут служить фраза из письма В.И.Туманского В.К.Кюхельбекеру от 11 декабря 1823 года - «да пожалуйста, не приправляй писем своих французскими фразами» и отрывок из письма А.С.Пушкина брату от 27 июля 1821 года: Я тебе буду отвечать со всевозможной болтливостью, и пиши мне по-русски, потому что, слава богу, с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку. [Пушкин, Т.13, с.30]. Конечно, утверждение поэта о том, что он скоро позабудет русскую азбуку преувеличение, но в то же время оно является показателем того, насколько употребление французского языка в аристократических кругах было автоматизировано. Это было связано, в первую очередь, с тем, что французское языковое поведение содержало в себе набор клише, которые механически воспроизводились в случае необходимости. Кроме того, как пишет И.Паперно, «французский язык сопровождал типовые роли», которые обычно приходилось играть дворянам в «высшем свете», тогда как «русский язык оставался языком индивидуальных континууме ролей» [Паперно], аристократов проявлявшихся первой в коммуникативном XIX века при российских половины неформальном дружеском общении. Таким образом, именно интимная близость общения, ориентация на творчество и на индивидуальность делали русский язык приоритетным в дружеской переписке. Эти же факторы обусловили и то, что немало дружеских писем первой половины XIX века, несмотря на глубокое внедрение в дворянскую культуру французского языка, были написаны на русском языке, свободном от каких-либо иноязычных включений. В то же время принадлежность дружеского общения к ареалу непринужденного повседневного общения обусловила тот факт, что наиболее многочисленны среди данного рода корреспонденции письма, представляющие собой смешанные тексты. Среди них довольно многочисленна группа посланий, в которых французские интеркаляции единичны и в целом не нарушают впечатления единообразия языка. При этом стилистический диапазон лексики, использовавшейся в указанной переписке, был весьма широк, что зависело, в основном, от темы, обсуждавшейся в письме, и от целей, с которыми это письмо было написано. Серьезное, высокое содержание в дружеской корреспонденции передается обычно высоким стилем русского литературного языка (об исключениях будет сказано далее), который при этом не исключает теплоты обращения. Такое языковое выражение получает, например, отношение в эпистолярном обращении к А.С.Пушкину его лицейского друга В.К.Кюхельбекера, известного своей чувствительностью: Двенадцать лет, любезный друг, я не писал к тебе… Не знаю, как на тебя подействуют эти строки: они писаны рукою, когда-то тебе знакомою;

рукою этою водит сердце, которое тебя всегда любило… [Пушкин, Т.16, с.85]. Похожее явление при обсуждении серьезных вопросов можно наблюдать и в письмах самого А.С.Пушкина (например, П.А.Вяземскому): Некогда мне писать княгине – благодари ее за попечение, за укоризны, даже за советы, ибо все носит отпечаток ее дружбы, для меня драгоценной. – Ты конечно прав;

более чем когда-нибудь обязан я уважать себя – унизиться перед правительством была бы глупость… [Пушкин, Т.13, с.139]. Однако в практике дружеских писем существует и иная цель в употреблении возвышенной лексики и архаичных грамматических форм – для создания комического, пародийного эффекта. Очень часто такое использование встречается в письмах А.С.Пушкина В.А.Жуковскому, причем используется лексика не просто высокого содержания, а церковнославянского характера. Это иллюстрируют следующие предложения: «Отче, в руце твои предаю дух мой», «Мне уже не будет ни надежды, ни предлога – страшно подумать, отче! Не брани меня и не сердись…» [Пушкин, Т.13, с.237]. Для того чтобы понять причину употребления А.С.Пушкиным такой лексики необходимо учитывать характер отношений между ним и В.А.Жуковским. Как известно, Василий Андреевич занимал по отношению ко многим своим младшим современникам позицию учителя и наставника, и часто употреблял все силы и возможности, чтобы помочь им. При этом он помогал А.С.Пушкину улаживать не только проблемы семейного характера, конфликты с правительством, вопросы публикации произведений, но и всячески пытался указать ему его истинное предназначение и путь, по которому тот должен идти, чтобы быть «достойным своего гения». В связи с этим в письмах В.А.Жуковского возвышенная лексика употребляется, как правило, в своей основной функции, то есть для выражения высоких тем, среди которых, например, размышления об опасности для жизни, о таланте и предназначении А.С.Пушкина: Прошу не упрямиться, не играть безрассудно жизнию и не сердить дружбы, которой дорога твоя жизнь. До сих пор ты тратил ее с недостойною тебя и с оскорбительною для нас расточительностию, тратил и физически и нравственно. Пора уняться. Она была очень забавною эпиграммою, но должна быть возвышенною поэмою. Не хочу попусту ораторствовать: лучший для тебя оратор есть твоя судьба;

