WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ДЖ. Н. ФИНДЛИ Время: Рассмотрение некоторых головоломок* Цель этой статьи состоит в том, чтобы исследовать причины некоторых наших постоянных путаниц, связанных с идеями времени и изменения. Мы не

предполагаем разрешить все эти трудности, скорее — прояснить, откуда они появились, чтобы морочить нас. Ибо мы будем исходить из того, что они имеют свое происхождение не в какой то подлинной затемненности нашего опыта, но в том, как мы думаем и говорим, и мы будем также исходить из то го, что ясное осознание этого происхождения и есть единственный способ из лечиться от них. Ясно, что в некотором обыденном фрейме сознания мы не найдем идеи, в соответствии с которой время так трудно понять: ведь мы фак тически всегда со знанием дела обращаемся с тем, что мы можем описать как «темпоральные ситуации». Мы имеем дело с такими ситуациями всякий раз, когда говорим без какого либо колебания, что это длится дольше, чем то, что это произошло одновременно с тем, что это только что случилось, а то слу чится вот вот. У нас не возникает трудностей с тем, чтобы объяснять другим людям, что мы подразумеваем под подобными формами утверждений, а также убеждать их в том, что мы используем эти утверждения истинно и подходя щим образом. Но, увы, так же ясно и то, что все эти формы утверждения и си туации, которые они описывают, кажутся способными создавать удивитель ную путаницу в сознании некоторых людей: так, люди склонны говорить, что время «парадоксально», «противоречиво», «таинственно» и задавать вопро сы о том, как «возможны» определенные вещи, реальность которых кажется очевидной. Так, спрашивают, как это «возможно» для кого либо достичь кон ца фазы постоянного изменения или как это «возможно», что то, что есть, в какой то момент прекращает быть, или как это «возможно», чтобы длитель ность чего либо, что происходит, имела бы протяженность и измерение. Во всех этих случаях кажется резонным заметить, что суть доказательства состо ит в том, что имеется подлинная проблема или трудность у человека, который * J. N. Findlay. Time: A treatment of some puzzles // Logic snd language (First series) / Ed. Antony Flew. Oxford: Basil Blackwell, 1952.

Л ОГОС 5 ( 44) 2004 чувствует ее, а не у человека, который отказывается покидать почву обычно го способа речи. И определенно кажется странным, что люди, которые всег да имели дело с изменяющимися объектами и ситуациями и весь язык кото рых в целом прекрасно адаптирован и приспособлен к этому, вдруг заявляют, что обнаруживают время очень странным. Если время действительно так странно, можем мы спросить, то на что же более обычное и понятное мы мо жем опереться, чтобы объяснить время или пролить свет на его природу? Мы действительно можем рассматривать время как некий странный беспорядок, который люди, все свое время проводящее «во времени», вдруг обнаружива ют и говорят об этом так, как будто они — пришельцы из вечности. И наша за дача в том, чтобы излечить их от этого недомогания путем ясного осознания его причин. Существует на самом деле «короткий способ борьбы с головолом ками», который исследует «возможность» совершенно обычных и понятных ситуаций: мы можем просто указать на некоторые примеры последнего рода, что создают путаницу, и сказать: «Это возможно так то и так то». Так, если че ловек спросит меня: «Как возможно, что то, что было, перестает быть?», — я могу просто согнуть свой палец и сказать «Сейчас мой палец согнут», затем ра зогнуть его и сказать: «А сейчас перестал быть согнутым». Вот как возможно, чтобы то, что имело место, перестало иметь место1. Но такая целесообразная процедура, сама по себе весьма подходящая, вряд ли сможет устранить пута ницу у задающего подобные вопросы, несмотря на то, что он на «ты» с обы денным языком, так же как и мы с вами.

Изучение временных головоломок будет также служить иллюстрацией ис следования, которое может быть применено ко многим другим вопросам и трудностям. Поскольку некоторые люди слишком легко впадают в плохое настроение, в котором они чувствуют, что есть нечто таинственное и сомни тельное относительно тех вещей, которые они обычно рассматривают как самые элементарные и очевидные. Тогда они начинают задавать вопросы, ко торые кажутся странными, потому что непонятно, как на них отвечать. Так, человек удивляется, как это возможно, чтобы некоторое число определен ных вещей могло быть частью одного и того же качества, или действительно ли он тот же самый человек, которым был год назад, или почему существует этот мир, а не какой то другой. И вот в обычных нерефлективных модальнос тях сознания мы бы рассматривали эти вопросы как такие, на которые вооб ще невозможно ответить, или такие, на которые невозможно ответить вме няемо, но наш вопрошающий явно хочет получить ответ и не хочет получать очевидного ответа. Ясно, в частности, что мы не можем препроводить пута ницу нашего вопрошающего к практике опыта, указав на что либо, что и он, и мы можем наблюдать. Потому что он и так имеет все виды опыта, которые могли бы пролить свет на его проблему, а он все таки озадачен. Кажется, яс нее некуда, что там, где простейшие и наиболее обычные примеры каких ли Этот пример и общий метод, определяющий его, был предложен профессором Муром в его дока зательстве существования внешнего мира. Он доказывает существование объектов путем демо нстрации того, что у него есть две руки, поднимая обе руки и говоря, что раз он сделал опреде ленный жест своей правой рукой, то, значит, «здесь находится рука», и добавляя, проделав тот же жест левой рукой, — «а вот и вторая рука». (См. Мур. Дж. Э. Доказательство внешнего мира // Аналитическая философия: Избр. тексты / Под ред. А. Ф. Грязнова. М., 1993. — Прим. перев.) 60 Дж. Н. Финдли бо случаев производят путаницу, мы не можем надеяться устранить эту пута ницу или даже «усмирить» ее, приведя в качестве примеров сходные случаи, некоторые из которых выглядели бы странными или в высшей степени слож ными. Мы, соответственно, отброшены назад к нашему предположению, что существуют некоторые вопросы, которые осаждают нас не потому, что есть нечто подлинно проблематичное в их переживании, но потому, что способы, при помощи которых мы говорим об этом опыте, не конгруэнтны им или не удовлетворительны каким либо иным образом. Порой мы впадаем в настрое ние вопрошания не потому, что не знаем дальнейших фактов, но потому, что хотим дознаться более ясных или менее рассогласованных, диссонирующих или, по крайней мере, различных путей вербального обращения с полноцен ными фактами. Таким образом поставленные вопросы, ясное дело, не имеют ответа в более или менее обыденном смысле слова «ответ», тем не менее, мы можем надеяться оживить их, прояснив осознание лежащих в основе стрем лений, которые возбуждают их, а также посредством применения таких спо собов речи, которые обеспечивают умиротворение этих стремлений.

