WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова Филологический факультет На правах рукописи Александрова Татьяна Львовна ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР М. ЛОХВИЦКОЙ Диссертация на соискание ученой степени ...»

-- [ Страница 2 ] --

«Хочешь быть, – шепнул неведомый жрицею Ваала, Славить идола гудением арфы и кимвала, Возжигать ему курения, смирну142 с киннамоном, Услаждаться теплой кровию и предсмертным стоном?» – «Прочь исчадья, прочь, хулители» – я сказала строго. – Предаюсь я милосердию Всеблагого Бога». Вмиг исчезло наваждение, только черной тучей Закружился вещих воронов легион летучий. («В час полуденный» – III, 68) Таким образом, внутренняя жизнь лирической героини Лохвицкой совсем не поверхностна и не ограниченна, как представлялось многим ее критикам, а напротив, сложна и драматична. Однако само понятие «борьбы с собой» было чуждо людям ее эпохи, живущим обмирщенными, чисто-интеллигентскими представлениями о нравственности. Как известно, та часть интеллигенции, которая формировала общественное мнение, была от Церкви далека, а выступившие на рубеже веков провозвестники нового религиозного сознания более стремились усовершенствовать Церковь, нежели самих себя. Что касается религиозной поэзии, то она имела репутацию официозной и редко оценивалась по достоинству. Интеллигенцией приветствовалось все то, что было направлено против существующего строя – часто независимо от художественной ценности.143 Как только стало понятно, что Лохвицкая – отнюдь не поборница «свободной любви», что любовь вне брака она воспринимает как грех и тяжкое испытание, – ее популярность пошла на спад. Многие зрелые ее произведения Упоминание мирры-смирны усиливает автобиографизм. Понятно, о какой «смирне» идет речь:

поэтесса должна употребить свой драгоценный дар не на служение Богу, как ей назначено, а на служение силам зла.

Как, в частности, вышло с бальмонтовскими стихотворением «Маленький султан» и сборником «Песни мстителя», которые по художественности ниже всякой критики.

были расценены как «слабые» лишь потому, что противоречили воззрениям той же самой читающей публики, которая в начале ее творческого пути возлагала на нее большие надежды. Неприятию способствовало и то, что непопулярные взгляды высказывались поэтессой с ощутимым возвышающим пафосом, исполненным независимости и вызова:

1. Напрасно в безумной гордыне Мою обвиняют мечту За то, что всегда и поныне Я Духа Великого чту. 2. Горда осененьем лазурным Его голубого крыла, Порывам ничтожным и бурным Я сердце свое заперла. 3. Но храма высот не разрушу, Да светочи к свету ведут! Несу я бессмертную душу, Ее же представлю на Суд. <…> 5. Поправших Его наказуя, Он жив и могуч для меня. Бессмертную душу несу я Как пламя святого огня! «Святое пламя» – V, 7. Стихотворение очень интересно во многих отношениях. Во-первых, если не забывать о том, что Лохвицкая – современница Горького, оно звучит своего рода ответом на знаменитое горьковское «Человек – это звучит гордо». Героиня Лохвицкой горда – званием «рабы Божией». Нужно обладать некоторым духовным опытом, чтобы понять, что христианская вера не отменяет человеческого достоинства. Во-вторых, в последней строфе православный читатель сразу чувствует намек на известный обычай в Великий Четверг приносить домой из храма огонь. Донести до дому горящую свечу, не потушив огонек, очень трудно, и ассоциация с сохранением души от греха – вполне устойчивая. В-третьих, знаменателен акцент на почитании Святого Духа. В принципе он характерен для различного рода гностических учений, но для Лохвицкой лично он, как уже говорилось, был обусловлен значением ее имени «Мирра» в связи с обрядом миропомазания. Возможно, ей была близка «религия Св. Духа» Владимира Соловьева. Вообще почитание Святого Духа было созвучно эпохе – как созвучным ей оказались учение преп. Серафима Саровского о цели христианской жизни, «стяжании Духа Святого». Эти идеи носились в воздухе. Наконец, интересно, что как ответ и возражение Лохвицкой звучит известное стихотворение Брюсова «Поэту» (1907): «Ты должен быть гордым, как знамя, // Ты должен быть острым, как меч;

// Как Данте, подземное пламя // Должно тебе щеки обжечь…». В стихотворении Брюсова тоже 5 строф.

О том, как относились к творчеству Лохвицкой люди верующие, есть три свидетельства. Одно – обращенное к ней стихотворение, сохранившееся в альбоме Лохвицкой145 в числе прочих газетных вырезок. Безымянный автор в тоне предостерегающем, но доброжелательном, призывает поэтессу оставить ложный путь и воспевать не тленные земные наслаждения, а то, что вечно и непреходяще. Обращение говорит о том, что она не казалась невменяемой для подобных увещеваний. Другое свидетельство принадлежит публицисту Е. Поселянину, который доныне популярен в церковной среде как духовный писатель, автор компилятивных книг о подвижниках Православия, как русских, так и восточно-христианских. На его статью «Отзвеневшие струны», опубликованную в «Московских ведомостях» 15 сентября 1905 г. – к 20-му дню кончины Лохвицкой, мы уже ссылались. В ней он дал высокую оценку ее творчеству:

«Г-жа Лохвицкая невольно отдала дань мистическим чаяниям того народа, среди которого родилась <…> Вот – высокий образец любви в русской душе, не знающей иных границ для своей любви, кроме безграничной вечности».

Третье – предисловие К.Р. к посмертному сборнику Лохвицкой «Перед закатом». Хотя президент Академии наук неодобрительно относился к ее «неопределенному мистическому туману» и «увлечению чарами чернокнижия», характеризуя личность поэтессы, он счел возможность «к самому безвременно покинувшему нас автору применить одно из его предсмертных стихотворений», и закончил свое вступительное слово цитатой из стихотворения «Цветок на могилу». Безотносительно к биографическому прообразу, в этом стихотворении знаменательно то, что Лохвицкая показала в нем свой идеал женщины:

Ты была безропотно покорна, Ты умела верить и любить, Дни твои – жемчужин белых зерна, Низанных на золотую нить. Ты была нетронутой и ясной, Как душа хрустальная твоя, Вечный мир душе твоей прекрасной, Отстрадавшей муки бытия.

Для полноты картины приведем и последнюю, опущенную К.Р., строфу:

РО ИРЛИ, ф. 486, № 70.

69 В светлый рай, в блаженное веселье Пред тобой откроются врата, Да войдешь в жемчужном ожерелье, Как свеча пасхальная, чиста.

Тем не менее вопрос о мистицизме и «чернокнижии» Лохвицкой следует рассмотреть более подробно. 3) Нехристианский мистицизм При демонстративном равнодушии к современности, Лохвицкая была верной дочерью своей эпохи, – времени, когда более существенной представлялась оппозиция «идеализма» и «материализма», а противостояние между христианской верой в чистоте той или иной конфессии, с одной стороны, и различными гностическими и оккультными учениями с другой, - менее важным. Интерес к «области таинственного» Православной Церковью если не поощрялся, то и не преследовался. В истории XIX в. немало случаев, когда вполне благочестивые христиане совмещали свои убеждения с увлечением спиритизмом (пример поэтов Ф. Глинки, А. Толстого). Известно, насколько сложным и неоднозначным был личный мистический опыт Владимира Соловьева. На рубеже веков соблазна гностических учений не могли избежать даже люди богословски образованные и находящиеся в сане (о. Павел Флоренский). Как свидетельство широкого интереса к подобного рода вопросам упомянем книгу плодовитого православного писателя-компилятора прот. Григория Дьяченко «Область таинственного», в которой приводятся всевозможные доказательства существования «мира иного», в том числе и опыты спиритических сеансов. Интерес к сфере таинственного был присущ и Лохвицкой. Как было сказано, в ее случае он был отчасти обусловлен наследственно. Семейная склонность к мистицизму проявилась и у Тэффи, наиболее полно отразившись в книге рассказов «Ведьма», почти сплошь состоящей из автобиографических произведений, посвященных воспоминаниям детства.146 Мирра Лохвицкая тоже нередко обращалась к теме народных верований и суеверий, колдовства и волшебства. Однако у нее всегда в той или иной степени присутствовал этический оценочный аспект, – наиболее ясно ощущается он в балладе «Чары любви», представляющей собой попытку содержательно и стилистически имитировать народный духовный стих.

Я послушалась голоса тайного: Коль бессильны все чары недобрые, Так поможет мне сила небесная, Сила Божия! (I, 147) Молитвой и постом героиня баллады добивается того, в чем не помогли ей колдовские чары – ответной любви своего избранника. Мистика любви и страсти интересует Лохвицкую не меньше, если не больше, чем земная психология этого чувства – и с годами мистическая настроенность поэтессы проявляется все ярче. Несомненное воздействие на нее оказало учение Владимира Соловьева, раскрытое как в его лирике, так и в трактате «Смысл любви». В последнем Соловьев доказывает, что самая сильная любовь бесплодна в земной действительности и таинственному назначению ее только предстоит раскрыться в будущей жизни. Очевидно, некоторые идеи были почерпнуты Лохвицкой и из сонетов Шекспира,147 которым она отчасти подражала в своих ранних сонетах.

Что в этой книги реальность, что вымысел, подчас трудно разграничить, однако дочь Тэффи, В. Грабовская, склонна была воспринимать всерьез эти рассказы «про детство в имении в Волынской губернии ( – в имении матери, где семья проводила лето – Т.А.), где было столько красивого и странного…» (В. Грабовская. То, что помню. – РГАЛИ, ф. 1174, оп. 2, № 21.) Ср. известный 116 сонет: «Let me not to the marriage of true minds / Admit impediments. Love is not love / Which alters, when it alteration finds». Буквальный перевод «the marriage of true minds» – «брак верных душ/умов». Правда, в русских поэтических переводах мистический характер любви у Шекспира значительно ослаблен, а сведений о знании Лохвицкой английского языка нет.

Подобную теорию «бессмертной любви» развивает и Лохвицкая – преимущественно в зрелом своем творчестве, начиная с 3-го тома, причем не только в лирических стихотворениях, но также в поэмах и драмах. Преодолевая искушение страсти, лирическая героиня взращивает в душе зерно той любви, которая продолжает существовать и по смерти, расцветая в вечности.

И лишь в смертный единственный час Мы усталую душу сольем С той, что вечно сияла для нас Белым снегом и чистым огнем. («Любовь совершенная» – V, 31) Это стихотворение особо выделил Е. Поселянин.148 Он тонко подметил, что оно найдет отклик не во всякой душе и понятно будет лишь тем, кому знакомо крушение земных надежд на счастье. Действительно, этот момент весьма важен: чувство, воспеваемое Лохвицкой – это по преимуществу любовь несчастливая, которая не может реализоваться в земной действительности, но награда за нее – бессмертие.

Пределы есть и скорби и забвенью, А беспредельна лишь – любовь! Что значит грех? Что значит преступленье? Над нами гнет незыблемой судьбы. Сломим ли мы предвечные веленья, Безвольные и жалкие рабы? Но эту жизнь, затопленную кровью Придет сменить иное бытие. Тебя люблю я вечною любовью И в ней – бессмертие мое. («Бессмертная любовь» – IV, 235) «Бессмертная любовь», по мнению Лохвицкой, имеет совершенно самостоятельную ценность и ничем не может быть ни разрушена, ни осквернена, – даже если любящий совершает поступки этически недопустимые. Так в «Сказке о принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной» одна из героинь губит сначала Е. Поселянин. Указ. соч.

соперницу, потом возлюбленного, в конце концов гибнет сама, но любовь, жившая в ее сердце, все-таки сохраняется в вечности:

Но и смерть не властна над любовью, И любовь Джемали не погибла, А зажглась лазурною звездою Над широкой, мертвою пустыней. И горит, горит звезда пустыни, Все ей снится, что из синей дали Вместе с ветром чей-то голос плачет: «Любите ли вы меня, Джемали?» (IV, 48) «Мистика любви» Лохвицкой не встретила сочувствия у современников. Считалось, что «ее дух был слишком слаб, чтобы выработать в себе всеобъемлющую мистическую идею»149 Связи и сходства с Соловьевым современники тоже не замечали, – масштаб личностей казался несопоставимым. Тема сна, распространенная у символистов, занимает заметное место и у Лохвицкой. Но для нее это не была дань литературной моде. Она с большим вниманием относилась к собственным снам, находя в них отражение истины.

Нет такой волшебной, странной сказки, Чтоб могла сравниться с правдой жизни, В странных снах – таятся тайны духа, В тайнах духа – скрыто откровенье. («Сон» – V, 63) На рубеже XIX – XX вв. стало широко распространяться увлечение разного рода восточными учениями. Идеи буддизма смешивались с христианством, создавая причудливые комбинации как в умозрительных построениях философов, так и в образных фантазиях поэтов. Об одной из таких идей писал А. Волынский:

«Физический мир, писал Беркли, – тот, который я вижу и чувствую, из которого делаю известные выводы, ничто иное, как мой сон, от которого пробуждает нас только смерть. Истинно <М. Е. Гершензон> – «Вестник Европы», 1908, № 7, с. 339. Упрек не может быть воспринят всерьез хотя бы потому, что подлинные мистики по определению никаких «мистических идей» не «вырабатывают» – они лишь особым способом познают мир.

73 реальный мир открывается за чертою жизни, потому что на земле мы имеем дело с одними тенями, а не реальными предметами». Эта фраза вполне могла дать первый импульс к созданию образа «Спящей»:

1. Легко дышать в гробу моем. Проходит сказкой день за днем. Всегда полны, всегда ясны Мои пленительные сны. 2. И вижу я в мечтах своих – Спешит прекрасный мой Жених В одежде странника святой С певучей арфой золотой, 3. В сиянье бледном вкруг чела, С крылами, черными, как мгла. Вот Он простер благую длань, – Вот властно молвил мне: «Восстань!» (V, 21) Но Лохвицкая ничего не писала просто под впечатлением прочитанного. Статью Волынского и ее стихотворение разделяет несколько лет, за которые вычитанная мысль превратилась в ее собственное мироощущение. Очевидно, идея усваивалась тем легче, что образ «мертвости для мира» характерен и для христианского учения, – ср. у ап. Павла: «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса» (2 Кор., 4: 10). В некоторых стихотворениях Лохвицкой чувствуется знакомство с теософским учением Е.П. Блаватской (можно указать, к примеру, один из ранних сонетов «В святилище богов прокравшийся как тать…», где упоминается Изида). Другая восточная (или, может быть, пифагорейская) мистическая теория, представленная в поэзии Лохвицкой – разновидность учения о переселении душ. Речь не идет о вере в посмертное перевоплощение в разнообразные живые существа, характерной для восточных мировоззренческих систем. Лохвицкая говорит о неоднократном воскресении души, причем в последующей жизни, на новом витке истории, героиня заново проходит тот же жизненный путь, что и в предыдущей:

Прошли мгновения – века – И мы воскресли вновь. Все так же властна и крепка Бессмертная любовь.

Волынский А.Л. Борьба за идеализм, с. 33.

74 Я вновь с тобой разлучена, Грущу, покорна и бледна, Как в замке меж долин. И вновь, как в средние века, Все те же грезы и тоска, Все тот же властелин. («Властелин» – IV, 102) Подобные оккультные мистические теории восходят к античному циклическому восприятию времени и на рубеже XIX – XX веков входят в моду. Они встречаются у некоторых поэтов того времени – например, у Сологуба, Бунина, Гумилева. В сознании авторов они зачастую мирно сосуществуют с христианским учением о Страшном Суде и воскресении. Так было и у Лохвицкой. Конкретный источник возникновения тех или иных мистических представлений Лохвицкой, явно выросших из существующих религиозно-философских учений, вычислить довольно трудно: не имея специального философского образования, она чутко улавливала идеи, витавшие в воздухе, но воплощала их в творчестве лишь тогда, когда они соответствовали ее субъективному состоянию. Поэтесса, несомненно, имела личный мистический опыт, хотя сама оценивала свой мистицизм неоднозначно, понимая, что вторгается в область «непознанных сил». Но соблазн «тайного знания» был едва ли не сильнее соблазна чувственной любви, – в этом сказались и индивидуальная склонность, и общий дух эпохи. 4) Соотношение этики и эстетики. Проблема зла. Вопрос о том, какую роль играет красота в системе мироздания и в связи с этим, каковы задачи искусства, на рубеже XIX – XX вв. стоял, как известно, с особой остротой. В зависимости от того, какую позицию занимает тот или иной поэт в решении этого вопроса, определяется его место в общей системе символизма. Об этом, в частности, писала З.Г. Минц в статье «Об эволюции русского символизма».151 Напомним предложенную ею схему:

З.Г. Минц. Об эволюции русского символизма. // Блоковский сборник. вып. 7, 1996, с. 7 – 24.