ты сам ее создал и сам же можешь и должен ее переменить. Она должна быть достойна твоего гения, и тех которые, как я, знают ему цену, его любят и потому тебя не оправдывают. [Пушкин, Т.13, с.204]. Многие корреспонденты отвечают своему наставнику соответственно, также используя высокий стиль и торжественные обороты, а также сентименталистские интонации. Ср.: Вот, почтенный Василий Андреевич, моя повесть. Благодарю вас за участие, которое вы во мне принимаете, оно для меня более нежели драгоценно. Ваше доброе сердце мне порукою, что мои признания не ослабят вашего расположения к тому, который много сделал негодного по случаю, но всегда любил хорошее по склонности. Всей душой вам преданный Боратынский. [Баратынский, 1987, с.139 - 140]. Однако иногда лексика возвышенного характера используется даже самим В.А.Жуковским аналогично его корреспонденту, то есть для создания комического, пародийного эффекта. Как правило, с такой функцией эта лексика используется в ответах А.С.Пушкину: Ты, как я вижу, предал в руце мои только дух свой, любезнейший сын. А мне право до духу твоего нет дела: он жив и будет жив, ибо весьма живущ. Подавай-ка мне свое грешное тело, то есть свой аневризм. [Пушкин, Т.13, с.230]. И все же в целом для В.А.Жуковского прежде всего характерно использование возвышенной и нейтральной лексики в дружеских письмах. Разговорные и просторечные слова, в изобилии встречающиеся у А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, К.Н.Батюшкова, его корреспонденции несвойственны. Данная особенность, на наш взгляд, объясняется тем, что В.А.Жуковский был культурным деятелем другого поколения, сознание которого формировалось на рубеже XVIII – XIX столетий. Как отмечает Б.В.Томашевский, Жуковский, как и А.И.Тургенев, были «воспитаны сентиментализмом и масонскими традициями, господствовавшими в доме Тургеневых … и в университетском Благородном пансионе, где обучались братья Тургеневы и Жуковский» [Томашевский, 1990, с.434]. Для писем людей этого поколения было характерно «жанровое мышление (разные типы письма, разное стилистическое выражение тем разной высоты)» [Томашевский, 1990, с.434]. Представители следующего поколения пытались в своих посланиях преодолеть этот тип мышления, что отчетливо видно в текстах писем А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, К.Н.Батюшкова и др. Конечно, процесс преодоления не совершился внезапно и окончательно. Многие эпистолярные послания указанных авторов продолжают традицию старшего поколения, что в большинстве случаев оправдано предметом рассуждения. Так, и у них высоким темам нередко соответствует высокая лексика и торжественные интонации, как, например, в письме А.С.Пушкина А.А.Дельвигу о судьбе декабристов после событий 14 декабря 1825 года: С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни – как французские трагики;

но взглянем на трагедию взглядом Шекспира. [Пушкин, Т.13, с.259]. Часто подобные явления можно наблюдать и в тех письмах, в которых А.С.Пушкин и его корреспонденты размышляют о литературе. Такое языковое оформление указанной темы можно наблюдать в письме А.С.Пушкина П.А.Вяземскому от 6 февраля 1823 года: Все, что ты говоришь о романтической поэзии, прелестно, ты хорошо сделал, что первый возвысил за нее голос – французская болезнь умертвила б нашу отроческую словесность. [Пушкин, Т.13, с.57]. Аналогичное соответствие содержания выразительным средствам – в письме А.С.Пушкина П.А.Вяземскому от 5 июля 1824, где, как и в первом отрывке, можно наблюдать не только книжную лексику, но и возвышенные метафоры: Французы ничуть не ниже англичан в истории. Если первенство чегонибудь да стоит, то вспомните, что Вольтер первый пошёл по новой дороге – и внёс светильник философии в тёмные архивы истории. [Пушкин, Т.13, с.102]. Однако в общей массе дружеских писем дворян «младшего» поколения (по сравнению с В.А.Жуковским, А.И.Тургеневым и некоторыми другими) подобных фрагментов очень мало, что связано, в первую очередь, с особым складом их сознания, отошедшего от сентиментализма предшествующей эпохи и близкого к «французской традиции просветительского, вольтерьянского скептицизма» [Томашевский, 1990, с.436]. По словам Б.В.Томашевского, «в своем творчестве человек этого склада исходил из ценностей общественного и внутреннего, субъективного порядка. Они были для него неоспариваемой данностью. Но в частном своем обиходе, в качестве эмпирической личности, он запрещает себе говорить о высоком и прекрасном прямо соответствующими словами» [Томашевский, 1990, с.436]. Конечно, общепринятые ценности сохранились в их письмах, но они были скрыты за шуткой, за разговорной, просторечной, а часто и бранной лексикой. Это явление Б.В.Томашевский назвал эвфемизмами высокого. Интересен тот факт, что далеко не все письма из корпуса писем дворянской элиты первой половины XIX века содержат в себе подобное словоупотребление. Они характерны, как мы уже отметили, для корреспондентов младшего поколения и очень часто отсутствуют даже в ответных посланиях корреспондентов старшего поколения. Если рассматривать, к примеру, переписку П.А.Вяземского с А.И.Тургеневым, то очень ярко эвфемизмы высокого отразились в письмах князя Вяземского, в то время как в ответных письмах А.И.Тургенева их очень мало, что связано с разницей эпистолярных позиций указанных авторов. Так, эпистолярные тексты А.И.Тургенева более близки по стилю к публицистической прозе, содержат больше серьезных рассуждений о политической и культурной обстановке, хотя в них присутствуют больше и бытовые детали. В ответах и П.А.Вяземского гораздо обыденных, личных подробностей соответствующей им лексики. Именно для Вяземского характерны в наибольшей степени забавные дружеские обращения (милый Тургешка, милая Тургешка, милая моя Шушка и т.п.), стилистически сниженная лексика (устал как собака, курва, дурак, пузо и др.). Мы уже говорили о том, что склад сознания А.И.Тургенева был близок к сознанию В.А.Жуковского и сформирован под влиянием других идейных течений, нежели склад сознания П.А.Вяземского, гораздо более близкий по духу пушкинскому. Пожалуй, этот факт сыграл далеко не последнюю роль в том, что именно в переписке П.А.Вяземского с А.С.Пушкиным наиболее полно отразились вышеописанные тенденции. Именно в ней издатели академического собрания сочинений А.С.Пушкина наиболее часто были вынуждены вместо бранной лексики, употребленной указанными авторами, ставить многочисленные цензурные точки, которые, впрочем, не скрывают общего впечатления и движения мысли:

Благодарствую, душа моя – цалую тебя в твою поэтическую <-----> - с тех пор как я в Михайловском, я только два раза хохотал;

при разборе новой пиитике басен и при посвящении <-----> <-----> твоего. – Как же мне не любить тебя? как мне пред тобой не подличить... [Пушкин, Т.13, с.239]. В письмах К.Н.Батюшкова встречаем более изощренные, но от этого не ставшие более пристойными, выражения, например, в послании к Н.И.Гнедичу: Скажи этим скотам, что я их люблю, хотя они ни мужеского члена не стоят оба. [Письма К.Н.Батюшкова, 1989, с.69]. Однако и помимо бранных слов в этих письмах содержится немало слов и выражений, относящихся к пласту живой разговорной речи (например, рожа;