Есть и другие причины, почему интересны наши трудности, касаемые вре мени. Эти трудности формируют относительно самодостаточную группу го ловоломок, которая, кажется, не переплетается слишком со многими други ми философскими проблемами. Мы можем находить время трудным без то го, чтобы находить трудным что либо еще, но мы не могли бы быть озадачен ными какой либо материей или частью сознания или знания без того, чтобы не быть озадаченным практически чем то еще. Следовательно, мы можем рассмотреть эти темпоральные головоломки более ясно по сравнению с дру гими проблемами;

они обеспечивают, соответственно, простейшую парадиг му метода. Эти головоломки также важны при рассмотрении тех философс ких трудностей, которые, кажется, расцветают с большей легкостью на вре менном поле, чем на каком либо ином. Было бы надежно сказать, что быст рое изменение и «ничтожение прошлого» суть вещи, которые всегда могут быть сюда отнесены к досаде большого числа неутонченных людей и тем са мым конституировать один из основополагающих мифов нашей вселенной.

Мы можем теперь указать на обстоятельство, которое определенно ответ ственно за некоторые из наших трудностей, касающихся времени. Таковым представляется факт, что можно убедить человека употреблять определенные обычные локуции способом, который становится либо гораздо более широ ким и более общим, либо наоборот гораздо более узким и строгим. Этот про цесс убеждения — только один из многих процессов, при помощи которых умелый диалектик может крутить, искажать, растягивать или разрывать сеть слов, которыми мы опутываем наш мир. Делая так, он опирается на тот факт, что границы языкового употребления редко бывают четкими, что всегда есть случаи, в которых просто сомнительно, является ли данная локуция примени мой или нет, а еще к тому же существуют определенные смыслы глубоко сидя щих в языке тенденций, которые облегчают языковые переключения в опре деленных направлениях. В частности, в том случае, который мы сейчас рас сматриваем, ясно, что существуют слова и фразы, употребление которых очень легко расширить: легко убедить человека, что они действительно долж ны быть использованы в случаях, в которых никто до этого их не использовал.

Л ОГОС 5 ( 44) 2004 И ясно также, что существуют слова и фразы, употребление которых очень легко сузить, так что они с легкостью убедят в том, что было «неправильно» или «неподходяще» употреблять их в случаях, когда мы прежде употребляли их без всякого колебания. И, возможно, для умелого диалектика, при помощи употребления большой палки, называемой «консистентностью» (consistency — согласованность, последовательность, логичность. — Перев.), с одной сторо ны, и второй большой палки, называемой «строгостью», с другой, убеждать нас употреблять такие формы речи столь широко, что они будут применимы к чему угодно или наоборот так узко, что они не будут применимы к чему ли бо: результат в любом случае — превратить нечто, пригодное в речи, в нечто совершенно непригодное. Хорошие примеры подобных диалектических про цессов были бы аргументами, приведшими нас к столь широкому употребле нию слова «знать», с одной стороны, что мы бы, можно сказать, подобно мо надам Лейбница, всегда знали бы все, или наоборот к столь узкому, что мы, можно сказать, не знали бы ничего. Конечно, в таком непомерном расшире нии или сужении референции нет ничего, что бы с необходимостью вело к па радоксам или проблемам. Если мы убеждаем человека употреблять слова оп ределенным образом, по новому, мы дезорганизуем его лингвистические на выки общения со временем, но нет никаких причин, почему бы он не мог быстро выстроить другие навыки, которые позволяли бы ему говорить об обыденных ситуациях так же ясно и так же быстро, как и раньше. Но непри ятность состоит в том, что такое внезапное изменение системы употребле ний может продуцировать временную дезориентацию, подобно мозговому шоку, от которого организм должен оправиться, и в интервале, который ну жен, чтобы он справился с новой ситуацией, и новые связи заняли свое мес то, человек может с легкостью стать жертвой серьезных путаниц. Поскольку даже после того, как человека убедили использовать определенные фразы в определенных контекстах в совершенно новом смысле, он может еще вер нуться назад к старым употреблениям в других контекстах: он может даже ин корпорировать оба типа употреблений в один и тот же контекст, давая, таким образом, возникнуть утверждениям и вопросам, которые вообще не могут быть употреблены при помощи какого либо способа речи.

И вот в том, что касается времени, ясно, что в языке имеется сильная тен денция использовать термины, связанные с «настоящим», в возможно более строгом смысле, так что если эта тенденция осуществляет свой предел, то термины, о которых идет речь, перестают обладать каким либо применени ем или, в лучшем случае, применяются в романах, да притом искусственно.

