WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ДЖЕЙСОН ГЛИНОС1 Радикальный демократический этос, или Что такое подлинное 2 политическое действие?

Введение Теории, способствующие росту интереса к демократии, пытаются предло жить нам новые и не очень точки зрения на то, что следует и что не следует считать наилучшим представлением о демократии в современных капитали стических обществах. Сразу же после того, как делиберативные теории де мократии вновь стали укреплять свои позиции в области политической тео рии, первые свои всходы дали новые теории демократии, придающие осо бое значение тому, что находится «за рамками» совместного обсуждения (deliberation). И, как и большая часть того, что остается «за рамками», они принимают множество обличий, например, отказываясь от наивности мно гих оптимистических оценок совместного обсуждения в демократической политике в пользу более здравой точки зрения realpolitik;

вновь выступая за более глубокое понимание делиберативных и включающих форм проведе ния политики;

или призывая к коренному пересмотру основных эпистемо логических и онтологических посылок делиберативной демократии для вы работки более радикальных концепций демократии. В этой статье я рассматриваю два течения мысли, которые вторгаются в дебаты по теории демократии и, можно сказать, предлагают свои особые трактовки радикальной демократии.4 Ими являются постмарксистская тео Jason Glynos, ‘Radical Democratic Ethos, or, What is an Authentic Political Act?’, Contemporary Political Theory (2003) 2, 187—208.

За комментарии к ранним редакциям этой статьи я благодарен Дэвиду Хоуарту, Алетте Норваль, Яннису Ставракакису и двум анонимным рецензентам из журнала «Современная политичес кая теория». Статьи, в которых рассматриваются близкие темы, см.: Glynos (2000, 2001a—c).

Широкий спектр таких точек зрения см. в сборниках статей: Bohman and Rehg (1997), Elster (1998), Macedo (1999) и Saward (2000).

Краткий обзор того, как это понятие использовалось в демократической теории, см.: Norval (2001).

82 Джейсон Глинос рия гегемонии Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф (со времени опубликова ния: Laclau and Mouffe, 1985)5, с одной стороны, и психоаналитическая тео рия политической идеологии Славоя Жижека (со времени опубликования:

Жижек, 1999[1989]), с другой. Оба подхода стоят на антиэссенциалистских позициях, и оба они освящают вопрос о том, каковы пределы возможностей и размер вклада антиэссенциалистских теорий дискурса в дебаты о демокра тической теории. В ходе изложения я предложу свой вариант того, каким образом эти подходы могут выработать общую позицию по отношению к оп ределенному пониманию радикальной демократии. Однако особый акцент в статье будет сделан на использовании Жижеком психоаналитических ка тегорий для того, чтобы в современных социально экономических условиях прояснить понятие подлинного политического действия.

Контекст Исследование пределов демократической теории В чем состоит проблема, которую пытаются решить современные теории демократии? Апатия избирателей, силы глобализации и консюмеризм, упа док доверия, увеличение неравенства, повышение восприимчивости к рис ку и его неприятие, рост новых и крайне правых. Все это и многое другое в значительной степени образует общий фоновый контекст, в котором раз личные теории демократии ведут борьбу за гегемонию. Но приложение те ории к этому фоновому контексту и некоторая осведомленность о нем под нимают вполне экзистенциальный вопрос, касающийся роли и будущего са мой демократической теории. Короче говоря, проблема состоит в том, что должна сделать демократическая теория, чтобы устоять перед стремитель ными технологическими, социальными и экономическими переменами?

Не указывает ли неожиданно быстрый рост числа демократических тео рий на то, что предел уже достигнут? Возможно этот быстрый рост, насту пивший вслед за падением реального социализма и далекий от здорового плюрализма, когда победителями становятся лучшие претенденты, в дейст вительности выдает появление новой структуры условий, свидетельствую щей как раз об обратном — постепенном исчезновении общих и неизменных ориентиров и, следовательно, о конце демократической теории как тако вой? Постоянная борьба в литературе, посвященной демократической тео рии, за нахождение разумного баланса между спекулятивной теорией, эмпи рическими исследованиями и конкретной практикой, по видимому, служит тому подтверждением. Демократические теоретики сегодня, по видимому, разделены на два лагеря. С одной стороны, есть те, кто настаивают на важ ности демократической теории, хотя они и отходят от основных ее посы Хотя не вполне правильно было бы считать последующие работы Лаклау и Муфф равноцен ными, я полагаю, что в целях данной статьи, то есть в том, что касается концепции ради кальной демократии, относиться к ним как к работам со схожей аргументацией и подкреп ляющим доводы друг друга можно.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 лок. Они берут на вооружение эмпирические подходы сравнительных ис следований, формальные подходы или весьма абстрактные нормативные подходы. Здесь теоретики зачастую либо слишком торопятся, либо слиш ком колеблются, пытаясь сформулировать законы, принципы и предписа ния. С другой стороны, имеются те, кто доходят чуть ли не до открытого от каза от теории, ссылаясь на потенциально бесконечное разнообразие кон текста и единичный характер каждого конкретного случая и проблемы, что якобы делает невозможным вынесение твердых суждений о демократии. Ра зочаровавшиеся в прежних обещаниях демократической теории, эти теоре тики и активисты, стремясь найти общепризнанные нормативные идеалы, скорее предпочли бы сразу же перейти к политической практике.

Полагаю, что очевидные стремительные технологические, социальные и экономические перемены, влияющие на повседневную жизнь, усиливают этот раскол на указанные два лагеря. Либо мы вынуждены замарать свои ру ки, столкнувшись с трудностями и неразберихой политики в стремлении осуществить нормативные идеалы и открыть новые практики, либо мы вы нуждены обращаться к зависящим от фактов и данных статистическим, фор мальным или абстрактным подходам в попытке достигнуть соответствую щей степени пространственно временной инвариантности. В какой то сте пени обоими подходами, по видимому, движет страх в длительной или бли жайшей перспективе оказаться нерелевантными.

Разумеется, такая трактовка оппозиции условна. Однако она будет слу жить эвристическим приемом, поскольку в ней схватываются общие черты раскола, который проходит в литературе, или же очертания противоречия, присутствующего в работах любого автора, посвященных демократии. Она служит средством, которое позволяет мне с уверенностью отнести свою ста тью к первому лагерю, признающему роль теории в изучении демократии, но стремящемуся при этом исследовать и прояснить ее пределы.

Место разрыва и борьбы в демократической теории:

радикальная демократия в контексте Я предлагаю определить границы демократической теории, рассмотрев во прос о том, какое место в ней занимают пределы самой демократии. Ибо вклад работ Лаклау, Муфф и Жижека в демократическую теорию напрямую связан с теоретическим установлением этих пределов. Но не только они придержива ются таких позиций. Некоторые исследователи отмечают, что авторы, кото рые придают особое значение пределам демократии, одновременно ставят под вопрос господствующие версии демократической теории и пытаются спо собствовать выработке новой теории. Например, Маргарет Кон утверждает, что институционализация рационального консенсуса делиберативными демо кратами, даже как простого эвристического или герменевтического приема, не в состоянии признать изначально искажающее воздействие существующих властных отношений (Kohn, 2000, 413, 419—421). Действительно, совместное обсуждение иногда помогает «прояснить предпочтения и выборы, совершае мые гражданами, улучшить их понимание проблем и поставить их под вопрос, 84 Джейсон Глинос дабы изложить более глубокую точку зрения. Процесс публичной артикуляции требований вынуждает граждан принимать в расчет альтернативные точки зрения и формулировать взаимоприемлемые решения» (Kohn, 2000, 419).6 Од нако властные отношения приводят к попыткам стирания различий на игро вом поле, постепенного приближения к идеальной речевой ситуации. «Исклю чительно рациональный характер итогового консенсуса иллюзорен, потому что стандарты, используемые для оценки критерия, например ясности, отда ют предпочтение одному опыту перед другим» (Kohn, 2000, 412). Иными сло вами, обращение к идеальной речевой ситуации или идеалу рационального консенсуса приводит к недооценке и даже сокрытию широты распростране ния властных отношений, структурирующих попытки институционализации этих идеалов. «Диалогу самому не удается отвечать своим необходимым пред варительным условиям, то есть условиям равенства и взаимности, которые должны предшествовать всякому по настоящему взаимному обмену [мнения ми]. Поэтому нам необходимо иное определение политики, основанное на споре, борьбе и сопротивлении» (Kohn, 2000, 417).

