WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |

«ББК 87.3 Д28 РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ» Редколлегия серии: ...»

-- [ Страница 8 ] --

пред¬ писывая пользоваться основоположением: Необходимо всячески остерегаться допускать в качестве истины то, что мы не имеем возможности подкрепить соответствующим доказательством, он не раз нарушает этот закон, безнака¬ занно и бездоказательно принимая за особенно достовер¬ ные и истинные такие максимы: Чувства нас иногда обма¬ нывают;

все мы грезим;

некоторые безумны и прочее в том же роде.

Отв. 12. Метод не содержит либо ничего верного, либо ничего нового, но в нем очень много лишнего.

Ведь если автор скажет, что под этим своим отрицанием сомнительного он понимает метафизическую (как это име¬ нуют) абстракцию, посредством которой сомнительные вещи рассматриваются только в качестве сомнительных, так что ум абстрагируется от них в тот момент, когда ищет нечто достоверное, придавая тогда этим вещам не большее значение, нежели вещам ложным, — слова его будут верны, но совсем не новы, ибо такая абстракция не являет ничего нового: она стара как мир и свойственна всем философам до единого.

Если он с помощью такого отрицания сомнительного хочет изгнать это последнее, так, чтобы оно считалось и именовалось ложным, а противоположное ему — истин¬ ным, он говорит нечто новое, но вовсе не верное, и такое от¬ рицание будет хотя и чем-то новым, однако незаконным.

Если он скажет, что на основе сильных и веских доводов делает такой достоверный и очевидный вывод: «Я — мыс¬ лящая вещь, и поскольку я мыслю и притом не являюсь ни умом, ни душой, ни телом, но вещью настолько отчуж¬ денной от всего этого, что я могу быть постигнут до пости¬ жения этих вещей, подобно тому как постигается животное, или вещь чувствующая, до постижения вещи, которая ржет, рычит и т. д.», он выскажет нечто верное, но не новое, ибо это звучит со всех кафедр, с коих красноречиво дока¬ зывается всеми, кому не лень, что некоторые живые су¬ щества мыслят;

и если мышление охватывает собой и чув¬ ство (так что мыслит тот, кто чувствует, видит и слышит), то это твердят все, кто приписывает животным чувство, иначе говоря, все люди без исключения.

Если он скажет: «Я доказал с помощью сильных, проду¬ манных доводов, что я действительно существую как мыс¬ лящая вещь и субстанция и, пока эта вещь существует, поистине нет ни ума, ни тела, ни души», он выскажет тем самым нечто новое, но неверное, все равно как если бы он сказал, что существует животное, но нет ни льва, ни волка и т. д.

Если он скажет, что мыслит, т. е. постигает, желает, во¬ ображает и чувствует, причем мыслит так, что посредством акта рефлексии вдумывается в это свое мышление и его созерцает, или, иначе говоря, знает и рассматривает себя в процессе мышления (что поистине означает осознавать себя и обладать сознанием какого-то акта) — а это являет¬ ся свойством сверхматериальной способности или вещи, т. е. вещи абсолютно духовной, — и, таким образом, он ока¬ зывается умом или духом, в этом случае он скажет то, чего пока еще не сказал, но что должен был бы сказать и чего я от него ожидал;

часто — да, очень часто — замечая эти его бесплодные родовые муки, я порывался вставить: без¬ условно, он говорит нечто верное, но не новое, ибо мы ког¬ да-то слышали это от наших наставников, те — от своих, и так, полагаю я, до самого Адама.

Далее, если он это и скажет, сколько останется еще нерешенных вопросов! Сколько излишнего многословия!

Сколько пустой болтовни! Сколько замысловатых ухищре¬ ний ради бахвальства и надувательства! К чему все эти об¬ маны чувств, иллюзии грезящих, нелепые выходки безум¬ цев? И где предел этому отрицанию, настолько суровому, что в остатке у нас оказывается лишь самая малость? К чему столь длительные, столь затянувшиеся блуждания по чужим берегам и уделам, вдали от чувственных восприя¬ тий, посреди призраков и теней? Что все это дает для уста¬ новления бытия Бога — словно оно не может быть твердо установлено, если до того не перевернуть вверх дном весь мир? Для чего столь великая мешанина мнений, когда ста¬ рые отвергаются, вводятся новые, а затем отбрасываются и эти и вновь принимаются старые? Быть может, как в былые времена каждому божеству, например Благой богине и ее спутнику, а также всем остальным, посвящались особые обряды, так и здесь, в этом новом культе, учреждаются новые таинства? Но почему бы этому методу, отбросив прочь все уловки, не выставить на всеобщее обозрение истину в таких ясных, прозрачных и кратких словах: «Я мыслю, обладаю сознанием своего мышления, а значит, я — ум»?

Наконец, если он скажет, что постигать, желать, вообра¬ жать и чувствовать, т. е. мыслить, настолько свойственно уму, что вообще ни одно животное, кроме человека, не мыс¬ лит, не воображает, не чувствует, не видит и не слышит (и т. д.), то он выразит нечто новое, но не верное;

притом это будет впустую и не вызовет у нас признательности — разве только он приберегает что-то глубоко от нас скры¬ тое (ведь это — единственное его прибежище), что в свое время он явит, как из волшебного фонаря, нашему изум¬ ленному взору. Но доколе мы можем этого ожидать, чтобы не впасть в полное отчаянье?

Ответ последний. Я полагаю, ты здесь дрожишь за свой метод, который ты любишь и лелеешь (я тебе это прощаю), который нежно целуешь как свое ненаглядное детище. Ты опасаешься, как бы после обвинения его в стольких грехах (сам видишь — он повсюду дал трещины и течь) я не предал его древнему остракизму. Не бойся, я тебе друг. Я превзойду твои ожидания либо поистине их обману: я буду молчать и выжидать. Я тебя знаю, знаю остроту и проницательность твоего ума. Как только у тебя появится время для размышления, и особенно когда ты в тайном уединении вновь обратишься к своему преданному тебе анализу, ты отрясешь с него прах, смоешь грязные пятна и явишь нашему взору чистый и отточенный метод.

Сейчас же удовольствуйся этим и продолжай дарить мне внимание, пока я продолжаю отвечать на твои вопросы;

исходя из них, я, стремясь к полноте и краткости, лишь слегка коснулся здесь ума, ясного и отчетливого понятия, истины и лжи и т. д.;

однако ты сам умеешь отобрать то, что разумным людям кажется лишним, и...

ВОПРОС ТРЕТИЙ Можно ли воскресить этот метод Ты спрашиваешь, в-третьих... Более ничего преподоб¬ ным отцом не было прислано. Когда у него стали просить остальную часть, он ответил, что не располагает больше досугом для сочинительства. Однако наша обязанность — не упускать из его писаний ни единого слога.

ПРИМЕЧАНИЯ Я считал бы одно лишь обнародование этого выдающе¬ гося суждения относительно моего метода исследования истины (каковы бы ни были его качества) достаточным, чтобы обнаружить лживую нелепость упомянутой критики, если бы последняя принадлежала малоизвестному лицу. Но поскольку ее автор занимает столь заметное положение, что людям трудно поверить, будто он либо не владеет своим рассудком, либо настолько лжив, злоречив и бесстыден, я, дабы его чрезмерно раздутый авторитет не повредил оче¬ видной истине, прошу читателей припомнить, что выше, до этих последних его ответов, он не сумел выдвинуть против меня ни одного доказательного соображения, но пускал в ход лишь нелепейшие шутки с целью выставить в смешном свете мои суждения и показать, что они не заслуживают критики. Теперь же в своих ответах он даже не пытается что-либо доказать, но лживо подразумевает, будто все, что он мне приписал, он уже раньше подверг доказательному разбору;

и дабы справедливость его суждения была очевид нее, он уверяет, что прежде в своих нападках только шу¬ тил, теперь же, при окончательном суждении, он в высшей степени серьезен и строг. В первых одиннадцати ответах он не колеблясь решительно меня осуждает и только в две¬ надцатом ответе пытается рассуждать и проводить различе¬ ния в таком духе: Если он скажет так, он не скажет ничего нового, а если, эдак — ничего верного и т. д. Однако он всю¬ ду рассуждает об одном и том же предмете, рассматривае¬ мом в различных плоскостях: а именно, он ведет речь лишь о том своем вымысле, нелепую безвкусицу которого я пока¬ жу здесь с помощью уподобления.

В различных местах моих сочинений я говорил, что под¬ ражаю зодчим в том отношении, что, когда они стремятся построить прочное здание на почве, в которой камень, гли¬ на или какие-то другие твердые породы засыпаны сверху песком, они сначала роют траншеи и выбрасывают из них весь песок и другие лежащие поверх него или перемешан¬ ные с ним породы, дабы затем воздвигнуть опоры на твер¬ дой почве. Точно так же и я сначала отбросил, подобно пес¬ ку, все сомнительное, а затем, поняв, что немыслимо сом¬ неваться, по крайней мере, в том, что существует сомне¬ вающаяся, или мыслящая, субстанция, я использовал это как скалу, на которой укрепил опоры моей философии. Ав¬ тор же наш напоминает ремесленника-каменотеса, желаю¬ щего прослыть великим мастером в своем городе и потому сильно завидующего архитектору, воздвигающему город¬ скую часовню: он усердно ищет поводов для порицания его труда. Однако, поскольку он так невежествен, что не может ничего понять в его деле, он решается затронуть лишь начатки архитектурного труда, доступные его разу¬ мению. Он замечает, что архитектор начинает с рытья тран¬ шеи и откидывает прочь не только песок и рыхлую землю, но также щепки, осколки камней и другие содержащиеся в песке примеси, дабы достичь твердой почвы и заложить фундамент часовни. Кроме того, он слышит, что на вопрос, для чего тот копает траншею, зодчий иногда отвечает, что земля, по которой мы ступаем, не всегда бывает достаточно твердой для того, чтобы выдержать высокое здание;

особен¬ но же зыбок песок, поскольку он не только подается под давлением тяжкого груза, но и часто смывается проточной водой, следствием чего бывают неожиданные обвалы соору¬ жений, коим он служит опорой;

наконец, поскольку обвалы случаются иногда и в шахтах, шахтеры обычно считают их делом рук лемуров [51], или злых гениев, обитающих под зем¬ лей. Это дает нашему каменотесу повод к вымыслу, будто рев, используемый архитектором как подсобный, применя¬ ется им в качестве основы постройки и будто архитектор считает этот ров, либо камень, найденный на его дне, либо, наконец, нечто воздвигнутое над этим рвом таким образом, что ров остается пуст, самой искомой часовней;