75 1) Красота как бунт против обыденного. При этом антиэстетизм оказывается равноправным вариантом панэстетического мироотношения, а вопросы этики снимаются. В 90-е гг. это была позиция декадентов – Брюсова, Добролюбова и др. 2) Утопическое понимание красоты как преобразующей силы. Эту позицию занимали младшие символисты. В 90-е гг. эта подсистема была представлена критикой и поэзией «Северного вестника» 3) Понимание красоты как статического, замкнутого в себе мира «сказки», удаляющейся от были. К этой подсистеме – периферийной для модернизма и близкой к традиции «чистой лирики XIX в.» – З.Г. Минц относит молодого Бальмонта и Лохвицкую.

Нетрудно заметить, что разделение между «подсистемами» идет по линии религиозно-философской. Поэтому представляется, что проще называть первый взгляд «ницшеанским», второй – «богоискательским», третий – «христианскоромантическим», потому что при несомненной доминанте христианского миропонимания, он был никак не святоотеческим, и представлял собой своеобразный синтез христианства с новой европейской идеалистической философией и традициями романтической поэзии. Хотя за понятием «М. Лохвицкая» в данной работе, скорее всего, стоит тот литературоведческий миф, историю создания которого мы изложили во введении, на наш взгляд, такое отнесение справедливо – но лишь отчасти. В принципе, в определенные периоды ее творческой эволюции, у нее можно найти уклонения в сторону двух других течений. Так, середина 90-х гг. годы была временем сближения поэтессы с К. Бальмонтом, который как раз переживал период увлечения Ницше и отрицания Христа. В некоторых стихах Лохвицкой тех же лет звучат явно ницшеанские нотки, этическая проблематика если не снимается, то отходит на второй план:

1. Все исчезло без возврата. Где сиявшие когда-то В ореоле золотом? Те, что шли к заветной цели, Что на пытке не бледнели, Не стонали под кнутом? 2.Где не знавшие печалей, В диком блеске вакханалий Прожигавшие года? Где вы, люди? – Мимо, мимо! Все ушло невозвратимо, Все угасло без следа. «В наши дни» (III, 15) Убеждение, что сильная, яркая личность, независимо от ее моральных качеств, – это лучше, чем личность серая, погрязшая в обыденности, – типично ницшеанское. Однако для Лохвицкой Ницше в чистом виде был, по-видимому, неприемлем. Она воспринимала его сквозь призму изложения А. Волынского, пытавшегося примирить Ницше с Кантом и определить служебную функцию «демонизма» в деле религиозного обновления мира: «Разрушая земное, индивидуализм должен сознательно подчиниться божескому началу, от которого он исходит и к которому естественно возвращается».152 Как уже было сказано, Лохвицкой во II томе стихотворений, где ницшеанские мотивы звучат наиболее отчетливо, в то же время, постоянно подчеркивается мысль о неизменном стремлении к миру горнему, божественному. Со временем поэтесса ясно поняла опасность, которую таил в себе модернистский панэстетизм при устранении этики. Красота сама по себе никого не спасает и она совсем не обязательно равноценна Добру, но Добро немыслимо без Красоты. Приведем стихотворение, в котором, на наш взгляд, наиболее четко выражена эстетическая позиция Лохвицкой:

В долине лилии цветут безгрешной красотой Блестит червонною пыльцой их пестик золотой. Чуть гнется стройный стебелек под тяжестью пчелы, Благоухают лепестки, прекрасны и светлы. В долине лилии цветут… Идет на брата брат. Щитами бьются о щиты, – и копья их стучат. В добычу воронам степным достанутся тела, В крови окрепнут семена отчаянья и зла. В долине лилии цветут… Клубится черный дым На небе зарево горит зловещее над ним. Огонь селения сожжет, – и будет царство сна. Свой храм в молчанье мертвых нив воздвигнет тишина. В долине лилии цветут. Какая благодать!

Волынский А.Л. Борьба за идеализм, с. 37.

77 Не видно зарева вдали и стонов не слыхать. Вокруг низринутых колонн завился виноград И новым праотцам открыт Эдема вечный сад. (IV, 62) В этом стихотворении 1900 г. чувствуется полемика с обоими направлениями модернизма. «Семя тли», существующее в человеке – залог неизбежных конфликтов и катастроф. Зло, живущее в человеке, находится в противоречии с красотой вселенной, но и красота мира не удерживает человека от зла. Анафорическое повторение первой фразы подчеркивает эту дисгармонию во второй и третьей строфах. Только с искоренением зла в человеке возможна гармония между ним и природой и конечное торжество красоты. Но для этого должны родиться «новые праотцы», чуждые первородного греха.153 Однако это не значит, что человек должен забыть о красоте в нынешнем несовершенном мире:

Не отрекайтесь красоты! Она бессмертна без курений, К чему ей слава песнопений, И ваши гимны, и цветы, Но без нее бессилен гений. Не отрекайтесь красоты! («Не убивайте голубей» – IV, 71) Такое понимание красоты вполне соответствует христианскому мировоззрению. Так что с высказанным С. Сайораном мнении о принадлежности Лохвицкой к лагерю Брюсова и Сологуба согласиться нельзя. Сходство здесь чисто внешнее. Пример «эстетизации зла» легко привести из творчества Ф. Сологуба, у которого зло присутствует в самом мироздании как неизбежный компонент:

1. Атимаис, Кисиман – Две лазоревые феи. Их ласкает океан. Эти феи – ворожеи. <…> 2. К берегам несет волну, Колыхаясь, забавляясь, Ворожащая луну, Злая фея Атимаис. <…> 3. Злые феи, две сестры, Притворяться не умеют.

В богословии «Новым Адамом» называется Христос.

78 Бойся в море злой поры, Если обе чары деют.

Проявления этого мирового зла в поэтическом мире Сологуба ощущаются постоянно: «злые облака», солнце – «лютый змей», мечущий «огненные стрелы», «в паденье дня к закату своему // есть что-то мстительное, злое». При этом легко заметить, что семантика самого слова «зло» размывается, ее заменяет игра звуков, в которой прилагательное «злой» по созвучию оказывается в одном ряду со словами «золотой» и «лазурный». За необычностью образного ряда угадывается горький скепсис автора: «Не хочет жизни Бог // И жизнь не хочет Бога». Религиозное мировоззрение Лохвицкой не может допустить онтологической природы зла. Само слово «зло» у нее всегда окрашено негативно, и там, где зло выявляется, гармония нарушается, а красота искажается, перестает быть собой:

В усмешке гордой, зло скривясь, раздвинулись уста, И стала страшною ее земная красота… («Мюргит» – IV, 99) Другое дело, что зло нередко прикрывается красотой – именно потому, что само по себе оно не привлекает человеческую душу. Эта красота тем более притягательна, что часто она сочетается с ощущением силы, власти, свободы. Возможно, аллегорически эту идею выражает образ духов огня – саламандр:

Дышит жизнь в движеньях исступленных, Скрыта смерть их бешеной игрой. («Саламандры» – III, 70) Осознание того, что такая красота оказывается лишь приманкой, увлекающей в бездну, создает у Лохвицкой трагическую коллизию. Мысль о красоте самого зла вкладывается в уста однозначно отрицательной героини драмы «Бессмертная любовь» – Фаустины, «злого гения» главных героев, по вине которой они гибнут. Декадентская точка зрения высказывается ею по поводу спетой певцами колдовской песни – гримуара:

О, что за песнь, о, что за красота! Пой гримуар – и будет все доступно! Какая власть, какое торжество! («Бессмертная любовь» – IV, 128) Если бы эти слова и выражали принципиальную позицию автора, то они, во всяком случае, противоречили бы многочисленным цитированным выше стихотво рениям. Собственно, и в текст самого «гримуара», которым восхищается Фаустина, не может быть выражением авторской позиции – уж слишком неприкрыто в нем утверждается аморализм и зло, между тем как в природе человека – всегда прикрывать зло добром:

Ты хочешь власти? – Будет власть. Лишь надо клад тебе украсть. Ты руку мертвую зажги – И мертвым сном уснут враги. Пока твой факел будет тлеть, Иди, обшарь чужую клеть, Для чародея нет преград, – Пой гримуар, найдется клад! («Бессмертная любовь» – IV, 128) Скорее это произведение можно воспринимать как пародию на декларации декадентов, прославляющих одновременно «и Господа, и Дьявола». Лохвицкая, насколько позволяют судить биографические свидетельства, была человеком цельным – именно это в ней так раздражало Брюсова, именно поэтому модернисты не признали в ней «свою». Бльшая часть приведенных в данной главе примеров взята из IV тома – по мнению Брюсова, самого слабого. Эти примеры показывают, что Брюсов подходит к творчеству Лохвицкой тенденциозно, и что главная причина его негативной оценки – не художественное несовершенство стихов, а диаметральная противоположность высказываемых поэтессой взглядов – его собственным. Тем не менее ограничиться только этими стихами значило бы допустить натяжку. Поэтому остановимся и на тех примерах, которые вызвали одобрение Брюсова, Бальмонта и других модернистов – и негодование критиков чистого искусства – таких как К.Р. Ср. рецензию К.Р. на V том стихотворений Лохвицкой: «Заколдованные портреты, сияющие страшной улыбкой горбуны с волчьими зубами, хохот привидений, средневековые казни и костры, чаши колдовского напитка, шестирогий венчик сатаны, магические жезлы со сплетенными змеями, должно быть так крепко приковали г-жу Лохвицкую к грешной земле или даже к преисподней, что на пять стихотворений отдела «Небеса» не хватило подъема». – Шестнадцатое присуждение Пушкинских премий. // Сборник ОРЯС. СПб., 1905, т. 81. с. 39.

Постараемся показать, что «инфернальные» стихотворения Лохвицкой писались не с целью создания «эстетики ужаса», а в силу каких-то иных причин и побуждений, которые предстоит установить. При внимательном рассмотрении этих стихотворений видно, что в них обязательно присутствует нравственная оценка – как раз эта особенность делает эти стихотворения «жуткими». Поэтесса всегда знает, что зло это зло, никогда не называет зло добром, и не делает вида, что она не чувствует между ними никакой разницы, – в отличие, к примеру, от Брюсова, который устраняет нравственную оценку как таковую. А где ее нет, исчезает и страх:

Как старый маг, я продал душу И пакт мой с Дьяволом свершен. Доколь я клятвы не нарушу, Мне без лукавства служит он.

Здесь мысль, страшная по сути, излагается совершенно бесстрастно – и от этого воспринимается спокойно. Подобные высказывания есть у Бальмонта:

…Я не хотел бы жить в раю Меж тупоумцев экстатических. Я гибну, гибну – и пою, Безумный демон снов лирических. Нравственная оценка также снимается, особая вызывающая поза подчеркивает привлекательность убеждений лирического героя. Для сравнения проанализируем стихотворение Лохвицкой «Ночь перед пыткой» – одно из самых мрачных, тех самых, которые дали Брюсову основания назвать «колдуньей» саму поэтессу и заподозрить, что в своем творчестве она перешла некую грань, из-за которой нет возврата. Стихотворение предваряет латинский эпиграф: cum morte foedus ineunt et pactem faciunt cum inferno156.

Кстати, выражение «демон снов лирических» – указывает на стихотворную полемику Они вступают в соглашение со смертью и заключают договор с адом.

именно с Лохвицкой, поскольку это один из частых образов ее поэзии.

81 1. Я чашу выпила до дна Бесовского напитка. Мне ночь последняя дана – А завтра будет пытка. 2. Со мной и други, и враги, – Сравняла всех темница. «Ведь ты сильна. О, помоги!» Их умоляют лица. 3. Да, я – сильна! Сюда! Ко мне, Неимущие лика… И вот, – летят, в дыму, в огне, Хохочут, стонут дико. 4. Грядет во славе Сатана, Грядет со свитой многой. Над ним – двурогая луна И венчик шестирогий. 5. «Я – вам отец!» – Он возопил. – Кто здесь боится муки? Да примет знак Великих сил На грудь, чело и руки. 6. Подобен камню будет тот, Кто носит стигмат ада. Он под бичами запоет. Огонь – ему услада. 7. Аминь! Крепка моя печать, – Да слабый закалится!» Кто смеет здесь чего-то ждать?! Рыдать?.. Взывать?.. Молиться?!! (V, 69) Прежде всего, стихотворение отличает ощутимая эмоциональная окрашенность. В четырех строфах из семи – 2-й, 3-й, 5-й и 7-й присутствует восклицательная интонация, в 5-й строфе к ней присоединяется вопросительная, в 7-й обе интонации чередуются, полностью вытесняя обычную повествовательную. Четкий ритм четырехстопного ямба подчеркивает эмоциональную напряженность. Первые две с половиной строфы передают торжество и в то же время спокойствие колдуньи. Ей принадлежит лишь одно восклицание в 3-й строфе, другое, во 2-й – обращенное мольбы заключенных о помощи. Два последние стиха 3-й строфы и 4-я – повествование о явлении сатаны. Здесь пугают лишь сами реалии: «летят в огне, в дыму, // Хохочут, стонут дико». Двурогая луна и шестирогий венчик над сатаной символизирует изменчивость, неверность. Следующая, 5-я строфа, по первому впечатлению, звучит кощунственно: к сатане применяются характеристики Бога – ср. у пророка Исайи (19, 1): «Господь Бог грядет с силою Своею». Кощунственность подчеркивается славянизмом: «грядет во славе». К.Р. в указанной рецензии на V том выражал неодобрительное недоумение по поводу того, что в аду изъясняются поцерковнославянски. Между тем, это вполне оправданно: как говорится во многих святоотеческих писаниях, сатана – подражатель, «обезьяна» Бога. Таким способом создается картина «перевернутого» мира. Первые слова сатаны еще более упрочивают ее: «Я – ваш отец!» – опять-таки пародия на Бога. Таким образом, мысль о Царстве Божием, где царит истина, а не изменчивая ложь, и сравнение с ним постоянно подспудно ощущаются, хотя упоминаний о Боге нет. Далее следуют обнадеживающие обещания сатаны. В 7-й строфе его речь завершается, последние 2 стиха – продолжение слов колдуньи. В противовес спокойной речи первых строф, ее интонация становится все более и более угрожающей. Она говорит уже не с равными, а с рабами: «Кто смеет здесь чего-то ждать?! \ Рыдать?.. Вздыхать?.. Молиться?!!!» Последнее слово вызывает ее особый гнев, и в сознании еще раз всплывает образ Царства Божия, царства истины и свободы – уже навеки утраченного, – и вырисовывается картина вечного рабства в аду. Кто не замечает этой ловушки, тому мощь и сила зла действительно могут показаться привлекательными, и те готовы произвольно зачислить Лохвицкую в свои союзники. Именно так поступил Брюсов. Если бы у Лохвицкой преобладали такие стихотворения – он и его единомышленники, очевидно, признали бы ее, но слишком многое в ее творчестве в целом сопротивляется такой трактовке – отчего остается только выбрать у нее «стихотворений 10 – 15 истинно безупречных». Вопреки утверждению Брюсова, Венгерова157 и др. никакого «культа сатаны» у Лохвицкой нет даже в самых «мрачных» ее стихах, рассматриваемых в отдельности. Напротив, они звучат как грозное предостережение – особенно в контексте эпохи. В V томе, кроме того, важно композиционное расположение цикла «Средние века», в который входит это стихотворение.158 Композиционно показывается амплитуда колебаний: вверх – вниз, – но заключительное движение, уже с предпоследнего цикла «Наваждения» – это движение вверх:

– Отойди от меня, – я сказала Ему, 157 Венгеров С.А. // Новый энциклопедический словарь. т. 34. Пг., 1915. с. 943 – 944. Последовательность циклов: «Песни возрождения» –«Веянья смерти» – «Любовь» – «Баллады и фантазии» – «Средние века» – «Наваждения» – «Небеса».

83 Ты – низвергнутый в вечную тьму Отойди… Я иду по иному пути, Я хочу совершенство найти… («Искуситель» – V, 80) Таким образом, обвинение в «сатанизме» должно быть с Лохвицкой снято. Однако согласно святоотеческой традиции – скорее неписаным законам, чем фиксированным правилам, подробно говорить о темной силе, даже в целях обличения ее, не полагается;

159 это тема табуированная. Человеку твердой христианской веры трудно понять, зачем вообще надо прикасаться к столь опасным сферам – это все равно, что совать пальцы в электрическую розетку. Вызывать на борьбу силы ада можно только от недомыслия. Но не случайно героиня Лохвицкой – «неразумная дева». Тот же факт, что этой тематике посвящены стихи, написанные ею относительно незадолго до смерти, заставляет подойти к ним с особым вниманием. Представляется, что причиной обращения к ним в значительной мере является совершенно реальное болезненное состояние поэтессы. 5) Болезненность Мотивы «болезни» и болезненности», в принципе характерные для модернистского творчества, у Лохвицкой, как было сказано выше, находят совершенно конкретное биографическое оправдание. Признаки «болезненности» в позднем ее творчестве отмечали многие критики. Впрочем, уже и в ранних стихах, видели «болезненную напряженность чувства». Большинство видело в этом влияние дека В современной западной христианской литературе табу на «инфернальные» темы отсутствует, яркий пример тому – популярная книга К.С. Льюиса «Письма Баламута», где подробно описывается психология бесов как раз с целью показать, насколько опасна нечистая сила. Приемы которыми пользуется писатель, в принципе сходны с описанными приемами Лохвицкой. В православной среде отношение к этой книге неоднозначно: принципиального запрета на нее нет и в некоторых приходах, ориентированных на сближение с западными конфессиями, она даже рекомендуется к прочтению, но православные верующие традиционного воспитания относятся к ней скорее отрицательно.