Рикардо Блауг тоже пытается по новому взглянуть на демократическую те орию, сместив центр внимания на пределы демократии, которая понимает ся им как функция консенсуса или рациональности. При этом он проводит различие между двумя формами демократии. Поскольку «властвующая демо кратия главным образом стремится сохранить и улучшить существующие ин ституты [...], критическая демократия стремится [...] дать возможность ис ключенным высказаться таким образом, чтобы открыто бросить вызов суще ствующим институтам [...]. С одной стороны, действенность считается ре зультатом лишь соответствующей институционализированной деятельнос ти. С другой, действенность считается результатом деятельности, направлен ной против институтов» (Blaug, 2002, 107). Блауг говорит, что наблюдается не только относительная нехватка литературы, исследующей и разрабатыва ющей форму критической демократии: неспособность провести различие между двумя этими формами делает напрасными все усилия, направленные на осуществление новых демократических форм, и скрывает их несовмести мость (Blaug, 2002, 110, 113).7 Кон ссылается на эмпирические данные, взя тые из работ различных исследователей (Berry et al., 1993;

Verba et al., 1978, 1995;

Mansbridge, 1980;

Nagel, 1987), показывая, что институционализация делиберативных форм демократического принятия решений ничуть не «ус пешней традиционных политических стратегий ангажированного меньшин ства и неимущих граждан» (Kohn, 2000, 422). В действительности, результа том институционализации таких делиберативных дискуссий зачастую оказы вается еще большая степень чрезмерного представительства населения, об ладающего высоким статусом.

«Процесс публичного обсуждения идеальным образом подталкивает индивида к принятию бо лее широкой перспективы, помогает прояснить, что именно становится причиной мораль ных разногласий, и тем самым обеспечивает выработку важных навыков гражданского уча стия» (Kohn, 2000, 420).

Другое исследование, где содержится попытка переключить внимание на концепции демо кратии, которые в большей степени являются активистскими и бунтовщическими, см.:

Young (2001).

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 Кроме того, властвующая форма демократии, хотя и может «обеспечить значительное увеличение действенности в ближайшей перспективе, [...] не избежно уменьшает [...] пыл и критическую ангажированность [...], [тем са мым конституируя] неуловимый и обессиливающий процесс концептуаль ного пленения» (Blaug, 2002, 112). Проведенное Стивеном Уэзерфордом масштабное полевое исследование делиберативной демократии в несколь ких американских местных общинах и штатах, охватывающее широкий спектр проблем, подтверждает эту мысль. Он приводит любопытные эмпи рические свидетельства, иллюстрирующие то, что он называет «парадоксом институционализации», то есть идею о том, что силы и побуждения для сов местного обсуждения, по видимому, соответствуют той степени, в которой участники не считают, что они способны на что то повлиять в рамках суще ствующих делиберативных институтов или что они придерживаются схо жих идеалов и участвуют в общем деле (Weatherford, 2001).

Видимо, поэтому никакая форма институционализации не остановит та кую, хотя и абстрактно описанную, демократическую борьбу тех, кого пыта ются отстранить от участия в политическом процессе. В этом отношении Бла уг отмечает, что «Уолин доходит даже до утверждения, что пленение “револю ционной” демократии конституционной формой невозможно и что демокра тия постоянно будет ускользать» (Blaug, 2002, 109). Поэтому возникает необ ходимость иной концепции демократии, которую нельзя свести к институци ональным процедурам или гарантиям. Здесь необходима культивация соот ветствующего демократического этоса. «Те, кто искренне стремятся стать ка тализаторами низовой демократии, должны бороться сами с собой. [...] Они должны признать расхождение между собственными надеждами, возлагаемы ми на целевые группы, и тем, что происходит на самом деле [...], [так что] де мократия выступает здесь в качестве постоянно существующей этической ди леммы, борьбы за определенное понимание блага...» (Blaug, 2002, 113). Точно так же, «поскольку существующие институты склонны воспроизводить гос подствующие интерпретации», Кон выступает за создание неформальных практик, которые «могут подготовить благоприятные условия для возникно вения альтернативных подходов прежде, чем такие идеи получат широкое признание. Эта важная способность зачастую является следствием опыта мар гинальности или раздвоенного сознания тех, кто занимают срединное поло жение между различными культурными позициями» (Kohn, 2000, 425). Ины ми словами, нам необходимо преодолеть институциональные взгляды, склон ные придавать первостепенное значение формализованным процессам агре гирования предпочтений и преобразования.8 Наиболее важный аспект пре образования, утверждает Кон, «связан с мобилизацией и организацией поли тических участников, потребности и точки зрения которых считаются неза Тем самым дополняются наши представления о демократии, выражающиеся в преимущест венно формальных институциональных терминах, как в формулировке минимального по ложительного определения демократии, предложенной Альбертом Уилом: «При демокра тии важные общественные решения по вопросам закона и политики прямо или косвенно зависят от общественного мнения, формально выражаемого гражданами сообщества, зна чительная часть которого имеет равные политические права» (Weale, 1999, 14).

86 Джейсон Глинос конными, несовершенными или невообразимыми с господствующих пози ций» (Kohn, 2000, 424), в подтверждение чего она ссылается на эмпирические данные из исследования Пивена и Клоуарда «Движения бедняков». И, конеч но, использование этого наиболее важного аспекта преобразования основы вается на способности властей и граждан одинаково справляться с ошеломле нием и растерянностью, не поддаваясь своеобразному рефлексу демонизации всего, что кажется угрозой существующим институтам.

Тогда, в соответствии с этой схемой, сегодняшние условия требуют под хода к демократии, который отталкивался бы от пределов институциональ ной демократии (или разрыва с ней) и критики соответствующих теорий ин ституциональной демократии. Основной тезис здесь заключается в том, что демократию лучше рассматривать как функцию этоса, а не как институты.

Этот подход придает особое значение необходимости исследования нефор мальных практик, поддерживающих формально институциональные струк туры — бюрократические, процедурные, правовые и т.д., причем предпочте ние отдается решению вопросов мотивации и этики. Проблема институтов заменяется проблемой субъективности и модальности взаимодействия.

Иными словами, происходит сдвиг от институциональных условий жизне способной демократии к условиям, считающимся функцией субъективнос ти, модальности или этоса. Именно здесь появляются фигуры Лаклау, Муфф и Жижек с их подходами к радикальной демократии.

Радикальный демократический этос в контексте Каким образом мы можем представить различие между радикальной демо кратией и другими демократическими формами правления? Прежде всего, в самом общем смысле «радикальная политика», поясняет Шанталь Муфф, «не может находиться в центре [политического спектра] из за своего ради кального характера [...] и должна стремиться к основательному преобразова нию властных отношений» (Mouffe, 1998, 19—20). Конечно, чтобы добиться успеха, всякий радикальный проект должен стараться привлечь на свою сто рону значительную часть населения;

но, подчеркивает Муфф, его не следует смешивать с занятием политической середины. Иными словами, его не сле дует путать с попыткой достижения консенсуса посредством компромисса.

Следующую наводку дает утверждение Лаклау о том, что «в основе всякой борьбы лежит [...] опыт смещения и антагонизма». Радикальная демокра тия, настаивает он, делает «радикальное отсутствие основания отправной точкой критики любой формы притеснения» (Laclau, 1990, 169). Радикаль ная демократия, как форма демократии, делает антиэссенциалистскую со циальную онтологию нехватки — радикального отсутствия оснований — ус ловием своей возможности.

В действительности, антиэссенциализм Лаклау и Муфф служит мотором, запускающим их критику социального выбора, делиберативных и фаллиби листских теорий демократии. Именно поэтому их критика почти целиком нацелена на онтологические и эпистемологические посылки современных политических философов, а не на их конкретные проекты (Glynos, 2001a).