по его уве¬ рениям, архитектор так глуп, что страшится, как бы земля, по которой он ступает, не рухнула под его ногами и как бы ее не взрыхлили лемуры. Быть может, он сумеет убедить в этом нескольких мальчишек или людей, столь не сведу¬ щих в архитектуре, что им покажется новым и неслыхан¬ ным делом рытье рвов для закладки фундамента здания, а потому они и легко поверят россказням знакомого масте¬ ра, коего они сочтут достаточно искушенным в своем ма¬ стерстве, относительно неизвестного им архитектора, о постройках которого они до сих пор ничего не слыхали, а знают только, что он роет рвы;

при этом каменотес будет настолько очарован своей собственной выдумкой, что возы¬ меет надежду внушить ее всему свету. И хотя архитектор к тому времени уже заполнит все разрытые рвы камнями, построит на этом фундаменте свою часовню из прочнейших материалов и явит ее на всеобщее обозрение, ремесленник не оставит своего замысла и по-прежнему будет надеяться убедить всех людей в своем вздоре. Выходя с этой целью каждодневно на улицу, он станет разыгрывать для прохо¬ жих спектакли, посвященные архитектору. Содержание этих спектаклей у него будет таким: прежде всего, он выво¬ дит на сцену архитектора, отдающего распоряжение рыть траншеи и выбрасывать из них не только весь песок без остатка, но и все примеси, а также вышележащие слои, пусть даже они содержат щебенку и камни правильной формы — одним словом, выбрасывать все без исключения, так чтобы совсем ничего не оставалось. Он сильно упирает именно на эти слова — ничего, все, даже щебень и камни;

одновременно он делает вид, будто желает поучиться у ар¬ хитектора его искусству и вместе с ним спуститься в пре¬ словутые рвы. Руководи мной, говорит он. Действуй, при¬ казывай: твой ученик на все готов. Что ты велишь? Я охот¬ но вступлю на указанный путь, пусть он и нов и я, не при¬ вычный к потемкам, его страшусь. Я тебе внемлю: ве¬ лишь —и я буду повторять твои действия, буду ступать по твоим следам. Твой способ приказывать и вести просто пре¬ красен! Ты мне очень угодил. Я весь — вниманье.

Затем, изображая, будто он очень напуган подземными лемурами, обитающими во рвах, он пытается таким прие¬ мом вызвать смех зрителей: В самом деле, можешь ли ты мне поручиться, что я тотчас же не испугаюсь, не испытаю ужаса и страха перед злым гением? Да, конечно, хоть ты и подбадриваешь меня словом и жестами, я спущусь туда не без великой опаски. И несколько дальше: Увы! Как мог я забыть о своем намерении?! Что это я делаю? Сначала я целиком доверился тебе как товарищ и ученик, и вот теперь я колеблюсь пред входом, исполненный страха и упорного нежелания. Прости меня: я тяжко согрешил и обнаружил лишь нищету своего ума. Я был обязан, отбросив всякий страх, бестрепетно спуститься во мрак траншеи — и вот я заколебался и не пошел!

В третьем акте он представляет архитектора находящим на дне рва камень или скалу, которую он хочет сделать опо¬ рой всего своего строения. Это намерение он так поднимает на смех: Прекрасно, почтеннейший муж! Ты нашел Архи¬ медову точку опоры;

теперь, если ты пожелаешь, ты, не¬ сомненно, сдвинешь весь мир. Но умоляю тебя (ведь, я ду¬ маю, ты хочешь срезать все по живому, дабы в твоей систе¬ ме не осталось ничего нелепого, несоответствующего, не¬ нужного) — для чего тебе сохранять этот камень? Разве ты не приказал выкинуть камни вместе с песком? Но, быть может, ты об этом забыл? Ведь так трудно, даже опытным людям, полностью выкинуть из головы то, к чему они при¬ учились с детства;

мне же, неотесанному, совсем не стоит терять надежду, даже если я стану колебаться, и т. д. Ар¬ хитектор снова подбирает щебень, выкинутый вместе с пес¬ ком из траншеи: он хочет воспользоваться им для построй¬ ки;

тогда тот насмешник вещает так: Осмелюсь ли я, преж¬ де чем ты ступишь ногою в ров, узнать у тебя, с каким наме¬ рением ты, торжественно выкинувший вон всю щебенку как недостаточно твердую, снова хочешь ее рассмотреть — слоено ты надеешься из этих обломков построить что-то прочное? и т. д. Более того, если все, что ты недавно отбро¬ сил, было гнилым и непрочным (в противном случае для чего ты это отбросил?), как может статься, что оно окажет¬ ся теперь крепким и прочным? и т. д. И несколько позже:

Потерпи здесь и дай мне выразить восхищенье твоим ис¬ кусством: чтобы утвердить прочное, ты пользуешься не¬ прочным;

чтобы вывести нас на свет, велишь погрузиться во тьму и т. д. Здесь он добавляет ряд нелепейших рассуж¬ дений (не имеющих никакой связи с делом) об обязан¬ ностях каменотеса и архитектора: спутав значения этих терминов, он уже не может провести между ними различия.

В четвертом акте оба они стоят на дне рва и архитектор пытается там заложить постройку часовни;

напрасно:

прежде всего, не успевает он укрепить камень правильной формы, как каменотес напоминает ему, что он приказал вы¬ бросить все камни без исключения;

итак, его действия не соответствуют законам его искусства. Сраженный сим сло¬ вом, как Архимедовым доказательством, архитектор вы¬ нужден оставить работу. А когда после он хочет собрать щебенку для боковин и известь, затвердевшую от воды и песка, либо еще какой-то материал, каменщик тут же на¬ зойливо вставляет: «Ты все отбросил, ты ничего не сбе¬ рег» — и отдельными этими словами — «все», «ничего» и т. д. — уничтожает, как некими заклинаньями, весь его труд. При этом он пользуется словами столь сходными с теми, кои он употреблял раньше, от § 5 до § 9, что здесь нет никакой надобности их повторять.

Наконец, в акте пятом, увидев, что вокруг него собра¬ лась достаточно большая толпа, он, перейдя от комедийной веселости к суровому трагедийному ладу, стирает у себя с лица пятна извести, принимает важный вид и вещает цен¬ зорским тоном;

он исчисляет все погрешности архитектора (подразумевая, что он вскрыл их в предшествовавших сце¬ нах) и предает их анафеме. Я перескажу весь этот его при¬ говор, который он произносит под занавес, в заключитель¬ ной сцене, играемой им для толпы: так можно будет уви¬ деть, насколько он напоминает нашего автора. Он делает вид, будто архитектор просит его выразить мнение о своем мастерстве, и ответствует ему таким образом:

Во-первых, упомянутое искусство погрешает с точки зрения принципов. А именно, в нем их нет, и одновременно они неопределенны. По крайней мере, другие виды искус¬ ства построения зданий закладывают прочнейшие осно¬ вы — такие, как правильной формы камни, боковины, ще¬ бенку и сотни других подобных вещей, опираясь на кото¬ рые здания возносятся ввысь. Это же искусство, наоборот, для постройки какого-то здания закладывает не веществен¬ ную основу, а дутую: оно разрушает, раскапывает, отбра¬ сывает старые основы все до единой и, дав своей воле про¬ тивоположное направление, чтобы не показаться совсем уж бескрылым, лепит и прилаживает себе восковые перья, уста¬ навливая новые принципы, прямо противоположные ста¬ рым. Так оно избегает прежней неустойчивости, однако ее сменяет новая: оно опрокидывает все прочное, дабы при¬ нять непрочное;

прилаживает себе крылья, но — увы! — они восковые;

воздвигает высокое здание, однако лишь с тем, чтоб оно рухнуло;

так, в конце концов, из ничего гро¬ моздится постройка, но не получается никакого результата.

Смехотворную лживость всех этих разглагольствований доказывало одно лишь присутствие часовни, уже воздвиг¬ нутой архитектором. Было очевидно, что и фундамент он под нее подвел крепчайший, и ничего не разрушил из того, что не подлежало разборке;

он также не отклонился ни на йоту от чужих наставлений, кроме тех случаев, когда рас¬ полагал более верным решением;

он воздвиг свое здание таким образом, что оно никак не должно было рухнуть;

на¬ конец, он построил его вовсе не из ничего, но из прочнейше¬ го материала и получил результат — прочное и надолго рассчитанное святилище Бога. Такие же точно бредни на¬ шего автора становятся вполне очевидными при одном то¬ лько чтении изданных мной «Размышлений». И не надо винить историка, у которого взяты эти слова каменотеса, в том, что он приписал последнему образ крыльев в архи¬ тектуре, а также и много других подробностей, видимо ма¬ ло ему подходящих: быть может, он сделал это от избытка усердия, дабы выразить смятенье души говорящего. Во всяком случае, такие слова не более подобают и методу изыскания истины, к коему, однако, они применяются на¬ шим автором.

Второй ответ каменотеса гласит: Указанная архитекту¬ ра погрешает в отношении средств. А именно, она не распо¬ лагает ими совсем: старые средства она отбрасывает, но¬ вых не привлекает. Все прочие подобные искусства имеют свои измерительные приборы, отвесы и ватерпасы, поль¬ зуясь которыми они, словно по нити Ариадны, выпуты¬ ваются из лабиринта и с легкостью размещают правиль¬ ным образом любую щебенку, какой бы бесформенной она ни была. Эта же система, напротив, уродует старую форму, в то же время бледнея от нового страха перед лемурами, самой ею выдуманными: она страшится оползней и сом¬ невается, не будет ли развеян песок. Попробуй предложи этому зодчему поставить колонну — он тотчас же поблед¬ неет при виде цоколя и опоры, какими бы крепкими они ни были. А что, спросит он, если их унесут лемуры? Ну а как он посмотрит на то, чтобы поставить стержень? Да он задрожит и скажет, что тот непрочен. Что, если этот стер¬ жень из гипса, а не из мрамора? Сколько раз другие вещи казались нам крепкими, прочными, а после произведенного опыта оказывались хрупкими? И что, наконец, он поделает с архитравом? Он постарается уйти от всего этого как от силков и цепей. И разве не случалось скверным архитекто¬ рам строить здания, которые, хотя они считали их прочны¬ ми, неожиданно рушились? Что, если то же самое случится ствоим? Что, если лемуры сотрясут почву? Ведь они злы, а ты пока еще не знаешь, настолько ли прочна скала, на ко¬ торой крепится фундамент, чтобы лемуры не могли ее со¬ трясти. Как же тут быть? Как, если зодчий упрямо твердит, что прочность архитрава сомнительна и прежде надо уста¬ новить с достоверностью, не сделана ли колонна из хрупкой материи, не опирается ли она на песок и можно ли быть уверенным, что под нею — прочная скала, которую не мо¬ гут сдвинуть с места никакие лемуры? Что, если он заб¬ ракует материал и форму этой колонны? (Здесь с шутов¬ ской самоуверенностью он являет зрителям изображение одной из тех самых колонн, кои зодчий установил в своем храме.) Что, если и дальше он будет поступать таким обра¬ зом? А если настаивать, он возразит: обожди, пока я не найду опорную скалу и не уверюсь в том, что вокруг нет лемуров. Вы скажете мне: по крайней мере, такой метод удобен тем, что, не воздвигая колонн вообще, зодчий может быть спокоен, что не построит негодных. Конечно, это пре¬ красно, но не лучше ли поступают матери, попросту ути¬ рающие своим детям носы? (и т. д. — как выше). Однако все это слишком убого, чтобы заслуживало повторенья, и я прошу читателя, чтобы он удостоил сам сравнить этот ряд ответов с соответствующими периодами нашего автора.