дентства, но некоторые замечали, что «естественный скат к декадентству» был в самой природе ее дарования. 160 В рабочей тетради Лохвицкой 1900 – 1902 гг.161 есть наброски какого-то прозаического текста. Это рассказ об общении с мертвецами и вампирами в духе Эдгара По. Начинается он словами: «От одной моей умершей подруги осталась тетрадь, которую покойная завещала мне…» – то есть дистанция между автором и героиней рассказа дается сразу. Тем не менее характеристика «подруги» как нельзя лучше подходит к самой Лохвицкой: «Это была молодая женщина <…> Она была веселая, остроумная и вполне здраво глядящая на жизнь,162 она никому не внушала подозрения относительно твердости своего рассудка». Затем рассказчица сообщает о неприметных странностях покойной: иногда среди ночи она будила всех, кто жил с ней под одной крышей, просила встать рядом с ее постелью и говорить с ней. При этом она жаловалась, что у нее болит сердце,163 хотя врачи не находили никакой болезни. Душевное состояние последних лет жизни Лохвицкой с бльшей откровенностью отражалось в стихах, чем в личном поведении. Никто из мемуаристов не говорит о том, чтобы у нее замечались какие-то зримые признаки душевного расстройства, между тем, стихи позволяют это заподозрить. Ее мрачные фантазии создавались не под влиянием модных течений, – это было то, что мучило ее саму.

160 161 Измайлов А. Указ. соч. РО ИРЛИ, ф. 486, № 1. Характеристика полностью совпадает с той, которую дает поэтессе в своих воспоминаниях Бу нин: «никогда не говорит… с поэтической томностью, а напротив, болтает очень здраво, просто, с большим остроумием, наблюдательностью и чудесной насмешливостью – все, очевидно, родовые черты, столь блестяще развившиеся у ее сестры, Н.А. Тэффи». Здесь нельзя не отметить, что у Тэффи проявились и другие, очевидно, тоже «родовые» черты: склонность к депрессии, неврастения, почти патологическая рассеянность.

Ср. фразу из письма Коринфскому, относящегося к январю 1899 г. (РГАЛИ, ф. 2571, оп. 1, № 211, л. 20): «Мне сегодня очень нехорошо, целый день болело сердце». Начиная с 1900 г. жалобы на плохое самочувствие становятся постоянными.

Особая нервная возбудимость и повышенная впечатлительность были свойственны ей всегда, но, вышколенная строгим семейным и институтским воспитанием, Лохвицкая умела не выдавать своих эмоций. Истерией, столь распространенной в модернистских кругах, она не страдала.164 С незнакомыми людьми держалась очень скованно, с друзьями была обаятельно-простой. Дома душевные колебания также не имели выхода: выплескивать их на детей, при которых находилась почти неотлучно, Лохвицкая себе не позволяла. Только очень немногие, кому она раскрывалась, видели ту внутреннюю эмоциональную напряженность, в которой она жила. Один из этих немногих, В.И. Немирович-Данченко вспоминает, как однажды Лохвицкая упросила его прочесть воспоминания об Испании, над которыми он работал:

«Я начал и дошел до толедской ночи на Закодавере, как вдруг услышал ее рыдания. – – Что с вами, детка? Нет, ничего… Так… Сейчас пройдет. Я не могу равнодушно слушать. Сколько счастья в мире, и как оно далеко от нас!» Немирович-Данченко отмечает также ее «нервный голос». Так что повышенная эмоциональность стихов Лохвицкой не была деланной, экзальтация и какая-то особая душевная хрупкость действительно были ей присущи изначально. Но признаки психической неуравновешенности стали проявляться, начиная с 1898 – 1899 гг., – именно тогда у нее появились симптомы, которые наблюдались до конца жизни: депрессия, боли в области сердца (возможно, невротические), регулярные ночные кошмары. В рабочей тетради 1900 – 1902 гг., где многие стихи сопровождаются графическими рисунками,166 есть две зарисовки человеческих физиономий с чертами, ис Медицинский симптом истерии – игра «на публику». Истерические припадки не случаются в одиночестве. В упомянутом прозаическом наброске есть и такая характеристика героини (фраза зачеркнута): «В детстве она страдала истерическими припадками, которые мало-помалу прекратились». Впрочем, в начале XX века истерией назывались многие душевные заболевания.

Немирович-Данченко В.И. На кладбищах. М., 2001,.с. каженными злобой, сопровождаемые подписями: «кошмар 28-го июля 1901 г.» и «кошмар 30-го июля (лихорадка)»167 К кошмарам, как и к снам вообще, Лохвицкая относилась серьезно. Заслуживает внимание одно из писем А. Коринфскому: «Сегодня я Вас видела во сне. Боже, какой это был ужасный кошмар! Ведь Вы ничего не имеете против меня и никогда не будете моим врагом, не правда ли? Я так боюсь этих слов».168 Судя по тексту, поэтесса опасается, не открылось ли ей в душе человека, которого она считает своим другом, нечто темное, враждебное, и может быть, для него самого еще не определившееся. Кошмары составляют основное содержание целого ряда ее стихотворений: «Вампир», «Невеста Ваала», «Злые вихри», «Сон» и др.

Она кричит: «Горю! Горю!..» Родная, близкая! Мне снится, Что я – она. Горю!.. горю! О, скоро ль узрим мы зарю? О, скоро ль станем мы молиться? («Невеста Ваала» – IV, 25) Личный опыт мистики сновидений у Лохвицкой не подлежит сомнению, 169 однако назвать ее сны «списанными с натуры» нельзя. Поэтесса, безусловно, хоро Рисунки Лохвицкой весьма интересны. Это в основном женские головки и силуэты, какие не редко встречаются в ученических тетрадях девочек. Вместе с тем, изяществом и выразительностью линий некоторые из них напоминают рисунки Пушкина.

167 168 РО ИРЛИ, ф. 486, л. 169 об. ф. 2571, оп. 1, № 211, с 17. см. Приложение. На наш взгляд, поэтесса действительно была наделена некоторыми необычными способ ностями, иногда встречающимися у людей, - включающими в себя элементы ясновидения и некоторые другие подобные свойства. Заслуживает внимание одно из ее писем к И.А. Гриневской: «Как Ваша зубная боль? Если мое средство помогло, – продолжайте носить шарик на веревке, а кольцо, пожалуйста, возвратите: оно действует только на несколько часов и мне оно нужно» (РГАЛИ, ф. 125, оп. 1, № 295). Насколько можно понять, речь идет о том, что в просторечии именуется «заговариванием зубов». Наличие такого рода способностей, какой бы природы оно ни было, вводит человека в зону повышенного риска. По всей шо знала разнообразные существующие истолкования символики сна. В большинстве случаев литературная генеалогия ее снов не вызывает сомнения. Особое место занимают они в драме «Бессмертная любовь»:

Отверженные, дикие созданья, Вас изрыгнул презревший вами ад! Я узнаю бесформенных инкубов С их рыбьими глазами мертвецов. Вот ларвы, духи, вспухшие от крови, Как пузыри налитые дрожат В уродливой и сладострастной пляске, Качаются на тоненьких ногах. Вот оборотни с волчьими зубами... Но это вздор и бред. Я сплю, я сплю! Все это сон… («Бессмертная любовь», (IV, 151) Обилие в драме подобных кошмарных наваждений оставляет тяжелое впечатление – в результате чего драма была принята критикой в штыки.. Особые нарекания вызвала сцена пытки в последнем акте. Первый вариант был даже запрещен цензурой, о чем Лохвицкая сообщала в письме А.С. Суворину170. Поэтесса не настаивала на первоначальном варианте, соглашаясь переделать и второй, если его сочтут неприемлемым. Однако и то, что в итоге пошло в печать, шокировало читательскую публику. Говорили, что она «смакует пытку»171. По замыслу эта сцена, очевидно, должна была оттенить силу любви умирающей героини, которая, замученная разгневанным возлюбленным, в последний момент прощает его и предсказывает, что ее любовь не прекратится и за гробом. Однако даже чисто количественно то, что только пытка каленым железом и «испанским сапожком» занимает около 80 стихов (а ей еще предшествует длительное вероятности, Лохвицкая не стремилась развить эти задатки практикой магии, но и не могла их игнорировать (путь, рекомендуемый аскетикой). Такая непоследовательность делала ее особенно уязвимой.

170 РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, № 2399. см. Ф. Маковский, «Что такое русское декадентство» // Образование, 1905, № 9, с. 136.

описание мучений героини в тюрьме), – явно не уравновешивается 25-ю стихами гимна «бессмертной любви». Некие болезненно-мазохистские особенности чувства у Лохвицкой, безусловно, ощущаются (точно так же, как у Брюсова – садистические). Это угадывается уже в некоторых ранних стихах, но определенно проявляется в драме «Вандэлин» (1899):

…О, бей меня, топчи меня, топчи! Мой Сильвио, легки твои удары, Они приносят сладость, а не боль. (Вандэлин, III, ) Депрессивное состояние, как уже было сказано, доминирует в стихах, начиная с 1898 – 1899 гг., при этом чувствуется, что лирическая героиня и не стремится из него выйти, находя в страданиях некое наслаждение:

Нет, не совсем несчастна я, – о нет! За все, за все, – за гордость обладанья Венцом из ярких звезд, – за целый свет Не отдала бы я мои страданья. (III, 81) Отпечаток болезненности несет и свойственная Лохвицкой устремленность к смерти, также вполне определившееся около 1898 г.172, и личное ощущение «жизни как сна», о котором шла речь выше – явно вызванное реальной хронической депрессией. Смерть поэтессы, неожиданная даже для ее знакомых, полностью подтвердила обоснованность и человеческую правдивость ее тревожных предчувствий. 6) Преодоление мечты Представление о Лохвицкой как о «певице мечты» укоренилось так же прочно, как и репутация «певицы страсти». Немало способствовала этому поэтическая активность Игоря Северянина, сближавшего Лохвицкую и Фофанова. Действительно, у них есть очень похожие стихи, но то общее, что есть между ними, далеко не исчерпывает своеобразия каждого поэта. Наивные «звезды ясные, звезды прекрасные» характерны лишь для раннего творчества Фофанова, в наиболее значи Известное стихотворение «Я хочу умереть молодой» написано немного раньше – 1897 г. (см.

РО ИРЛИ, ф. 486, № 3, лл. 95 об. – 96) тельных произведениях позднего периода преобладает трагическое, уже напрочь лишенное иллюзий, восприятие действительности – что естественно для человека, измученного жизненными невзгодами, нищетой и тяжелой болезнью. У Лохвицкой преодоление мечты шло по другой линии – религиозной. Понятие «мечта поэта» давно стало штампом и право лирика на вымышленный мир никогда не оспаривается. Между тем, с духовной точки зрения мечта таит серьезную опасность. Мечтая, человек создает мир, автономный от Бога, а потому открытый воздействию темной силы. Лохвицкая почувствовала это довольно быстро, потомуто ее светлые грезы вскоре сменились кошмарами. Северянинская страна грез, которую поэт по имени Лохвицкой назвал Миррэлией, на самом деле имеет больше сходства с сологубовской «землей Ойле». Тема зрелого творчества Лохвицкой – уже не мечты, а реальные душевные страдания, от которых не спасает ничто.

Моя печаль всегда со мной. И если б птицей я была, И если б вольных два крыла Меня умчали в край иной: В страну снегов – где тишь и мгла, К долинам роз – в полдневный зной, – Она всегда со мной. (IV, 28) Мысль о том, что мечта – это плен, высказывается в поэме «Лилит» (1900 г.) Этот древнесемитский миф использовался и Сологубом, но для него Лилит – светлая мечта: «И вся она была легка, / Как тихий сон, – как сон безгрешна», – в противоположность Еве, олицетворяющей грубую прозу жизни. У Лохвицкой Лилит – могучая волшебница-губительница:

Смотрю я в даль из замка моего;

Мои рабы, рожденные в печали, Несчастные, чьих праотцев изгнали Из райских врат, не дав им ничего, Работают над тощими снопами. А я смотрю из замка моего, Сзываю их нескзанными снами 90 И знаю я, что – позже иль теперь – Они войдут в отворенную дверь… («Лилит», IV, 20) Какая участь ждет тех, кто, кто попадает в ее царство, прямо не сказано, но можно об этом догадаться:

Тихо жертвенник горит Пред волшебницей Лилит. Слышен вздох то здесь, то там, Каплет кровь по ступеням… («Лилит», IV, 18) Перемежающееся повествование – то в первом, то в третьем лице, не дает отождествить авторскую позицию с позицией Лилит. Сторонний взгляд открывает правду: пленников Лилит ждет вечная погибель в аду. Как показатель умонастроения Лохвицкой в последний период ее жизни, интересны два стихотворения: «Злая сила» и «Остров счастья». Первое из них, посвященное младшему сыну Валерию уже приводилось в пример как свидетельство верности Православию. Время его написания – очевидно, конец 1904 г. Царство мечты в нем прямо отождествляется царством зла. Демонискуситель, в виде «тяжелой мухи» кружащий над матерью, убеждает ее отдать ему ребенка:

За радость карая, за грех наказуя, Ваш рок неизбежный тяжел и суров. Отдай мне ребенка, – его унесу я На бархат моих заповедных лугов. («Злая сила», ПЗ, 29) В царстве мечты «минет избранника жребий земной». Мать отвечает категорическим отказом:

«Исчезни, исчезни, лукавая муха!» В дремоте мои прошептали уста. «В тебе узнаю я могучего духа, Но сила твоя от тебя отнята».

Завершается стихотворение цитированной выше строфой: «Спасен мой ребенок от снов обольщенья…» Интересно что в значительно более раннем стихотворении, тоже о материнстве – «Мое небо», написанном за десять лет до того и адресованном кому-то из старших детей, поэтесса мечтала как раз о таком «рае»:

Где та страна, о которой лепечут нам сказки? В край тот чудесный тебя на руках бы снесла я, Молча, босая, по острым каменьям пошла бы, Лишь бы избавить тебя – терний земного пути! (Мое небо» – I, 103) В позднем стихотворении чувствуется полемика с самой собой, отказ от прежних заблуждений. В стихотворении «Остров счастья» тяжело больная, обессилевшая героиня просит «художника-мага» нарисовать ей «остров счастья»:

Художник-маг взял кисть мою и, смело, Вершины гор набросил наугад;

Морская даль под солнцем заалела, Из мирт и роз расцвел чудесный сад. Окончил он – и, вот, с улыбкой странной, Мне говорит: «Хорош ли твой эдем?» Но я молчу. Мой край обетованный В моих мечтах стал холоден и нем.

Все то же, да, – и все одно и то же;

И океан, и горы, и цветы. Моей душе печаль ее дороже Знакомых снов обычной красоты.

Иллюзорная красота оказывается несовершенной. Но существует и иная, подлинная, совершенная красота к которой можно только отдаленно приблизиться посредством мечты. В земной жизни ее олицетворяют крылья на фоне закатного неба: крылья – символ порыва души, закат представлялся Лохвицкой тонкой стеной, отделяющей земной мир от мира горнего:

О, где следы недавнего бессилья? Могуч и тверд ложится каждый взмах. И вижу я, – сверкают крылья, – крылья, – Сплетенные в вечерних небесах. О, сколько света! Счастья! Трепетанья! Что купы роз? Что море алых вод? Бессмертных душ подземные мечтанья Возносят нас до ангельских высот! (ПЗ, 34) Здесь одновременно с развенчанием мечты дается и ее оправдание, правда, несколько парадоксально: «подземные», то есть греховные по сути, недозволенные мечтания, будучи рождаемы бессмертной душой, возводят саму душу к ее небесному отечеству.