рожица;

голубчик;

обжираться;

тошно;

меня пучит;

мне брюхом хочется театра;

я бы тебе уши выдрал;

чорт знает когда выкарабкаюсь;

ей богу;

мать его в рифму;

не расчухал;

Христа-ради и многие другие). Например, см. в письме П.А.Вяземского А.С.Пушкину: Какова твоя Татьяна пьяная в Невском Альманахе с титькою на выкате и с пупком, который сквозит из-под рубашки? [Пушкин, Т.14, с.40]. Язык дружеского письма, таким образом, в весьма значительной степени ориентирован на разговорное словоупотребление. Кроме того, уже отмеченная тенденция авторов анализируемых нами писем к употреблению в их посланиях средств русского литературного языка в русле европейской языковой традиции находила свое воплощение как в формировании русского словаря отвлеченных, абстрактных понятий и явлений, так и в демократизации лексики. В связи с этим довольно частое явление в дружеской переписке рассматриваемого периода – фольклорные и фразеологические обороты. Особенно внимательны авторы этих писем к пословицам и поговоркам, которые рассеяны по текстам посланий. Некоторые из них можно назвать излюбленными. Они употребляются из письма в письмо. Такова, например, пословица «если брать, то брать, не то, что и совесть марать», которая у А.С.Пушкина имеет вариант «если брать, так брать, не то, что и когтей марать». Встречаются также пословицы, поговорки и устойчивые выражения типа «чин чина почитай», «не так страшен чорт, як его малюют», «у бога всего много», «по одежке тяни ножки», «все перемелется, будет мука», «от добра добра не ищут», «бог не выдаст, свинья не съест», «на воре и шапка горит», «на посуле, как на стуле», «ей-ей намерение благое, да исполнение плохое», «с ним и бог не волен», «собаку съел» и др. Подобное свободное словоупотребление связано, по нашему мнению, еще и с тем, что в дружеской переписке дворян первой трети XIX века, особенно в пушкинском окружении, был создан особый «смеховой мир», вместивший в себя все разновидности шутки. Этот мир, по словам Б.В.Томашевского, представлял собой развернутую, напряженную систему ценностей, охватывающую все: от истинных ценностей до презренного и недостойного. Если для корреспондентов А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, Е.А.Баратынского старшего поколения характерна была установка смеяться над смешным и над тем, что достойно осмеяния, то для поколения указанных авторов эту тенденцию сменила всепоглощающая ирония. Как пишет о Пушкине Б.В.Томашевский, «о высоком можно и должно было писать в стихах и литературной прозе, в письмах, посвященных важным материям (французские письма к Чаадаеву, например). В стихах он писал так и об объективно значимом, и о личном – несчастная любовь, сердечные испытания, слезы, пени. Это можно потому что личное стало здесь общим и потому что между автором и читателем – защитный заслон поэтической условности» [Томашевский, 1990, с.437]. Исследователь указывает на парадокс, отличающий дружеское письмо первой трети XIX века, - в этом интимном жанре интимность оказывается запрещенной. «Интимность – в преображенном виде – становится достоянием литературы, предназначенной для публики» [Томашевский, 1990, с.437]. Указанный запрет на интимность всячески подчеркивается избираемой для дружеских писем лексикой. Некоторые из русскоязычных писем А.С.Пушкина к друзьям и родственникам (к брату Льву) выходят за пределы дружеских и издавна привлекали к себе внимание исследователей. Это письма о греческой революции и о поездке на Кавказ и в Крым. Ученые считают, что эти письма служили набросками для задуманных А.С.Пушкиным автобиографических записок или же являлись уже частью указанных записок [см. Фейнберг, 1976]. Всем этим посланиям свойственна повествовательная манера, стилистическая отточенность, исторический масштаб и т.п., то есть они несут следы очень тщательной обработки. Если письма о греческой революции исследователи относят к замыслу несохранившихся «Записок» Пушкина, то письмо ко Льву Сергеевичу Пушкину «Б.В.Томашевский назвал … «развитым путевым очерком», Г.О.Винокур – «образчиком особого литературного жанра - путешествия» [см. Левкович, 1988, с.248], при этом практически все пушкиноведы считают указанные письма первыми попытками Пушкина образовать повествовательный язык прозы. Кстати, письмо к А.А.Дельвигу, датируемое приблизительно серединой декабря 1824 – первой половиной декабря 1825 года, вызвало много вопросов по жанровой принадлежности. Несмотря на то, что оно имеет эпистолярное обрамление, в десятитомном собрании сочинений А.С.Пушкина под редакцией Томашевского из переписки это письмо исключено. При жизни поэта литературная часть письма была перепечатана в приложении к третьему изданию «Бахчисарайского фонтана». Таким образом, очевидно, что вопросы жанровой принадлежности, а также высокая степень литературности, отличающая вышеперечисленные письма, не позволяет нам рассматривать их в корпусе дружеских. Также на общем фоне дружеских писем выделяется другое уже упоминавшееся нами письмо А.С.Пушкина брату Льву, датированное сентябрем – октябрем 1822 года, которое, пожалуй, можно считать образцом письманаставления, поучения, причем написанного под влиянием французских нравоучительных очерков XVIII века. Указанное послание написано целиком пофранцузски, без каких бы то ни было иноязычных включений, что не характерно ни для дружеского письма вообще, ни для писем поэта к брату в частности. Выбор французского языка, на наш взгляд, связан именно с содержанием послания, ведь, как мы уже отмечали, в коммуникативном континууме российских дворян было множество ситуаций, при которых приоритет отдавался одному из языков под влиянием саморегулирования.