Например, по отношению к делиберативной демократической теории Л ОГОС 4–5( 39) 2003 Муфф акцентирует внимание на формировании предпочтений и интересов (нежели на рассмотрении их как данностей), но утверждает, что «социальное единство, основанное на рациональном консенсусе, по сути своей является антиполитическим, потому что оно пренебрегает решающей ролью страс тей и аффектов в политике. Политику нельзя свести к рациональности именно потому, что она обозначает пределы рациональности» (Mouffe, 1993, 115). В действительности, опасность заключается в том, что эти страсти и аффекты просто появятся вновь в виде необъяснимых иррациональных вспышек, угрожающих структуре либеральной демократии. «Излишний ак цент на консенсусе в сочетании с неприятием противоборства ведет к апа тии и разочарованию в политическом участии. И, что еще хуже, может про изойти обратная реакция, итогом которой станет взрыв антагонизмов, не контролируемых демократическим процессом» (Mouffe, 1998, 14). Таков, возможно, один из скрытых смыслов названия сборника статей Муфф «Воз вращение политического» — названия, в котором присутствует отголосок фрейдовского понятия «возвращения вытесненного».

С радикальной демократической точки зрения, присутствие эссенциализ ма в современных теориях демократии выражается в их попытках подкре пить политический процесс институциональными процедурами или рацио нальными основаниями (полезность принципа социального выбора, завеса неведения теории общественного договора, необходимые предпосылки ком муникативного действия и т.д.), отвергающими отстаивание позиций без опоры на некие незыблемые основы или в агонистической форме. Таким об разом, тезис Лаклау и Муфф об основополагающей роли антагонизма допол няется положением, в открытой форме изложенным Муфф, что «задача за ключается в том, чтобы помыслить, каким образом создать условия, при ко торых эти агрессивные силы могут быть ослаблены и направлены в другое русло» (1997, 153). В другом месте она говорит, что «цель демократической политики состоит в преобразовании «антагонизма» в «агонизм»» (1997, 26).

Этот акцент на агонистическом или демократическом этосе как цент ральной проблеме демократической теории оказывается тем, что считает главным все большее число политических мыслителей, относящихся к тра диции постструктурализма (Connolly, 1991, 1995;

Campbell, 1998a,b;

Tully, 2000;

Dallmayr, 2001;

Norval, 2003;

Owen, 1994;

Honig, 1996), и что, к тому же, может быть использовано для проверки на прочность подходов к демокра тической теории, испытавших влияние таких выдающихся политических мыслителей, как Ролз и Хабермас.

Так, развитие различных языковых игр или грамматик теперь подходит к конкретизации этого этоса. Например, Алетта Норваль, используя визу альные тропы, почерпнутые из работ Витгенштейна, исследует возможное употребление понятий, вроде «слепоты к аспекту», «уяснения аспекта» и «изменения аспекта» для придания большего теоретического веса концеп ции агонистического демократического этоса (Norval, 2003, Chapter 3).

Фред Даллмар, со своей стороны, преломляет такой этос в направлении па радигмы оукшотовской беседы, которая, как он говорит, представляет со бой не «предприятие, направленное на извлечение внешней выгоды, сорев нование, в котором победитель получает приз», а «неожиданное интеллек 88 Джейсон Глинос туальное приключение» (Dallmayr, 2001). Одновременно Коннолли с пози ций «политизированного левого ницшеанства» (Connolly, 1991, 190) настаи вает на том, чтобы мы осуществляли «этос плюрализации» (Connolly, 1995, xv). Он советует нам «культивировать агонистическое отношение между объединением и противоборством избирателей», открывая тем самым «по литическое пространство для агонистических отношений признания сопер ника» (1991, x). Это связано с «культивированием опыта случайности» (1991, 14) при помощи «искусства экспериментального отделения самости от идентичности, включенной в нее» (1991, 9). В своей недавней статье, развивающей идеи, изложенные в его «Стран ном многообразии», Джеймс Талли называет этот этос «практикой свобо ды» и противопоставляет его «теориям справедливости». «Вместо преиму щественного сосредоточения на целях [...] борьбы (определенные формы распределения и признания) и теориях справедливости, которые могут объ явить ее притязания справедливыми, ибо именно так и обстоит дело среди политических теоретиков, необходимо саму борьбу рассматривать как вещь первостепенной важности [...]. Целью такой [...] политической философии и соответствующей демократической политической практики было бы [...] обеспечение возможности ведения непрекращающейся агонистической де мократической борьбы за признание и распределение с соперничающими теориями распределения и признания» (2000, 469—482, 469).

Конечно, многие теоретики отталкиваются от использованного Фуко (под влиянием Ницше) понятия агонизма — «отношений, которые являются одновременно взаимным побуждением и борьбой;

не столько прямой кон фронтацией, парализующей обе стороны, сколько перманентной провока цией» (Foucault, 1982, 222). В этом духе Дэвид Кемпбелл также обращается к фукианскому «этосу критики» (Campbell, 1998a, 215) или «этосу политиче ской критики» (1998b, 4). Он утверждает, что «понятие этоса, которое Фуко определяет как “способ бытия” или “практику”, [...] лежит в основе идеи по литической критики. Критика имеет отношение не только к тому, чем зани мается академический наблюдатель;

критика — это живой опыт, даже для тех, кто находятся в самых тяжелых обстоятельствах» (1998b, 4). Рождающа яся здесь концепция демократии, говорит он, отличается «акцентом на это се демократии, нежели на институтах или процедурах демократии, хотя и не обязательно их исключая» (1998b, 201). «Центральной составляющей демократии должен оставаться этос, воплощающий [...] темпоральность, ко лебание, критику, беспокойство, денатурализацию, проблематизацию. [...] Для демократического этоса застой — это смерть;

антагонизм и кон фликт — источник его жизненной силы» (1998b, 202).

Многое зависит от того, что именно подразумевается под идеей агонисти ческого или радикального демократического этоса. Это означает, что нам не обходимо разработать достаточно глубокую теоретическую систему, которая позволила бы лучше раскрыть и понять содержание этой идеи. Ибо, как отме чает Алетта Норваль, хотя постструктуралистская политическая теория спра Об этом и более общем противопоставлении когнитивных и экзистенциальных подходов к де мократической теории см. также: Leet (2001).

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 ведливо придает особое значение роли формирования и преобразования субъ екта, она до сих пор не дала достаточно подробного и убедительного изложе ния концепции субъективности, соответствующей демократической деятель ности (Norval, 2003). Помимо важнейших исследовательских вопросов о пре делах теории и ее отношении к практике (см. напр.: Owen, 2001;

Leet, 2001;

Campbell, 1998, 206), задача состоит в более полной разработке понятия агони стического или радикального демократического этоса — политической этики, связанной не с позитивностью конкретного проекта или политики, а скорее с образом действий или модальностью, с которой она отстаивается. Поэтому главной здесь становится необходимость построения достаточно убедитель ной философии субъективности, которая могла бы быть положена в основу со временных теорий демократии (см., напр.: Leet, 2002;

Norval, 2003).

В заключении к своему «Демократическому парадоксу» Муфф говорит о том, что лаканианский психоанализ ставит ряд вопросов, «которые сбли жаются с теми, что находятся в центре агонистического плюрализма», от стаиваемого ею (Mouffe, 2000, 139). Например, Жижек, Лаклау и Муфф де лают «своей отправной точкой исследование пределов и критику либераль ной демократии» (Norval, 2001, 587). В дальнейшем я докажу, что использо вание Жижеком лаканианских категорий может способствовать улучшению понимания радикального демократического этоса, точнее, пониманию ус ловий, необходимых для возникновения такого этоса. На пути к психоаналитическому подходу к радикальной демократии Зримость случайности Антиэссенциалистская онтология Лаклау и Муфф служит важным ориенти ром в осмыслении того, каким образом использование Жижеком лаканиан ских категорий может способствовать нашему пониманию радикального демократического этоса. Согласно этой онтологии, такой этос должен по влечь за собой не только дескриптивное утверждение о том, что политиче ские идентичности и интересы являются сконструированными и что про цесс конструирования играет основополагающую роль, но также и норма тивное утверждение о том, что они должны рассматриваться в качестве та ковых. Лаклау обращается — несомненно, со всеми обычными витгенштей новскими оговорками — к грамматике взгляда для того, чтобы указать на этот этос. Он говорит, что «всякая политическая идентичность требует зри мости актов идентификации» (Laclau, 1994, 4). С этой точки зрения, демо кратический режим — это «тип режима, который делает полностью зримым случайный характер гегемонической связи» (Laclau, 2001, 5). Такой режим требует от своего социального субъекта зримости конститутивного харак тера случайности и вводит обновленное понимание социальной свободы и ответственности:

Другие исследования, посвященные отношениям между лаканианским психоанализом и де мократией, см.: Badiou (2001) и Stavrakakis (2002).