7) Чувство юмора и ироничность Неотъемлемая часть самосознания Лохвицкой, которую, как правило, игнорируют при разборе ее поэзии – это чувство юмора. Это неудивительно: в лирике поэтесса чаще всего совершенно серьезна и совсем не иронична. Между тем, наследственные черты – «остроумие, наблюдательность, чудесная насмешливость», проявились в ее творчестве вполне отчетливо, – и это оттеняет его серьезные стороны. Правда, собственно юмористических стихов сама она никогда не печатала. В посмертный сборник «Перед закатом» вошло стихотворение «Вещи», – на тему скуки обыденной жизни, которая, по мнению поэтессы, несовместима с высокой поэзией.

О, вы, картонки, перья, нитки, папки, Обрезки кружев, ленты, лоскутки, Крючки, флаконы, пряжки, бусы, тряпки Дневной кошмар унынья и тоски!

Комический эффект создает сочетание патетического тона, в принципе свойственного Лохвицкой в ее серьезных стихах, и бытовой лексики. В последнем четверостишии комизм усиливается введением персонажа ее высоких жанров – «неведомого героя».

Откуда вы? К чему вы? Для чего вы? Придет ли тот неведомый герой, Кто не посмотрит, стары вы иль новы, А выбросит весь этот хлам долой! (ПЗ, 45 ) Второе стихотворение на ту же тему – «Жизнь есть – раннее вставание», сохранилось в архиве РНБ и было опубликовано в 1997 г. в сборнике Лохвицкой, составленном В.Г. Макашиной. Но такие произведения у Лохвицкой единичны. Зато простонародные сцены ее средневековых драм изобилуют комическими ситуациями, дающими краткую, но емкую психологическую характеристику каждому из второстепенных персонажей. Приведем несколько примеров: I Драма «Бессмертная любовь» 1) Слуга сравнивает прежнего, уехавшего господина с его младшим братом и сравнение явно не в пользу последнего.

93 1-й слуга: А нынче что? Всяк лезет ближе стать! Дня не пройдет, чтоб порка миновала, А все не знаешь, как и угодить И то – не так, и это – не по вкусу. Горбатая служанка: И девушкам совсем проходу нет.

2) Слуги, столпившись у окна смотрят на подъезжающих хозяев, между служанкой и слугой происходит обмен репликами:

Служанка: Что щиплешься, невежа! Смотреть смотри, а воли не давай Своим рукам. 2-й слуга: Я невзначай, простите.

II Драма «In nomine Domini» 1) Иду намедни в церковь, а народ Свистит мне вслед. Какой-то там мальчишка Вдруг заорал: «Вон чертов секретарь!» И все – за ним. Благодарю покорно! Мне, иноку, прослыть секретарем – Кого же? – Черта! Вот так одолженье! Нет, каково? А? – Чертов секретарь!

В этом примере, как и в предыдущем, комизм создает игра смешением буквального и фигурального смысла. Нельзя не отметить, что это один из любимых приемов Тэффи. Драмы Мирры Лохвицкой были написаны еще до того, как Тэффи избрала своей специализа цией юмористику;

причина сходства не влияние одной сестры на другую, а некий общий семейный стиль шуток, идущий, несомненно, от отца, Александра Владимировича, славившегося своим остроумием. Образец его стиля сохранился в газетной публикации «Сцены у мировых судей в Петербурге» (газетные вырезки, посвященные А.В. Лохвицкому – РГАЛИ, ф. 191, оп. 1, № 1414). Чувствуется тот же прием: зацепиться за чье-то необдуманно сказанное слово и истолковать его в комическом смысле. «Г-н Дмоховский обвиняет меня в оклеветании его, в оскорблении и в “посягательстве на его честь и на его бесславие”, что, замечу, одно другому противоречит. Закон наказывает посягательство на честь, но посягательство на бесславие не составляет преступления. Во 2) На процессе выступает лжесвидетельница, клевещущая на Гофриди. Основное повествование идет в белом стихе, слова лжесвидетельницы рифмуются по схеме aabccb, – рифмованная речь звучит пародийно и искусственно, подчеркивая лживость содержания ее слов:

Он отравил мне душу волхвованьем, Он опьянил меня своим дыханьем, Он колдовством заворожил меня. Люблю его непостижимой страстью! Влекусь к нему неодолимой властью! И чахну я, и сохну день от дня. Молитвами, постом, трудом и бденьем Боролась я с лукавым наважденьем И верила, что я исцелена, – Но нет пути к утраченному раю! – И вот я вновь сгораю, умираю! И снова я безумна и больна! (V, 150) 2) Благочестивый паломник рассказывает товарищам о том, как открылась вина Луи Гофриди:

И так бы правды ввек и не дознались, Да выручил, спасибо, Вельзевул;

Заговорил устами одержимой И все открыл. Выходит, что когда Соломинку поднимет он и вертит – У дьявола совета просит он. (V, 203) Нередко Лохвицкая использует комизм ситуаций, в которых нетрудно увидеть пародию на современные ей события и факты собственной биографии. Так сценка с освидетельствованием Мадлен на предмет наличия у нее «бесовской печати», когда монахи под предлогом ревностного исполнения долга на самом деле стремятся полюбоваться телом молодой девушки, заставляет вспомнить рецензию всяком случае, г-н. Дмоховский признает, что он обладает как честью, так и бесславием, и желает неприкосновенности как того, так и другого морального капитала».

Якубовича и других подобных ему критиков, тщательно выискивавших у Лохвицкой строчки, которые можно было бы истолковать в непристойном смысле.

Брат Антоний: Есть у нее бесовская печать. На правой ножке, около колена. Тот стигмат нам не лучше ль рассмотреть Подробнее, для пользы правосудья, Пока малютка дремлет? Прав ли я? Брат Франциск Брат Михаэлис, никогда, клянусь вам, Вы не были так правы, как теперь! Брат Паскалис: И я того же мнения. Брат Антоний: Я тоже. Михаэлис: Как мне отрадно, братья, что меж нас Явилось наконец единодушье!

В последней драме Лохвицкой немало горькой иронии по поводу современной ей действительности. Отзвуки Религиозно-философских собраний слышатся в речах монахини Луизы, заявляющей о себе: «Я дьявол, Богом посланный, Веррин», – и в реакции на это заявление монаха-доминиканца:

Михаэлис: (иронически) Вы, может быть, сочли невероятным… Брат Франциск: Что дьявол послан Небом? О, ничуть! Напротив, этим стоит позаняться. Тут что-то есть такое, так сказать, Бодрящее и смелое. Нет, правда, Брат Михаэлис, это хорошо! (V,) Очевидно, что Лохвицкая высмеивает модернистское неразличение добра и зла, которое так настойчиво приписывалось ей самой. Изредка насмешка звучит и в лирических стихотворениях. Примером может служить стихотворение «Джан-Агир», по манере очень характерное для Лохвиц кой, но явно ироническое по содержанию. В нем легко узнается портрет Бальмонта174 и его многочисленных поклонниц: Так пел волшебник Джан-Агир.

И сонмы дев, забыв весь мир, Пошли за ним толпой. И все, рыдая и стеня, Взывали с трепетом: «Меня! Меня возьми с собой!» И только тихая одна Прошла безмолвна и ясна, И, не подняв чела. Сквозь дикий стон безумных дев, Сквозь страсти огненный напев – Она, как вздох, прошла. (V, 41) Объяснение поведения загадочной героини неожиданно прозаично: «Она была глуха». Автопародии, возможно, свидетельствуют о том, что Лохвицкая уже тяготилась своим прежним стилем и искала нового. Но в целом наличие у нее выраженного чувства юмора побуждает всерьез относиться к ее серьезности. В завершение анализа мировоззрения Лохвицкой, подведем некоторые итоги. Можно с уверенностью сказать, что ее понимание жизни гораздо серьезнее, чем казалось большинству ее современников и последующих исследователей. При всех оговорках, есть основания утверждать, что ее взгляд на мир действительно был и оставался подлинно-христианским, – хотя выдвигать ее путь в качестве образца для подражания невозможно. Если включать Лохвицкую в систему модернистского панэстетизма, то действительно, трудно найти для нее какое-то иное место, кроме того, какое определяет ей З.Г. Минц, но это касается лишь раннего этапа ее творчества. К позднему сама система едва ли применима, потому что в отличие от модернистов вопросы эстетики перестают быть для нее центральными. С одной стороны, это значит, что она находится на периферии модернистской системы, но с другой – сама модернистская По словам Андрея Белого, Бальмонт «вне комической, трагикомической ноты и неописуем».

Лохвицкая смотрела на него идеализирующим взглядом любящей женщины, однако от нее не ускользали и комические черты его личности. Возможно, иронический намек на его манеру поведения содержится в употреблении образа павлина, скрывающего от «жадных глаз» волшебницу Лилит – если считать этот образ андрогинным.

система, на наш взгляд, все-таки находится на периферии по отношению к основной тысячелетней линии русской литературы, для которой характерно, прежде всего, искание правды175 – и тем самым отвергнутая современностью Мирра Лохвицкая оказывается ближе к Достоевскому, Гоголю, Пушкину и даже Нестору летописцу, чем признанные лидеры Серебряного века. Это и было то «старое», чего не мог в ней принять вождь декадентов Брюсов. Понятно также, почему, отталкиваясь от ницшеанского, декадентского направления, она не присоединилась к кругу Мережковских и не примкнула и к младосимволистскому, «богоискательскому», которое на рубеже веков переживало период самоопределения и формирования. Т. Пахмусс не случайно сближает позднее творчество Лохвицкой с поэзией Гиппиус и Блока. Причины этой «невстречи» следующие. Во-первых, существенную роль сыграли чисто человеческие отношения. С Мережковскими она была знакома и встречалась, по крайней мере, на пятницах Случевского, но близости, судя по всему, не было. Это объяснимо: трудно представить себе в пределах одного круга две столь ярких и разных женских личности, какими были Гиппиус и Лохвицкая. По-видимому, они предпочитали друг друга не замечать. Во-вторых само понятие «искания» Бога предполагает, что в данный момент «ищущий» человек Его не чувствует (это очень ясно ощущается и у Мережковских, и у младших символистов). При этом нельзя не заметить, что если в исканиях двадцатилетних Блока и Белого была юношеская искренность, то у Мережковских, принадлежавших к тому же поколению, что и Лохвицкая, в начале века уже просматривается некое тонкое лукавство: в их христианстве слишком много теории, которая знает, что никогда не дойдет до практики. Бальмонт, сам на тот момент враждебный христианству, тем не менее достаточно тонко почувствовал дух Религиозно-философских собраний, когда писал в стихотворном письме Брюсову:

См. об этом: Питирим (Нечаев), митр. Культурное наследие Руси как объект паломничества.

М., 2003, с. 150 – 152.

98 Ах, дьяволы теперь профессорами стали, Журналы издают, за томом пишут том. Их лица скучные полны, как гроб, печали, Когда они кричат: «Веселие – с Христом». Проблема Лохвицкой была не в теории и не в «искании» Бога (Его она ощущала как «Бога живого»), а в соответствии данным Им, давно «найденным» и известным заповедям: не сотвори себе кумира, не прелюбодействуй и т.д. Совершенно очевидно, что духовная борьба, отразившаяся в ее поэзии, была не вымышленной, не ради инспирации в себе поэтического вдохновения (как считает С. Сайоран) – она была настоящей, биографически мотивированной. Собственный «подвиг серых дней и забот» давался Лохвицкой нелегко: ей мучительно хотелось жизни яркой и свободной, но она предпочитала верность своему долгу жены и матери.177 То, что она, по свидетельству современников, несмотря на «смелые эротические стихи, в своем поведении оставалось «самой целомудренной замужней дамой Петербурга»178– свидетельство победы в этой борьбе.179 Другое дело, что эта борьба велась против всех правил аскетики – по 176 Валерий Брюсов и его корреспонденты. т. 1, с. 112. Наглядный пример иного решения той же жизненной проблемы был у нее перед глазами:

сестра Надежда (будущая Тэффи), в конце 90-х гг. ушла от мужа, оставив троих детей, и начала литературную карьеру в Петербурге. Карьера оказалась в высшей степени успешной, но тоска об оставленных детях долгие годы отравляла ей жизнь, ярко отразившись в ее творчестве. На наш взгляд, именно в этом основная причина ее «плача сквозь смех». Выбор Тэффи был выбором женщины двадцатого века, ее сестра осталась верна девятнадцатому.

178 Ясинский И.А. Роман моей жизни. с. 260. Православная традиция избегает излишней откровенности в рассказах о духовной борьбе. Но о степени ее серьезности можно судить по молитвам об избавлении от тех или иных грехов. Читая слова: «Помилуй мя, Господи… блудника, прелюбодея, малакия, мужеложника, пияницу, жестокого, сожженного совестию…» – можно подумать, что пишет их деградировавший, асоциальный элемент, – а между тем автор молитвы – святой и праведный. Это не значит, что все, что он пишет – вымысел, просто он настолько обостренно воспринимает зло в самом себе и малейшие колебания мысли приравнивает к греховным деяниям.

тому она и подорвала жизненные силы поэтессы. Однако именно определенность «стояния в истине» была главной причиной отторжения ее модернистами. I.2 Жанровое своеобразие творчества 1) Поэзия как лирический дневник Лохвицкую воспринимали, прежде всего, как лирического поэта, поскольку основной ее жанр – малые формы лирической поэзии. Твердые формы в у нее сравнительно редки, в целом ее лирика производит впечатление импрессионистичной и имеет несомненные соответствия в биографии поэтессы. Более того, внимательный и непредвзятый взгляд замечает, что все стихотворения вместе взятые оставляют ощущение единого романа в стихах. Авторы биографических справок обычно игнорируют данные, которые предоставляет творчество Лохвицкой. Между тем, разумное использование этих данных позволяет разрешить некоторые противоречия и даже уточнить отдельные факты. Выше уже было сказано об ошибках в дате ее замужества. А. Коринфский180 указывает «конец 1892 г.». В двух недавних изданиях стихотворений Лохвицкой без ссылки на источник говорится, что поэтесса вышла замуж в возрасте 19 лет, т. е. в 1888 – 1889 г. В анкете, заполненной самой Лохвицкой181, указывается 1891 г. Коринфский ошибся годом, черпая сведения из письма к нему Лохвицкой от 20 сентября 1892 г.182, в котором она пишет: «Когда и за кого я вышла замуж, Вам известно». Следовательно, реальное время – конец 1891 г. Однако оно вычисляется и без привлечения архивных источников по стихотворению, в журнальной публикации озаглавленному «Путь к счастью», появившемуся в печати в январе 1892 г. с посвящением Е. Ж. – т. е. Е. Э. Жиберу, мужу поэтессы.

Месяц серебряный смотрится в волны морские, Отблеск сиянья ложится на них полосою, 180 181 «Юные побеги русской поэзии (М.А. Лохвицкая)». «Север», 1898, с. 1406) РГАЛИ, 1624, оп. 1, № 122 РГАЛИ, ф. 2571, оп. 1, № 211. См. Приложение.

100 Светлый далеко раскинулся путь перед нами, – К счастью ведет он, к блаженному счастью земному. Милый, наш челн на него мы направим смелее!…(I, 54) Соответственно, первые впечатления материнства относятся к 1893 г. – стихотворение «Колыбельная песня» (I, 78). До недавнего времени считалось, что знакомство Лохвицкой с Бальмонтом состоялось в конце 1897 – начале 1898 г. Время «начало марта 1898 г.» указывает В. Орлов в издании стихотворений Бальмонта183 Эту же ошибку повторяет В.Ф. Марков.184 Игнорирование поэзии как биографического материала приводило к абсурдным несовпадениям: получалось, что поэты объяснялись друг другу в любви еще до личного знакомства. В настоящее время наиболее ранним свидетельством их общения является I том стихотворений Лохвицкой с дарственной надписью Бальмонту, датированной февралем 1896 г.,185 сама же встреча относится, скорее всего, к сентябрю 1895 г. – времени, поездки Бальмонта на юг – в Одессу и Крым, поскольку впечатления именно от крымской встречи с поэтессой ясно прочитываются, по крайней мере, у Бальмонта. К этому же времени относится стихотворение Лохвицкой «Джамиле» (I, 118) – вероятно, именно потому Бальмонт и употребляет имя Джамиле в написанном три года спустя стихотворении «Чары месяца», что оно напоминало о начале их знакомства. Весь комплекс чувств, которые вызвало у Лохвицкой это знакомство и сближение, подробно описан во II томе ее стихотворений. В стихах отразились впечатления поездок в Крым (в сентябре 1898 г.) и в Швейцарию (в августе 1902 г.). О том, что в поэзии Лохвицкой запечатлелась нарастающая депрессия последних лет жизни, уже было сказано выше. Интересно совпадение настроения в стихах и некоторых наиболее откровенных письмах.

183 Бальмонт К.Д. Стихотворения. (Библиотека поэта (Большая серия). М.-Л.1969 г. Markov V. Kommentar zu den Dichtungen von K.D. Balmont. s. 156.