Так, французский язык избирался для великосветских разговоров или для обсуждения возвышенных тем.

Рассматриваемое письмо А.С.Пушкина к брату, хотя и не было написано с заведомо литературной целью, несёт на себе отпечаток жанра нравоучительного очерка;

это подтверждается темой послания, а также его афористической формой: Vous aurez affaire aux hommes que vous ne connaissez pas encore. Commencez toujours par en penser tout le mal imaginable: vous n’en rabattrez pas de beaucoup. ‘Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься’. [Пушкин, Т.13, с.49, 524]. Ещё один случай исключения составляют послания к П.Я.Чаадаеву. Эти письма отличаются несколько более высоким контекстом, чем основная масса дружеских писем того времени. Однако как раз «главное содержание дружбы Пушкина и Чаадаева состояло в интеллектуальном общении (подчас заочном), во взаимном притяжении или отталкивании философских, исторических, нравственных убеждений» [Друзья Пушкина, Т.1, с.490]. Это даёт основания предположить, что французский язык здесь выбран, как наиболее развитый и богатый язык западноевропейской культуры для передачи сложных абстрактных мыслей и понятий, для «метафизических выражений». Сам Пушкин писал об этом Чаадаеву так: Mon ami, je vous parlerai la langue de l’Europe, elle m’est plus familire, que la ntre, et nous continuerons nos conservation, commences jadis SarskoSlo…» ‘Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее нашего, и мы продолжим беседы, начатые в своё время в Царском Селе…’. [Пушкин, Т.14, с.187, 430]. Как отмечает И.Паперно, Пушкин и «не мог отвечать ему иначе, — он в письмах всегда старался попасть в тон собеседнику, и если французский был языком писем Чаадаева, да и «нерусского ума» Чаадаева вообще, — французский был обязательным костюмом Пушкина в общении с Чаадаевым, само воспоминание о котором заставляло его переходить на французский» [Паперно]. Это иллюстрирует, например, письмо А.С.Пушкина П.А.Вяземскому: Не понимаю, за что Чедаев с братией нападает на реформацию, с. <’est> d. un fait de l’esprit Chrtien. Ce que le Christianisme y perdit en unit il le regagna, [par [cet] ce fait], en popularit. ‘ …то есть на известное проявление христианского духа. Насколько христианство потеряло при этом в отношении своего единства, настолько же оно выиграло в отношении своей народности’. [Пушкин, Т.14, с.205, 434]. Подобное интеллектуальное общение было также содержанием дружбы А.С.Пушкина с Н.Н.Раевским (сыном), переписка с которым велась тоже на французском языке, хотя и допускала небольшие русскоязычные интеркаляции, например: Гаврила Пушкин est un de mes anctres, je l’ai peint tel que je l’ai trouv dans l’histoire et dans les papiers de ma famille. ‘Гаврила Пушкин – один из моих предков, я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших семейных бумагах’. [Пушкин, Т.14, с.46;

395]. Другая группа дворянских дружеских писем рассматриваемого периода отличается наличием иноязычных (в основном, конечно, французских) интеркаляций. Поскольку это явление очень долго не имело четкого определения, оно не было подвергнуто серьезным исследованиям, и специфика интеркаляции не изучалась. Конечно, подобные факты не оставались незамеченными, но исследовались они непоследовательно и в основном с точки зрения употребления интеркаляций в художественных текстах со стилистическими функциями. Что же касается исследования интеркаляции в спонтанной речи билингвов (устной и письменной), то, как отмечает, А.Е.Карлинский, «здесь успехи следует признать более чем скромными» [Карлинский, 1990, с.131]. Конечно, дружеское письмо, как мы уже писали, многими исследователями признается литературным жанром, что говорит о малой степени спонтанности при его написании. В то же время среди корпуса посланий, относящихся к дружеской переписке первой трети XIX века, (например, среди писем А.С.Пушкина) среди тщательно проработанных черновиков писем к друзьям встречается немало писем, наскоро набросанных на бумагу и сразу же отосланных. Многие факты указывают на то, что некоторые письма А.С.Пушкина (особенно относящиеся к периоду 1820 – начала 1830-х годов) писались без черновиков. Об этом часто говорит в них и сам автор. Например, в письме П.А.Вяземскому от 28 января 1825 года из Тригорского: Пишу тебе в гостях [за] с разбитой рукой – упал на льду с не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического самолюбия. [Пушкин, Т.13, с.137]. Доказательствами отсутствия черновиков у некоторых писем служит их оформление. Таково наличие исправлений, различных вариантов слов и выражений, даже расположение текста в разных направлениях, как в письме А.С.Пушкина князю Вяземскому, написанному в конце января 1825 года из Михайловского, в котором сам поэт замечает: «Лист кругом;

на сей раз полно» [Пушкин, Т.13, с.139], то есть замечания расположены «по кругу» на полях. Таким образом, далеко не во всех случаях написания дружеских писем им предшествовала длительная обработка, и об определенной степени спонтанности мы говорить все же можем, а, следовательно, можем и обращать внимание на интеркаляцию с точки зрения ее возникновения в спонтанных письменных текстах. Еще более подтверждает это право, на наш взгляд, и ориентация на разговорное употребление языка, то есть, какой бы обработке ни подвергались тексты дружеских писем, они все же должны были отражать тенденции живого употребления языка в разговорной практике. Наиболее частым явлением в дворянских письмах первой половины XIX века является фразовая интеркаляция, то есть вклинивание в текст на одном языке цельнооформленных сегментов из другого языка. Как уже было отмечено в § 2 главы I, фразовая интеркаляция имеет много подтипов от бинарного иноязычного словосочетания до целого иноязычного высказывания, включенного в состав сложного предложения на втором языке.