90 Джейсон Глинос В наше время шаткость и случайность тех ценностей и форм социальной организа ции, которые [...] оптимизм прежних эпох считал гарантированными некой имма нентной потребностью истории, осознается как никогда более четко. Но именно пе реживание этой конститутивной случайности парадоксальным образом ведет к более глубокому пониманию свободы и человеческого достоинства, то есть к признанию того, что только мы — единственные творцы нашего мира и несем радикальную и не избывную ответственность перед ним (Laclau, 1990, 172—173).

Поэтому важнейший вопрос идеологии и политики звучит следующим об разом: при каких условиях эта зримость может быть принята в полной мере, делая тем самым возможным политический этос, отстаиваемый Лаклау и Муфф? Жижек говорит, что для этого нам сначала необходимо «провести различие между случайностью/заменимостью в рамках определенного исто рического горизонта и более фундаментальным исключением/отвержени ем, которое лежит в основе самого этого горизонта» (Butler et al, 2000, 108). Нам необходим «своеобразный метанарратив, который объясняет сам этот пере ход от эссенциализма к осознанию случайности» (106), и Жижек говорит, что заметную роль должно сыграть здесь комбинированное и неравномер ное развитие капитализма. Лаклау, безусловно, согласился бы с этим положе нием, поскольку он тоже делал особый акцент на роли капитализма в возник новении этой повышенной восприимчивости по отношению к случайности при принятии политического решения. В конечном итоге, один из основных тезисов Лаклау заключается в том, что «возможность радикальной демокра тии напрямую связана с уровнем и степенью распространенности структур ных смещений, действующих в современном капитализме» (Laclau, 1990, 45).

Но Жижек утверждает, что этот метанарратив не получил сколько ни будь глубокого рассмотрения в контексте современных политических иссле дований. Он обеспокоен тем, что многие политические теории, включая те, что отталкиваются от антиэссенциалистской социальной онтологии, — тео рии, которые придают особое значение случайности и текучести политиче ских идентичностей — рискуют стать отражением капиталистических эко номических отношений, а вовсе не ставят их под сомнение. Этот метанарра тив должен быть дополнен, утверждает Жижек, способностью совершения того, что он называет подлинным политическим действием. Чтобы по до стоинству оценить значение его идеи, для начала необходимо более внима тельно рассмотреть, каким образом связаны друг с другом соответствующие подходы к политическому анализу Лаклау, Муфф и Жижека.

Пустое универсальное (или субъект) Согласно Лаклау и Муфф, принципы и ценности современных обществ сего дня могут заключаться в требовании «свободы и равенства для всех». Хотя это требование характерно только для наших современных обществ, в опре деленном отношении оно является пустым в смысле пустого означающего у Лаклау. Это означает, что принцип «свободы и равенства для всех» открыт для различных и часто противоречивых интерпретаций. С этой точки зре ния, теория справедливости Ролза может считаться особой интерпретаци ей пустого означающего «свобода и равенство для всех» (Mouffe, 1993, 53, Л ОГОС 4–5( 39) 2003 27). Конечно, как отмечает Муфф, чтобы такое прочтение было совмести мым с радикальным демократическим этосом, обращение Ролза к процеду ре рационального выбора должно рассматриваться как риторический при ем, нежели жест обращения к незыблемым основам. И то же самое можно сказать об альтернативных политических философиях, принадлежащих столь различным мыслителям, как Нозик, Уолцер или Сандел.

Предположим, что политический ландшафт можно описать с точки зре ния соперничества между различными интерпретациями пустого принципа «свободы и равенства для всех». В таком случае, Жижек, Лаклау и Муфф со гласились бы, что хотя эти интерпретации могут быть несовместимыми друг с другом на уровне значения, они должны обращаться к чему то, что структурирует само поле этих дебатов: должно существовать что то, что де лает такие дебаты возможными. Тогда проблемой становится вопрос о том, как описать это «что то». Если согласиться с общепринятым на сегодняш ний день представлением о радикальной демократии, этим «что то» должен был бы быть сам принцип «свободы и равенства для всех». С позиции Лак лау, фраза «свобода и равенство для всех» действует как пустое означающее, пустая универсальная форма, над которой пытаются установить гегемонию различные конкурирующие интерпретации.

Словом, различные левые, центристские и правые политические проек ты построены как различные интерпретации принципа «свободы и равенст ва для всех». Радикальная демократия как форма демократии требует (в отли чие от конкретного проекта) признания того, что такой принцип пуст, что у него нет никаких незыблемых гарантий вне самих интерпретаций и поли тических идентификаций. Именно поэтому Лаклау настаивает на том, что все формы политической идентичности нуждаются в зримости отсутствия таких незыблемых основ.

В таком случае, в основе различных конкретных проектов лежали бы со ответствующие интерпретации пустого принципа, участвующие в множест венной и агонистической демократической борьбе. Суть в том, что эта борь ба за гегемонию между противоречащими друг другу интерпретациями ста ла возможной в результате консенсуса. Но этот консенсус весьма своеобразен, поскольку он не является ни субстантивным консенсусом относительно кон кретной интерпретации, ни регулятивным идеальным консенсусом в духе Хабермаса. Этот консенсус касается лишенного определенного содержания, пустого универсального означающего «свобода и равенство для всех».

По выражению Муфф, «мы всегда будем иметь дело с “конфликтным консен сусом” [...]. Это противоречие между согласием относительно принципов и разногласием относительно их интерпретации и составляет агонистичес кую динамику плюралистической демократии» (Mouffe, 1997, 27, курсив мой — Дж. Г.).

Здесь соответствующая «этика политического» (Mouffe, 1993, 56) пред полагает основополагающую, а не поверхностную конфликтность рассмот рения интерпретаций. А конфликтный консенсус, или, иначе говоря, пусто та универсального принципа, должен восприниматься в качестве такового.

Как выразилась Кон, «способность слушать другого — это не просто рацио нальный опыт: она также содержит и составляющую восприятия» (2000, 92 Джейсон Глинос 418). Или, как выразился Лаклау, «радикальная случайность социального проявляется [...] в восприятии антагонизма» (1988, 16).

Именно эта отсылка к восприятию указывает на присутствие субъекта в лаканианском понимании. Это не просто проблема когнитивного принятия онтологического описания принципа как пустого, лишенного незыблемых оснований. Вопрос в том, что именно мы имеем в виду, когда говорим, на те оретическом уровне, что означающее или принцип пусты, что они восприни маются как случайные, что политическая интерпретация, которой придер живаемся мы, не может в полной мере совпасть с самим принципом. Как ска зал по другому поводу Жижек, «не существует субъекта без пустого означаю щего» (Zizek, 1996, 128—131). При таком прочтении восприятие случайнос ти или отсутствия указывает на присутствие субъекта. Итак, мой тезис за ключается в том, что этическая позиция, связанная с полным принятием этого опыта, отвечает радикальному демократическому этосу, отстаиваемо му Лаклау и Муфф.

От пустой универсальной формы к ее фантазматической изнанке (или объект) Здесь возникает важный вопрос, который может способствовать более глу бокой теоретической разработке антиэссенциалистской онтологии Лаклау и Муфф. Если этот радикальный этос существует как возможность, то чем объяснить столь сильное противодействие ему? Чем объяснить явное неже лание полностью признать восприятие превосходства антагонизма и поли тической идентификации или сопротивление превращению пределов об ществ в этический опыт предела? Чем объяснить сложность, с которой слу чайность, вовлеченная в политический процесс, становится зримой и вос принимаемой, делая тем самым возможным возникновение радикального демократического этоса? Именно здесь, при рассмотрении дальнейших воз можностей радикальной демократии, особенно важной становится лакани анская категория фантазматического объекта. По крайней мере, именно это имел в виду Жижек в следующем своем утверждении:

Решающее значение имеет то, что сама форма в ее универсальности всегда прочно, как будто пуповиной, связана с особым содержанием, не только в смысле гегемонии (что универсальность никогда не бывает пустой, что она всегда окрашена неким осо бым содержанием), но в гораздо более радикальном смысле, что сама форма универ сальности возникает вследствие радикального смещения, вследствие определенной радикальной невозможности или «первовытеснения». Основная проблема не в том, какое именно особое содержание устанавливает гегемонию над пустой универсаль ностью (и тем самым исключает в борьбе за гегемонию другое особое содержание);

основная проблема в том, какое особое содержание должно быть исключено, чтобы сама пустая форма универсальности стала «полем битвы» за гегемонию (Butler et al., 2000, 109—110).