К примеру, один из любимых поэтессой образов – жена, надолго оставленная мужем, томящаяся в ожидании (см. стих. «Прощание королевы», «Покинутая», тот же мотив присутствует в драме «Бессмертная любовь»). Насколько можно судить по письмам, самой поэтессе приходилось по месяцам дожидаться мужа из служебных поездок. Ср.: «Я живу совсем одна, (если не считать моих детей)»186;

«Мой муж, как всегда, блистает своим отсутствием. Вернется только через два месяца. Не забывайте меня. Я одна и очень скучаю»187;

«Муж уезжает вечером, <…> провожатые, вероятно, пожелают вернуться ко мне»188. Летом 1898 г., после переезда из Москвы в Ораниенбаумскую колонию под Петербургом, Лохвицкая сообщает А. Коринфскому: «Взамен московской серой тоски здесь мучает тоска голубая. Небо, море и далекие берега все навевает грусть».189 То же чувство выражено в стихах:

Море и небо, небо и море Обняли душу лазурной тоской. Сколько свободы в водном просторе, Сколько простора в свободе морской! (IV, 77) Лохвицкая совершенно не умела и не хотела подделывать свое настроение. Об этом она говорит в одном из последних стихотворений:

Ты мне не веришь, ты мне не веришь, Как будто в песнях возможна ложь. (П.З., 42) Можно с уверенностью утверждать, что в стихах с наибольшей откровенностью говорила о том, о чем предпочитала молчать в жизни. «Это была сама искренность, свет, сиявший из сердца и не нуждавшийся ни в каких призмах и экранах», – писал В.И. Немирович-Данченко. По его словам, за недолгий срок их тесного общения Лохвицкая открылась ему именно такой, какой она представала в стихах, и 185 186 187 188 Экземпляр книги – в собрании Брюсова (ОР РГБ, Ф. 386, кн. 1548). РГАЛИ, ф. 2571, оп. 1, № 211, л. 17. См. Приложение. Там же, л. 21. РГАЛИ, ф. 125, оп.1, № 295 РГАЛИ, ф. 2571, оп. 1, № 211, л. 17. См. Приложение.

позднее, когда они отдалились друг от друга и «она была уже вся чужая», в новых стихах он узнавал все ту же «Мирру своих воспоминаний». 190 Дневниковый характер поэзии Лохвицкой является причиной и некоторых ее недостатков: подчас циклы стихов, созданные под влиянием одного настроения, кажутся несколько однообразными, хотя в отдельности каждое стихотворение вполне удачно (например, цикл «В лучах восточных звезд» в III томе). Очевидно как раз ввиду этой особенности своей поэзии, Лохвицкая не воспользовалась находкой символистов: компоновать книгу по тематическому принципу как целое, объединенное единством замысла. В первом томе, охватывающем наиболее продолжительный отрезок времени – с 1889 по 1895 г. – основная часть стихотворений расположена по годам, и лишь в конце поставлены три тематических цикла: «Под небом Эллады», «Русские мотивы» и «Сонеты», но каждый из циклов привязан к определенному, не более, чем двухлетнему промежутку времени, так что по ним можно проследить постепенную смену увлечений. В дальнейшем ее сборники выходили каждые два года и даже компоновка стихотворений в циклы не могла нарушить основного принципа: фиксации того настроения, которое владело поэтессой за прожитый отрезок времени. Даже при том, что строго хронологическое расположение стихотворений в сборниках не соблюдается, впечатление движения во времени «от чувства к чувству» остается. Специфика лирического дневника Лохвицкой состоит в том, что в нем запечатлевалось главным образом ее внутреннее душевное состояние, а не непосредственные внешние впечатления. Кроме того, открывая с предельной откровенностью свои собственные чувства, внешне поэтесса обычно дистанцировала свою лирическую героиню от себя самой, то прибегая к использованию ролевых масок, то помещая лирическую героиню в окружение условно-романтического пейзажа, то обращаясь к столь же условной стилистике романса и гимна.

Немирович-Данченко В.И. На кладбищах. с. 127.

2) Романсы, песни и гимны Лохвицкую нередко называли "певицей" – страсти, любви и т.п. Определение могло звучать как похвала или иронически, но в любом случае оно имело основания. Песня предполагает единство музыки и слова, в ней преобладают эмоции, а не рассудок, слово нередко играет подчиненную роль (отсюда представление, что хорошие песни и романсы получаются из не очень хороших стихов). Кажущаяся простота поэзии Лохвицкой приводила к тому, что иногда все ее творчество пытались свести к «романсу» (примером может служить упомянутая пренебрежительная характеристика, данная поэтессе Бальмонтом). В целом это неверно, однако некоторые образцы ее лирики, преимущественно ранней, действительно тяготеют к форме романса. Обращение к этому жанру, как и многое другое в творчестве Лохвицкой, имеет биографическую мотивировку: поэтесса сама неплохо пела. «Я много занималась музыкой, – писала она в письме А.Л. Волынскому, 191 – готовилась стать певицей».192 Следы этой школы наблюдаются и в ее поэзии. Интересно, что сама Лохвицкая отличала стихотворения для печати от романсов и песен. Так, в письме В.И. Немировичу-Данченко она сообщает: «Ненапечатанных стихотворений у меня много, но это все больше романсы и песни».193 Романсами она свои произведения никогда не озаглавливала, зато название «песня» или «песнь» для нее обычно. 191 РГАЛИ, ф. 95, оп. 1, № 616. В женских институтах музыка входила в число обязательных предметов, с оценкой в аттестате.

В качестве дополнительных уроков, за отдельную плату, преподавалось церковное и «итальянское» пение. Оценка Лохвицкой – «очень хорошо» (ЦИАМ, ф. 459, оп. 10, № 7534, л. 74). Очевидно, на момент окончания института, мысль о карьеры певицы по какой-то причине была уже оставлена.

193 РГАЛИ, ф. № 355, оп. 1, № 42. Ср.: «Песнь любви» (два одноименных стихотворения в I и II томах);

«Песнь торжест вующей любви», «Песня Титании» (I т.), «Песнь разлуки», «Осенняя песнь» (II т.), названия Такая вполне откровенная ориентация на певческое искусство не могла не привлечь внимания композиторов. Многие стихотворения Лохвицкой были положены на музыку. Романсы на слова Лохвицкой писали С.Н. Василенко195 («Ты не думай уйти от меня никуда...» – I том, «Лионель» – II том, «Небесный сад» – V том), Р.М. Глиэр196 («Да, это был лишь сон», «Если б счастье мое было вольным орлом», «Взор твой безмолвен...», «И ветра стон, и шепот мрачных дум...», «Как тепло, как привольно весной...», «Могла ль не верить я...», «Поймут ли страстный лепет мой...», «Придешь ли с новою весной...», «Проснись, дитя», «Так долго ждать...» – все стихотворения – I тома;

«Когда в тебе клеймят и женщину и мать...» – II том), В.А. Зиринг197 («Песнь любви»), В.А. Золотарев198 («Весна» – I том), А.Н. Корещенко199 («Придешь ли с новою весной...»), А.А. Крейн200 («Любовь совершенная» – V том);

М.С. Остроглазов201 («Душе очарованной снятся лазурные дали...», – I том, «Я люблю тебя ярче закатного неба огней...» – IV том), Ю.С. Сахновский202 («Вечерняя звезда», «И ветра стон...» – I том, «Во тьме кружится шар земной...» – V том), А.В. Таскин203 («Что мне в том...», «Зачем твой взгляд...» – I том, «Заклинание» – III том) и др.204 Как видно из приведенных примеров, композиторы предпочитали ранние стихотворения поэтессы, хотя некоторая часть музы циклов: «Зимние песни», «Осенние мелодии». В более поздний период эти названия почти исчезает. Только среди самых поздних стихов появляется «Песнь о небе».

195 РГАЛИ, ф. 952, № 66, 57, 103. РГАЛИ, ф. 2085 (Глиэр), оп. 1, №№ 266, 267, 271-273, 275, 277, 282;

ф. 952 (Муз. изд-во РГАЛИ, ф. 2430, оп.1, № 826. РГАЛИ, ф. 952, оп. 1, № 214. РГАЛИ, ф. 2004, оп. 1, № 26. РГАЛИ, ф. 952, оп. 1, № 371. РГАЛИ, ф. 952, оп. 1, № 505, 511. РГАЛИ, ф. 952, оп. 1, № 505, 649, 651. РНБ, ф. 773, № 1345, 1347;

ф. 1051, № 19. См. тж. Г.К. Иванов. Русская поэзия в отечественной музыке (до 1917 года). Справочник.

Юргенсона, оп. 1, № 153.

197 198 199 200 201 202 203 Вып. 1. М., 1966.

кальных произведений написана на стихи позднего периода. Но поздние стихотворения религиозно-мистического характера едва ли могут быть отнесены к разряду привычных романсов. В том, что композиторы выбирали их, чувствуется экспериментаторство, поиски новых возможностей. Здесь мы подходим к наиболее специфической части поэтического наследия Лохвицкой – произведениям, которым она сама дала название: «гимны». Религиозно-мистическое мироощущение Лохвицкой обусловило одну из заметных жанровых особенностей ее поэзии: несомненное сходство значительного числа ее лирических стихотворений с существующими образцами гимнографической поэзии,205 без разбора – от античных гимнов богам до православных богослужебных песнопений. Заглавие «гимн» встречается у нее не реже, чем «песня», на протяжении всего ее творческого пути: «Гимн Афродите» (I том), «Гимн возлюбленному» (II том), «Утренний гимн» («Перед закатом»). По существу гимнами являются и многие другие ее произведения, не имеющие специального заглавия. К примеру, гимном можно назвать следующее стихотворение.

Я люблю тебя ярче закатного неба огней, Чище хлопьев тумана и слов сокровенных нежней, Ослепительней стрел, прорезающих тучи во мгле;

Я люблю тебя больше – чем можно любить на земле. Как росинка, что светлый в себе отражает эфир, Я объемлю все небо – любви беспредельной, как мир, Той любви, что жемчужиной скрытой сияет на дне;

Я люблю тебя глубже, чем любят в предутреннем сне. Солнцем жизни моей мне любовь засветила твоя.

То, что имя «Мирра» имело для Лохвицкой некий мистический смысла, уже отмечалось выше. Примечателен исторический факт, который ей мог быть известен (принимая во внимание ее институтский высший балл по Закону Божию). Имя, созвучное названию благовония, носила единственная известная в истории женщина-гимнограф – константинопольская монахиня Кассия (рубеж VIII – IX вв.) Ср. Пс. 44, 9 – «Смирна и стакти и кассия от риз Твоих…» 106 Ты – мой день. Ты – мой сон. Ты – забвенье от мук бытия. Ты – кого я люблю и кому повинуюсь, любя. Ты – любовью возвысивший сердце мое до себя! (IV,69) Гимнография стоит на стыке певческого и ораторского искусства. Колебание между двумя этими сферами как раз и является отличительной чертой поэзии Лохвицкой, хотя, конечно, далеко не все ее произведения – «гимны». Часть ее стихотворений тяготеет к жанру романса, часть – к жанру ораторской поэзии,206 – но такие особенности фиксируются не на содержательном, а на стилистическом уровне. Что касается собственно «гимнов», то они специфичны и с точки зрения содержания. Исходя из значения самого слова, «гимн» – торжественная, хвалебная песнь, как правило, сакрального содержания. Соответственно, чувства, которыми проникнуто такое произведение, должны быть чисты и возвышенны, приподняты над обыденностью. Именно такие, очищенные, культивируемые чувства Лохвицкая сознательно изображает в своих стихах. Порой ее упрекали в «книжности», «условности», «неестественности»207 изображаемой любви, но «гимн» – произведение по определению ориентированное на существующую книжную или литургическую традицию. Соотношение между «гимном» и обычным лирическим стихотворением приблизительно то же, что между житием и биографией, иконой и портретом. Это не значит, что воспеваемые Лохвицкой чувства были вымышлены, – напротив, как уже неоднократно подчеркивалось, они имели реальную биографическую подоснову,208и нередко являли собой вполне импрессионистское запечатление сиюминутных чувств, но все же из общего комплекса переживаний в стихи по 206 Общая тенденция: от романса – к гимну и проповеди. Ср.: «Форма поэзии г-жи Лохвицкой блестяща, но холодна, красива, но искусственна. От этого стихи ее, даже самые интимные сюжеты, только светят, порой чересчур ярко, но почти никогда не греют». (В. Буренин, Критические очерки – «Новое время», 1904 г. 9 января).

По степени «естественности» ее чувства сопоставимы с чувствами лирики Вл. Соловьева или «Стихов о Прекрасной Даме» Блока.

падало лишь то, что, по мнению поэтессы, соответствовало высоким критериям оценки. На этом пути у нее, естественно, случались и неудачи – поскольку не всегда можно понять, подлежит ли то или иное чувство «сакрализации». Но в тех случаях, когда гармония чувства, интонации и лексических средств выдерживалась, задача ей удавалась. Постепенный отход от темы любви и переход в русло религиознофилософской тематики был для Лохвицкой процессом совершенно естественным. В этой связи примечательны некоторые личностные черты поэтессы, внутренне мотивировавшие специфические особенности ее поэзии. В ней было некое природное тяготение к абсолюту, которое часто ищет реализации в монашестве. Не случайно один из излюбленных ею образов лирической героини – монахиня. В одном из писем Волынскому она обнаруживает вполне монашеское жизненное настроение: «Я живу совсем особенной жизнью, живу так, как будто завтра я должна умереть: все земное, преходящее, меня не касается, – оно мне чуждо, оно раздражает меня»209. Хорошо знавший Лохвицкую И. Ясинский писал, что она, видимо, не была создана для семейной жизни. В одном из поздних стихотворений, «Святая Екатерина», Лохвицкая дает довольно нетипичную для мирского человека мотивировку выбора героиней пути безбрачия:

Воздвигла я алтарь в душе моей. Светильник в нем – семь радуги огней. Но кто войдет в украшенный мой храм? Кому расцвет души моей отдам. (V, 85) Героиня Лохвицкой – не неудачница, отвергнутая миром, а максималистка, отвергающая мир, чтобы не разменять и не обесценить сокровище своей души, достойным которого оказывается лишь Христос. К такому пониманию цельности чувства Лохвицкая шла всю жизнь.

РГАЛИ, ф. 95, оп. 1, № 616, л. Как отметил Е. Поселянин, «за образом возлюбленного ей сквозила вечность»210. В стихах последнего периода вечность почти полностью затмевает земного человека. Один из ярких тому примеров – стихотворение «Свет вечерний», в котором обращение к любимому сливается со словами известной молитвы священномученика Афиногена «Свете тихий»:

Ты – мой свет вечерний, Ты – мой свет прекрасный, Тихое светило Гаснущего дня. Алый цвет меж терний, Говор струй согласный, Все, что есть и было В жизни для меня… (V, 29) Неудивительно, что людям атеистических убеждений подобного рода стихотворения казались бессмысленной риторикой, а сам творческий метод поэтессы – свидетельством ущербности ее дарования. 3) Баллады и сказки Общая романтическая направленность творчества Лохвицкой заставляла ее обращаться к обычным лиро-эпическим жанрам, свойственным поэзии романтизма – формам баллады и сказки. В сборниках стихотворений они, как правило, выделялись в особые разделы (т. I – «Русские мотивы»;

т. III – «Легенды и фантазии»;

т. II – «Фантазии»;

т. IV – «Сказки и жизнь»;

т. V – «Баллады и фантазии»). Основную часть этих произведений характеризует наличие более или менее выраженного сюжета, но во некоторых из них, - где сюжетная основа размыта, - принципиального отличия от прочих лирических произведений не наблюдается (например, в цикл II тома «Фантазии» почему-то вошло стихотворение «Вампир», в котором сюжета нет, есть лишь описание мучительного сновидения, - пожалуй, с гораздо большим основанием в этот раздел можно было бы включить стихотворение Е. Поселянин. Указ. соч.