О бесстыднейшей лжи, заключенной во втором ответе, также свидетельствует сама часовня, поскольку в ней было поставлено множество прочнейших колонн, и среди них — та самая, чертеж которой, якобы забракованный зодчим, он демонстрировал. Точно так же мои сочинения достаточно ясно свидетельствуют, что я не порицаю силлогизмы и не разрушаю их древнюю форму. Я всегда пользуюсь ими, когда в том есть нужда, и среди них тем самым, относитель¬ но которого он здесь выдумал, будто я отвергаю его мате¬ рию и форму;

ведь он выписал его у меня: я воспользовался им в конце моего Ответа на Первые возражения (поло¬ жение 1), где доказываю бытие Бога. Не знаю, зачем ему понадобился этот вымысел — разве лишь для утвержде¬ ния, будто все то, что я предлагаю как истинное и достовер¬ ное, противоречит моему отрицанию сомнительного, т. е.

тому единственному, что он именует моим методом. Но это подобно нелепой и ребяческой выдумке каменотеса, при¬ нимающего ров, предназначенный для закладки фундамен¬ та зданий, за альфу и омегу зодческого искусства и пори¬ цающего все, что строится зодчим, как уничтожающее этот ров.

Третий ответ гласит: Искусство это погрешает в отно шении цели, ибо не строит ничего прочного. Оно и не может ничего такого построить, поскольку само закрывает себе все пути к творчеству. Ведь ты сам убедился в этом на опы¬ те своей одиссеи: своими блужданиями ты утомил и меня, твоего верного спутника. Ты претендуешь на звание зод¬ чего и на то, что владеешь соответствующим искусством, однако ты менее всего в нем преуспел, увязнув в трясинах и застряв в терниях, причем ты столько раз оказывался в таком положении, что я потерял уже этому счет. Правда, стоит припомнить все это, дабы придать вес моему ответу.

Итак, вот те пункты, по которым этот метод сам себе пере¬ резал жилы и преградил путь всякой надежде продвинуть дело вперед: 1. Ты не знаешь, лежит ли ниже поверхности земли песок или камень, а потому и не должен больше по¬ лагаться на камень (если только ты в таковой когда-то уп¬ решься), чем на песок. Отсюда — все сомненья, да и не¬ прочные сооружения. Я не стану приводить примеры;

сам окинь взглядом и перебери пласты твоей памяти и, если ты отыщешь там хоть что-то не пораженное этой проказой, объяви нам об этом: я от души тебя поздравлю. 2. Пока я не доберусь до твердой почвы, ниже которой, как я уверюсь, не будет лежать сыпучий песок и где я не обнаружу сотря¬ сающих эту почву лемуров, я должен отбрасывать все поро¬ ды и подвергать сомнению любые материалы;

и, разумеет¬ ся, сначала надо (согласно испытанному древнему искус¬ ству зодчества) определить относительно всех вещей, су¬ ществуют ли они и каковы они, а затем не отбрасывать су¬ ществующие породы, но предупредить землекопов, что поро¬ ды эти надо сберечь в траншее. Отсюда (как и из предыду¬ щего) следует, что все непрочно и абсолютно бесполезно для постройки зданий. 3. Если перед тобой возникает нечто подверженное хоть малейшему сотрясению, надо, дав своей воле прямо противоположное направление, считать это уже рухнувшим и верить, что следует это вырыть, а пустой ров использовать как фундамент. Тем самым закрываются все пути к строительству. Да и чего ожидать от такого заявле¬ ния: «Здесь нет никакой земли, ни песка, ни камня» — и от сотни подобных? И не говори мне, что ров этот, наподобие судебных каникул, устраивается лишь на время, до дости¬ жения некоей глубины, потому что здесь может залегать более глубокий слой песка. Что ж, пусть будет «на время»;

но в это время, затрачиваемое тобой, как ты полагаешь, на стройку, ты используешь пустоту рва и всячески ею зло¬ употребляешь — так, как если бы от нее зависело все строе¬ ние и как если бы оно опиралось на нее как на некий цо коль. Однако, возражаешь ты, я пользуюсь этой пустотой, дабы воздвигнуть постамент и колонну, как это делают зодчие. Разве они не используются временными сооруже¬ ниями для воздвижения столпа? и т. д. (как выше).

Во всех этих выдумках каменотеса не содержится ниче¬ го более смешного, чем в вымыслах нашего автора. Ведь тем, что я отбросил прочь все сомнительное, я не более от¬ резал себе пути к истине, чем архитектор рытьем тран¬ шеи — возможность выстроить храм;

это ясно видно из последующих моих доказательств. Разумеется, если в них содержалось что-то ложное или недостоверное, преподоб¬ ный отец должен был это отметить;

а коль скоро он этого не сделал, да и не мог сделать, следует признать, что он не¬ сет непростительный вздор. И я не более прилагал усилий для доказательства того, что я, вещь мыслящая, есмь ум, чем тот, другой, старался бы доказать, что он — архитек¬ тор. Безусловно, наш автор, затратив много труда, доказал лишь одно, а именно что он лишен ума, по крайней мере ума достойного. И из того, что метафизическое сомнение достигает такой степени, при которой человек предпола¬ гает, что он не ведает, спит ли он или бодрствует, также не следует невозможность прийти к чему-либо достоверному, как из первоначальной стадии рытья траншеи, когда ар¬ хитектор еще не знает, что он найдет внизу — камень, гли¬ ну или нечто иное, не следует, будто он не может найти там камня или сделать опорой то, что он там обнаружил. Точно так же из того, что до познания бытия Бога мы имели осно¬ вание сомневаться во всем (точнее, относительно любой вещи, которая, как я отмечал неоднократно, не предстает с достаточной ясностью пред нашим умственным взором), вовсе не следует, будто все бесполезно на пути исследова¬ ния истины, и равным образом из заботы зодчего, стараю¬ щегося, чтобы до достижения твердой почвы все осталь¬ ное было из рва удалено, вовсе не следует, будто в этом рве не было ни щебенки, ни другой породы, которую он пред¬ назначил бы потом для закладки фундамента. И каменотес заблуждается не более нелепо, чем наш автор, когда ут¬ верждает, будто, согласно с общепринятым старым искус¬ ством зодчества, не следует ничего выбрасывать из тран¬ шей и надо предупредить землекопов, чтобы они сохраняли все эти породы: наш автор то говорит, что прежде всего надо определить, существуют ли вещи и каковы они, дабы эти определения стали наконец незыблемыми положения¬ ми (но как же могут быть даны такие определения тем, кто, как мы предположили, пока ничего не знает?), то ут верждает, будто таково предписание общераспространен?

ной старой философии (однако в ней не содержится ничего подобного). Не более плоской, чем рассуждения нашего автора, является и выдумка каменщика, будто зодчий со¬ бирается использовать пустой ров как фундамент и поста¬ вить в зависимость от него все сооружение: это вполне со¬ ответствует бредовому вымыслу, будто я пользуюсь веща¬ ми, противоположными сомнительным, как основоположе¬ нием и злоупотребляю отрицанием, ставя от него в зави¬ симость всю истину, которая якобы опирается на отрину¬ тые вещи как на надежный цоколь;

при этом наш автор начисто забывает о словах, которые он выше приводит как якобы принадлежащие мне: Не допускай и не отвергай, не пользуйся ни тем ни другим, но то и другое считай ложным.

Невежество свое каменщик обнаруживает также не более, чем наш автор, когда сравнивает ров, вырытый для заклад¬ ки фундамента, с импровизированным сооружением, пред¬ назначенным для воздвижения столпа: преподобный отец сравнивает с таким импровизированным сооружением от¬ рицание всего сомнительного.

Четвертый ответ гласит: Указанная система грешит из¬ быточностью. Это значит, что прилагаются большие уси¬ лия, чем того требуют законы благоразумия и вообще мо¬ жет потребовать кто-то из смертных. Правда, кое-кто про¬ сит, чтобы ему были выстроены прочные здания;

однако до сих пор не нашлось никого, кто бы не считал себя удов¬ летворенным, если бы здание, в коем он обитает, было столь же прочным, как земля, на которую мы опираемся: ведь при этом не нужно стремиться к какой-то еще большей проч¬ ности. Помимо того, как для прогулки существуют опре¬ деленные пределы устойчивости почвы, которых вполне довольно для любого человека, чтобы безопасно на эту поч¬ ву ступить, так и при строительстве домов существуют определенные границы, достигнув которых можно быть уверенным и т. д. (как выше).

И хотя каменщик здесь несправедливо корит архитек¬ тора, гораздо несправедливее порицает меня наш автор.

Верно, что при строительстве зданий существуют границы надежности (лежащие ниже наибольшей прочности поч¬ вы), за которые обычно не дозволяется выходить, причем они бывают различными в зависимости от размеров кон¬ струируемого сооружения: скромные домишки могут без¬ опасно располагаться даже на песке, и он для них не менее надежная опора, чем камень — для высотных башен. Но совершенно неверно при закладке основ философии пола гать, будто существуют какие-то границы сомнения, лежа¬ щие ниже наибольшей достоверности, в пределах которых мы могли бы благоразумно и с безопасностью успокоиться.