Пожалуй, самый распространенный вид фразовых интеркаляций – это французские цитаты. В основном российскими аристократами цитируются французские культурные деятели (Вольтер, Руссо, Дидро, Ламартин и многие другие писатели, мыслители и т.п.). Чаще всего цитаты являются придаточными предложениями в составе сложноподчиненных, иногда представляют собой прямую речь, встречаются и стихотворные французские цитаты: А.С.Пушкин - П.А.Вяземскому (март 1823 года): В таком случае должно смотреть на поэзию, с позволения сказать, как на ремесло. Руссо не впервой соврал, когда утверждает que c’est le plus vil de mtiers. Pas plus vil qu’un autre. ‘…что это самое подлое ремесло. Не подлее других.’ [Пушкин, Т.13, с.59]. Е.А.Баратынский – И.В.Киреевскому (ноябрь 1831года): Ne pas perdre du temps c’est en gagner, говорил Вольтер. ‘Не терять времени – это значит выиграть время…’ [Баратынский, 1987, с.222]. А.С.Пушкин – П.А.Вяземскому (1 сентября 1828 года): Быть может некогда восплачет обо мне стих Гнедича (который теперь здесь) в переводе его Вольтерова Танкреда: Un jour elle pleurera l’amant qu’elle a trahi;

Ce cur q’elle a perdu, ce cur qu’elle dchire. ‘Когда-нибудь она оплачет любовника, обманутого ею, Сердце, потерянное ею, сердце, терзаемое ею…’ [Пушкин, Т.14, 26, с.337]. Помимо французской литературы и французских мыслителей цитации подвергаются и французские пословицы: Поэтическое сравнение это напомнило мне французскую пословицу: tel matre, tel valet. ‘…каков хозяин, таков и слуга…’ [Пушкин, Т.16, с.142, 390].

Довольно часто цитируются на французском высказывания общих знакомых из «высшего света», например: Скажи мне, милый мой, шумит ли мой Пленник? A-t-il produit du scandale, пишет мне Orlof, voil l’essentiel. ‘…произвел ли он скандал, <пишет мне > Орлов, вот что существенно’. [Пушкин, Т.13, 51, с.524]. Столь часто встречающееся в дворянских письмах первой половины XIX века цитирование имеет, на наш взгляд, две функции. Во-первых, это создание интертекста, приобщение к европейским культурным ценностям и авторитетам. Это относится преимущественно к цитированию европейских классиков, просветителей XVIII века и т.п. Во-вторых, по словам И.Паперно, «введение в свой текст отрезка чужого, равносильно введению иной точки зрения», поскольку «письмо — это не только отдельная реплика диалога, который представляет собой переписка, но и одновременно модель всего диалога в целом, и строится оно диалогически — как воображаемый разговор с адресатом. Поэтому письмо постоянно сталкивается с необходимостью цитировать реплику собеседника — реальную или воображаемую» [Паперно….]. Вы скажете: c’est bon dire, и я пойму вас, но не так c’est bon faire (c’est bon dire - ‘легко сказать’;

c’est bon faire - ‘легко сделать’). [Баратынский, 1987, с.194]. Ты скажешь, qu’il faut avoir le diable au corps pour faire des vers par le temps qui court. ‘…что надо быть одержимым, чтобы по нынешним временам сочинять стихи’. [Пушкин, Т.13, 289, с.557]. Ты его когда-то назвал Le poёte de notre civilisation. Быть так, хороша наша civilisation. ‘…поэт нашей цивилизации. …цивилизация’. [Пушкин, Т.13, 89, с.527].

Также довольно много в анализируемых письмах примеров французских эпентез, то есть иноязычных предложений (простых, сложных или придаточных в составе сложных, где главная часть на русском языке), вставленных в основной текст, но оформленных в соответствии с правилами языка-источника. Очень часто подобные интеркаляции сложно объяснить объективными причинами (ни лингвистическими, ни социальными, этическими). Как отмечают исследователи, указанные французские включения могут быть объяснены либо какими-то субъективными ассоциациями, либо автоматизированностью, неосознанностью употребления «вследствие привычки говорить и думать на двух языках» (см. И.Паперно): Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu’il ne peut exister d’tre intelligent Crateur, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. ‘…что не может быть существа разумного, творца и правителя…’ [Пушкин, Т.13, с.92, 528]. Ты что ли накормил Воейкова бешеною травою? Он точно с цепи сорвался. Il a atteint le sublime de l’impertinence. Ума тут нет, но это лучше ума… ‘…В дерзости он достиг совершенства…’ [Пушкин, Т.14, с.28, 388]. Счастья мне не было. Il n’est de bonheur que dans les voies communes. ‘…Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах’. [Пушкин, Т.14, с.151,424]. Особенно характерно это явление для переписки А.С.Пушкина с наиболее близкими корреспондентами, такими, как П.А.Вяземский, Л.С.Пушкин, П.А.Плетнев и некоторые другие, а также для переписки П.А.Вяземского с А.И.Тургеневым, то есть для ареала непринужденного неофициального общения, в котором нет необходимости прибегать к автоцензуре, саморегулированию. В то же время следует отметить, что для писем разных дворянских авторов в разной степени характерны как французские эпентезы, так и французские цитаты. Так, например, у Е.А.Баратынского, К.Н.Батюшкова и др. более часты французские цитаты, тогда как у А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, П.А.Катенина преобладают французские эпентезы. Речевые кальки очень редки (особенно по сравнению с двумя другими, охарактеризованными выше, видами интеркаляции). Как правило, они используются для создания игры слов, которая часто не поддается адекватному переводу на русский язык, например: Как помнится мне, в разговоре со мною о сей покупке ты ни о какой сумме не говорил, ты мне сказал – Я продам тебе по весу Екатерину, а я сказал, и по делом ей, она и завела при дворе без мены (baise-mains). ‘baise-mains – целование рук’. [Пушкин, Т.15, с.16, 312]. Среди бинарных вставок наиболее распространены так называемые bonmots, устойчивые выражения, фразеологизмы, клише. Часто они не могут быть переведены на русский язык так же точно и лаконично, как выглядят во французском, например: Если б я не знал, что вы bon vivant, я не осмелился бы написать к вам в таком вкусе писульку. ‘…человек, любящий пожить, весельчак…’ [Пушкин, Т.16, с.142, 390]. Часто бинарные вставки обозначают специфические для дворянского быта явления и понятия – «un petit djeuner» (легкий завтрак), «feux-frais» (непредвиденные расходы), «satain laine» (шерсть с шелком), «hors d’uvre» (мелочи, несущественное) и др. В связи с тем, что для салонного общения очень часто использовалась довольно французская много языковая культура, служащих среди для фразовых интеркаляций выражений, оформления высказывания, способов обработки и подачи материала, мысли, например, « la lettre» - ‘буквально’, «toute rflexion faite» - ‘в сущности говоря’, «par exellence» ‘по преимуществу’ и др. Особенно характерны интеркаляции указанных типов для писем П.А.Катенина: Нет ли у тебя знакомого греколога, который мог бы en vile prose рабски переложить крошечные два стихотворения Сафы… ‘…презренной прозой…’ [Пушкин, Т.16, с.32, 372]. Одиночество Робинсона при мне, правда;