Ясно также, что некоторые проблемы времени связаны с этим фактом. Нас можно легко убедить употреблять настоящее время с темпоральным наречи ем «сейчас» (точно так же, как прошедшее или будущее со словами «тогда», «в это время» и т. д.) во все более и более строгом смысле;

и если мы пол ностью поддадимся на это давление, наши обыденные речевые навыки будут дезорганизованы. Наше употребление настоящего времени и временного на речия «сейчас» не является слишком строгим в обыденных обстоятельствах:

мы готовы сказать, даже в случаях, которые имели место некоторое время на зад, что они происходят сейчас, например, когда мы говорим: «Сейчас пели National Anthen», «Сейчас проходили дерби» и т. д. И вот настоящее время 62 Дж. Н. Финдли и временное наречие «сейчас» может быть своего рода речевой формой, ко торую мы стремимся использовать все более и более широко, так что мы в конце концов можем с легкостью убедить себя сказать: «История Англии сей час прекращает свое течение» или «В настоящее время происходит тепловая смерть Вселенной». Мы далее в состоянии дать убедить себя разрешить, что нечто в целом не может произойти сейчас, пока все его составляющие части тоже не происходят сейчас: Джон сейчас действительно поет «Magna Сarta», жизнь на Земле действительно существует и так далее. Проблемы, которые этот способ говорения может возбудить, могут быть вполне серьезными. Ес тественное развитие речевых форм, которые мы рассматривали, не лежит, разумеется, в этом направлении. Мы скорее стремимся, если на нас надавят, использовать настоящее время и временное наречие «сейчас» все более и бо лее узко: так, если нам скажут, что «Теперь поет National Anthen» и кто то спросит : «Но что они поют вот непосредственно сейчас?», мы не расшири ли бы нашу референцию, чтобы покрыть весь вечерний концерт, но сузили бы ее, чтобы применить ее к некоторой мелодии, фразе, слову или ноте. И вот пока наши тенденции лежат в этом направлении, нас легко можно убе дить давать реплики о том, что нечто, что занимает время, которое можно воспринять, происходит сейчас. Мы можем дать себя встроить в допущение, что это «потерянный» и «неточный способ говорения». И, возможно, это нас воодушевит, если нам гарантируют, что подлинно строгий говорящий не стал бы использовать подобные формы речи за исключением того случая, когда событие было столь коротким, что оно вообще не заняло никакого вре мени. Таким образом, мы можем воодушевить человека вначале допустить, что ничего из того, что было в прошлом, ничего из того, чего более нет, а по том сказать об этом, что оно произошло сейчас. Затем мы можем заставить его принять дополнительный принцип, в соответствии с которым ни о чем из того, часть чего лежит в прошлом, нельзя сказать, что оно происходит сейчас. Затем мы можем убедить его гарантировать относительно любого происшествия, которое «занимает время», что оно не происходит «все сра зу», но по частям, которые происходят одна за другой, и что, когда любая из этих частей происходит, все остальные части либо уже произошли, либо только произойдут. Тогда становится легко доказать, что ни об одном собы тии, которое имеет протяженность во времени, нельзя сказать, что оно име ет место, и что только о его частях можно с полным правом сказать, что это такие части, которые вообще не занимают никакого времени. Характерный исторический пример этого аргумента содержится в «Исповеди» Августина (Кн. XI:

19, 20): «Сто лет настоящего времени — это долго? Посмотри сначала, могут ли все сто лет быть в настоящем? Если из них идет первый год, то он и есть настоящее, а остальные девяносто де вять — это будущее, их пока нет. Если пойдет второй год, то один окажется уже в прошлом, дру гой в настоящем, а остальные в будущем. Возьми, как настоящий, любой год из середины этой сотни: бывшие до него будут прошлым, после него начнется будущее. Поэтому сто лет и не мо гут быть настоящим. Посмотри дальше: тот год, который идет, будет ли в настоящем? Если идет первый его месяц, то остальные — это будущее;

если второй, то первый — это прошлое, осталь ных месяцев еще нет. Следовательно, и текущий год не весь в настоящем, а если он не весь в нас тоящем, то и год не есть настоящее. Двенадцать месяцев составляют год;

из них любой текущий и есть настоящее;

остальные же или прошлое или будущее. А, впрочем, и текущий месяц не нас тоящее;

настоящее — это один день;

если он первый, то остальные — будущее;

если последний — Л ОГОС 5 ( 44) 2004 Во всех этих аргументах нас убеждают применить лингвистические прин ципы, которые мы использовали в случае событий сравнительно длительной протяженности, к событиям очень короткой протяженности;

мы не обязаны это делать, но на нас можно легко надавить, чтобы мы «соответствовали» этой манере, ведь нет ясных различий между длинным и коротким. Но ре зультат принятия подобного прессинга — это преобразование обычного спо соба говорения в такой, который не имеет употребления. Ибо очевидно, что все события, на которые мы можем указать (в некоем обыденном значении слова «указать»), занимают время, и что само указание занимает время, так что, если единственные события, о которых мы можем сказать «Это проис ходит сейчас», — это события, которые не имеют временной протяженнос ти, то не существует событий, на которые мы могли бы указать и сказать «Это происходит сейчас». Но, конечно, из этого не следует, что фразам и предло жениям, не имеющим временной протяженности, не может быть придано ясного и полезного значения: ясно, на самом деле, что очень отчетливое и полезное значение должно быть им дано, например, целым рядом математи ков и философов. Но ясно также и то, что эти новые формы речи, могут, во первых, служить лишь для дезорганизации речевых привычек и что, когда это кончается, мы можем оказаться неспособными дать какое либо ясное и полезное значение словосочетанию «событие не имеет временной протя женности»;

мы можем стремиться говорить о них так, как если бы они были событиями, на которые мы можем указать, в том смысле, в коем мы можем указать на события, имеющие временную протяженность, и в дальнейшем бездумно наделять их многими свойствами событий, которые имеют протя женность во времени. Такой способ говорения, ясное дело, может привести к возникновению вопросов, на которые невозможно будет ответить.