Если перевести все это на язык, использованный нами ранее, то выяс нится, что пустое означающее — «свобода и равенство для всех» — не являет ся единственным, что оно служит основой борьбы за гегемонию между его соперничающими интерпретациями. Содержание интерпретации, устанав ливающей гегемонию над пустым принципом, ведет к исключению других интерпретаций. Успешное установление одной интерпретации принципа Л ОГОС 4–5( 39) 2003 привело бы к исключению других, например интерпретаций Ролза и Нози ка. Но здесь Жижек говорит, что идея о том, что сам принцип должен оста ваться пустым, основывается на более фундаментальном исключении — ис ключении не соперничающего содержания интерпретации, а особого со держания, обладающего совершенно иным статусом, точнее, фантазматиче ским статусом.

На мой взгляд, Жижек предлагает совокупность теоретических коорди нат, которые позволяют нам приблизиться к вопросу, поставленному мною ранее, то есть к вопросу о том, при каких условиях зримость случайности мо жет быть полностью принята и пережита, сделав тем самым возможным ра дикальный политический этос, отстаиваемый Лаклау и Муфф? Предвари тельный ответ таков: структурирующий принцип плюральной демократии не может быть радикальным, не может восприниматься социальным субъек том в качестве пустого, если соответствующее ему первовытеснение также не признается/воспринимается в качестве такового. Что касается изначаль но вытесненного, то его мы можем назвать фантазматическим объектом:

фантазматический объект соответствует пустоте субъекта. (Ниже эта мысль будет изложена более полно). Именно незримость этого фантазматического объекта объясняет противодействие полному принятию пустоты места вла сти (Лефор, 2000, 26), а следовательно, принятию соответствующего демо кратического этоса. Идеология здесь приравнивается к вытеснению этого «невозможного» фантазматического объекта.

Итак, как говорит Жижек, «необходимо проводить различие между дву мя уровнями: борьбой за гегемонию, когда особое содержание устанавлива ет гегемонию над пустым универсальным понятием, и более фундаменталь ной невозможностью, которая представляет Универсальное пустым и, сле довательно, делает его пространством борьбы за гегемонию» (Butler et al., 2000, 111). Особенно важно подчеркнуть, что эти два уровня не отвечают двум условиям, которые должны быть выполнены прежде, чем сможет воз никнуть завершенная форма радикального политического этоса. Это не два независимых критерия, которым необходимо последовательно удовлетво рять. Дело обстоит так, что, «если этот второй критерий не выполнен, так же не будет выполнен и первый» (127). Короче говоря, радикальное отсутст вие незыблемой метафизической основы не может быть полностью приня то, если не происходит полного признания и прояснения основополагаю щей роли исключенного фантазматического содержания (Glynos, 2001c). Та кое содержание является не воображаемым, скрывающим свои особые сим волические условия возможности, а скорее первовытесненным фантазмати ческим содержанием, которое скрывает пустоту, находящуюся в центре са мой символической структуры.

С этой точки зрения, усилиям, направленным на создание радикального демократического этоса, противодействует либидинальная нагрузка (то, что Лакан называет jouissance), структурируемая исключенным фантазмати ческим содержанием. Социальный субъект извлекает определенное наслаж дение из того, что это содержание остается втайне вытесненным и, следова тельно, дистанцированным от нашего официально санкционированного дискурса. Этот фантазматический объект «невозможен» в том смысле, что 94 Джейсон Глинос его изначальное вытеснение, его исключение, открывает целый спектр воз можностей, предоставленных нам во всяком конкретном социально симво лическом порядке. С точки зрения социально символического порядка, с точки зрения сферы борьбы за гегемонию, фантазматический объект не может не казаться невозможным. Включение его в такой порядок может ука зывать только на неотвратимость катастрофы. Оно могло бы быть понято как побуждение к совершению своеобразного самоубийства, символическо го самоубийства. С этой точки зрения, всякий процесс, связанный с по на стоящему радикальной критикой социально политического порядка, мог бы восприниматься как выдвижение невозможного, даже тоталитарного или террористического, требования.

Связь между радикальным демократическим этосом и подлинным политическим действием Возможно, это позволяет примирить между собой, с одной стороны, откры тое оправдание Жижеком ленинской и мультикультурной нетерпимости и (подлинного) фундаментализма и террора (2001b, 68—69;

1999, 377—378), а с другой — стремление к радикальному демократическому этосу, приписыва емое ему мною. В противном случае, это явное противоречие оказалось бы совсем уж несомненным и непримиримым, особенно когда мы наблюдаем, как, согласно Жижеку, демократия становится «все более ложной проблемой, понятием, настолько дискредитированным его преобладающим употреблени ем, что, быть может, стоит пойти на риск и оставить его врагу» (2001b, 123). Для начала мы можем сказать, что общим в его оправдании нетерпимос ти, фундаментализма и террора и его обращении к радикальному демокра тическому этосу является стремление «разрушить либерально демократическую гегемонию и воскресить подлинно радикальную позицию» (Zizek, 2001b, 1;

см. также: 1999, 4). «Здесь либерально демократический “Новый центр” ве дет двойную игру: он утверждает, что наш истинный враг — правые попули сты, манипулируя при этом правой паникой, чтобы установить гегемонию над “демократическим” полем, чтобы определить территорию, захватить ее и наказать своего истинного противника, радикальных левых» (Zizek, 2001a, 242—243). Этим появлением нового врага, согласно Жижеку, и объясняется едва заметный, но «несомненный общий вздох облегчения в господствую щем демократическом политическом поле» (2001a, 236), поскольку правые популисты — «единственная “серьезная” политическая сила сегодня, кото рая обращается к народу, используя антикапиталистическую риторику» (2001a, 242). С такой точки зрения, «новый правый популизм — это “возвра щение вытесненного”, необходимое дополнение, глобальной капиталисти ческой мультикультурной терпимости» (Zizek, 2001a, 244).

«Где, как и кем принимаются ключевые решения о глобальных социальных проблемах? При нимаются ли они в публичном пространстве при активном участии большинства? Если да, то не так уж важно, что государство имеет однопартийную систему и т. д. Если нет, то не так уж важно, что у нас есть парламентская демократия и свобода индивидуального выбора» (Zizek, 2001b, 123).

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 Но чтобы лучше понять его оправдание нетерпимости, фундаментализ ма и террора, следует рассмотреть его в лаканианском ключе. Возвращение к Ленину, например, возвращение к его «Что делать?», «тексту, который вы ражает безусловное стремление Ленина вмешаться в ситуацию не в прагма тическом смысле “приспособления теории к реалистическим требованиям посредством необходимых компромиссов”, но, напротив, в смысле отказа от всех оппортунистических компромиссов, занятия определенной ради кальной позиции, которая позволяет осуществить вмешательство, изменяю щее координаты ситуации» (2001b, 3). Точнее, возвращение к Ленину — это попытка восстановить уникальный момент, когда мысль уже заменяется коллективной организацией, но еще не застывает в Институции (го сударственная церковь, Международная психоаналитическая ассоциация, стали нистская партия государство) [...]. [Именно возвращение к] ленинскому жесту созда ния политического проекта способно подорвать тотальность либерально капитали стического порядка, [...] проекта, который способен вмешаться в существующую гло бальную ситуацию с точки зрения ее вытесненной истины (Жижек, 2002;

см. также:

Zizek, 1999, 208, 396—397, прим. 45).

Этот жест можно проиллюстрировать, поместив вмешательство Ленина в российский контекст 1917 года. Выступив против меньшевистского овеще ствления марксистской ортодоксии, заключенной в понятии «необходимых стадий развития», Ленин воспользовался моментом и вмешался, «делая ставку на то, что само это преждевременное вторжение радикальным обра зом изменит “объективную” расстановку сил, в рамках которой изначальная ситуация кажется “незрелой”, то есть это вторжение подорвет само положе ние, заявляющее о “незрелости” ситуации» (Жижек, 2003[2001], 76;

см. так же: особ. 77—78).