Ведь суть истины — в нераздельности, и потому может случиться, что вещь, которую мы не признаём в высшей степени достоверной, хотя она и представляется вероятной, окажется совершенно ложной;

и конечно, не проявит себя здравым философом тот, кто заложит в основание всей своей науки положение, которое, как он знает, может затем оказаться ложным. В самом деле, что ответит он скептикам, преступающим все границы сомнения? Каким образом сможет он их опровергнуть? Разве что причислит их к без¬ надежным и отверженным. Прекрасно;

однако к какому разряду отнесут они его самого? И ведь нельзя считать, будто их секта давно изжила себя. Она и ныне великолеп¬ нейшим образом процветает, и почти все, кто считает себя несколько умнее других, не находя в общераспространен¬ ной философии того, что бы их удовлетворило, и не усмат¬ ривая другой философии, более истинной, перебегают в ла¬ герь скептицизма. Это главным образом те, кто требует, чтобы им доказали существование Бога и бессмертие чело¬ веческой души. Таким образом, то, что проповедует здесь наш автор, являет очень дурной пример, тем более что он слывет эрудитом: его высказывания свидетельствуют, что он не считает возможным опровержение заблуждений скеп¬ тиков-атеистов;

таким путем он, насколько это в его силах, поддерживает их и укрепляет. А именно, ни один современ¬ ный скептик на практике не сомневается в том, что у него есть голова, что два плюс три составляют пять и т. д.;

одна¬ ко они утверждают, что лишь пользуются этими постулата¬ ми как истинными, поскольку они таковыми представляют¬ ся, однако не могут быть в них уверены, потому что ни¬ какие достоверные аргументы их к такой вере не побуж¬ дают. И так как им не представляется подобным же обра¬ зом, что существует Бог и что человеческая душа бессмерт¬ на, они даже на практике не считают нужным пользоваться этими истинами — разве только им раньше докажут их с помощью аргументов более достоверных, чем те, на основе которых принимается на веру все кажущееся. А поскольку мое доказательство носит именно такой характер и до ме¬ ня — по крайней мере, насколько мне это известно — это никем не было выполнено, мне кажется, нельзя предста¬ вить себе более недостойной и злостной клеветы, чем та, какую пускает в ход наш автор, который на протяжении всего своего рассуждения неизменно приписывает мне и настойчиво, многократно навязывает ту единственную» ошибку, в коей состоит суть учения скептиков, а именно чрезмерное, доведенное до крайности сомнение. Он поисти¬ не щедр в исчислении моих прегрешений. Ведь хотя он и утверждает здесь, что немалая честь — сбить все финиш¬ ные столбы и проникнуть в глубины, оставшиеся недоступ¬ ными для минувших веков, и у него нет никаких основа¬ ний предполагать, будто я этого не выполнил в той самой области, которую (как я сейчас покажу) он имеет в виду, тем не менее он причисляет это к моим грехам, поскольку, говорит он, слава подобная велика, но лишь в том случае, когда глубин достигают без крушения. Таким образом, он хочет уверить читателей, что я потерпел здесь крах, или, иначе говоря, впал в заблуждение;

однако он и сам в это не верит, и у него нет ни малейшего основания для таких подозрений. Ибо, конечно, если бы он мог измыслить хоть самый малый повод обвинить меня, что я заблуждаюсь на том пути, коим я привожу ум от познания собственного бытия к познанию бытия Бога и к отличению себя самого от тела, он, несомненно, не упустил бы его в своем столь пространном, многословном, совершенно бездоказательном рассуждении;

и он гораздо охотнее подчеркнул бы эту мою ошибку, чем стал бы всякий раз (как он поступает) ухо¬ дить от вопроса, когда сама тема требует его постановки, и нескладно изображать меня рассуждающим, является ли мыслящая вещь умом. Итак, у него не было никаких пово¬ дов обвинять меня в ошибочных положениях, ибо я с по¬ мощью своих положений впервые ниспроверг сомнение всех скептиков. Он сам признает, что деяние это заслужи¬ вает высокой хвалы, и тем не менее он настолько бесстыден, что причисляет меня к скептикам и относит на мой счет то самое сомнение, которое с гораздо большим правом может быть приписано всем прочим смертным, до сих пор это сом¬ нение не опровергнувшим. Между тем каменотес — Отвечает, в-пятых: Метод твой слабосилен;

а именно, поскольку напряжение превышает его возможности, метод этот ни к чему не приводит. Зову в свидетели и судьи тебя одного: чего ты достиг таким пышным приготовлением?

Каков результат этого твоего торжественного рытья, столь всеобщего и величественного, что ты не оставил камня на камне, не пощадил даже самых прочных положений, разве лишь только это избитое: «Камень, лежащий под лю¬ бым слоем песка, прочен и тверд»? Однако это известно даже самым ничтожным людишкам и т. д. (как выше).

Здесь я ожидал и от каменщика, и от нашего автора хоть какого-то одобрения. Но как первый из них лишь предъявил архитектору претензию, будто единственным результатом его деятельности было обнаружение камня, и скрыл тот факт, что на этом камне была выстроена затем часовня, так и наш автор только лишь сетует на мое отречение от сом¬ нительного, уверяя, будто единственным плодом этого от¬ речения явилась избитая максима Я мыслю, я существую, и ни во что не ставит основанные на этой максиме доказа¬ тельства бытия Бога и многих других вещей. При этом дер¬ зость его столь неслыханна, что он меня одного призывает в свидетели и, как в других местах, по поводу столь же не¬ вероятных вещей, утверждает: Так считает весь свет. Это звучит со всех кафедр. Он усвоил это от своих наставников, те, в свою очередь, от своих — и так вплоть до Адама и т. п.

Все это надо принимать на веру не больше, чем клятвы людей, которые тем более охотно клянутся, чем меньше верят тому, в чем хотят убедить других. Однако каменщик — Отвечает, в-шестых: Архитектор грешит общераспрост¬ раненной ошибкой, кою сам порицает в других. Он дивится тому, что все смертные говорят и уверенно утверждают:

«Песчаный слой, выдерживающий нас, довольно прочен.

Почва, на которой мы стоим, не ускользает у нас из-под ног и т. д.»;

однако он не дивится, когда сам с той же уве¬ ренностью твердит: «Песок надо отбросить и т. д.».

Все это не более нелепо, чем утверждения (в сходных случаях) нашего автора.

Он отвечает, в-седьмых: Зодчий грешит ошибкой, свой¬ ственной только ему. Ибо вещам, кои другие люди считают достаточно прочными, — земле, по которой мы ходим, кам¬ ням, песку — он в соответствии со своим особым мнением противопоставляет ров, из которого выбрасываются песок, камни и прочие почвы. Образовавшийся ров он считает не просто прочным, но прочным настолько, что в него мож¬ но заложить фундамент массивного храма и поставить на этот фундамент такую тяжесть, что, если убрать опору, весь храм не рухнет.

Здесь каменотес несет не больший вздор, чем наш ав¬ тор, когда тот забывает свои собственные слова: Не допус¬ кай и не отвергай и т. д.

Он отвечает, в-восьмых: Зодчий грешит неразумием.

А именно, он не замечает, что неустойчивость почвы — это обоюдоострый меч: уклоняясь от одного острия, он натыкается на другое. Песок для него — недостаточно прочная почва;

поэтому он его удаляет и противопостав¬ ляет ему другое — ров, очищенный от песка;

таким обра Am зом, он ранит себя вторым острием, ибо неразумно пола¬ гается на этот ров как на нечто устойчивое.

Здесь снова следует только вспомнить слова: Не допус¬ кай и не отвергай. Приведенные речи об обоюдоостром мече более подобают премудрости каменотеса, чем нашего авто¬ ра.

Он отвечает, в-девятых: Зодчий погрешает сознательно;

он по своему собственному усмотрению добровольно зак¬ рывает глаза на все предостережения и произвольным от¬ речением от всего, необходимого для постройки зданий, позволяет своему правилу себя обмануть;

таким образом он строит не только то, чего выстраивать не собирался, но и то, чего более всего опасается.

Насколько это правдиво в отношении архитектора, по¬ казывает сооружение храма, как и мои доказательства обнаруживают, насколько это верно в отношении меня.

Он отвечает, в-десятых: Метод грешит бессвязностью:

торжественно запрещая какие-то вещи, зодчий возвращает¬ ся к старому и, вопреки законам рытья траншеи, принима¬ ет отброшенное. Ты достаточно хорошо это помнишь.

Подражая этим высказываниям, наш автор забывает слова: Не допускай и не отвергай и т. д. Ибо в противном елучае как осмеливается он измышлять, будто торжест¬ венно запрещено то, что, как он раньше утверждал, вообще не могло отрицаться?

Он отвечает, в-одиннадцатых: Зодчий грешит упу щеньями;

предписывая в качестве опоры: «Необходимо всячески остерегаться допускать в качестве истины то, что мы не имеем возможности подкрепить соответствующим доказательством», он не раз нарушает этот закон, безна¬ казанно и бездоказательно принимая за особенно досто¬ верные и истинные такие максимы: «Песчаная почва недо¬ статочно крепка для того, чтобы выдержать здание» и т. п.

Здесь он, подобно нашему автору, несет вздор, припи¬ сывая рытью траншеи (так же как наш автор приписывает отрицанию сомнительного) то, что относится лишь к соору¬ жению — как зданий, так и философской системы. Ибо в высшей степени правильным является требование не до¬ пускать бездоказательно ничего в качестве истины, когда речь идет об ее установлении и утверждении;

однако, когда дело касается лишь рытья рва или же отрицания, доста¬ точно одного только предположения.

Он отвечает, в-двенадцатых: Искусство это не содержит либо ничего верного, либо ничего нового, но в нем очень много лишнего. 1. Ведь если архитектор скажет, что под этим своим отбрасыванием песка он разумеет лишь рытье траншеи, к которому прибегают и все прочие зодчие, выбра¬ сывающие песок лишь в том случае, когда он недостаточно тверд для того, чтобы выдержать массу здания, он скажет нечто верное, но. совсем не новое: такой ров вовсе не нов, а, наоборот, стар как мир, и его используют все архитекторы без исключения.

2. Если этим выкапываньем песка он хочет так унич¬ тожить песок, чтобы он весь был выброшен и от него ничего не осталось и чтобы мы считали его просто ничем, а поль¬ зовались бы его противоположностью (т. е. пустотой места, которое он ранее заполнял) как чем-то массивным и проч¬ ным, то он говорит нечто новое, но вовсе не верное, и пре¬ словутый ров будет хотя и чем-то новым, однако незакон¬ ным.