После этого предварительного рассмотрения одного из источников на ших временных трудностей, мы можем вернуться к августинианской пробле ме, которая рассматривается в одиннадцатой книге «Исповеди». Здесь целе сообразно процитировать следующий фрагмент: «Как мы можем говорить о чем либо, что оно занимает долгое время или короткое время? Как может время иметь протяженность? И как эта протяженность может быть измере на?» Что же это было, можем спросить мы, что Августин находил столь труд ным в идее протяженности и измерения времени? Ну, мы можем разграни чить три аспекта этого замешательства, которое служит основанием любого другого замешательства. Он находил трудным, в первую очередь (как можно то остальные прошлое;

если любой из средних, он оказывается между прошлым и будущим. Вот мы и нашли, что долгим можно назвать только настоящее, да и то сведенное до однодневного срока. Расчленим, однако, и его: ведь и один день в целом — не настоящее. Он состоит из ноч ных и дневных часов;

всего их двадцать четыре. По отношению к первому часу остальные — бу дущее;

по отношению к последнему — прошлое;

по отношению к любому промежуточному быв шие до него — прошлое;

те, которые наступят, — будущее. И самый этот единый час слагается из убегающих частиц: улетевшие — в прошлом, оставшиеся — в будущем. Настоящим можно наз вать только тот момент во времени, который невозможно разделить хотя бы на мельчайшие части, но он так стремительно уносится из будущего в прошлое! Длительности в нем нет. Если бы он длился, в нем можно было бы отделить прошлое от будущего;

настоящее не продолжает ся. Где же то время, которое мы называем долгим» (Здесь и далее тексты из Августина приводят ся по изданию: Августин Аврелий. Исповедь. М.: Республика, 1992. — Прим. перев.).

64 Дж. Н. Финдли предположить), понять, как события, которые не имеют протяженности во времени, могут быть «добавлены» к событиям, которые имеют временную протяженность3. Эта трудность не является специфической для наших раз мышлений о времени, но применима равным образом и к пространству. Ка жется абсурдным говорить, что совокупность событий, протяженность каж дого из которых равна нулю, будучи собранными вместе может обрести про тяженность большую, чем ноль. Эта материя может быть рассмотрена в бо лее сильных терминах. Мы склонны говорить, что, если протяженность со бытий сводится к нулю, «то от них ничего не остается», что они «просто нич то»4. Мы можем рассматривать это как одну сторону августинианской проб лемы. Вторая, несколько иная проблема состоит в том факте, что места действия любого события, которое имеет временную протяженность, никог да не совпадают. Но абсурдно говорить о количестве вещей, которые никог да не происходят одновременно, но всегда врозь, что они иногда могут быть эквивалентны чему либо или формировать целое какого либо типа: это было бы подобно тому, как если бы кто то попытался построить дом при помощи кирпичей, которые все время отталкивали бы друг друга, так что каждый из них отодвигался бы, когда другой приближался к нему. По крайней мере, ка жется, никто не смог бы построить дом без какого либо временного интерва ла. Но августинианская проблема имеет свою третью сторону, которая, ка жется, тоже отчасти его беспокоила: если мы измеряем временной интервал, то мы должны измерять нечто, лишь чье исчезающее сечение имеет реаль ность: все остальные его части, которые дают его ширина и объем, либо еще не существуют, либо уже не существуют. И вот довольно трудно усвоить, как мы можем измерять что либо, что больше не существует, что «прошло и быльем поросло», о чем мы пытаемся сказать, что это «просто ничто». И так же трудно понять, как мы можем измерять нечто, чего еще нет, что еще толь ко ожидается, что мы точно так же пытаемся описать как «ничто». Это все равно, как измерять здание, которое в целом еще существует, но существен нейшая часть которого разрушена бомбой. В такой ситуации мы бы не стали измерять здание, и, кажется, что именно в таком же положении мы находим ся относительно временной протяженности5.

Мы укажем теперь вкратце на несколько способов — существует неопреде ленно большое число таких способов, — при помощи которых мы могли бы из бежать этих августинианских путаниц. Мы можем, прежде всего, отклонить весь аргумент в целом, аргумент, вследствие которого мы были вынуждены сказать, что существует некоторое количество событий, которые не имеют временной протяженности, и что только они могут быть подлинным настоя щим. Мы можем отказаться от того, чтобы говорить, что определенные собы Августин: «Настоящее не имеет протяженности.... Где же то время, которое мы называем дол гим?» См. цитату выше.

Августин: «Настоящее оказывается временем, только потому, что оно уходит в прошлое. Как же мы говорим, что оно есть, если причина его возникновения в том, что его не будет!» Августин: «В каком же промежутке измеряется время, пока оно идет? В будущем, откуда оно приходит? То, чего еще нет, мы измерить не можем. В настоящем, через которое оно идет?

То, в чем нет промежутка, мы измерить не можем. В прошлом, куда оно уходит? То, чего уже нет, мы измерить не можем».