но он был царь в своей пустыне, а я не имею и сей petite consolation. ‘…маленького утешения…’ [Пушкин, Т.16, с.103, 387]. Причина употребления подобного рода устойчивых оборотов и выражений заключается, на наш взгляд, в том, что они зачастую принадлежат системе французского языка и употребляются автоматически. Кроме того, по утверждению И.Паперно, «смена языка подчеркивает отмеченность малого текста в большом», а выбор французского языка связан с влиянием французской культуры на специфику жизни и поведения российских аристократов рассматриваемого периода, а также с принадлежностью создания bon-mots к указанной культуре. Однако в текстах дворянских дружеских писем весьма широко представлены и инвентарные интеркаляции, обозначающие иноязычные бытовые реалии или культурные понятия, которые тоже, как правило, не переводятся, но, по словам И.Паперно, «не потому, что принадлежат лишь системе одного языка, а потому, что универсальны, космоязычны, как и все термины» [Паперно]. Таковы, например, лексемы deficit (дефицит),), brochure (брошюра), bvues (ошибки, оплошности, промахи), dlicatesse (деликатность), resum (резюме, выводы), mmoires (записки, воспоминания), allusions (намеки). Вероятнее всего, большая часть этих понятий так же, как и бинарные вставки в виде клише и устойчивых сочетаний, с трудом поддавалась переводу и этот перевод не всегда в полной мере передавал содержание термина. В связи с этим интересен тот факт, что слово «bvues» в русскоязычных письмах чаще всего не переводилось, а сам А.С.Пушкин писал о нем в письме к брату Льву: Душа моя, как перевести по-русски bvues? – должно бы издавать у нас журнал Revue des Bvues. ‘оплошности, промахи … обозрение промахов…’ [Пушкин, Т.13, с.54, 525].

Потом это выражение встречается неоднократно, например, в послании к П.А.Вяземскому: «…а теперь сообщай из Москвы в Одессу замечание на какуюнибудь глупость Булгарина, отсылай его к Бирукову в П.<етер>Б.<бург> и печатай потом через 2 месяца в revue des bvues» [Пушкин, Т.13, с.97]. Среди французских инвентарных интеркаляций наиболее распространены в текстах писем номинативные и номенклатурные (например, vivandier – маркитант, porte-feuille – портфель, calembourg - каламбур), что связано с диалогом русской и французской культур, результатом которого было заимствование предметов, понятий и соответствующих им названий. Однако встречаются и редундантные интеркаляции, то есть вклинивание в текст иноязычных слов, аналогичные которым уже есть во втором языке. В данном случае интеркалированным в русский текст может быть определенное понятие, уже существовавшее в русском языке, выражаемое нарицательными существительными, (например, motion – предложение, trenne – новогодний подарок, chte – падение и др.), а также имена собственные, традиционно записывавшиеся латиницей (Dumas, Voltaire, Chalikof, Tolstoy, Alexandrine, Trigorskoe и т.п.), которые подобно бинарным вставкам и французским эпентезам, на наш взгляд, выявляют характерную для российских дворян рассматриваемого периода привычку мыслить и говорить на двух языках, то есть это явление имеет не прагматические, а скорее психологические причины. Для определения места дружеских писем в коммуникативном и языковом континууме необходимо российских учитывать дворян-билингвов следующие первой половины XIX века признаки ареала непринужденного повседневного общения: 1) неофициальные отношения между корреспондентами, «ощущение коммуникативного комфорта» (Нещименко);

2) ослабленная регулируемость речевого поведения;

3) использование для коммуникации литературного как языке, нормированного, так и других кодифицированного социальных и территориальных разновидностей языка;

4) свободный выбор языка;

5) отсутствие внешней цензуры и ослабленность автоцензуры;

6) спонтанный отбор языковых средств;

7) смешанные тексты как результат коммуникации;

8) диалогический способ организации текста. Конечно, в связи с письменной реализацией дружеских писем у них есть некоторые особенности (такие, как низкий уровень спонтанности при написании, высокая степень доступности для чтения и передачи друг другу), указывающие на то, что этот жанр находится на пересечении ареалов высших коммуникативных функций и непринужденного повседневного общения. Однако большинство коммуникативных и текстовых признаков все же дают основания утверждать, что в целом эти письма относятся к ареалу непринужденного повседневного общения. Языковое обеспечение континуума дружеских писем может быть представлено в виде следующей схемы: Схема РРР А РРФ ФФР ФФФ Б А – континуум русского языка;

Б – континуум французского языка;

ррр – ффф тексты дружеских писем на однородном русском языке (около 54%);

– тексты дружеских писем на однородном французском языке (около – тексты дружеских писем на русском языке с французскими тексты дружеских писем на французском языке с русскими 6%);

ррф интеркаляциями (около 34%);