3. Если он скажет, что на основе сильных и веских дово¬ дов делает такой достоверный и очевидный вывод: «Я — искусный архитектор и занимаюсь архитектурой, и, одна¬ ко, как таковой я не архитектор, не каменщик, не носиль¬ щик, но вещь, от всего этого отчужденная, так что меня можно постичь до постижения этих вещей, подобно тому как постигается животное, или вещь чувствующая, до по¬ стижения вещи, которая ржет, рычит и т. д.», он выскажет нечто верное, но не новое, ибо такие слова звучат на всех перекрестках и этому красноречиво поучают все, кто счита¬ ет себя опытным в архитектуре;

и если зодчество включает в себя также конструкцию стен, то искушенными в этом искусстве будут считаться все, кто смешивает известь с пес¬ ком, кто обтесывает камни, подносит материалы, — одним словом, все строительные рабочие до единого.

4. Если он скажет: «Я доказал с помощью сильных, про¬ думанных доводов, что я действительно существую и яв¬ ляюсь опытным архитектором и, пока я существую, поисти¬ не нет ни архитектора, ни каменщика, ни носильщика», он выскажет тем самым нечто новое, но совершенно невер¬ ное, все равно как если бы он сказал, что существует живот¬ ное, но нет ни льва, ни волка и т. д.

5. Если он скажет, что возводит здания, т. е. пользуется искусством архитектуры для сооружения различных строе¬ ний, причем пользуется так, что посредством акта рефлек¬ сии вдумывается в свои действия и их созерцает, или, иначе говоря, знает и рассматривает себя в процессе строительст¬ ва (что поистине означает осознавать себя и обладать созна¬ нием какого-то акта) — а это является свойством архитек¬ туры, т. е. искусства, стоящего выше, чем опыт носильщи ков, — и, таким образом, он является архитектором, в этом случае он скажет то, чего пока еще не сказал, но что должен был бы сказать и чего я от него ожидал;

часто — да, очень часто — замечая эти его бесплодные родовые муки, я поры¬ вался вставить: безусловно, он говорит нечто верное, но не новое, ибо мы когда-то слышали это от наших наставников, те — от своих, и так, полагаю я, вплоть до Адама.

Далее, если он это и скажет, сколько останется еще не¬ решенных вопросов! Сколько излишнего многословия!

Сколько пустой болтовни! Сколько замысловатых ухищре¬ ний ради бахвальства и надувательства! К чему все эти раз¬ говоры о зыбкости песка и обвалах земли, о лемурах — дутых страшилищах? И где предел этому рытью рва, на¬ столько глубокого, что от него не остается почти ничего?

К чему столь длительные, столь затянувшиеся блуждания по чужим берегам и уделам, вдали от чувственных вос¬ приятий, посреди призраков и теней? Что все это дает для воздвижения храма — словно его нельзя построить, не перевернув вверх дном мир? Для чего вся эта порча мате¬ риалов, когда старые породы отбрасываются, применяются новые, а затем отбрасываются и эти и вновь применяются старые? Быть может, потому, что, пока мы находимся в хра¬ ме или перед лицом повелителей, мы должны вести себя иначе, чем в кабаке и харчевне, и для нового культа учреж¬ даются новые таинства? Но почему бы, отбросив прочь все уловки, не выставить на всеобщее обозрение истину в таких ясных, прозрачных и кратких словах: «Я строю, у меня есть сознание этого строительства, а значит — я архитек¬ тор»?

6. Наконец, если он скажет, что строить дома и пред¬ определять в уме расположение покоев, комнат, галерей, дверей, окон, колонн и т. д., а затем возглавить в этом строительстве плотников, каменобойцев, каменотесов, кро¬ вельщиков, носильщиков и прочий рабочий люд и руково¬ дить их трудом свойственно именно архитектору, посколь¬ ку никакие другие мастера этого не умеют, то он выразит нечто новое, но не верное;

притом это будет впустую и не вызовет у нас признательности — разве только он прибере¬ гает что-либо глубоко от нас скрытое (ведь это — единст¬ венное его прибежище), что в свое время он явит, как из волшебного фонаря, нашему изумленному взору. Но доколе мы можем этого ожидать, чтобы не впасть в полное отчая¬ ние?

Ответ последний: Я полагаю, ты здесь дрожишь за свое искусство, которое ты любишь и лелеешь (я тебе это про щаю), которое нежно целуешь как свое ненаглядное дети¬ ще. Ты опасаешься, как бы после обвинения его в стольких грехах (сам видишь — оно повсюду дало трещины и течь) я не предал его древнему остракизму. Не бойся, я тебе друг.

Я превзойду твои ожидания либо поистине их обману: я буду молчать и выжидать. Я тебя знаю, знаю остроту и про¬ ницательность твоего ума. Как только у тебя появится вре¬ мя для размышления, и особенно когда ты в тайном уедине¬ нии вновь обратишься к своим преданным тебе правилам, ты отрясешь с них прах, смоешь грязные пятна и явишь нашему взору чистое и отточенное зодческое искусство.

Сейчас же удовольствуйся этим и продолжай дарить мне внимание, пока я продолжаю отвечать на твои вопросы;

исходя из них, я, стремясь к полноте и краткости, лишь слегка коснулся здесь арок, оконных проемов, колонн, га¬ лерей, и т. д.

Но вот план новой комедии.

МОЖНО ЛИ ВОСКРЕСИТЬ ИСКУССТВО АРХИТЕКТУРЫ?

Ты спрашиваешь, в-третьих... Когда он дошел до этих слов, некоторые его друзья, поняв, что сотрясающая его чрезмерная ненависть и злоба грозит перейти в тяжелый недуг, не допустили, чтобы он таким образом распинался на улицах, и отвели его к врачу.

Что до меня, то я бы не посмел подумать ничего та¬ кого о нашем авторе;

я лишь продолжу здесь наблюдения над его точным подражанием каменотесу. Он совершенно так же, как тот, изображает из себя самого безупречного судью, весьма осмотрительно и скрупулезно избегающего необдуманных слов. Осудив меня одиннадцать раз за одно лишь то, что я отбросил прочь все сомнительное, дабы установить достоверное — так, как если бы я рыл ров для закладки фундамента здания, — он с двенадцатого захода начинает исследовать суть вопроса и говорит, что 1. Если бы я понимал дело таким образом, как это ему представляется и вытекает из слов Не допускай и не отвергай и т. д., кои он сам мне вложил в уста, я утверждал бы нечто верное, но не новое.

2. Если бы, однако, я понимал суть дела иным обра¬ зом — таким, на основе которого он приписал мне одинна¬ дцать прегрешений, хотя, прекрасно понимая несвойствен¬ ность мне подобных мыслей, выше, в § 3 своего «Вопроса первого», сам вывел меня говорящим с изумлением и сме¬ хом: Как может это прийти в голову здравому человеку? — в этом случае я, по его мнению, говорил бы нечто новое, но­ не верное. Кто когда-либо был столь — не скажу, бесстыд­ ным и лживым, презирающим всякую истину и правдопо­ добие, но столь неразумным и забывчивым, чтобы в проду­ манном и тщательно отработанном рассуждении сотни раз порицать кого бы то ни было за одно и то же суждение, которое он в начале того же самого рассуждения признал настолько чуждым тому, кого порицает, что тот отвергает самое возможность такой мысли у любого здравого чело¬ века?

Что до последующих вопросов (§ 3, 4, 5) как нашего автора, так и каменотеса, то они совсем не относятся к делу и никогда не поднимались ни мною, ни архитекто¬ ром. Вероятнее всего, они сначала были придуманы каме¬ нотесом: он не осмелился коснуться ни одного из истинных дел архитектора, дабы не обнаружить уж слишком свое невежество, поэтому он сумел упрекнуть архитектора только в рытье траншеи, а наш автор и здесь оказался его подражателем.

3. Когда же он говорит, будто мыслящую вещь можно постичь, не постигая ума, души и тела, он философствует не лучше, чем каменщик, который утверждает, что архи¬ тектор не более сведущ в архитектуре, чем каменотес или носильщик, а потому и может быть постигнут без сопо¬ ставления с кем-то из них.

4. Утверждать, будто существует мыслящая вещь, но не существует ума, поистине так же нелепо, как говорить, что существует некто сведущий в архитектуре, но не существует архитектора (по крайней мере если брать слово «ум» в том смысле, в каком, согласно общеприня¬ тому употреблению, я его применяю). Притом существова¬ ние мыслящей вещи без тела не более противоречиво, чем существование опытного архитектора без каменщика или носильщика.

5. Подобным же образом, когда он утверждает, будто для субстанции недостаточно быть мыслящей, чтобы в силу этого она считалась сверхматериальной и абсолютно ду¬ ховной, а между тем он только эту последнюю и желает именовать умом и вдобавок требует, чтобы посредством акта рефлексии она мыслила, что она мыслит, или, иначе говоря, осознавала свое мышление, он несет такой же вздор, как и каменщик, утверждающий, что опытный архитектор должен посредством акта рефлексии осозна¬ вать в себе эту опытность до того, как он сумеет стать архи¬ тектором. И хотя действительно не может быть архитек¬ тора, который бы часто не сознавал или, по крайней мере, не мог осознать, что он обладает строительным опытом, тем не менее ясно, что такого сознания не требуется для того, чтобы стать зодчим. Подобное созерцание или рефлексия точно так же не нужны для того, чтобы под¬ нять мыслящую субстанцию над материей. Ведь первая — какая угодно — мысль, посредством которой мы что-то примечаем, не более отличается от второй, посредством которой мы замечаем, что замечаем, нежели эта вторая — от третьей, благодаря которой мы замечаем, что замечаем, что замечаем. При этом нельзя привести ни малейшего основания (в том случае, если первую мысль относят за счет телесной вещи), согласно которому туда же нельзя было бы отнести и второй. А посему надо отметить, что наш автор в данном случае заблуждается гораздо опаснее, чем каменотес: уничтожая истинное и вполне постижимое различие, существующее между телесными и бестелес¬ ными вещами (поскольку последние мыслят, а первые — нет), и ставя на его место другое различие, которое ни в коем случае нельзя рассматривать как существенное (оно состоит в том, что одни из этих вещей созерцают себя в качестве мыслящих, другие же — нет), он делает все от него зависящее, для того чтобы запутать понимание реального отличия человеческого ума от тела.

6. Его защита животных, коим он хочет приписать не меньшую способность мышления, чем людям, менее извинительна, нежели притязания каменотеса, который стремится приписать себе и своим товарищам по ремеслу не меньшую опытность в искусстве архитектуры, чем та, коей обладает зодчий.