Л ОГОС 5 ( 44) 2004 тия чрезвычайно коротки, что любая из их частей находится в прошлом или будущем;

в нормальном случае мы действительно не употребляем прошедшее или будущее время в разговоре о частях чрезвычайно коротких событий, од новременных по отношению к нашему употреблению. С другой стороны, мы можем сказать, что некоторые достаточно короткие события могут быть «представлены как целое», хотя наибольшее количество его частей это прош лое или будущее;

такой подход тоже находится в согласии с обыденным упот реблением, так как мы говорим, что многие довольно длительные события происходят в настоящий момент, хотя о некоторых отдаленных частях этих событий мы бы скорее говорили в прошедшем или будущем времени. Или опять таки мы можем отрицать — как Уайтхед в своей доктрине эпохальной протяженности, — что определенные очень короткие события приходят к су ществованию часть за частью. Фактически не существует ясного эмпиричес кого значения, которое можно было бы придать предположению о том, что все события приходят к своему осуществлению часть за частью, поскольку здесь должен с необходимостью быть установлен предел делимости события человеческим суждением или инструментом. Или опять таки мы можем выб рать следование определенным линиям развития языка и сказать относитель но очень коротких событий, что они «вообще не имеют протяженности во времени», тем самым исключая идею деления на части с самого начала.

Желательно в нашем случае, чтобы слова были консистентны, но неже лательно делать из консистентности фетиш. Консистентность в языке обя зательна, если она означает, что мы в данном контексте становимся жерт вой конфликтов: что мы пытаемся сказать что либо, если мы, в то же время, стремимся не говорить этого. Консистентность также весьма желательна, если она подразумевает, что мы бываем ведомы аналогией с вещами, о кото рых мы говорим в различных контекстах;

в отсутствии некоторой степени такой консистентности все языки станут произвольны и коммуникация бу дет невозможной. Но консистентность совершенно нежелательна, когда она становится жупелом, когда она заставляет нас говорить нечто в одном контексте только потому, что мы сказали это в другом, более или менее ана логичном контексте, и если она затем приводит нас к тому, чтобы говорить в дальнейшем вещи, которые смущают и запутывают нас.

Вот так далеко мы преследовали линию, которая разворачивает диалекти ку, обнаруженную августинианской проблемой. Поступая так, мы отказыва емся придавать смысл фразе «события, которые не имеют протяженности во времени» и не обязаны говорить, что только они в подлинном смысле прису тствуют в настоящем. Представим, тем не менее, что мы, тронутые этой диа лектикой или по причинам научного удобства, решили принять этот разго вор «о моментально присутствующем в настоящем», — как тогда мы будем иметь дело с различными аспектами августинианской проблемы? Что касает ся первого аспекта, построения целого, которое имеет протяженность вне своих частей, не обладающих протяженностью, мы можем просто указать на то, что здесь смешиваются обыденный смысл, в котором кучка денег состо ит из монет, с новым смыслом, в котором некое событие, которое имеет протяженность во времени, может быть построено на основе событий, не имеющих такой протяженности. Потому что как нельзя испытать судьбу, де 66 Дж. Н. Финдли лая нулевую ставку, так невозможно построить измеряемую протяженность из частей, которые не имеют протяженности. Но эти ситуации совершенно различны;

никто не засвидетельствовал промежуток времени, который был бы построен из отдельных случаев, как он может свидетельствовать, что куч ка денег состоит из монет;

и первое вообще невозможно вообразить так, как можно вообразить второе. Следовательно, если мы хотим говорить о «собы тиях, не имеющих протяженности во времени», мы вполне свободны, чтобы зафиксировать то, что может быть о них сказано, а это означает, что мы мо жем просто установить правило, в соответствии с которым события, имею щие протяженность во времени, созданы таки из событий, которые такой протяженности не имеют. И, однажды избежав заводящую в тупик картину, мы обнаружим, что никакой проблемы нет. Мы можем тем же способом избе жать трудностей, которые возникают из за тенденции говорить, что собы тие, которое не имеет протяженности во времени, будет «просто ничем». Ли бо мы должны умерить это стремление, — которым мы вовсе не обязаны быть ангажированы, — либо быть готовыми сказать, что определенные части ре альных временных целых являются просто ничем и что лишь ничто во вре мени может иметь определенные свойства. Этот способ разговора, без сом нения, разрушит наши привычки и повлечет опасные последствия, но, поп рактиковавшись в нем немного, мы найдем его не таким уж сложным.

Второй аспект августинианской проблемы включает сходную путаницу. По тому что было бы абсурдным говорить об определенных целостностях — до мах, горах или библиотеках, например, — что они существовали и их можно было измерить, хотя их части не были никогда вместе, и мы полагаем, что бы ло бы абсурдным говорить то же самое о событиях. Но факт остается фактом:

мы не стали бы говорить, что некоторые из вещей, которые мы называем час тями, могут конституировать вещи, которые мы называем целым;

до тех пор пока они присутствуют вместе в настоящем, мы не обязаны этого говорить в случае других вещей, которые мы тоже называем частями и целыми. Потому что в том смысле, в котором части это части, а целые — целые, и первые фор мируют последние, нужно взять за правило различать два класса случаев: мы можем сказать, что мы имеем дело с двумя совершенно различными типами частей и целых. И мы действительно вводим такое правило;

ибо мы полагаем нонсенсом — говорить о событии, имеющем временную протяженность, что его части присутствуют в настоящем вместе. И мы осознаем различие между двумя классами случаев, говоря о сосуществующих частях в одном классе случа ев и о последовательно сменяющих друг друга частях в другом классе: последо вательные части целого это фактически такие части, которые не нуждаются в том, чтобы сосуществовать вместе. Но если мы чувствуем себя совершенно неприспособленными для того, чтобы назвать целым что либо, чьи части не сосуществуют вместе, мы можем просто ввести правило, в соответствии с ко торым вещи могут обладать величиной, хотя они не являются целыми.