«Марш», в котором описывается «роман в снах»). В то же время, некоторые произведения, не вошедшие в подобные циклы, могут быть названы «балладами» (например, «Чародейка», «Титания», «Царица Савская», «Четыре всадника», «Джамиле», – I т., «Колдунья» – V т.). В последние годы у Лохвицкой стали появляться краткие стихотворные переложения известных сказочных сюжетов:

Реют голуби лесные, тихо крыльями звеня, Гулко по лесу несется топот белого коня. Вьется грива, хвост клубится, блещет золото удил. Поперек седла девицу королевич посадил: Ту, что мачеха-злодейка Сандрильоной прозвала, Ту, что в рубище ходила без призора и угла, Ту, что в танцах потеряла свой хрустальный башмачок… Мчатся Принц и Сандрильона. Разгорается восток. Реют голуби лесные. Нежным звоном полон лес… Это – сказка, только сказка;

– в нашем мире нет чудес. («Сказки и жизнь» – IV, 93) Чувствуется, что само изложение сказки доставляет поэтессе удовольствие. Наброски подобных произведений сохранились в ее рабочих тетрадях: У ней были черные, черные косы, У ней была белая, белая грудь. Король как увидел – так и влюбился. Сказал ей: «Женою моею ты будь»… Ниже будет подробнее сказано о «ролевых масках», за которыми скрывается лирическая героиня Лохвицкой, здесь же ограничимся предположением, что наименование «баллады» и «сказки» является способом дистанцирования лирической героини от автора. 4) Поэмы К жанру поэмы Лохвицкая обращалась нечасто, но все же она отдала ему дань в своем творчестве. Все ее поэмы невелики по объему. Наиболее ранней является ее поэма «У моря» (1890 г.), благосклонно встреченная критикой. «Небольшая РО ИРЛИ, ф. 486, № 1, с. 46. См. также Приложение.

поэмка «У моря» и стихотворение «Эллада» дают основания полагать, что если бы г-жа Лохвицкая захотела развить в себе склонность к эпической поэзии, она могла бы и в этом роде создать произведения, не лишенные достоинства» – писал АА. Голенищев-Кутузов.212 Поэма «У моря» представляет собой обычный для поэзии 80 – 90-х гг. (Полонский, Апухтин и др.), и, можно сказать, единственный – для Лохвицкой случай обращения к современному сюжету.213 Поэма написана в форме дневника девушки. Емкое изложение и характеристика этого произведения содержится в критической статье В. Голикова:

«В поэме “У моря” это темное вечно-женственное выражено с большой поэтической силой и психологической правдой. Девушку, трепетно сопротивляющуюся, стремится покорить своему чувственному порыву очаровавший ее красавец. Но покорив, он покидает свою жертву, бросая ей жестокие слова: “Я не люблю тебя!.. И знай, что нет любви, // Есть только страсть и наслажденье”. Девушка оскорблена и потрясена, но уже бороться с очарователем не может. В ту минуту, как он ее покинул, она в отчаянной муке манит к себе вновь обольстительный призрак. И когда она – тупо и бесчувственно – становится невестой другого, очарователь снова перед нею, и на первый его шепчущий призыв: ”Сегодня… в полночь… к дубу…”, – она, как в жуткую и сладкую бездну, бросается в его объятия. “Скорей туда, к блаженству упоенья! Он там. Он ждет меня… иду!” Вот это “блаженство упоенья” и было голосом поэтессы». Не будем вновь доказывать, что в более зрелом творчестве Лохвицкой этот вопрос выбора будет решаться совершенно иначе, но в этой ранней поэме он ставится уже достаточно серьезно. Во II томе помещены две поэмы, по объему не превышающие первую: «Любовь и безумие» и «Праздник забвения». А.И. Урусов в письме Лохвицкой, высоко оценивая ее лирические стихи, пишет, что «поэмы менее оригинальны».215 С точки зрения формы они действительно более традиционны, в них нет игры различными стихотворными размерами, которая была в первой поэме «У моря», однако содер 212 Голенищев-Кутузов А.А. Указ соч. // сб. ОРЯС, т. 66, с. 69. Еще один пример – не включенное в Собрание сочинений стихотворение «Мгновение», В. Голиков. Наши поэтессы. // Неделя. 1912, № 50, с. 742. РО ИРЛИ, ф. 486, № 61, л. 1 об.

опубликованное в журнале «Север» (1889, № 25, с. 490 – 491).

214 жательно они предвосхищают более поздний этап творчества поэтессы. В поэме «Любовь и безумие» разрабатывается тема мистики любви, а «Праздник забвения», уже упоминавшийся ранее, интересен хотя бы тем, что является одной из первых (если не первой) модернистских попыток, следуя по стопам Гете, и изобразить шабаш ведьм. Во всяком случае, аналогичные сцены у Мережковского (в романе «Леонардо да Винчи») и Брюсова (в «Огненном ангеле») написаны, несомненно, уже с учетом опыта Лохвицкой. Интересные параллели между этой поэмой и современной поэтессе действительностью приводит автор цитированных выше «Набросков без заглавия»:

«Поэзия Лохвицкой была “праздником забвения”. Если хотите, то и сказки Максима Горького были “праздником забвения”: мы, чинные господа и дамы, не выдержав уныния обывательщины, жадно сбежались на шабаш к сатане, любоваться его детьми – вором Челкашом и промысловою девицей Мальвою. Не прошло пяти лет, как весь свет увидел, что не прошли даром для нашего поколения уроки диавола и часы “забвения” о скверне мира сего».

В III томе есть раздел «Драматические поэмы», но собственно поэмой может быть названа только одна – «Она и он. (Два слова)», две другие скорее подходят под определение драмы. Поэма «Два слова» интересна уже тем, что отдельными элементами сюжета предвосхищает драму Блока «Роза и крест».

Граф Бертран в чужие страны Путь направил на войну. Паж графини Сильвианы Вяжет лестницу к окну. В IV томе содержится такая же небольшая по объему поэма «Лилит», о которой уже было сказано выше. Она является образцом зрелого стиля Лохвицкой. В поэме переплетаются древнесемитский миф о Лилит, первой жене Адама, средневековые легенды и личное мифотворчество поэтессы. Образ заколдованного сада 216 Владимир Ж. Указ. соч. Автограф этого четверостишия под заголовком «Песня миннезингера» – в альбоме пят ниц К.К. Случевского (РНБ, ф. 703, № 2) Лилит близок к тому, что изображен в средневековом «Романе о Розе». Некоторыми чертами поэма Лохвицкой предвещает блоковский «Соловьиный сад». Последнее произведение Лохвицкой, которое можно назвать поэмой – «Сон» (V т.). Это произведение, полное тревожных предчувствий, и не вполне поддающееся истолкованию, уже всецело принадлежит стилистике XX века. Отдельными чертами оно предвосхищает фольклорные искания Бальмонта, общим духом – зрелые произведения Ахматовой («Поэма без героя», «Северные элегии»). О формальных особенностях его будет сказано ниже. 5) Лирические драмы В зрелый период творчества Лохвицкая обратилась к жанру драмы. Причина обращения к новым жанровым формам представляется ясной: драма отражает определенные коллизии в отношениях людей, ограничение возможностей авторского выражения оставляет значительный простор для истолкования, в ней равноправно действует уже не один герой, а несколько. К этому времени поэтесса приобрела некий опыт, не вмещающийся в рамки лирических форм, и пыталась запечатлеть его в форме драмы. Нетрудно заметить (об этом еще пойдет речь ниже), что героини драм Лохвицкой очень близки основной ее лирической героине – изменчивой и постоянной. Следовательно, можно говорить о том, что ее произведения драматического жанра могут быть названы лирическими драмами. Чисто хронологически обращение к новому жанру совпадает с началом стихотворной переклички Лохвицкой с Бальмонтом. «Бальмонтовская» тема легко прослеживается в каждом из драматических произведений поэтессы. Так, в первой ее драме, «На пути к Востоку» (1897 г.) Бальмонт совершенно ясно узнаваем в юноше Гиацинте, в которого, по наваждению злого духа Ивлиса влюбляется царица Балкис. 218 Она тем самым отступает от своей главной высокой цели – пути на встречу с царем Соломоном. После непродолжительного знакомства Гиацинт на некоторое время исчезает из поля зрения царицы, а затем появляется вновь – с не Поскольку драмы Лохвицкой практически неизвестны, представляется целесообразным дать краткое изложение сюжетов, чтобы понятно было, о чем идет речь.

вестой, фиванкой Комос. Гиацинт собирается жениться на Комос ради сиюминутной выгоды, и оскорбленная в своем чувстве царица Балкис охладевает к нему. Вне автобиографического контекста сюжет не совсем понятен и не совсем логичен. Автобиографизм достигает апогея в образе Комос, в которой, пожалуй, чересчур ясно узнается вторая жена Бальмонта – Е.А. Андреева. Это выясняется из небольшого диалога между Балкис и Комос.

Балкис: «Красивая, как молодая лань»? Длинна, как жердь, черна, как эфиопка… … Гордишься ты своим происхожденьем? Кто твой отец? Комос: Отпущенник из Фив. Теперь торгует овцами и шерстью… Балкис: Что ж можешь делать ты? Комос: Прясть, вышивать, считать и стричь баранов… Этот маленький, внешне безобидный, диалог на самом деле кипит желчью. Женское есте ство поэтессы заслоняет в нем все, уничтожая чувство меры и такта. Бальмонт неоднократно называл Андрееву «черноглазой ланью» – этот образ встречается в стихах и письмах (Ср., например, строки из письма Бальмонта матери от 21 июня 1896 г.: «Со мной моя черноглазая лань» (РГАЛИ, ф. 57, оп. 1, № 127, с. 42). Эпитет «длинна как жердь» легко понимается при взгляде на фотографии, где супруги Бальмонт запечатлены вместе: Екатерина Алексеевна на полголовы выше мужа. Сама она в воспоминаниях признается, что этот момент ему не очень нравился. «Черной, как эфиопка» Андрееву, конечно, назвать нельзя, но она была довольно смуглой – что тоже легко опознается по фотографиям. Дочь богатого купца, она считалась одной из самых завидных московских невест. Все прочие определения – явно издевательского характера. Фиванцы в определенном контексте понимаются как нарицательное название глупцов. Искусства, которыми владеет Комос, – из числа тех, которые не требуют мощного интеллекта. К Андреевой это применяется с натяжкой: она была образованна (даже эмансипированна), училась на Бестужевских курсах, знала языки, обладала неплохим литературным слогом, занималась переводами. Но, конечно, на поэтический дар она никогда не претендовала, и в этом отношении Лохвицкая могла позволить себе высокомерный взгляд «любимицы богов». Приведенный пассаж красноречивее обширной переписки говорит о том, какие чувства испытывала поэтесса, и как тяжело переживала реальный жизненный факт женитьбы Бальмонта, хотя сама стать его женой не могла и не собиралась (логики здесь нет и быть не может, голос страсти заглушает любые доводы рассудка). Если и дальше довериться биографической линии драмы, то видно, что в браке Бальмонта Лохвицкая подозревала расчет, - и ошибалась. В письмах матери за 1895 г. поэт делится своей тайной любовью, объектом которой, несомненно, является Андреева. (РГАЛИ, ф. 57, оп. 1, № 127, л. 28.) В дальнейшем он неоднократно называл ее своей «Беатриче». Но Лохвицкую можно понять. Во всяком случае, если не знать подробностей, сам факт женитьбы житейски неустроенного поэта на 28-летней богатой наследнице способен заронить сомнения в искренности его чувства. Хотя брак заключался против воли родителей, и Бальмонту было ясно сказано, что претендовать на наследство он не может, Андреевой было выделено весьма приличное содержание, что дало поэту возможность, по крайней мере, не думать о том, как прокормить семью. Впоследствии, в значительной мере родственные узы, связавшие Бальмонта с московским купечеством, привели в круг символистов С.А. Полякова и косвенно способствовали возникновению издательства «Скорпион». Страстное чувство к Лохвицкой разгорелось у Бальмонта позднее – и понятно, почему с ее стороны оно встретило отпор: в тот момент, когда она готова была пожертвовать всем, ей предпочли другую, как только она поборола в себе страсть, от нее захотели взаимности, - причем просто так: «не для любви, для вдохновенья». Естественно, она чувствовала себя оскорбленной. Несмотря на свою несдержанность, Лохвицкая в данном случае вызывает скорее, сочувствие, чем справедливое негодование, поскольку в конечном итоге ничего, кроме минутного удовольствия поиронизировать над соперницей, она от своих выпадов не получила. Полвека спустя Андреева изящнейшем образом отомстила ей, ни разу не упомянув ее в своих пространных воспоминаниях о муже. В этом молчании, несмотря на подчеркнуто благородный тон повествования, женского коварства, по-видимому, не меньше, чем в иронии «царицы Балкис». Той, к тому же, на момент создания драмы «На пути к Востоку», было 27 лет, – возраст, когда кипение страстей объяснимо и извинительно;

Андреева писала свои мемуары в глубокой старости. Прежняя «царица» была уже давно низвергнута и забыта. Впрочем, в конце 40-х гг. она сама писала свои воспоминания «в стол» – они были опубликованы лишь в 90-е гг. Один раз она все же упоминает поэтессу, и в этом единственном упоминании угадывается реминисценция. Мемуаристка вспоминает, что дочь Бальмонта и Е. Цветковской была названа в честь покойной поэтессы Лохвицкой, которую поэт «очень любил». (Е.А. Андреева-Бальмонт. Воспоминания. М., 1997, с. 370). Смысл добавления слова «очень» высвечивается, если вспомнить эпизод из другой драмы Лохвицкой – «Бессмертная любовь» Однако жизненная драматическая коллизия тем самым не была исчерпана. В следующей драме «Вандэлин» сюжет усложняется. Действие происходит в царстве магов, основные действующие лица – маг Сильвио и его приемная дочь Морэлла, которых связывают не только родственные отношения, но мучительная тайная страсть. Возможно, Сильвио имеет некий отдельный биографический прообраз, но с какой бы то ни было степенью уверенности соотнести его с каким-то реальным лицом не представляется возможным. Сильвио властвует над душой Морэллы и наслаждается этой властью. Он лишь делает вид, что хочет выдать приемную дочь замуж – на самом же деле намерен сберечь ее для себя, вылепив ее личность по собственному замыслу. Однако внимание девушки привлекает один из искателей ее руки – Принц Махровых роз. Такое колебание приводит Сильвио в гнев, и он хочет показать Морэлле, что ее чувства – в его власти. Он вызывает к жизни видение принца Вандэлина – говоря современным языком, «виртуальную реальность». И тут ситуация выходит из-под контроля: Морэлла влюбляется в видение сильнее, чем в живого человека. Попытка Сильвио развеять чары устранением Вандэлина терпит крах: Вандэлин уже живет в душе девушки совершенно самостоятельной жизнью. Чтобы соединиться с ним навеки, Морэлла кончает с собой – или, точнее, сама переходит в «виртуальную реальность».

Ушла. И я не удержал ее. Но не разбилась, нет. Я видел ясно, Как шла она по Млечному пути. Под нею звезды пели от блаженства, (1900): «Скажи мне просто краткое «люблю». // Прибавка «очень» – очень мне противна. // Скажи «люблю» – и счастлив буду я…» (слова Эдгара). В ряде случаев молчание не менее значимо, чем слова. На первый взгляд, кажется немного странным, что старая женщина, в принципе, не склонная к ревности, поступает таким образом. Но, очевидно, она имеет на то очень веские причины. Молчание сильнее слов убеждает, что для Бальмонта Лохвицкая значила намного больше, чем принято думать, и что именно в ней, а не в ком другом, Андреева видела свою настоящую соперницу.

116 От счастия служить ее стопам. Она неслась все выше, выше, выше, Вошла в свой сон, вступила в лунный мир, Засеребрилась облаком воздушным, Заволоклась туманом голубым. Вернуть нельзя. Догнать еще возможно… Сильвио, чувствуя, что Морэлла победила, в попытке догнать ее тоже бросается с башни. Заслуживают внимания характеристики Вандэлина: Там, где манит зыбь волны В холод влажной глубины, Колыхаются едва Голубые острова. По водам они несут Свой лазоревый приют, Где, томясь, грустит один Кроткий рыцарь Вандэлин. Золотистей янтарей Тонкий шелк его кудрей, Лик поспорит белизной С нэнюфарой водяной… Стиль фрагмента совершенно ранне-бальмонтовский, очевидно, что и портретная характеристика соответствует внешности поэта. Драма «Вандэлин» определенно отражает некий новый этап взаимоотношений двух поэтов. Две первые драмы Лохвицкой были встречены критикой вполне благожелательно. «Настоящими перлами поэзии г-жи Лохвицкой, где всего громче и полнее звучат струны ее сердца, являются, по нашему мнению, две драматические фантазии довольно значительного объема – «На пути к Востоку» и «Вандэлин» – писал П.Ф. Якубович.220 Одобрительную оценку драме Вандэлин дал председатель Общества любителей российской словесности, Алексей Николаевич Веселовский (брат академика):

«Ваша пьеса произвела на всех нас очень приятное и оригинальное впечатление. Оно превозмогло первоначальное недоверие, как-то невольно проявившееся к сюжету, взятому из царства миражей и облаков;

казалось, чт можно сделать из такого воздушного материала, разлетающего Якубович П.Ф. Указ соч. с. 354.