Наконец, во всем ясно просвечивает одинаковое стрем¬ ление одного и другого думать не об истине и правдоподо¬ бии, но лишь о том, как бы опорочить противника и представить его круглым невеждой и дураком в глазах тех, кто его не знает и не заботится о том, чтобы доско¬ нально выяснить истину. Историк, рассказавший о камено¬ тесе, весьма кстати отметил, дабы подчеркнуть обуреваю¬ щую того безумную злобу, что он осмеял пресловутый ров, вырытый архитектором, как некое излишнее приго¬ товление, но совершенно запамятовал — как вещи, не стоящие внимания, — обнаруженный в этом рве камень и воздвигнутую на этом камне часовню. А между тем он не переставая благодарил зодчего, как человек, испы¬ тывающий по отношению к нему дружеские чувства, особое расположение и т. д. Равным образом историк выводит его в конце выпаливающим такие превосходные фразы: Далее, если он это скажет, сколько останется еще нерешенных вопросов! Сколько излишнего много¬ словия! Сколько замысловатых ухищрений ради бахваль¬ ства и надувательства! и т. д. И несколько ниже: Я пола¬ гаю, ты здесь дрожишь за свое искусство, которое ты любишь и лелеешь (я тебе это прощаю) и т. д., а также:

Не бойся, я тебе друг и т. п. Все это так выпукло обрисовы­ вает нам недуг каменотеса, что ни один поэт не мог бы придумать ничего более складного. Поразительно, что наш автор воспроизводит все эти перлы с такой аффектацией, что сам не осознает свои поступки и отнюдь не прибегает при этом к тому акту рефлексии, который, по его собст­ венным недавним словам, отличает людей от животных.

Ведь конечно же он не стал бы говорить, что мои сочинения перегружены словесными ухищрениями, если бы учел, насколько его словесный аппарат гораздо более громо­ здок, хотя направлен всего лишь на одно-единственное мое сомнение — не скажу, на его опровержение, поскольку он не пользуется аргументами, но скорее (да позволено мне будет употребить грубоватое словцо: мне не подвер­ тывается никакое другое для выражения истины) на его облаивание. На изложение этого сомнения я употребил значительно меньше слов, чем он на свою брань. Он не стал бы также поминать пустословие, если бы приметил, сколь многословно, пустопорожне и полно бессмыслен­ ной болтовни все его рассуждение, в конце которого он заверяет, будто стремился к краткости. Но поскольку он там же утверждает, что он мне друг, я, дабы обойтись с ним самым дружеским образом, подобно тому как друзья отвели каменотеса к врачу, поручу нашего автора заботам его начальника [52].

ГЛУБОКОЧТИМОМУ ОТЦУ ДИНЕ, ПРОВИНЦИАЛЬНОМУ НАСТОЯТЕЛЮ ФРАНЦИИ, РЕНЕ ДЕКАРТ ШЛЕТ СВОЙ ПРИВЕТ Недавно я письменно известил досточтимого отца Мер сенна [1], что мне весьма желательно, чтобы рассуждение, которое, как я слышал, написал против меня преподобный отец Бурден, было либо опубликовано им самим, либо, по крайней мере, прислано мне, дабы я подготовил его к изда¬ нию вместе с другими доставленными мне возражениями;

я просил, чтобы либо он сам, либо Твоя милость (что мне казалось вполне уместным) постарались уговорить автора. Мерсенн ответил мне, что мое письмо он передал Твоей милости и оно не только было тебе приятно, но к тому же ты явил перед ним многочисленные знаки своей мудрости, любезности и благожелательного ко мне с твоей стороны отношения. Я убедился во всем этом и на деле, ибо сразу после этого упомянутое рассуждение было мне прислано [2], что не только заставляет меня выразить тебе глубочайшую благодарность, но и побуждает меня открыто объявить свое мнение об этом труде, а также просить у тебя совета по поводу организации моих за¬ нятий.

Право, когда это рассуждение впервые оказалось в моих руках, я радовался ему как величайшему сокрови¬ щу: ведь я более всего желал бы либо чтобы мне дали возможность проверить истинность моих мнений — в том случае, если великие мужи, исследовав их, не найдут в них ничего ложного, — либо, по крайней мере, чтобы мне указали на мои ошибки, дабы я мог их исправить.

И подобно тому как в хорошо слаженном организме существует такая связь и согласованность всех частей, что каждая из них использует не только свои собственные силы, но и, главным образом, общую силу их всех, содей¬ ствующую работе каждой в отдельности, так и я, зная, какая тесная духовная связь существует между всеми членами вашего ордена, считал, что теперь располагаю не просто рассуждением одного только преподобного отца Бурдена, но справедливым и точным суждением о моих взглядах всей вашей корпорации.

Однако, когда я его прочел, я остолбенел от изумления и совершенно изменил свое мнение о нем. Ведь конечно же, если бы оно исходило от автора, образ мыслей кото¬ рого согласовался бы с принятым во всем вашем обще¬ стве, в нем проявилось бы еще больше (или, по крайней мере, не меньше) благожелательности, мягкости и скром¬ ности, чем у частных лиц, писавших на ту же тему;

но напротив, если сравнить это рассуждение с возраже¬ ниями, представленными мне другими лицами, все без исключения могут подумать, что указанные возражения сделаны мне духовными лицами, это же рассуждение, написанное с необычной резкостью, нельзя приписать ни частному лицу, ни тем более тому, кого данные им особые обеты еще более, чем других людей, зовут к добродетели.

В первом случае проявилась бы любовь к Богу и жажда содействовать его славе;

но здесь, наоборот, с ложной авто¬ ритетностью и с помощью всевозможных вымыслов стара¬ тельно, вопреки разуму и истине, опровергаются прин¬ ципы, на основе которых я утвердил бытие Бога и отличие человеческой души от тела. Должны были бы также проявиться ученость, рассудительность и талант;

но если не считать ученостью знание латыни, когда-то бывшей в ходу у римской черни, я не нашел никакой другой учености, равно как и никакой рассудительности, кроме нечестной и лживой, а также и ни грана остроумия — разве лишь такое, какое больше подобает каменотесу, чем священнику вашего ордена. Я уже не говорю здесь о скромности и прочих добродетелях, столь присущих вашему ордену: в этом рассуждении их нет и следа;

они не вдохнули в него ни капельки своего аромата. Наконец, оно должно бы, по крайней мере, явить уважение к истине, честность и чистосердечие;

но напротив, как это ясно из моих Примечаний, трудно придумать брань, более далекую от всякой видимости истины, чем все те колкости, кои достаются здесь на мою долю. И подобно тому как сильное несоответствие функций одной части тела общим его зако¬ нам показывает, что эта часть страдает какой-то своей, особой болезнью, так и из рассуждения преподобного отца Бурдена становится ясно, что он не обладает тем здоровьем, кое отличает всю вашу корпорацию в целом.

Мы не меньше ценим голову или всего человека из-за того, что, быть может, дурные соки против его воли и без его вины проникают в его ногу или палец;

напротив, мы уважаем его твердость и мужество, когда он не отвер¬ гает болезненного лечения: никто никогда не презирал Гая Мария [3] за варикозные расширения в голенях, наобо рот, он заслужил большую хвалу за то, что мужественно вытерпел ампутацию одной ноги, чем за семь своих кон¬ сулатов и бесчисленные победы над врагами. Точно так же, поскольку мне известно, с каким поистине отцовским благочестием ты заботишься о своих подопечных, чем это рассуждение кажется мне негоднее, тем больше я чту твою честность и мудрость, с коей ты решился его мне послать: за это я еще больше уважаю и чту весь орден.

Но поскольку преподобный отец Бурден сам предоставил свое рассуждение для вручения его мне, дабы не показа¬ лось, что я напрасно полагаю, будто он сделал это вопреки своей воле, я расскажу о том, что заставляет меня так думать, а также обо всем том, что произошло между мною и им до сих пор.

Еще раньше, в 1640 году, он написал против меня другие трактаты, по оптике, и я слыхал, что он читал эти трактаты своим ученикам и даже давал их им для перепис¬ ки — возможно, не всем (мне это неизвестно), но, по крайней мере, некоторым (надо думать, самым любимым и верным: ибо, когда я добивался от одного из них, в чьих руках видели эту рукопись, чтобы он мне дал экземпляр, он оказался неумолим). Затем он опубликовал тезисы этих трактатов, коими в течение трех дней разма¬ хивал в вашей Парижской коллегии с превеликой помпой и при необычно многолюдной аудитории. В числе других предметов он особое место уделил разглагольствованиям по поводу моих мнений и одержал надо мной множество побед (что было нетрудным делом ввиду моего отсут¬ ствия). Я даже видел с трудом вымученную преподоб¬ ным отцом «Критику», или предварительное упражнение, оглашенное в начале этих диспутов: там речь идет исклю¬ чительно об опровержении моих мнений, а между тем там не порицается ни одного когда-либо написанного мной слова — даже такого, о каком я бы лишь помыс¬ лил, — которое не было бы употреблено столь явно неле¬ пым образом, что оно, как и все прочее, что он приписы¬ вает мне в своем рассуждении, не могло бы прийти в го¬ лову ни одному здравомыслящему человеку;

так я и объяснил это в Примечаниях, написанных мной к этому сочинению и посланных мною частным образом автору, о принадлежности коего к вашему обществу я в ту пору еще не знал.

В своих «Тезисах» он не только утверждал, что ка¬ кие-то мои суждения ложны — это дозволено каждому, особенно если он может доказательно подкрепить свою критику, — но и изменил (якобы с целью общепринятой точности) значение ряда слов: например, угол, который до сих пор у оптиков именовался преломленным, он на¬ рек углом преломления — с той же тонкой «изобретатель¬ ностью», с какой он в своем рассуждении утверждает, что под телом он понимает то, что мыслит, а под душой — то, что обладает протяженностью;

с помощью такого рода искусства он выдал за свои — сильно изменив мой способ выражения — некоторые мои находки и обвинил меня в том, что я будто бы имею об этих вещах совсем иное, абсолютно превратное представление.

Как только мне дали об этом знать, я тотчас же написал письмо преподобному отцу [4], ректору его кол¬ легии, в котором просил, чтобы, поскольку мои суждения были удостоены в коллегии публичного опровержения, он не почел также за труд принять меня, которому он послал эти опровержения, в число своих учеников. К этому я присовокупил многое, с помощью чего, как мне казалось, я должен был этого добиться, и, между прочим, следую¬ щие слова: «Я, безусловно, предпочитаю учиться у членов вашей коллегии, чем у каких-то иных учителей, поскольку я преклоняюсь перед вами и в высшей степени уважаю вас как моих бывших наставников и единственных руко¬ водителей всей моей юности;

и так как в моем «Рассуж¬ дении о методе» (с. 75) я ясно просил всех не почесть за труд указать мне на ошибки, кои они могли бы найти в моих сочинениях, и показал, что я готов к ис¬ правлению этих ошибок, я никак не думал, что найдется человек, тем более духовного звания, который предпочтет осудить мои ошибки перед лицом других людей в мое отсутствие, вместо того чтобы указать на эти ошибки мне самому: ведь мне не подобает сомневаться в благожела¬ тельности такого лица по отношению к своему ближ¬ нему» [5].