Чтобы прояснить эту мысль, Жижек обращается к ленинскому разли чию между «формальной» и «действительной» демократией. «Подлинно свободный выбор — это выбор, при котором я выбираю не между двумя воз можностями в рамках заданных координат, но сами эти координаты. [...] “Действительная свобода” означает, что акт действительного изменения этих координат совершается только тогда, когда [субъект] “выбирает не возможное”» (Жижек, 2002;

см. также: особ. Zizek, 1999, 200, 307, прим. 25, 376—377). На самом деле именно поэтому, согласно Жижеку, надлежащий этический поступок всегда оказывается неожиданностью для самого дейст вующего лица, поскольку «после совершения подлинного действия, моей реакцией всегда оказывается: “Даже не знаю, как мне удалось сделать это, все вышло само собой!”» (Zizek, 1999, 375). Схожая концепция «подлинно го политического действия» также может быть рассмотрена в отношении понятия «блага». Таким образом, «действие — это не просто жест “соверше ния невозможного”, но вмешательство в социальную реальность, которое изменяет сами координаты того, что воспринимается как “возможное”;

оно не просто “по ту сторону блага”, оно заново определяет то, что является “благом”» (Zizek, 2001a, 167).

Рассматривая это линию аргументации под другим углом, Жижек отме чает, что совершение действия часто влияет на нашу оценку самого этого действия — иными словами, пример того, как процесс оценки воздействует 96 Джейсон Глинос на оцениваемый объект. Он предлагает нам «представить ситуацию, когда нужно пойти на радикальные меры, которые, согласно опросам, могут ока заться «непопулярными» [...]. [Итак, он утверждает, что] ошибка опросов общественного мнения заключается в том, что они забывают принять во вни мание влияние на общественное мнение самой «непопулярной» меры: после приня тия этой меры общественное мнение будет уже не тем, что прежде» (Zizek, 2001a, 168). Жижек ссылается на Эдварда Кеннеди, кандидата в президен ты США, как на отрицательный пример, иллюстрирующий переход от воз можности к невозможности вследствие акта вмешательства. Как только он официально выставил свою кандидатуру на выборы, казавшаяся значитель ной, согласно опросам общественного мнения, поддержка быстро улетучи лась. Точно также, используя положительный пример, Жижек отмечает, что, как только генерал Пиночет был арестован в Великобритании, табу на его судебное преследование в Чили неожиданно было снято, оказавшись в поле возможного (Zizek, 2001a, 168—169). Жижек, таким образом, полно стью переворачивает известное определение, согласно которому политика представляет собой «искусство возможного», утверждая, что «подлинная политика — это [...] искусство невозможного — она изменяет сами парамет ры того, что считается “возможным” в существующей констелляции» (Zizek, 1999).

И именно такое подлинное действие соответствует лаканиканскому субъекту. Здесь субъект «является случайностью, которая служит основой самого позитивного онтологического порядка [...]. Именно в этом смысле всякая онтология является “политической”, основанной на не признавае мом случайном “субъективном” акте решения» (Zizek, 1999, 158;

см. также:

160—161). Субъект соотносится с совершенно негативным жестом разрыва прежних ограничений Бытия.12 С этой точки зрения, «нет никакого апри орного универсального рационального критерия, “применяемого” при со вершении действия» (Zizek, 2001a, 170). С лаканианской точки зрения, ра дикальный демократический этос напрямую связан со способностью и го товностью совершить такое подлинное политическое действие.

Однако важно, что «вопрос, который следует задать, заключается не в том, “как мы можем вырваться из нашей повседневной реальности?”, а, скорее, в том, “существует ли вообще такая повседневная реальность?”» (Zizek, 2001a, 174). «Совершая действие, в этот миг бе зумия, субъект признает несуществование Другого [...]. Это связано с полным осознанием идеи о том, что наш эмпирический универсум неполон, это не означает, что существует другая «истинная» реальность, которая служит его опорой» (Zizek, 2001a, 175;

об этичес ком поступке и его отношении к науке см. также: 172—173). Кроме того, идея нехватки в Другом также объясняет обращение Жижека к христианской любви. Именно поэтому подлинная терпимость связана не столько с идеей о том, что нетерпимость Другого — это просто нетерпимость к радикальной Инакости в нас самих, сколько с идеей о том, что не терпимость Другого — это нетерпимость к нехватке в Другом. «Только в пределах этого ша га и может появиться собственно христианская любовь: [...] [согласно Лакану], лю бовь — это всегда любовь для Другого, поскольку он испытывает нехватку. Мы любим дру гого из за его ограниченности. В конечном счете, мы приходим к заключению, что если Бо га нужно любить, то Он должен быть несовершенным, находиться в несогласии с Самим Со бой» (Жижек, 2003[2001], 162;

см. также: Zizek, 1999, 151 и 2001a, 151—152;

приложение этой идеи к любви к политическим лидерам см.: Zizek, 1999, 329).

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 По направлению к подлинному политическому действию Жижек использует ряд речевых оборотов, чтобы обозначить совершение подлинного политического действия, то есть действия, в котором фантаз матический объект показан основообразующим и тем самым радикальным образом расшатывающим символический порядок, структурирующий борь бу за гегемонию. Действие это соответствует тому, что он называет преодо лением фантазма или отождествлением с синтомом. Вкратце эти идеи мож но проиллюстрировать примером, взятым из работы Жижека.

Возьмем точку зрения, требующую от нас увеличения правительства и расходов на социальные нужды. То, что к такой мысли в сегодняшнем по литическом дискурсе нельзя относиться всерьез, свидетельствует о ее ис ключенном и в этом смысле фантазматическом статусе.13 Согласно логике Жижека, это особое содержание должно подвергнуться исключению, и толь ко при этом условии становится возможной наша нынешняя социально по литическая борьба за гегемонию. Именно это исключение структурирует публичный дискурс, в котором конкретные программы, принимаемые все рьез и участвующие в борьбе за гегемонию, подчеркивают необходимость сокращения или устранения государственных расходов и бюрократии.

В этом духе Жижек говорит, что, «хотя президентство Клинтона олицетво ряет собой “третий путь” сегодняшних (бывших) левых, поддавшихся пра вому идеологическому шантажу, его программа реформы здравоохранения, тем не менее, стала бы своего рода [подлинным] действием, по крайней ме ре в сегодняшних условиях, так как она основывается на неприятии гегемо нистских представлений о необходимости сокращения значительной части государственных расходов и администрации — в каком то смысле, была бы “совершением невозможного”» (Butler et al., 2000, 123).

Фантазматический статус содержания подтверждается оборотом «все, что угодно, только не это!». Объект, чье изначальное изъятие/исключение делает последовательными наше символическое существование и нашу идентичность в качестве социальных субъектов, а также то, за что мы бо ремся. Если бы клинтоновская программа здравоохранения была успешно проведена, она привела бы к самоуничтожению социально политического субъекта. «Это действие», поясняет Жижек, «не будучи бессильной, направ ленной на себя агрессией, [фактически переменило бы] координаты ситуа ции, в которой находится субъект: лишаясь драгоценного объекта, облада ние которым сдерживало противника, субъект получает пространство для свободного действия» (122). С такой точки зрения, подлинное действие сов падает с тем, что он называет отождествлением с синтомом. Оно соответст вует переходу от оборота «все, что угодно, только не это!» к ужасу и удивле Безусловно, один только факт исключения не может быть достаточным доказательством его фантазматического статуса — его фундаментального или обобщающего характера. Потре бовалось бы, среди прочего, дальнейшее доказательство его связи с вытесненным jouissance социального субъекта. Здесь стоит отметить, что импрессионистское использование Жи жеком примеров, проницательное и побуждающее к размышлениям, страдает от недоста точной систематичности и неполноты анализа — исправление этих недостатков сделало бы его работы куда более убедительными.