117 ся при первом прикосновении, как скрепить его в сколько-нибудь сценические формы? Вы это, однако, сумели сотворить, вышло что-то изящное, благозвучное». Пьеса предназначалась не только для чтения, для театра – в письме Веселовскому от 8 марта 1900 г. Лохвицкая спрашивала, не может ли он посоветовать, в какой театр ее отдать.222 Композитор В.Г. Врангель написал к этой драме музыку.223 При этом он рассчитывал на конкретных исполнителей. Так, роль Сильвио предназначалась Н.Н. Фигнеру, были кандидатуры и для других партий. Очевидно, при жизни Лохвицкой постановку осуществить не удалось, однако есть сведения о том, что в сезон 1909 – 1910 гг. она с успехом шла в театре З.В. Холмской.224 В дальнейшем Лохвицкая обратилась к средневековой тематике. Сделать это ей советовали.225 Но первый же серьезный опыт – драма «Бессмертная любовь» – вызвал резкую критику. О некоторых причинах такого отношения уже было сказано выше. Но по-видимому, драма просто не была понята современниками, и потому не получила должной оценки. Поэтессу упрекали в картинности образов и преувеличенности чувств. Но именно средневековый антураж давал ей возможность и право изображать шекспировские страсти. В этом была отчасти стилизация – оба последних крупных произведения, «Бессмертная любовь» и «In nomine Domini» построены в форме классической пятиактной драмы по образцу трагедий Шекспира. Они сопоставимы с драмами И. Анненского («Царь Иксион», «Меланиппа-философ» и др.), в которых также изображаются преувеличенные страсти. Поэтика модернизма допускает такие стилизации. Драмы Лохвицкой принадлежали уже новому искусству. Действие драмы «Бессмертная любовь» происходит в эпоху Крестовых походов. Граф Роберт де Лаваль отправляется на войну, оставляя дома молодую жену Агнесу. Агнеса, не мысля жизни в разлуке с любимым мужем, умоляет 221 222 223 224 РО ИРЛИ, ф. 486, № 24. РГАЛИ, ф. 80, оп. 1, № 142. См. РО ИРЛИ, ф. 486, № 26 Dictionary of Russian women writers. p. 382 О чем сама она говорит, например, в письме А.С. Суворину (РГАЛИ, ф. 459, оп.1, № 2399) его не покидать ее, но – безуспешно. Роберт уезжает, а Агнеса остается в обществе двух своих сестер, Фаустины и Клары. Проходит время, но ее тоска не унимается. Кроткая Клара убеждает ее искать утешения в молитве, но молитва действует лишь отчасти. Агнеса попадает под влияние другой сестры – искусительницы Фаустины. Фаустина предлагает ей иное средство: «напиток забвения», который должен облегчить ее страдания. Агнеса не очень верит, но решает попробовать средство. Тут выясняется, что Фаустина лжет: на самом деле, она хочет подшутить над сестрой – ради собственной забавы. Она приводит в дом зловещую старуху Ведьму и подговаривает ее вместо «напитка забвения» дать Агнесе другой, привораживающий напиток. После того, как напиток выпит, начинают твориться неожиданные вещи. Внезапно в замок приезжает юноша Эдгар (в котором совершенно определенно узнается Бальмонт). Агнеса влюбляется в Эдгара, но поверхностно. Ее чувство к мужу продолжает жить и мучить ее. Отношения запутываются. В самый неподходящий момент домой возвращается граф Роберт. Фаустина, якобы для того, чтобы замести следы, убивает Эдгара. Но Роберт, обнаружив труп, обвиняет в убийстве Агнесу. Он видит только фактическую сторону: его жена была ему неверна и его брат убит, – а потому он не знает пощады. Роберт заключает Агнесу в тюрьму и, сам страдая, отводит душу в мести и пытке. Клара и Фаустина еще пытаются предложить сестре каждая свое средство к спасению, но она отказывается от всего. В конце концов Агнеса умирает под пытками, но умирая, понимает, что ее любовь к Роберту все же сильнее любых испытаний. После ее смерти Роберт вдруг осознает, чт сделал. Его зовущим возгласом: «Агнеса!» – драма заканчивается. Помимо мистики любви, о которой уже было сказано, один из основных вопросов, поставленных в драме «Бессмертная любовь» – страшная цена нетерпения и неосторожности. Агнесе оставалось совсем немного потерпеть до возвращения мужа, – но она не выдержала испытания. Когда, поняв, что ее обманули, Агнеса обращается к Ведьме с упреками, та отвечает: «Ужель ждала ты правды от того, / кто сам есть Ложь и лжи отец…». В драме ясно звучит пре достережение против любого контакта с темной силой – даже по недомыслию. Драма «Бессмертная любовь» во многом близка «пророческим» стихотворениям Лохвицкой. Хотя сюжет подчеркнуто-камерный, в контексте эпохи содержание легко расширяется – как в случае с поэмой «Праздник забвения». «Напитком забвения» была революция. Ее последствия оказались совсем не те, какие ожидались. Ужасы, описанные в драме Лохвицкой, являются лишь бледной тенью того, что вершилось в русской истории XX века. Можно ли упрекать поэтессу в чрезмерности? Последняя драма, «In nomine Domini» (1902), более исторична. Она написана по материалам подлинного инквизиционного процесса начала XVII века. В кратком предисловии Лохвицкая называет ряд источников, которыми пользовалась. Таким образом, в поэтессе раскрывается новая, неожиданная черта: в своем творчестве она совсем не праздная фантазерка, какой ее пытались представить, а вполне серьезный исследователь, способный работать с историческим материалом. В этой драме прослеживаются те же черты, что и в предыдущей: камерный сюжет, открывающий возможность широких историкофилософских параллелей. Сюжет «In nomine Domini» наиболее замысловат. В монастыре святой Урсулы в Эксе творятся странные вещи. Одна из насельниц, 19-летняя монахиня-аристократка Мадлен де ля Палюд, заявляет, что является супругой беса Вельзевула, и что, поскольку дух неосязаем, взамен ей дан в мужья некий «принц волхвов». Заинтригованные монахини пытаются выведать имя земного «заместителя», и Мадлен, наконец, кое-кому проговаривается, что им является марсельский священник Луи Гофриди, бывший ее духовником, когда она еще жила в семье. Он, якобы, совратил ее. Это известие шокирует всех: в народе Гофриди слывет праведником. В особое негодование приходит одна из насельниц монастыря – 29-летняя Луиза Капель. Луиза – странная особа. Ее родители были гугеноты, она осталась сиротой в младенчестве и была из милости воспитана в монастыре. Но никакой кротости и благодарности в ней нет. Напротив, она безумно завистлива и честолюбива, ее мечта – быть святой и пророчицей. К тому же, она тайно влюблена в Гофриди, которого никогда не видела. Ненавидя Мадлен и ревнуя к ней Гофриди, она решается погубить обоих. Для этого она тоже объявляет себя одержимой духом – Веррином, и начинает обличать Мадлен, пытаясь вынудить ее публично назвать имя «земного» супруга. Мадлен – противоречивая, взбалмошная, но все же еще – наивная девочка. По ходу выясняется, что основная часть ее рассказов – чистые выдумки, что на самом деле это она была безответно влюблена в Гофриди и выдумала всю историю только затем, чтобы отомстить ему за свое неразделенное чувство. Но некоторым магическим фокусам она действительно где-то научилась. Слухи о странностях, творящихся в обители, вынуждают настоятеля, о. Ромильона, честного и достойного пастыря, вопреки собственному желанию призвать на помощь суд инквизиции. В монастырь приезжает целый выездной суд во главе с инквизитором Михаэлисом. Инквизиторы – в основном интриганы и карьеристы в монашеских одеждах, чуждые сострадания. Мадлен начинают допрашивать. Несчастная девчонка, окончательно запутавшаяся в собственных чувствах, говорит то одно, то другое, противоречит сама себе, то терзаясь угрызениями совести, то повторяя свои прежние слова. Помимо всего прочего, Мадлен красива и в инквизиторах возбуждает совсем не монашеские желания. Слушатели процесса видят все это и жалеют ее. Зато Луиза во время процесса получает то, чего добивалась: внимательную аудиторию. Она пророчествует, поучает монахов, и ее слушают, хотя во всех она возбуждает только ненависть. Наконец Мадлен обманом вынуждают публично назвать имя «мага». Гофриди приводят для очной ставки. Интриги Луизы приводят к тому, что его заранее решают счесть виновным. Поняв, что оправдываться бесполезно, он подписывает абсурдные обвинения в свой адрес и идет на казнь. Мадлен он любит только христианской любовью, и, даже понимая, какую роль она сыграла в его судьбе, не может проклясть ее. После осуждения Гофриди Мадлен какое-то время торжествует, что отомщена, но потом, видя, что человека, которого она все еще любит, возводят на костер, рвется к нему. Этим и заканчивается драма. Удалось ли Мадлен прорваться к гибнущему Гофриди и сгореть вместе с ним, или она просто сходит с ума от горя – неясно, но, в сущности, безразлично. Уже простой пересказ показывает, что драма отражает какие-то запутанные психологические коллизии. На первый взгляд, в ней, в отличие от прочих, почти не видится автобиографических черт. Но если присмотреться, возникает подозрения, что образы андрогинны. Вопреки ожиданиям, наиболее автобиографичен образ Гофриди. Ниже об этом будет сказано подробнее. Позволим себе высказать предположение, что в этой драме Лохвицкая очень откровенно рассказывает о своих взаимоотношениях не только с Бальмонтом, но и с Брюсовым, и с некоторыми другими представителями литературных кругов. Отметим, кстати, что двойственность Вельзевула – земного принца магов сродни двойственности Мадиэля-Генриха в «Огненном ангеле». Описание суда над Гофриди звучит пророчески: кажется, что оно списано с процессов 30-х гг. Обе последние драмы тоже предназначались к постановке. В них немало авторских ремарок, касающихся костюмов, жестов, оформления сцены. Судя по переписке, Лохвицкая надеялась, что они будут поставлены на сцене. В своих воспоминаниях Е.А. Андреева-Бальмонт утверждает, что не знала ни одного романа своего мужа, который кончился бы хоть сколько-нибудь трагично. Материалы, которые представляет творчество Лохвицкой, – и драматические ее произведения в особенности, – противоречат этому утверждению. Как было показано, во всех ее четырех драмах прослеживается бальмонтовская тема. Из четырех драм только одна – первая, не кончается смертью главной героини. За смертью героини вскоре последовала смерть самой поэтессы. I.3 Образы и мотивы 1. Лирические роли а) Героиня Как уже было сказано в предыдущей главе, особенностью поэтической манеры Лохвицкой было то, что ее стихи всегда производили впечатление произнесенных от первого лица. Эта черта не укрылась от глаз критиков. «Не скромный сюжет песнопений М.А. Лохвицкой требует известного одеяния <…> М.А. Лохвицкая последовала примеру Л.А. Мея, облекшего свои эротические стихотворения в библейские одежды Песни Песней.226 Упоминание библейской книги не случайно и применимо не только к откровенным стилизациям Песни песней. Прием, используемый Лохвицкой типологически близок известному приему библейского повествования: излагать конкретное историческое событие в форме притчи или изображать одно историческое событие под видом другого.227 Вяч. Иванов, пользуясь схемой Ницше, относил Лохвицкую к типу «чистых лириков», которые всегда остаются собой во всех своих стихах. Подобное утверждение в принципе представляется верным, однако абсолютизация этого принципа все же приводит к искажению позиции поэтессы. Об этом уже было сказано в связи с заметкой Брюсова «Памяти колдуньи». О том же пишет сам Вячеслав Иванов: «Исступленная, она ощущает себя одною из колдуний, изведавших адское веселье шабаша и костра»228 Ближе к позиции Лохвицкой мысль, заключенная в одном из стихотворений Тэффи. Подражая сестре в поэзии, в жизни Тэффи во многом придерживалась тех же, привитых воспитанием, принципов: держать во всех ситуациях «тон петербургской дамы» и тщательно оберегать от посторонних глаз «тайну любви».

Я синеглаза, светлокудра, Я знаю: ты не для меня. И я пройду смиренномудро, Молчанье гордое храня.

226 Пл. Краснов. Новые всходы. – «Книжки “Недели”», 1899, № 1, с. 184. Так, например, история знакомства Лохвицкой с Бальмонтом вполне откровенно рассказана в стихотворении «Полуденные чары» под видом рассказа о молодой матери из восточного кочевого племени и всаднике, спешащем «в край солнца и роз». Несмотря на восточные декорации, предпосылки реальной душевной драмы, которую переживала поэтесса, названы своими именами: «И слышалось будто сквозь облако грез: // “Умчимся, умчимся в край солнца и роз!”// Но острым кинжалом мне в сердце проник // Внезапно ребенка раздавшийся крик».

«Вопросы жизни», 1905, № 9, с 293. «Вопросы жизни», 1905, № 9, с 293.

123 И знаю я, есть жизнь другая, Где я легка, тонка, смугла, Где, от любви изнемогая, Сама у ног твоих легла… (сб. «Passiflora») Вступая в «другую жизнь», героиня позволяет себе действовать по ее законам, возможным становится то, что недопустимо в реальной действительности. Поэтому, несмотря на правдивость отражения в стихах Лохвицкой ее подлинной биографии, описываемые откровенные выражения чувств весьма далеки от реальности. И если, к примеру, в герое стихотворения «Двойная любовь» (II т.) легко узнается К. Бальмонт, то на основании слов: «Приблизь свое лицо, склонись ко мне на грудь», – никоим образом нельзя делать вывод об интимных отношениях, установившихся между двумя поэтами, поскольку из совокупности многочисленных стихов на ту же тему легко понять, что воспеваемые объятия и поцелуи существуют только в мечтах. Ролевая игра в поэзии Лохвицкой многообразна, точек соприкосновения между «актрисой» и ролью может быть больше или меньше. Чаще всего роль выражает какую-то одну грань ее внешности, характера или обусловлена какими-то обстоятельствами ее жизни. Главная лирическая героиня ранних произведений Лохвицкой – барышня – это тоже ролевая маска, хотя кажется, что она совсем неотличима от образа автора. Но большинство ранних произведений явно архаизировано, и их героиня – барышня не конца XIX века, а его начала, или даже предыдущего, XVIII в.

Вчера, гуляя у ручья, Я думала: вся жизнь моя Лишь шалости, да шутки И под журчание струи Я в косы длинные свои Вплетала незабудки…(«Среди цветов», I,34 ) Ясно, что в стихотворении запечатлена не начинающая поэтесса Мирра Лохвицкая, и даже не ее современница, а кто-то вроде героини старинной песенки «Мне минуло пятнадцать лет». Но связь с этим образом понятна: проводя летние месяцы в Ораниенбаумской колонии под Петергофом и, несомненно, попав под обаяние дворцово-усадебной культуры XVIII в., юная поэтесса сти лизует саму себя под подчеркнуто наивную «барышню» или даже «пастушку». Архаизация создается не только образными, но также лексическими и ритмическими средствами – о чем будет сказано ниже. Роль Сафо, которая у Лохвицкой присутствует в единственной ипостаси – женщины, страдающей от неразделенной любви, – почти не нуждается в комментариях, и, к тому же, проливает свет на какое-то загадочное романтическое увлечение, которое сама поэтесса пережила в 1889 – 1890 гг. О мотивировке роли монахини уже было сказано выше. Она появляется уже в самых ранних стихах, и этот образ явно навеян еще свежими институтскими воспоминаниями, а в поздней драме «In nomine Domini» монахиниурсулинки поведением и даже специфическими суевериями очень напоминают девчонок-институток:

Одна из монахинь: Пойдемте. В щель посмотрим на прохожих. <…> Марта: И неужели каждой ночью? Маргарита: Каждой. Марта: На кочерге? Маргарита: Быть может, что и так. Иль просто на ночь углем нарисует На стенке лошадь и потом – в трубу. Марта: А лошадь как же? Маргарита: В полночь оживает Марта: Ты видела? Маргарита: Я, точно, не видала. Чего не знаю – в том не побожусь. Но Клара с Бертой двери провертели И в дырочку все высмотрели. Марта: Да? (V, 99) Другая: Идемте, сестры. Раз, два, три, беги! И ржет, и мечет искры из ноздрей.

Близкая к роли монахини роль святой Екатерины также имеет совершенно четкое биографическое объяснение: память великомученицы Екатерины Александрийской празднуется 24 ноября (по старому стилю), через несколько дней после дня рождения самой Лохвицкой – 19 ноября.229 При перенесении действия в античный мир, аналог монахини – весталка.

В соответствии с древнерусской традицией ее и должны были бы назвать Екатериной, а не Ма рией. Кроме того, св. Екатерину особенно почитали в женских учебных заведениях – и как покровительницу наук, и за заслуги тезоименитой ей Екатерины II, положившей начало женскому образованию в России.