Что касается третьей трудности Августина — как мы можем быть способны ми измерять нечто, что отчасти уже в прошлом, — мы вновь предложим нес колько альтернатив. В первом случае мы можем отказать в аналогии между из мерением сосуществующего целого, как, например, дом, который в этом смыс ле не может быть измерен, если какие то его части покоятся в прошлом, и из Л ОГОС 5 ( 44) 2004 мерением последовательного целого, такого, как происходящее событие, ко торое должно иметь части в прошлом. Или мы можем последовать неким дру гим тенденциям языка и сказать, что мы имеем последовательность в настоя щем, что определенные события, которые не слишком велики по протяжен ности, в состоянии присутствовать в настоящем как целые и, стало быть, могут быть измерены. Другие длительные события могут быть тогда измерены пос редством более коротких и измеряемых событий, входящих в их историчес кую память. Или если нас беспокоит «ничтойность прошлого», мы должны помнить, что нас никто не заставляет говорить, что прошлое это ничто: мы мо жем, если захотим, наделить его существованием или субсистенцией или при дать ему какой то другой удобный статус. Нас беспокоит «ничтойность прош лого», поскольку она останавливает наши поиски каких либо фактов прошло го, потому что ничтойность, подобно детям холостяка, останавливает наш воп рос об их возрасте или появлении на свет. Но здесь имеется так много ясных и согласованных способов достижения того, что произошло в непосредствен ном или удаленном прошлом, что было бы нонсенсом рассматривать прошед шие события с позиций детей холостяка. Но если «существование» в прошлом cобирается достичь нас посредством некоторого приема, ожидающего или по сещающего прошлое, примерно так, как мы могли бы оживить утопленника или посетить Палермо, тогда, может быть, лучше продолжать говорить, что прошлое это ничто, разрешая, так или иначе, что оно может быть измеримым целым, которое имеет определенные части, представляющие собой ничто.

Головоломки Августина ведут естественным путем к проблемам Зенона или, скорее, к определенному затруднению чрезвычайно общего характера, кото рое кажется включенным во все Зеноновы парадоксы. Такова трудность в по нимании того, как нечто может произойти, если до него должно было прои зойти что то еще, а до этого должно было произойти что то еще и так далее до бесконечности. Если мы представим время континуальным и бесконечно дели мым, мы также почувствуем себя обязанными сказать, что прежде чем некото рое событие закончилось, должно было закончиться бесконечное множество предыдущих событий, а это, кажется, означает, что ни одно событие не может никогда закончиться. Мы оказываемся в положении бегуна с факелом, кото рый хочет передать свой факел другому бегуну А, но А говорит, что он может взять эстафету лишь от В, который сказал ему, что он сможет взять ее от С, ко торый сказал ему, что он может взять ее только от D, и так далее до бесконеч ности. Или мы оказываемся в положении человека, который хочет взять ин тервью у министра и которого министр информирует, что он должен сначала обсудить это дело с секретарем, который информирует его, что он должен об судить это сначала с главным советником и т. д. и т. д. Наш бегун очевидным об разом никогда не сможет передать свою эстафету, а наш интервьюер, очевид но, никогда не увидит своего министра, и это выглядит так, как если бы все со бытия включали в себя одну и ту же безнадежную трудность. Трудность, кото рую мы представляем, конечно, не тождественна ни одной из исторических го ловоломок Зенона: во всех них трудности, связанные с протяженностью, ус ложнены введением изменения и движения. Но ясно, что все эти головоломки могли бы заявить о себе как об имеющих дело с событиями безотносительно к тому, изменяются ли эти события или остаются неизменными, а также безот 68 Дж. Н. Финдли носительно к тому, включают ли они движение или нет. Слива, продолжающая висеть на дереве определенный период, позволяет менее драматично разре шить философскую путаницу того же рода, что и стрела летящая по воздуху.

Более того, когда мы решаем проблему Зенона в пространственной и других обертках, ее важность становится яснее. Потому что она не является по суще ству проблемой пространства или количества, но лишь проблемой времени:

она в чем то является проблемой пространства или количества, но в главном — лишь времени: это так, потому что лишь движение сукцессивно, потому что бесконечность положений должна проходить до любого последующего поло жения, так что возможность такого движения, кажется, совершенно исключе на. Если бы бесконечные стадии движения могли существовать одновременно, как части куска пространства, мы бы не чувствовали никаких проблем в том, что число их бесконечно. Поэтому глупо воображать, что мы можем встретить головоломки Зенона при помощи новой теории континуума или фактами бес конечных конвергентных числовых рядов (такая точка зрения высказывалась Уайтхедом;

см. «Процесс и действительность», с. 95). И проблема приобретет наиболее мучительную форму, если мы разрешим, чтобы обыденные события имели конечные части, не обладающие протяженностью во времени. Посколь ку для таких частей кажется наиболее естественным сказать, что ни одна из них не может быть последней по отношению к другой, и если это однажды произнесено, то трудно понять, как любая конечная часть может когда нибудь пройти или быть замененной другой частью. Потому что прежде чем такая часть сможет быть заменена другой сходной частью, она должна быть замене на бесконечным числом других сходных частей. Наше допущение, кажется, ос тавляет нас с миром, неподвижным и парализованным, где каждый объект и процесс, как стрела Зенона, все еще застыли на одном месте по той простой причине, что у них нет способа пройти через другие моменты.