98 Джейсон Глинос нию, заключенному в обороте «так это же я!». Последнее выражение служит прекрасным подтверждением того, что исходной была не наша символичес кая идентификация. Напротив, исходным был исключенный фантазматиче ский объект, который мы теперь полностью принимаем, тем самым изменяя способ нашего символического самоопределения. Таким образом, поясняет Жижек, в таком подлинном действии «я не просто выражаю/реализую свою внутреннюю природу — скорее я переопределяю самого себя, самую суть своей идентичности» (123—124). Если мы вернемся к предложенной Жижеком интерпретации клинтонов ской программы здравоохранения, мы все же можем задать вопрос о том, что же поддерживает разрыв между фантазматическим объектом и публич ным официальным дискурсом? Здесь Жижек обращается к идеологическому нарративу, основанному на идее «свободного выбора». Такой нарратив ус пешно выполняет свою идеологическую функцию, когда ситуация признает ся типичной. Он утверждает, что сильнейшее медицинское лобби в США «успешно навязало обществу фундаментальную идею о том, что всеобщее здравоохранение станет угрозой свободному выбору (в вопросах, касающих ся медицинского обслуживания) — вопреки совершенно надуманной отсыл ке к “свободному выбору”, всякое приведение “голых фактов” (в Канаде сво бодный выбор никуда не исчез, а здравоохранение обходится дешевле и ку да более эффективно и т. д.) оказалось бесполезным» (123).

На первый взгляд, ссылка Жижека на «голые факты» может говорить о том, что использует весьма традиционную концепцию идеологии, в кото рой идеологическая идея считается искажением истинной объективной ре альности. Но именно здесь статус такого понятия, как идеологическое, при обретает особое значение. Можно утверждать, что его ссылка на «голые факты» попросту свидетельствует о неуместности голых фактов. Решающее Конкретизируя это понятие подлинного действия, Жижек также отмечает, что оно «не про сто занимает внешнее положение по отношению к нарушенному им гегемонистскому сим волическому полю: действие — это действие лишь в отношении определенного символичес кого поля, вторжение в него» (125). Такое подлинное действие «не только перемещает гра ницу, разделяющую нашу идентичность на две неравные части — признаваемую и не призна ваемую (последняя всегда больше), оно не только заставляет нас признать “возможными” наши самые сокровенные не признаваемые “невозможные” фантазии: оно изменяет сами координаты не признаваемой фантазматической основы нашего бытия. Действие не про сто изменяет контуры нашей публичной символической идентичности, оно также преобра зует призрачное измерение, поддерживающее эту идентичность, призраков, преследую щих живого субъекта, тайную историю травматических фантазий, заключенных “между строк”, благодаря нехватке или искажению структуры его идентичности» (124). Однако та кое описание подлинного действия сразу же вызывает возражение. Разве нацистский анти семитизм не связан с совершением как раз такого «невозможного» подлинного действия?

Это заставляет Жижека ввести ряд психоаналитических различий, связанных с «ошибоч ными действиями»: «психотически паранойяльный passage a l’acte, истерическое отыгрыва ние, навязчивое торможение, извращенная самоинструментализация — все эти действия не просто ошибочны согласно неким внешним стандартам, они ошибочны по своей сути, ибо они могут быть правильно поняты только в качестве реакции на некую не признаваемую травму, которую они смещают, отрицают, вытесняют и так далее. Поэтому возникает со блазн утверждать, что нацистское антисемитское насилие было “ошибочным” именно в этом отношении» (126).

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 значение, на его взгляд, имеет наше символическое мировоззрение. Его идея, в конечном итоге, заключается в том, что наши символические возможнос ти структурируют не столько так называемые голые факты, сколько фантаз матический нарратив вместе с либидинальным удовлетворением, которое от него мы получаем.

Это означает, что на самом деле может оказаться, что своими «голыми фактами» здравоохранение в Канаде сужает поле нашего свободного выбо ра в медицинских вопросах. К тому же, это не изменило бы ни фантазмати ческого статуса исключенного выбора увеличения расходов на здравоохра нение, ни либидинального наслаждения, основой которого оно служит.

Именно поэтому на кону стоит все наше мировоззрение, а не какой то кон кретный специфический факт. Такое прочтение Жижека подтверждается следующей ссылкой на Лакана и пример с антисемитизмом:

Лакан утверждал, что, даже если жена пациента действительно спит с другими муж чинами, ревность пациента по прежнему должна считаться патологическим состоя нием;

соответственно, даже если богатые евреи «действительно» эксплуатировали немецких рабочих, совращали их дочерей, господствовали над прессой и так далее, антисемитизм по прежнему остается подчеркнуто «ложным», патологическим идеологичес ким состоянием — почему? Патологическим его делает не признаваемая субъективная ли бидинальная нагрузка фигуры еврея — то, каким образом социальный антагонизм сме щается, будучи «спроецированным» на еврея (126—127;

см. также: Zizek, 2001a, 149).

Заключение Лаканианский подход говорит о том, что категорическое утверждение воз можно в том смысле, что конкретное специфическое содержание должно быть непременным условием всякого радикального демократического про екта. Такой вывод возможен вследствие более глубоко разработанной в тео ретическом отношении антиэссенциалистской онтологии.15 Хотя в ней со храняется основная социальная онтология нехватки, она дополняется кате горией фантазма. С этой точки зрения, можно объяснить противодействие, с которым сталкиваются в ходе развертывания радикального демократичес кого этоса. Изначальное исключение — вот, что мешает полному признанию радикальной случайности и препятствует полной зримости и переживанию пустоты места власти во всякой борьбе за гегемонию. Каждый соперничаю щий политический проект, чтобы быть успешным, должен исключать не только другие соперничающие проекты или интерпретации пустого прин ципа «свободы и равенства для всех»;

скорее сама борьба за гегемонию зави сит от более фундаментального исключения, которое должно лежать в осно ве радикального демократического этоса.

Такая более глубоко проработанная в теоретическом отношении соци альная онтология подразумевает необходимое присутствие особого содер жания, отличного от того особого содержания, которое служит объектом Рассмотрение с лаканианских позиций возникающего в этой связи парадокса см.: Zizek (2002).

100 Джейсон Глинос борьбы за гегемонию в контексте публичного официального дискурса. Это различие проистекает из его иного статуса. Хотя конкретные политические программы, борющиеся за исключение других программ, обладают вообра жаемым/символическим статусом, изначально исключенное конкретное со держание, которое делает возможной саму борьбу за гегемонию, обладает прежде всего фантазматическим статусом. Исключение его создает условия для публичной полемики.

Такая теоретическая система, возможно, придает новый смысл критиче ским отзывам Жижека, Лаклау и Муфф в отношении капитализма. С их точ ки зрения, теперь в политико символическое поле невозможно включить какое либо сомнение относительно неолиберального капитализма или, ина че говоря, невозможно всерьез говорить о перераспределительном налого обложении или увеличении правительства и расходов на социальные нуж ды. Как выразилась Муфф, одной из основных задач левой демократической политики должно стать начало со здания альтернативы неолиберализму. Бесспорная нынешняя гегемония неолибе рального дискурса объясняет отсутствие у левых сколько нибудь убедительного про екта. Как это ни парадоксально, одерживая все больше политических побед (ведь они находятся у власти во многих европейских странах), левые по прежнему совершенно не способны вести идеологическую борьбу [...]. Вместо попытки установления новой гегемонии они сдались на милость гегемонии неолиберальной (Mouffe, 1998, 18).

В таком случае, радикальная критика связана с совершением невозмож ного, а именно — преобразованием самих условий символического поля, в котором разворачиваются гегемонистские дебаты. Согласно лаканиан ской онтологической системе Жижека, именно способность и готовность лицом к лицу столкнуться с исключенным фантазматическим содержанием, делающая эти дебаты возможными, служит важнейшим условием возникно вения радикального демократического этоса.

С лаканианской точки зрения, пустым является не только место власти, но и, что еще более важно, исключенный фантазматический объект, служа щий ее опорой. Это означает, что особое содержание, занимающее это фан тазматическое место, подвержено смещению в той же степени, что и кон кретные проекты — случайным смещениям в контексте борьбы за гегемо нию, разворачивающейся на социально символическом уровне. Именно по этому психоаналитический подход к демократической теории также квали фицируется как антиэссенциалистский: нет никакой истинной «сущности», скрывающейся за фантазматическим содержанием, кроме пустоты/причи ны нашего реального jouissance (наслаждения). Согласно Жижеку, основная идеологическая битва разворачивается на уровне нашего фантазматически структурированного jouissance, а не просто на символическом уровне, при чем она обращается к «фундаментальному выбору», заключенному в поня тии подлинного политического действия.