На это мое письмо сначала ответил не сам отец ректор, но преподобный отец Бурден, написавший мне, что в течение восьми дней вышлет мне свои «трактаты», т. е.

доводы, с помощью которых он опровергал мои мнения.

Несколько позже некоторые другие отцы ордена обещали мне от его имени сделать то же самое в течение шести месяцев;

быть может, это объяснялось тем, что они не одобряли его «трактатов» (ведь они недвусмысленно признались, что не были осведомлены о том, что он против меня затеял) и им требовался указанный срок для исправ¬ ления текста. Наконец, преподобный отец Бурден прислал мне письмо, не только собственноручно им писанное, но и скрепленное печатью всей корпорации, так что стало ясно, что оно написано по приказу высшего начальства. Там значилось, что 1) он получил предписание досточтимого отца ректора (поскольку письмо, написанное мной ректору, относилось главным образом к нему) самому на него ответить и раскрыть в нем смысл своей затеи;

2) он не затевал и не намерен затевать никакого личного спора с моими суждениями;

3) то, что он ничего не представил в ответ на мою просьбу в «Рассуждении о методе», с. 75, следует приписать его неосведомленности, ибо он не читал это мое сочинение;

4) что касается моих Примечаний к его Предисловию, то ему нечего добавить, ибо он уже написал бы мне и сделал бы свои указания, если бы его не переубедили друзья. Иначе говоря, ему вообще нечего было добавить, ибо он раньше ничего не указывал, кроме разве того, что он намерен послать мне направленные против меня соображения;

таким образом, этими словами он только заявил, что и не собирался никогда посылать их мне, поскольку ему от¬ советовали это делать друзья.

Хотя из всего этого было ясно, что он одержим жаждой злословия в мой адрес, причем это его личная затея, коей не сочувствовали прочие члены ордена, и он действо¬ вал не в вашем духе, менее всего желая, чтобы я видел его направленные против меня писания, и хотя мне каза¬ лось весьма недостойным со стороны духовного лица, между которым и мною никогда не существовало никакой вражды и даже простого знакомства, столь откровенно и нагло на меня нападать, оправдывая это лишь тем, что он не читал моего «Рассуждения о методе» (а на¬ сколько это соответствует истине, совершенно ясно из его неоднократной критики моего анализа, порицаемого им в «Тезисах» и в предварительном упражнении, хотя нигде, кроме как в моем «Рассуждении о методе», я об этом ничего не писал и даже не употреблял названия «анализ», он же лживо уверяет, будто сочинения не чи¬ тал), поскольку он в будущем обещал успокоиться, я решил пренебречь минувшим.

Я совсем не дивился тому, что досточтимый отец ректор не счел нужным наложить на него для первого раза более суровое наказание, чем приказ самому поведать мне о смысле своей затеи: ведь отцу Бурдену пришлось откровенно признаться, что он не способен отстоять лицом к лицу со мной ни одно из соображений, выдвинутых против меня с таким надменным зазнайством в его «Тези¬ сах», «Исследованиях» и «Трактатах», и что ему нечего ответить на замечания, написанные мной к его «Критике».

Но разумеется, я удивлен тем, насколько сильно этот достопочтенный отец воспылал желанием меня оскорбить, если, несмотря на то что первая его «Критика» имела столь малый успех, в результате чего он обещал в буду¬ щем не предпринимать никакого личного спора против моих суждений, он, хотя больше ничего между мною и им или кем-то другим из ваших не произошло, тем не менее позже написал свое рассуждение. Ведь если в нем не содержится личного спора против моих мнений, то я, видно, не понимаю, что значит спорить с чьими-то мне¬ ниями. Правда, он может привести в свое оправдание, что спорит он не с действительными моими мнениями, но с какими-то иными, совершенно безумными, клеветни¬ чески им мне приписанными;

или еще лучшим извине¬ нием для него будет такое: он, мол, не чаял, что это рассуждение когда-либо попадет ко мне в руки. Ведь из стиля, коим оно написано, совершенно ясно, что сочиня¬ лось оно не с тем намерением, чтобы оказаться причис¬ ленным к Возражениям, сделанным против моих «Раз¬ мышлений;

ясно это и из других его трактатов, кои он не пожелал мне показать (да и может ли в них содержаться что-либо еще более скверное?);

очевидно это и из той удивительной вольности, с какой он приписы¬ вает мне суждения, предельно отличные от моих собст¬ венных: ведь он не распоясался бы так, если бы думал, что я в будущем публично поставлю ему это на вид.

А посему я испытываю и приношу — разумеется, не ему, но тебе и вашему ордену — великую благодарность за то, что получил это рассуждение в руки.

Я желал бы, чтобы любой случай принести благодар¬ ность, какой представляется мне и ныне, был скорее свя¬ зан с пренебрежением к нанесенным мне оскорблениям, чем с какой бы то ни было жаждой мести: ведь мне не хотелось бы казаться защитником своего личного дела.

В самом деле, я ничего бы не затевал, если бы не считал весьма полезным для славы как ордена, так и твоей лично и для установления истины произвести расследование.

Но поскольку преподобный отец изучал математику в вашей Парижской коллегии, которую можно назвать самой влиятельной в мире, а математика относится, как это считают, к специальной области моих интересов, то, с одной стороны, во всей вашей корпорации не найдется никого, кто был бы авторитетнее в деле опровержения моих мнений, а с другой — ничьи ошибки, допущенные в этой области, нельзя будет с большим правом приписать вам всем, если я о них умолчу. Многие почему-то убеж¬ дены, что во всей вашей корпорации он единственный призван выносить суждение о моих взглядах, а посему ему одному следует здесь верить не меньше, чем всем вам, вместе взятым, да и судить о вас надо так же, как и о нем.

Помимо этого он последовал совету, весьма действен¬ ному в том смысле, что он может задержать познание истины, однако недостаточному для того, чтобы этому познанию воспрепятствовать;

когда дело наконец раскры¬ лось, это не принесло вам никакой чести. Несомненно, он и не собирался доказательно опровергать мои взгляды, но выдал за мои какие-то другие суждения, совершенно беспомощные и нелепые, однако изложенные примерно моими словами;

их-то он и высмеял как недостойные опровержения. С помощью такого приема он легко отвра¬ тил всех, кто меня не знал и не читал мои сочинения, от чтения этих последних, а также и тех, кто был знаком с ними, но пока не достаточно хорошо их понял, — иначе говоря, он оттолкнул почти всех, кто видел мои сочинения, от их дальнейшего изучения: ведь никто не мог заподоз¬ рить священнослужителя, особенно принадлежащего к ва¬ шему ордену, в том, что он со столь самоуверенной наг¬ лостью выдаст некие мнения за мои и высмеет то, что мне не принадлежит.

Этому весьма содействовало то обстоятельство, что он не читал свое рассуждение всем в открытую, но лишь частным образом своим друзьям, — так он облегчил себе задачу, чтобы оно не попалось на глаза тем, кто мог бы распознать содержащиеся в нем вымыслы;

прочие же отно¬ сились к его рассуждению с еще большим доверием потому, что считали, будто он не хочет его публиковать из нежелания нанести ущерб моей славе, поскольку, пола¬ гали они, он мне друг. Между тем не было и опасности, что ее прочтет недостаточно много людей: ведь, если бы он сумел убедить в том, на что он надеялся, одних лишь своих сотоварищей из вашей Парижской коллегии, это мнение быстро донеслось бы до рассеянных по всему свету людей вашего ордена, а от них оно перешло бы почти ко всем тем, кто полагается на авторитет вашего ордена.

И я вовсе не удивился бы, если бы это случилось, ибо, поскольку ваши люди постоянно поглощены каждый свои ми занятиями, немыслимо, чтобы каждый из них изучал все новые книги, ежедневно в большом количестве вы¬ ходящие в свет, и я полагаю, что они ожидают суждения того, кто первым среди членов ордена примется за про¬ чтение той или иной книги, и уже в зависимости от его мнения прочие либо читают ее, либо воздерживаются от чтения. Мне кажется, что я уже имел такой опыт с изданным мною трактатом «Метеоры» [6]: поскольку он содержит раздел философии, который, если я полностью не заблуждаюсь, там трактуется точнее и достовернее, чем в каких бы то ни было сочинениях других авторов, я не вижу никакой причины, почему философы, ежегодно преподающие небесные явления во всех ваших коллегиях, пренебрегают этой моей книгой, но, возможно, положив¬ шись на лживые суждения обо мне преподобного отца Бурдена, они ее и не читали.

Однако, пока он нападал на мои трактаты, связанные с физикой и математикой, я не обращал на это внимания.

Но коль скоро он затеял в своем рассуждении ниспровер¬ жение тех метафизических основоположений, с помощью которых я доказал бытие Бога и реальное отличие чело¬ веческой души от тела, причем осуществил он свой замысел не путем доказательств, а при помощи клеветы, я придаю познанию этих истин такое значение, что, полагаю, ни одному честному человеку не может быть неугодным, если я в меру своих сил постараюсь защитить то, что я написал на эту тему. Выполнить мне это не трудно:

поскольку он делает мне упрек только в чрезмерном сомнении, мне нет нужды — чтобы показать, насколько неправомерно он приписывает мне такое сомнение, — при¬ водить все места из моих «Размышлений», где я тщательно и, если не ошибаюсь, более точно, чем кто-либо другой, чьими сочинениями я располагал, опроверг и снял такое сомнение;

достаточно будет напомнить недвусмысленные слова в начале моего Ответа на Третьи возражения:

а именно, там сказано, что я не привел ни одного основа¬ ния для сомнения, с тем чтобы его утвердить, но, на¬ против, я привожу эти основания для того, чтобы их опровергнуть, — точно так, как «авторы медицинских книг описывают болезни, метод излечения которых они хотят преподать». Да и кто окажется столь бесстыдным и дерз¬ ким клеветником, чтобы обвинить Гиппократа или Галена, излагающих причины возникновения болезней, в том, что они не учат ничему иному, кроме метода заболевания?