Как и ранее, мы можем рассмотреть наши трудности различными спосо бами. В первую очередь, мы можем отрицать, что слишком короткие собы тия так же членимы, как длительные события: понятие о делимости всех со бытий, во всяком случае, не имеет ясного смысла. Такова линия, которой придерживается профессор Уайтхед, заставляющий время течь в «недели мых каплях» и говорящий, что это «прозрачная последовательность эпохаль ных протяженностей». Но мы можем придать всему этому разговору о собы тиях и бесконечной делимости последовательный гораздо менее радикаль ный смысл, считающийся с очевидными фактами нашего опыта, а именно:

что вещи случаются и что фазы переживаются, что мир не является непод вижным и что нам редко предоставляется возможность обдумывать способы прохождения по новым стадиям. Бесконечные события, которые должны по являться перед тем, как данное событие произойдет, не похожи на обычные события, которые мы видим и на которые показываем, о которых абсурдно было бы сказать, что бесконечный ряд чисел когда нибудь заполнится до кон ца. Это события нового типа, которым должно быть произвольно придано некое значение. И поскольку мы должны придавать значение этим событи ям, это наше дело — понимать, что они не означают ничего, что бы противо речило нашим проторенным путям говорения о вещах. И как только мы отк рываем их картиноподобную живость, мы также открываем их загадочный Л ОГОС 5 ( 44) 2004 характер. Наша проблема также исчезает, когда мы замечаем, что даже быть «безнадежно неподвижным», «обдумывать прохождение по новым стадиям», были бы одними и теми же (если бы вообще это было чем то) ситуациями, ко торые заканчивались и требовали временной протяженности. Наша пробле ма поэтому берет за основу ту самую вещь, которую находит столь трудной.

Мы поворачиваем нашу дискуссию от этих августинианских и зенонианс ких трудностей к различного рода временным головоломкам, совершенно не связанным с нашим стремлением использовать настоящее время в более уз ком и строгом смысле. Мы рассмотрим вкратце наиболее общий эффект удив ления, который находит нечто «невразумительное» или «противоречивое» во времени и изменении. «Как это возможно», любим мы иногда спрашивать, «чтобы все объекты и люди вокруг нас уходили в прошлое и чтобы новый по рядок объектов и людей таинственно возникал из будущего». Удивлению тако го рода наиболее сильно подвержен процесс быстрого изменения: мы пора жаемся вещам, которые не имеют постоянного качества для какой либо дли ны времени, хоть сколько нибудь короткой. Сходная путаница мучает нас в от ношении к «истинам» или «фактам»: мы поражаемся, как то, что происходит, может больше никогда не произойти, или как то, что было ложно тогда, мо жет стать истинным сейчас, и так далее. На этой неделе персики в нашем са ду не цветут;

на следующей неделе мы обнаруживаем, что они зацвели;

на сле дующей неделе мы находим, что они уже не цветут, а завяли: в определенных фреймах нашего рассудка мы обнаруживаем эту особенность труднопостижи мой. Наша трудность относительно изменения может также быть выражена в терминах «событий» и их «свойств» — «прошлости», «настоящести», и «буду щести», форма, в которой эта проблема была предложена МакТаггартом. Мы удивляемся, как это происходит, что события, которые вначале были отдален ным будущим, становятся более близким будущим, как они в конце концов ста новятся настоящим и как из настоящего переходят в прошлое и как они ста новятся все более и более отдаленным прошлым. МакТагггарт ясно показал, что мы не можем решить эту проблему (если это вообще проблема), взяв за ос нову «различные времена», в которых события являются настоящими, про шедшими и будущими до тех пор, пока они сами (что бы под ними ни подразу мевалось) имеют место в прошлом, настоящем и будущем, и, таким образом, мы включаем самую сложность, которую они вызываются устранить.

И вот трудно понять, если мы остаемся на некоем обыденном нерефлек тивном уровне сознания, в чем состоит проблема, которая возникает для тех, кто говорит, что они не могут понять, как то, что имеет место в одном време ни, не имеет места в других временах, или что они не могут понять, как собы тие в будущем переходит в событие в прошлом. Как мы указали в начале этой статьи, было бы возможно решить эти трудности, указав на некоторые обы денные события вокруг нас, например, ныряние человека, и, как это бывает, говоря: «Сейчас он еще не ныряет», «Сейчас он ныряет», «Сейчас он уже больше не ныряет» или другие подобные фразы. И если бы человек был ре ально озадачен нашим словоупотреблением в такой ситуации, ему не предс тавило бы больших трудностей усвоить его. У нас обычно не возникает труд ностей в знании того, что сказать о событии, когда оно происходит, и не воз никает тенденции сказать или ни сказать одну и ту же вещь в данном конте 70 Дж. Н. Финдли ксте, своего рода непоследовательность, которая редко бывает желательной.