Так возникает целый ряд интересных для исследователя вопросов.

Для начала в свете замечаний Жижека о том, что социальной первофантази ей является отрицание политической экономии (1999, 355), в дальнейшем уточнении и обосновании нуждается характер этого фундаментального вы бора. Эта задача становится особенно важной, когда речь заходит об исполь Л ОГОС 4–5( 39) 2003 зовании им явно «неэкономических» примеров подлинного политического действия, связанных, к примеру, с римским папой (Zizek, 2001a, 181) и Мэри Кей Летурно (Zizek, 1999, 381—388). Во вторых, имеется ряд весьма интерес ных вопросов, связанных с демократией и свободой, аффектом/страстью и разумом, этосом и достоинством, действием и институтом, которые впос ледствии можно будет рассмотреть в лаканианском ключе. Наконец, предпо лагается, что широко обсуждаемую проблему влияния рынков на демокра тию можно рассматривать не только с позиции отстранения значительных групп населения от целенаправленного демократического участия, но и с по зиции соответствующего и потенциально противоречивого этоса. Перевод с английского Артема Смирнова Литература Жижек, С. (1999[1989]) Возвышенный объект идеологии, М.: Художественный журнал.

Жижек, С. (2002) ‘Что может сказать нам Ленин о свободе сегодня?’, [www — docu ment]. URL http://www.ruthenia.ru/logos/kofr/2002/2002_09.htm Жижек, С. (2003[2001]) Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское на следие, М.: Художественный журнал, Фонд научных исследований «Прагматика культуры».

Лефор, К. (2000[1986]) Политические очерки (XIX—XX века), М.: РОССПЭН.

Badiou, A. (2001) Ethics, London: Verso.

Berry, J., Portney, K. and Thomson, K. (1993) The Rebirth of Urban Democracy, Washington:

Brookings Institution.

Blaug, R. (2002) ‘Engineering democracy’, Political Studies 50: 102—116.

Bohman, J. and Rehg, W. (eds.) (1997) Deliberative Democracy, Cambridge: MIT Press.

Butler, J., Laclau, E. and Zizek, S. (2000) Contingency, Hegemony, Universality, London: Verso.

Campbell, D. (1998a[1992]) Writing Security, Minneapolis: University of Minnesota Press.

Campbell, D. (1998b) National Deconstruction, Minneapolis: University of Minnesota Press.

Connolly, W. (1991) Identity\Difference, Ithaca: Cornell University Press.

Connolly, W. (1995) The Ethos of Pluralization, Minneapolis: University of Minnesota Press.

Dallmayr, F. (2001) ‘Conversations across boundaries: political theory and global diversity’, Distinguished Lecture, 3 May, Centre for Theoretical Studies, University of Essex.

Elster, J. (ed.) (1998) Deliberative Democracy, Cambridge: Cambridge University Press.

Foucault, M. (1982) ‘The subject and power’, in H.L. Dreyfus and P. Rabinow (eds.) Michel Foucault: Beyond Structuralism and Hermeneutics, New York: Harvester Wheatsheaf.

Glynos, J. (2000) ‘Thinking the ethics of the political in the context of a postfoundational world’ Исследование такого смещения акцента с иных позиций см., напр.: Taylor Gooby (1999), Wolff (1998a,b) и Keat (1993).

102 Джейсон Глинос Theory & Event 4(4).

Glynos, J. (2001a) ‘Radical democracy: democratic theory from an anti essentialist per spective’, Essex Papers in Politics and Government: Sub series in Ideology and Discourse Analysis, Department of Government, University of Essex.

Glynos, J. (2001 b) ‘There is no other of the other: symptoms of a decline in symbolic faith’ Paragraph 24(2): 78—110.

Glynos, J. (2001c) ‘The grip of ideology: a Lacanian approach to the theory of ideology’, Journal of Political Ideologies 6(2): 191—214.

Honig, B. (1996) ‘Difference, dilemmas and the politics of home’, in S. Benhabib (ed.) Democracy and Difference, Princeton NJ: Princeton University Press.

Keat, R. (1993) ‘The moral boundaries of the market’, in C. Crouch, and D. Marquand (eds.) Ethics and Markets: Co operation and Competition within Capitalist Economies, Oxford: Blackwell.

Kohn, M. (2000) ‘Language, power, and persuasion: toward a critique of deliberative democracy’ Constellations 7(3): 408—429.

Laclau, E. (1988) ‘Building a new left: an interview with E. Laclau’, Strategies: Journal of Theory, Culture, and Politics 1: 10—28.

Laclau, E. (1990) New Reflections on the Revolution of Our Time, London: Verso.

Laclau, E. (ed.) (1994) The Making of Political Identities, London: Verso.

Laclau, E. (2001) ‘Democracy and the question of power’, Constellations 8(1): 3—14.

Laclau, E. and Mouffe, C. (1985) Hegemony and Socialist Strategy, London: Verso.

Leet, M. (2001) ‘Democracy and the individual — deliberative and existential negotia tions’, Annual Meeting of the American Political Science Association, San Francisco.

Leet, M. (2002) ‘Recovering the individual: subjectivity or intersubjectivity as a framework for critical theory’, Contemporary Political Theory 1: 19—38.

Macedo, S. (ed.) (1999) Deliberative Politics: Essays on Democracy and Disagreement, Oxford:

OUP.

Mansbridge, J. (1980) Beyond Adversary Democracy, New York: Basic Books.

Mouffe, C. (1993) The Return of the Political, London: Verso.

Mouffe, C. (1997) ‘Decision, deliberation, and democratic ethos’, Philosophy Today 41(1):

24—29.

Mouffe, C. (1998) ‘The radical centre: a politics without adversary’, Soundings 9: 11—23.

Mouffe, C. (2000) The Democratic Paradox, London: Verso.

Nagel, J.H. (1987) Participation, New York: Prentice Hall.

Norval, A. (2001) ‘Radical democracy’, in P.B. Clarke and J. Foweraker (eds.) Encyclopedia of Democratic Thought, London: Routledge, pp. 587—594.

Norval, A. (2003) Democracy, Argumentation and Subject Formation, forthcoming.

Owen, D. (1994) Maturity and Modernity, London: Routledge.

Owen, D.S. (2001) ‘Review essay: deliberative democracy’, Philosophy & Social Criticism 27(5): 117—124.

Saward, M. (ed.) (2000) Democratic Innovation, London: Routledge/ECPR.

Stavrakakis, Y. (2003) ‘Re activating the democratic revolution’, Parallax (forthcoming).

Taylor Gooby, P. (1999) ‘Markets and motives: trust and egoism in welfare markets’, Journal of Social Policy 28(1): 97—115.

Tully, J. (2000) ‘Struggles over Recognition and Distribution’, Constellations 7(4): 469—482.

Verba, S., Nie, N.H. and Kim, J. (1978) Participation and Political Equality: A Seven Nation Л ОГОС 4–5( 39) 2003 Comparison, Cambridge: Cambridge University Press.

Verba, S., Scholzman, K.L. and Brady, H.E. (1995) Voice and Equality: Civic Voluntarism in American Politics, Cambridge: Harvard University Press.

Weale, A. (1999) Democracy, London: MacMillan.

Weatherford, S. (2001) ‘Deliberation and the rest of polities’, Seminar, 8 May, Department of Government, University of Essex.

Wolff, J. (1998a) ‘The ethics of competition’, in A. Qureshi et al. (eds.) The Legal and Moral Aspects of International Trade — Freedom and Trade, Vol. III, London: Routledge.

Wolff, J. (1998b) ‘Fairness, respect, and the egalitarian ethos’, Philosophy and Public Affairs 27(2): 97—122.

Young, I.M. (2001) ‘Activist challenges to deliberative democracy’, Political Theory 29(5):

670—690.

Zizek, S. (1996) The Indivisible Remainder, London: Verso.

Zizek, S. (1999) The Ticklish Subject, London: Verso.

Zizek, S. (2001a) Did Somebody Say Totalitarianism? London: Verso.

Zizek, S. (2001b) On Belief, London: Routledge.

Zizek, S. (2002). ‘Lacan between cultural studies and cognitivism’, in J. Glynos and Y. Stavrakakis (eds.) Lacan & Science, London: Karnac Books.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.