Один из любимых образов – героиня французского средневековья, королева или рыцарская жена, затворница замка, – мотивирован французской кровью в жилах самой поэтессы, и еще более чистым французским происхождением ее мужа. Практически неизменная портретная характеристика героини Лохвицкой – каштановые волосы. – ср. известное «программное» стихотворение, открывающее том: «В кудрях каштановых моих / Есть много прядей золотистых». Совершенно понятна мотивировка «переодевания» в восточную красавицу. Соответствующая наружность самой поэтессы делала это преображение естественным.230 Восточная принцесса Джамиле или Джемали, рабыня Энис-эльДжеллис, царица Балкис Савская и рабыня Агарь – все это роли, играя которые, Лохвицкая выражает свои собственные чувства откровенно и безнаказанно, потому что это и она, и не она. Роль Агари была обусловлена реальным жизненным фактом: четвертый ребенок Лохвицкой, унаследовавший южную внешность матери, был назван Измаилом. Правда, в стихотворении «Плач Агари» Лохвицкая все же отделяет себя от библейской героини: во второй части стихотворения она говорит уже от своего лица:

Та же скорбь мечтой унылой Душу мучает мою. Ты возжаждешь, сын мой милый, – Чем тебя я напою? Труден путь к святой отчизне, Где найду небесных сил? Мы одни в пустыне жизни, Бедный сын мой Измаил! (V, 35) Очень интересна и своеобразна у Лохвицкой роль нереиды. Она произвольно отождествляет нереиду с русалкой, и само строение «полудевыполурыбы» наводит на мысль о свободе от плотских похотей:

Ты – пленница жизни, подвластная, А я – нереида свободная. До пояса – женщина страстная, Ср. строки из письма Т.Л. Щепкиной-Куперник: «Разве я могу в Севилье, в Андалузии, не вспомнить о Вас? Я здесь так часто вижу Ваши глаза и Ваш цвет лица! И Вашего мурильевского мальчика» (РО ИРЛИ, ф. 486, № 66, л. 7).

126 По пояс – дельфина холодная. (III, 20) Черты автопортрета очевидны в главной героине драмы «Бессмертная любовь». Агнеса – естественное продолжение уже встречавшихся у Лохвицкой ролей, о которых шла речь выше: рыцарская жена, тоскующая в разлуке с мужем, со все той же неизменной портретной характеристикой – каштановыми волосами. Характеры двух сестер Агнесы, – Фаустины и Клары, – подчеркнуто схематичны, каждая выражает лишь одну идею: Клара – святая, молитвенница, Фаустина, исходя из семантики имени, – «Блаженная» (ср. тему «блаженства» у Лохвицкой), но она же – «Фауст в юбке», готовый продать душу дьяволу. Значение имен Клары и Агнесы тоже прозрачно – соответственно: «светлая» и «агница», т.е. жертва. «Ведьмы» Лохвицкой снискали ей самой довольно своеобразную и неприятную репутацию. Однако, как мы уже старались показать в предыдущих главах, само наличие таких образов скорее свидетельствует о душевной чистоте в сочетании с болезненно обостренным восприятием зла в самой себе и гипертрофированной способностью к самоанализу.231 Человек, действительно практикующий магию, уже не видит в ней зла. Лохвицкая это зло видела. Очевидна и преемственность ее лирической героини от «инфернальниц» Достоевского. Но причиной их создания было не только самокопание и самоедство, и уж никак не «бесцельное проковыривание дырок в занавесе, отделяющем потусторонний мир» (выражение Н. Петровской).

Психическое здоровье человека тесно связано с его духовным состоянием, однако эта связь не так примитивна, как иногда пытаются ее представить современные православные авторы из неофитов, руководствуясь принципом: всякий психически больной – нераскаянный грешник, и основные средства лечения болезни – исповедь и причастие. Хотя эти меры во многих случаях оказываются действенны, существуют психо-соматические состояния, которые ими не устраняются. О том, прибегала ли Лохвицкая к традиционным духовным средствам исцеления, сведений не имеется, но в ее случае наиболее вероятен вариант, что они не действовали, и это заставляло поэтессу выискивать более глубокие причины недуга в самой себе.

Биографические данные дают основание считать, что поэтесса руководствовалась побуждениями по-человечески вполне понятными и даже благородными, хотя и абсолютно неразумными с духовной точки зрения: таким способом она пыталась «спасти гибнущих». Роль колдуньи – это абсолютизация той «злой силы», которая «в каждом дремлет». Мысль о том, насколько может разрастись злая сила, и как она может заслонить собой все в человеке, по-видимому, пугала саму поэтессу – отсюда то чувство ужаса, которым проникнуты ее «колдовские» стихотворения, и который она умеет передать читателю. Хотя Лохвицкой в принципе не была свойственна манера говорить от лица лирического героя-мужчины, в нескольких ее стихотворениях, такая роль есть. Это, прежде всего, стихотворение «Заклинание XIII века», обыгрывающее апокрифические сказания о сошествии Христа во ад. Оно отчасти объясняет мотивацию «инфернальной» тематики:

Безобразно их тело и дики черты, Но хочу я, чтоб демоны стали чисты. К неимущим имен я взываю в огне: Да смирятся и, падши, поклонятся мне. Их отверженный вид ужасает меня, Но я властен вернуть им сияние дня, Я, сошедший во ад, я, бесстрашный в огне, Да смирятся – и, падши, поклонятся мне.(III, 22) Дерзновенная мысль о спасении демонов не была для поэтессы чем-то отвлеченным и далеким. Биографически роль «демона» играл Бальмонт,232 и она пыталась в чем-то убедить его, говоря на том языке, который был ему в то время наиболее интересен. Роль лирического героя-мужчины в данном стихотворении более соответствует ответственности предпринимаемой миссии.

Ср. набросок стихотворения из рабочей тетради 1896 – 1897 гг., где почти все стихотво рения связаны с Бальмонтом: «Он мне предстал в мерцанье звезд неверном…». (РО ИРЛИ, ф. 486, № 3, л. 63 об.) – См. Приложение.

Желание спасти кого-то от вечной погибели прослеживается и в «Молитве о гибнущих»:

Но вам, мятежные, Глубоко павшие, Восторг с безумием, И злом смешавшие;

За муки избранных, За боль мгновения – Молю познания И откровения! (IV, 13) Видимо, это стремление и было главной причиной обращения к табуированной теме, но, судя по всему, тема оказалась для Лохвицкой «непосильна», – правда, не в творческом отношении, как считал Волынский, а в самом прямом смысле: ее некрепкая душевная организация не выдержала работы с таким материалом. Понятно, что вследствие инстинктивной для религиозного человека боязни реальной встречи с темной силой, мучившие поэтессу ночные кошмары могли лишь участиться, а общее состояние – только ухудшиться. б) Герой В поэзии Лохвицкой образ героя-возлюбленного почти так же важен, как и героини. Отличительные его особенности в свое время неплохо сформулировал В. Голиков:

Этот красавец черноокий, явившийся девушке, порхающей с цветами и стрекозами, стал отныне Аполлоном ее музы, ее богом и вдохновителем. Это был даже не Аполлон, а какой-то другой неведомый бог или полубог, которого поэтесса постоянно называла в стихах – «Единственный». Хотя Единственный, как видно из одного посвящения, воплотился для поэтессы в одном лице, но, в сущности, был он для нее воплощением и синтезом того Вечно-мужественного, что так влекло к себе бурно волновавшееся в ней Вечно-женственное – я разумею не гетевское светлое Вечноженственное <…>, а другое начало вечно-женственного;

темное, земное, может быть, корень еще не оплодотворенного материнства, – страстное чувственное влечение».

Здесь также намечается соотношение между биографическим прообразом и его литературным воплощением, и тонко подмечена их неоднозначность. Посвящение, которое имел в виду Голиков, – четверостишие, которым открывается I том: «Мужу моему Евгению Эрнестовичу Жибер»:

Голиков В. Наши поэтессы. // «Неделя», 1912, Т 50, с. 771.

129 Думы и грезы мои, и мечтанья заветные эти Я посвящаю тебе: все, что мне в жизни ты дал, Счастье, и радость, и свет, воплотила я в красках и звуках, Жар вдохновенья излив в сладостных песнях любви. (I, 1) На роль «черноокого красавца, он, вероятно, подходил по портретным признакам – ср. в посвященном ему стихотворении:

Тьма ли наступит в безлунные летние ночи, Что мне грустить, – если будут гореть мне во мраке Чудных очей твоих огненно-черные звезды, Если любовью, как солнцем, наш путь озарится? (I, 54) В дальнейшем, по аналогии, любая ипостась «черноокого красавца» проецировалась на то же лицо. Лохвицкая, вероятно, того и добивалась: тот факт, что любовные стихи адресованы только мужу, сохраняет доброе имя женщины. Правда, этот момент тоже не обошелся без издевательств.234 На самом деле, образ «черноокого красавца» намного сложнее. Это была не только роль, маска, но и ширма. В жизни Лохвицкую с мужем связывали скорее чувства долга и дружеской привязанности, нежели страстная любовь. В.И. Немирович-Данченко вспоминал свой разговор с поэтессой незадолго до ее замужества: «”Вы любите?” – “Нет. Впрочем, не знаю. Он хороший. Разумеется, люблю”»235. Внешне жизнь супругов протекала спокойно, и семья имела все основания считаться счастливой. Но мирные и несколько монотонные будни семейной жизни никак не мотивируют ту «внутреннюю драму души» (выражение Брюсова), которая ясно прочитывается в поэзии Лохвицкой. То, что разламывало изнутри ее саму, разламывало и ее брак. Брак устоял, но ее жизненные силы были исчерпаны. «Черноокий красавец» ранних стихов Лохвицкой заключает в себе, по крайней мере, два реальных лица, если не считать вымышленного «черноокого принца» см., например: «Из заглавного посвящения видно, что вдохновителем г-жи Лохвицкой является ее уважаемый супруг, Е.Э. Жибер, обращаясь к которому, она и говорит <…> Любовь к мужу, – дело почтенное, но ее мало». (Скриба <Е.А. Соловьев>. Литературная хроника – «Новости и биржевая газета», 1898, № 29) детских грез. Из двух же один, – это тот, с кем в дальнейшем связала поэтессу судьба. Другой – загадочный «роковой искуситель».

Вдруг.. страстные мой стан обвили руки – И кто-то прошептал: «ты наша… ты моя!…» И все смешалось в сумраке ночном… Но как сквозь сон чарующий, могу я Припомнить жар и трепет поцелуя И светлый серп на небе голубом… I Минула ночь… На берегу крутом Очнулась я;

тоска меня давила. Возможно ль жить!.. А после… а потом?.. Не лучше ли холодная могила?.. («Мрак и свет», I, 22) Что здесь от «роли», что от реальной жизни, разобрать невозможно, поэтому делать на основании этого стихотворения и нескольких ему подобных какие бы то ни было биографические выводы не представляется возможным. Но в совокупности подобные стихотворения указывают на следы какой-то личной драмы. В период 1894 – 1895 гг. «черноокий герой» преображается то в средневекового рыцаря, то в царя Соломона. И в том и в другом случае героиня находится в разлуке с ним. Несколько раньше появляется еще одна маска, очень специфичная для Лохвицкой: «крылатый возлюбленный», то ли ангел, то ли демон.

Я искала его среди лилий и роз, Я искала его среди лилий… И донесся из мира видений и грез Тихий шелест таинственных крылий… И слетел он ко мне, – он в одежде своей Из тумана и мглы непросветной Лишь венец серебристый из лунных лучей Освещал его образ приветный… Чуть касаясь стопами полночных цветов Мы летели под сумраком ночи;

Развевался за ним его темный покров, И мерцали глубокие очи… (I, 74) В этом образе, возможно, сказываются впечатления лермонтовского «Демона», но возможно и апулеевской сказки об Амуре и Психее. Героиня вспоминает о мимолетной встрече с ним и ждет новой – в будущей жизни. Возлюбленный должен явиться к ней как «Азраил, печальный ангел смерти». Вероятно в нем сконцен Немирович-Данченко В.И. Указ. соч., с. 126.

трировались воспоминания о «коварном искусителе», с которым судьба так и не свела.236 Мысль о роковом искушении вызывает в сознании образ библейского змия. Таким образом в поэзии Лохвицкой появляется еще один «герой»-мучитель – предвестник будущих кошмаров: «кольчатый змей». Впервые образ возникает в стихотворении «Змей Горыныч», датированным 22 января 1891 г., вошедшем в цикл «Русские мотивы» I тома. Другое, так и названное – «Кольчатый змей», написано, очевидно, около 1895 г.237 Тем не менее оно уже явно несет печать болезненности.

Ты сегодня так долго ласкаешь меня, О мой кольчатый змей. Ты не видишь? Предвестница яркого дня Расцветила узоры по келье моей. Сквозь узорные стекла алеет туман, Мы с тобой как виденья полуденных стран. О мой кольчатый змей. Я слабею под тяжестью влажной твоей, Ты погубишь меня. Разгораются очи твои зеленей Ты не слышишь? Приспешники скучного дня В наши двери стучат все сильней и сильней, О, мой гибкий, мой цепкий, мой кольчатый змей, Ты погубишь меня! Мне так больно, так страшно. О, дай мне вздохнуть, Отчасти этот образ можно понимать как следствие разочарования в жизни. Традиционно мечты о ранней смерти – удел женщин не очень счастливых в браке, но считающих невозможным его расторжение. О таких чувствах говорится в средневековом романе «Фламенка». Ср. также повесть Бальзака «Тридцатилетняя женщина».

Стихотворение сохранилось в рукописи поэта А.А. Голенищева-Кутузова, в его тетради, нача той в феврале 1895 г. (РГАЛИ, ф. 143, оп. 1, № 165, сс. 55 об. – 56).

132 Мой чешуйчатый змей! Ты кольцом окружаешь усталую грудь, Обвиваешься крепко вкруг шеи моей, Я бледнею, я таю, как воск от огня. Ты сжимаешь, ты жалишь, ты душишь меня, Мой чешуйчатый змей! _ Тише! Спи! Под шум и свист мятели Мы с тобой сплелись в стальной клубок. Мне тепло в пуху твоей постели, Мне уютно в мягкой колыбели На ветвях твоих прекрасных ног. Я сомкну серебряные звенья, Сжав тебя в объятьях ледяных. В сладком тренье дам тебе забвенье И сменится вечностью мгновенье, Вечностью бессмертных ласк моих. Жизнь и смерть! С концом свиты начала. Посмотри – ласкаясь и шутя, Я вонзаю трепетное жало Глубже, глубже… Что ж ты замолчала, Ты уснула? – Бедное дитя!

Это стихотворение Лохвицкая посылала Волынскому, но он ответил, что не может его напечатать, т. к. оно ему непонятно. По этой причине, или из-за его чрезмерной эротической смелости, поэтесса и сама сочла его непригодным для печати, но в литературных кругах оно было хорошо известно, о чем свидетельствует И. Ясинский.238 Отголоски его будут неоднократно всплывать у Бальмонта и Брюсова239, возможно, также и у Бунина (ср. стих. «Искушение» 1952 г.).

: «Мирра Лохвицкая писала смелые эротические стихи, среди которых особенно славился «Кольчатый змей». Там же другое любопытное замечание: «На ее красивом лице лежала печать или, вернее, тень какого-то томного целомудрия, и даже «Кольчатый змей», когда она декламиро С 1895 г. появляется еще один герой, на этот раз совершенно узнаваемый, прообразом которого является К. Бальмонт, и с этого времени биографическая информативность поэзии Лохвицкой значительно возрастает. Второй сборник тоже имеет посвящение – многозначительное и загадочное, по-латыни: amori et dolori sacrum.240 У нового героя «кудри цвета спелой ржи» и «глаза, зеленовато-синие, как море». Отношения с ним заведомо не могут иметь продолжения, – героиня это знает:

И в этот час, томительно-печальный, Сказать хотела я: «О, милый друг, взгляни: Тускнеют небеса и меркнет свет прощальный, – Так в вечности угаснут наши дни. Короток путь земной, но друг мой, друг любимый, Его мы не пройдем вдвоем, рука с рукой… К чему ж вся эта ложь любви, поработимой Безумием и завистью людской!<…> О, друг мой, мы – песок, смываемый волнами, Мы – след росы под пламенем луча». Сказать хотела я… Но тень была меж нами. А нива двигалась, вздыхая и шепча, А вечер догорал бледнеющим закатом, И сыростью ночной повеяло с реки. Чуть слышно, тонким ароматом Благоухали васильки… («Во ржи» – II, 21) вала его где-нибудь в литературном обществе <…> казался ангельски чистым и целомудренным пресмыкающимся». (См. И. Ясинский. Роман моей жизни. М., 1926, с. 260).

А. Ханзен-Леве выделяет мотив «объятий со злом» в качестве отдельного общесимволи стского мотива. (см.: Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. СПб., 1999, с. 327) Стихотворение Лохвицкой, по-видимому, было первым в ряду подобных опытов.

Любви и страданию посвящается.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.