Иногда, когда изменение происходит быстро, мы можем обнаружить расте рянность, говорить ли, что нечто является или не является желтым, или яв ляется ли оно или было желтым: с нашей стороны может также возникнуть тенденция сказать и то и другое или не сказать ни того ни другого. Но все это означает только, что мы потеряли устойчивый и удовлетворительный спо соб говорения о чрезвычайно быстро изменяющихся вещах. Однако в случае изменения, которые не так быстры, мы находим себя вполне свободными от противоречия или путаницы. Прежде чем событие происходит, мы говорим (если очевидно, что оно еще не произошло), что оно еще не произошло, но что оно произойдет;

в то время, когда оно происходит, мы говорим, что оно сейчас происходит, что оно не прекращает происходить или что оно вот вот произойдет, а после того, как оно произошло, мы говорим, что оно произош ло, что оно больше не происходит, что оно не собирается происходить. Уста новление в словах этих семантических правил, как может показаться, идет по кругу, но выученные в непосредственной связи с конкретной ситуацией, они в целом становятся понятны. И наши конвенции относительно грамма тических времен так хорошо работают, что мы практически в них черпаем материал для формальных исчислений. Но если все так прекрасно определе но, откуда берется пространство для головоломок и путаницы?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны указать на определенное стремление, которое в некотором смысле заполняет весь наш язык. Мы хотим иметь в своем языке только утверждения такого типа, которые не являются зависимыми в отношении их истинности или ложности от каких бы то ни бы ло обстоятельств, при которых эти утверждения произносятся. Мы не хотим иметь утверждение, которое мы называем «правильным» и «оправданным фактами», когда оно делается одним лицом, и неправильным, когда оно дела ется другим лицом и должно быть заменено некоторым другим утверждением.

Точно так же мы не хотим утверждения, которое мы называем «правильным», когда оно сделано в одном месте, и неправильным, когда оно сделано в другом месте, и должно быть заменено некоторым другим утверждением. Существу ют также случаи, когда мы чувствуем нечто в том же роде в связи со времени, в котором мы делаем утверждение: если мы правы, говоря нечто в определен ное время, то мы иногда чувствуем, что мы должны быть правы, говоря то же самое во всех других временах. Это означает, что мы противостоим, в опреде ленных фреймах сознания, даже легким систематическим переменам грамма тического времени, которые претерпевают утверждения, когда они перехо дят из одного периода в другой. Мы можем выразить наше общее стремление, сказав, что мы хотим, чтобы наши утверждения были независимы от «внеш них обстоятельств» в отношении их истинности и ложности: «факты» долж ны быть стабильными независимо от того, истинно ли то, что мы говорим, и больше ничего не должно приниматься во внимание. Но такой способ говоре ния был бы всерьез никому не нужным, потому что он зависит от типа языка, на котором мы говорим, независимо от того, имеются ли еще при этом внеш ние обстоятельства. Если мы говорим на языке, в котором утверждения, раз решенные в одном месте, систематически отличаются от утверждений, разре шенных в другом месте, то в таком языке внешние обстоятельства не будут ре Л ОГОС 5 ( 44) 2004 шающими в вопросе о том, сделано ли истинное или ложное суждение, в зави симости от того, было ли оно сделано здесь или там. И те, кто пользуется та ким языком, совершенно законно протестовали бы против того, чтобы «неч то было выброшено другими языками», которые игнорируют все локальные обстоятельства употребления. Но суть в том, что мы действительно частично говорим вещи, которые могут переходить от одного человека к другому, от од ного места к другому, от одного времени к другому, без всякого изменения их истинностного значения, и мы смотрим на вещи с этой точки зрения, когда говорим, что время, место и говорящий являются внешними обстоятельства ми и требуем от наших утверждений, чтобы они игнорировали их.

И вот побуждение, стоящее за этими строгостями, кажется просто побуж дением, направленным в сторону более адекватной коммуникации, которая является фундаментальным импульсом, поддерживающим существование языка. Мы готовы принести в жертву локальный и персональный колорит или периодически меняющийся вкус, чтобы наши утверждения могли быть вручены неизменными другим людям, которые по другому ориентированы или находятся в других ситуациях по отношению к нам. Но это не та жертва, которая дает пищу для возникновения наших путаниц: если мы всегда гово рим строго в третьем лице о ком бы то ни было, включая себя самого, если мы избегаем наречий «здесь» и «там», если мы очистим наш язык от грамматичес ких времен и будем говорить исключительно в терминах дат и вневременных причастий, мы никогда не будем вовлечены в трудности. И в научных целях возможно и даже желательно, чтобы мы говорили именно в такой манере. Од нако наша трудность возникает потому, что мы пытаемся общаться таким спо собом, а это нелегко;

мы чувствуем, что что то стоящее, важное пропускается и пытаемся сочетать наш старый способ говорения с новым. Так МакТаггарт первым предложил нам порядок событий, в котором нет различий между прошлым, настоящим и будущим, но есть лишь различия между раньше и поз же, в котором каждое событие всегда является событием определенного рода и всегда занимает одно и то же положение во времени пространстве: затем он соскальзывает обратно в другой способ говорения, в котором события явля ются в настоящем, прошлом и будущем и всегда изменяют эти модальности. И его попытка сочетать эти способы говорения в результате дает вопрос на ко торый нет ответа: как может одно событие иметь несовместимые свойства — быть прошлым, настоящим и будущим? В то время как, если мы говорим на обыденном языке, мы никогда не станем говорить таких вещей одновремен но, а если мы говорим на искусственном безвременном языке, то вопрос не может и возникнуть, до тех пор пока не возникнут модальности, о которых шла речь. Это как если человек пытался бы заменить употребление личных местоимений таких, например, как «я», «ты», «он» и т. д., в языке, в котором все, что может быть сказано с истинностью одним человеком, может быть сказано с истинностью всеми другими людьми, и тогда бы он встал лицом к ли цу к вопросу «Как может одно и то же лицо быть и я, и ты, и он?» Но посколь ку мы видим источник этой путаницы, мы с легкостью преодолеем ее.

Перевод с английского Вадима Руднева 72 Дж. Н. Финдли




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.