ффр интеркаляциями (около 6%). Таким образом, очевидно, что для дружеских писем дворян первой половины XIX века, как и для официальных, наиболее характерен русский язык. Как уже отмечалось, это было связано с тем, что авторы большинства этих посланий сознательно культивировали жанр дружеского письма, разрабатывая его стилистические и языковые особенности. Русский язык в указанных текстах можно наблюдать в двух его разновидностях: первая была представлена единообразным русским языком без иноязычных вкраплений и имела два вида – сниженный, с преобладанием разговорной, просторечной лексики и высокий, с преобладанием возвышенной лексики и торжественных интонаций (при этом первый вид был гораздо более распространенным). Вторая разновидность была представлена русским языком, содержавшим французские интеркаляции. Среди фразовых интеркаляций наиболее широко были представлены иноязычные эпентезы и цитаты, наиболее ярко отражавшие как билингвизм, так и поликультурность представителей российской аристократии первой половины XIX века. Инвентарные интеркаляции, менее распространенные, чем фразовые, имели не меньшее значение, поскольку демонстрировали высокую степень вхождения французской культуры в русскую дворянскую, а также автоматизированность употребления французских слов и понятий, а также французского оформления для русского содержания. В дружеской переписке присутствовали и письма на французском языке (однородном или, чаще, с единичными русскими интеркаляциями), однако их число очень невелико. В эпистолярных текстах А.С.Пушкина к его регулярным адресатам, по нашим данным, таких посланий лишь около 10, почти все они отмечены в обращениях к П.Я.Чаадаеву и братьям Раевским. 3 случая относятся к переписке поэта со Львом Сергеевичем Пушкиным, что составляет около 7,5% от общего числа писем Александра Сергеевича к брату. Ответы на франкоязычные дружеские послания, как правило, коррелируют с ними в выборе языка для осуществления коммуникации. Очевидно, что перечисленные нами различные виды дружеских писем, относясь к ареалу непринужденного повседневного общения, все же занимают разное положение относительно центров коммуникативных ареалов, что демонстрирует следующая схема:

Схема 6 из 8 признаков 7 из 8 7 из 8 8 из А ФФФ ФФР РРР РРФ ББ А – ареал высших коммуникативных функций;

Б – ареал непринужденного повседневного общения;

ррр – ффф ррф тексты дружеских писем на однородном русском языке;

– тексты дружеских писем на русском языке с французскими – тексты дружеских писем на однородном французском языке;

интеркаляциями. Как следует из схемы, к центру ареала непринужденного повседневного общения нами отнесены дружеские письма на русском языке с французскими интеркаляциями, поскольку они обладают всеми восемью признаками текстов ареала непринужденного повседневного общения. При этом смешение генетически и стилистически разнородных языковых средств в них (при преобладании русского как языка интимного бытового общения) в наибольшей степени подтверждает, на наш взгляд, спонтанность отбора этих средств, ослабленную регулируемость речевого поведения и, следовательно, наличие полного коммуникативного комфорта в отношениях корреспондентов. Несколько ближе к периферии ареала непринужденного повседневного общения находятся дружеские письма на однородном русском языке, так как они не вполне соответствуют признаку №7 ареала непринужденного повседневного общения. Кроме того, например, стилизация под церковнославянские тексты, о которой будет подробнее сказано далее в данном параграфе, выявляет также нарушение признака №6, обнаруживая селективный отбор языковых средств.

На периферии ареала непринужденного повседневного общения находятся дружеские письма на французском языке, поскольку французский, как мы уже отмечали, был языком светского общения, не исключавшего бытовых разговоров, но не дававшего ощущения коммуникативного комфорта, а потому использованный в данного рода письмах французский язык демонстрирует частичную утрату признака №1 указанного коммуникативного ареала. При этом послания на французском языке, содержащие русские интеркаляции, то есть так называемые «смешанные» тексты, свидетельствующие о неофициальности отношений и о слабой регулируемости речевого поведения, находятся все же ближе к центру ареала непринужденного повседневного общения, нежели находящиеся на дальней периферии письма на однородном французском языке, утратившие также признак №7. При этом послания на однородном французском языке, по нашим наблюдениям, отличаются от других подвидов дружеских писем содержательно – чаще всего это философские или нравоучительные рассуждения монологического типа (как, например, письма А.С.Пушкина к П.Я.Чаадаеву или письмо к брату Льву (сентябрь – октябрь 1822 г.)), то есть в них отсутствует и признак №8. Таким образом, диалог русского и французского языков, наблюдаемый в текстах дружеских писем аристократов первой половины XIX века демонстрирует сложность коммуникативного континуума российских аристократов и всей русской дворянской культуры того времени, максимально соотнесенной с европейской традицией, когда, по словам И.Паперно, «не знание французского языка, а именно двуязычность была нормой для русского культурного человека» и «двуязычность стала синонимом культурности, знаком принадлежности к русской культуре» [Паперно].

2.3 Закономерности выбора и использования языковых средств в мужских письмах к женщинам Коммуникативный континуум российской аристократии первой половины XIX века был сложно организован в гендерном аспекте, поскольку мужские и женские социальные роли были строго разграничены, а отношения между мужчинами и женщинами регламентировались целой системой этикетных требований. Ряд правил регулировал и письменную коммуникацию между представителями «сильного» и «слабого» пола. Среди писем российских дворян-мужчин первой половины XIX века к женщинам, как уже было сказано, можно выделить послания к знакомым, родственницам, невестам и как особый вид – письма к женам. Подобная дифференциация, на наш взгляд, весьма целесообразна, поскольку указанные письма четко различаются по своим структурно-языковым особенностям. Если письма к женщинам классифицировать по степени близости, доверительности отношений между адресатами, то схематически эта классификация может выглядеть следующим образом:

степень III письма к женам письма к женщинам, с которыми близости отношений II I у адресантов непринужденные доверительные отношения (жены друзей, родственницы) письма к знакомым, невестам, любовные письма Схема 10 Таким образом, основание пирамиды образуют письма к знакомым, невестам, любовные письма, которые писалась, как правило, на однородном французском языке. Русскоязычные интеркаляции в них были довольно редким явлением, переключения кодов практически не наблюдалось. Особенно строго были регламентированы письма к невестам, а также к их близким родственницам. Вообще, принято считать, что этикетным языком при общении мужчин и женщин в «высшем свете» был французский. Действительно, это было так при официальном общении, то есть в ареале высших коммуникативных функций, поскольку в данном случае коммуникация была строго регламентирована. Кроме этого признака о принадлежности писем к знакомым, невестам к указанному коммуникативному ареалу говорит и тот факт, что выбор языка в данном случае был императивным, в основном, со строгим соблюдением нормы, отбор языковых средств – селективным, а потому и тексты, созданные в результате такой языковой деятельности были гораздо более однородными, гомогенными, чем тексты, созданные в ареале непринужденного повседневного общения. Именно по причине строгих этикетных предписаний письма к знакомым женщинам, к родственницам (которые к тому же были носителями социальной функции) и к невестам, как правило, писались по-французски. Таковы, например, в эпистолярном наследии А.С.Пушкина послания к Е.М.Хитрово, П.А.Осиповой, А.П.Керн, А.Н.Вульф и многим другим представительницам слабого пола, в переписке П.А.Вяземского – письма к Н.Д.Шаховской, большинство обращений к А.А.Воейковой. первый взгляд, Особенно это касалось писем к женщинам, девушкам, отнесение любовных писем к уровню общения, близкому к вызывавшим сильный интерес, увлеченность или влюбленность адресанта. На официальному, кажется необоснованным, поскольку таких корреспондентов чаще всего уже связывали довольно близкие отношения (например, А.С.Пушкин и А.П.Керн), или же к этому было большое стремление (например, начало отношений А.С.Пушкина с Н.Н.Гончаровой). Однако обращение к женщине, особенно при таком возвышенном характере отношений требовало написания писем на французском языке, что, в свою очередь, вовлекало авторов в своеобразную игру по мотивам французской куртуазной культуры и литературы. То есть в таких случаях, по словам И.Паперно, «французский как язык любви … тянул за собой целый комплекс ассоциаций, связанных с французскими романами. Так отношения оказывались включенными в систему со своими правилами и традициями, становились почти ритуальными, легко предугадываемыми» [Паперно]. В этом отношении очень характерным образцом французского любовного письма и по структуре, и по языковым формулам нам представляется письмо А.С.Пушкина к А.П.Керн (25 июля 1825, Михайловское):

J’ai eu la fablesse de vous demander la permission de vous crire et vous l’tourderie ou la coquetterie de me le permettre. Une correspondance ne mne rien, je le sais;

mais je n’ai pas force de rsister au dsir d’avoir un mot de votre jolie main. Votre visite Trigorsky m’a laiss une impressione plus forte et plus pnible, que celle qu’avait produite jadis notre rencontre chez Оленин. Ce que j’ai mieux faire au fond de mon triste village, est de tcher de ne plus penser vous. Vous devriez me le souhaiter aussi, pour peu que vous ayez de la piti dans l’me – mais la frivolit est toujours cruelle et vous autres, tout en tournant des ttes tort et travers, vous tes enchantes de savoir une me souffrant en votre honneur et gloire. Adieu, divine ;

j’enrage et je suis vos pieds… ‘Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы – легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю;

но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, написанное вашей хорошенькой ручкой. Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши, - это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого, но ветреность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу. Прощайте, божественная;

я бешусь и я у ваших ног…’ [Пушкин, Т. 13, с.192, 539]. В этом роде писем также существуют определенные эпитеты, клише, специальные формулы, которые варьируются, но остаются в рамках канона, (например, divine- божественная, vos pieds – у ваших ног и т.п.). Однако самое главное в них – легкая, точная, выразительная передача тончайших оттенков чувств. По словам Л.Гроссмана, «во всем этом сказываются явственные отзвуки той французской словесной культуры, которая с такой отчетливостью внесла принципы изощренных бесед в теорию оформления писем» [Письма женщин, 1997, с.5]. К этому же уровню можно, на наш взгляд, отнести и письма к родственницам старшего поколения (в основном, к матерям), выступавшим в роли носительниц социальной функции. В коммуникативном континууме российских дворян отношения с ними также весьма строго регламентировались этикетом и предписывали для коммуникации французский язык. На единообразном французском писали письма к матерям (а часто и сестрам) А.С.Пушкин, Е.А.Баратынский и др. Однако двуязычная культура «высшего света» отражалась и на этом уровне общения, поскольку очень часто язык этих посланий не был абсолютно однородным и содержал русские интеркаляции. Даже приведенный выше отрывок из письма А.С.Пушкина А.П.Керн несмотря на свой облик классического любовного письма содержит русскую инвентарную интеркаляцию русской фамилии Оленин. Вообще следует отметить, что подобные интеркаляции вовсе не редкость в переписке мужчин-аристократов того времени с женщинами. Чаще всего интеркалированными во французский текст оказываются русские имена, фамилии, географические названия (как правило, это чистые редундантные интеркаляции). Вместе с тем эти же имена собственные в других французских письмах записаны латиницей, то есть строгих правил в данном случае не придерживались. Ср.: Je suppose, Madame, qu’ Riga vous tes plus au fait des nouvelles Europennes que je ne le suis Michailovsky. ‘Я полагаю, сударыня, что вы в Риге больше знаете о том, что делается в Европе, чем я в Михайловском ’. [Пушкин, Т.13, с.203;

542]. …mais comme on sera bien aise de me savoir hors de Михайловское, j’attends qu’on m’en signifie l’ordre. ‘…но так как кое-кому доставит большое удовольствие мой отъезд из Михайловского, я жду, что мне предпишут это ’. [Пушкин, Т.13, с.208;

544].

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.