Разумеется, те, кому известно, что у отца Бурдена Л хватило подобной наглости, не легко поверят, что в таком деле он пользовался лишь частным советом, если я сам этого не засвидетельствую и не обнародую, каким образом случилось, что и первые его сочинения, направленные против меня, не получили одобрения ваших людей, и последнее его рассуждение было прислано мне по твоему приказу. А поскольку мне всего удобнее сделать это в на¬ стоящем письме, я считаю правильным позаботиться о том, чтобы издать его вместе со своими Примечаниями к этому рассуждению.

Но для того чтобы извлечь из этого рассуждения пользу, я скажу здесь несколько слов о своем наброске «Философия» [7], который я решил — если этому ничто не помешает — через год или два выпустить в свет. Когда в 1637 году я опубликовал отдельные ее пробные отрыв¬ ки [8], я принял всевозможные предосторожности, дабы предотвратить недоброжелательство, кое мне, как я заме¬ тил, пусть и незаслуженно, угрожало;

именно по этой причине я не пожелал предпослать этим отрывкам свое имя, но вовсе не потому (как это, быть может, подумалось некоторым), что я не доверял приведенным в них доказа¬ тельствам или стыдился их содержания;

по той же самой причине я недвусмысленно заявил в «Рассуждении о ме¬ тоде», на с. 66, что не намерен, пока я жив, обнародовать свою «Философию». Я и по сю пору оставался бы при этом решении, если бы, как я на это надеялся и как того требовал разум, оно избавило меня от злобы. Но все обернулось иначе. Такова судьба моих набросков: хотя они могли быть поняты лишь немногими, однако от неко¬ торых лиц, в высшей степени одаренных и образованных, удостоивших более тщательно их изучить, стало известно, что они содержат многие истины, до сих пор не обнаро¬ дованные, и молва эта дошла до многих, внезапно уверив¬ шихся в том, что я способен разъяснить в философии нечто достоверное и бесспорное. Вследствие этого очень многие, не только свободно философствующие вне школьных стен, но и большинство школьных преподава¬ телей, особенно молодых, более блистающих талантом, чем незаслуженной славой учености, — одним словом, все, кто любит истину, — выразили пожелание, чтобы я издал полную «Философию». Но другая часть, а именно те, которые предпочитают казаться учеными, а не быть ими на самом деле и полагают, что приобретут известность среди эрудитов тем, что научатся компетентно участво вать в схоластических словопрениях, испугавшись, что будет найдена истина и отпадет нужда в таких спорах, а вместе с тем и вся их ученость будет сведена на нет и забыта, и полагая, что издание моей «Философии» будет способствовать раскрытию истины, хоть и не осмели¬ лись открыто показать, что они против ее издания, однако воспылали ко мне лютой ненавистью. Правда, мне было очень легко отличить этих последних от всех остальных.

Те, кто желал выхода в свет моей «Философии», прекрасно помнили, что я принял решение не публиковать ее при жизни, и некоторые из них жаловались, что я предпочи¬ таю передать ее внукам, а не своим современникам, хотя все талантливые люди, понимая мои побудительные причины и зная, что мне не свойственно отсутствие воли к служению обществу, не лишали меня своей любви.

Те же, кто опасался моей «Философии», совсем запамято¬ вали мое решение или, по крайней мере, не верили ему, полагая, напротив, что я обещал ее публикацию;

поэтому среди них я получил прозвище известного хвастуна: меня сравнивали с некоторыми авторами, в течение многих лет лживо грозившими выпустить в свет якобы написанные ими книги;

поэтому-то и преподобный отец Бурден гово¬ рит, что от меня так долго этого ждали, что можно было, наконец, прийти в отчаяние. Конечно, очень смешно, если он думает, что может быть долгим ожидание от еще не старого человека того, что не было осуществлено другими в течение многих веков;

и если он желал выразить мне порицание, то безрассудно с его стороны признавать за мной способность удовлетворить в течение нескольких «долгих» лет такому ожиданию, какому он сам не удов¬ летворил бы, даже если бы я ждал этого от него столе¬ тиями (конечно, в случае если бы жизнь нас обоих могла быть настолько продлена). Но люди такого рода, стара¬ тельно внушив себе, что я решил издать свою «Филосо¬ фию», коей они так опасались, как только она будет готова к выпуску в свет, стали преследовать не только мнения, изложенные в уже изданных мной сочинениях, но и особенно эту «Философию», им еще незнакомую, с помощью всяческого злоречья — отчасти тайно, а отчасти и открыто, публично, явно ставя перед собой цель либо отпугнуть меня от ее издания, либо — если она будет издана — внезапным рывком ее опрокинуть и как бы заду¬ шить в зародыше. Сначала я смеялся над их потугами и считал, что они придавали мне тем больше значения, чем более рьяно, как я замечал, они на меня нападали. Но, по няв, что их число растет с каждым днем и что, как это часто бывает, они гораздо прилежнее в изыскании случаев повредить мне, чем некоторые мои благожелатели в попыт¬ ках меня защитить, я, опасаясь, чтобы они своими тайными усилиями не достигли какой-то цели и не нарушили мой досуг — в случае если я останусь при решении не издавать свою «Философию», — гораздо скорее, чем если я открыто выступлю против них и, исполнив все то, чего они опасались, лишу их повода к опасениям, решил даровать всему немногому, что я думал по поводу филосо¬ фии, право гражданства и постараться, чтобы это было принято — в случае истинности моих положений — возможно большим числом людей. Поэтому я изложу ее не в таком порядке и стиле, как ту, большую ее часть, которую написал раньше, в трактате, 9] содержание коего я изложил в «Рассуждении о методе» [, но в ином виде, более приспособленном к школьному употреблению:

я заключил отдельные вопросы в короткие параграфы, причем в таком порядке, чтобы доказательство последую¬ щих вопросов зависело исключительно от предыдущих и все они были сведены в единое целое. По этой причине я надеюсь, что настолько ясно изложил все истины, по поводу которых обычно спорят в философии, что все ищущие истину легко ее там обнаружат.

Ведь истину, безусловно, ищут все юноши, когда впер¬ вые приступают к изучению философии. Ищут ее и все люди любого возраста, кои наедине с самими собой раз¬ мышляют о философских предметах и исследуют их для собственной пользы. Но и все государи, правители и прочие лица, учреждающие академии и гимназии и беру¬ щие на себя все расходы, дабы там преподавалась фило¬ софия, имеют в виду, насколько это возможно, философию истинную. Они не желают, чтобы там муссировались со¬ мнительные и противоречивые мнения — потому что привычка к спорам и словопрениям делает подданных более упрямыми, строптивыми и непримиримыми, а пото¬ му и менее покорными начальству и склонными к мяте¬ жа м, — но имеют в виду лишь истину, коя, по мнению большинства, может выкристаллизоваться из этих споров;

и даже если долгий опыт показывает им, сколь редко таким путем можно ее отыскать, они все же проявляют о ней такую заботу, что считают нужным не пренебрегать даже малейшей надеждой на ее отыскание. Но ни один народ никогда не был столь варварски груб и так далек от верного пути разума (который один только делает пас людьми), чтобы стремиться к преподаванию в своей среде мнений, противоречащих познанной истине. Таким образом, истину, несомненно, должно предпочесть всем отличным от нее мнениям, какими бы укоренившимися и расхожими они ни были;

нет сомнения также и в том, что все, кто берется учить других, обязаны по мере сил искать истину, а коль скоро она найдена — придерживать¬ ся ее в преподавании.

Но по-видимому, не верят тому, что такая истина будет содержаться в обещанной мною новой философии. Ка¬ жется невероятным, что я один усматриваю больше, чем сотни тысяч умнейших мужей, следовавших в школьном преподавании общепринятым мнениям: в самом деле, зна¬ комые, торные пути всегда безопаснее новых и неведомых;

особенно это касается теологии, ибо многолетний опыт уже показал, что старая и общераспространенная философия отлично с ней согласуется, что же до новой философии, это пока неизвестно. А посему некоторые стараются, пока не поздно, ее запретить и истребить, дабы не случилось так, что, привлекая к себе неопытную, падкую до новизны толпу, она вырастет и наберет силу, нарушит мирный покой школ и академий или даже вызовет к жизни новые церковные ереси.

Но я должен возразить, что ни на что не претендую лично для себя и не вижу, чтобы я извлек здесь для себя больше пользы, чем прочие;

однако, возможно, я извлеку для себя лишь ту пользу, что, перестав доверять собственному уму, пойду по одним только ровным и глад¬ ким дорожкам. Ведь если кто, следуя такими путями, дальше продвинется, чем другие, гораздо более одаренные люди на избранных ими неровных и непроходимых путях, в этом не будет ничего удивительного.

Добавлю: я вовсе не желаю, чтобы заранее принима¬ лась на веру истинность мной обещанного, но хочу лишь, чтобы об этом судили на основе уже изданных мною «Набросков». Ведь я разъяснил там не один или два, а более нескольких сот вопросов, кои до меня никто таким образом не трактовал;

и хотя многие уже кое-как заглянули в мои сочинения и даже попробовали их всячески опро¬ вергнуть, никто, однако, насколько я знаю, не сумел найти в них чего-то неистинного. Пусть мне перечислят все во¬ просы, которые на протяжении стольких веков были разрешены в других процветавших тогда философских уче¬ ниях, — я полагаю, что они не будут столь многочисленны¬ ми и столь важными. Более того, я заявляю, что не суще ствует ни одного решения какой бы то ни было проб¬ лемы, данного когда-либо на основе принципов перипате¬ тической философии, незаконность и ложность коего я бы не мог доказать. Если даже предположить опасность, что я не сделаю этого в отношении всех подобных вопро¬ сов (ибо я не считаю, что на это стоит тратить много времени), все же я смогу осветить некоторые избранные:

это я твердо обещаю. Я лишь предупреждаю (дабы не оставалось места ни для какой уловки с моей стороны), что, говоря о перипатетической философии, я исключаю вопросы, решение которых уже найдено на основе одного лишь опыта, общего всем людям, либо на основе рас¬ смотрения фигур и движений, являющегося делом мате¬ матиков, или, наконец, в области метафизики — на основе тех общих понятий, кои, как это ясно из моих «Размыш¬ лений», уже приняты мной, как и все предыдущее.

Добавлю также — хоть это и может показаться пара¬ доксальным, — что в этой философии, сколько бы она ни считалась перипатетической и отличной от других фило¬ софских учений, не содержится ничего, что не было бы новым;

в моей же философии нет ничего, что не было бы старым. Ибо я принимаю лишь те основоположения, кои были до сих пор общими для всех философов, а потому они и являются древнейшими;

а то, что я из этих осново¬ положений затем вывожу, как я весьма ясно показываю, неявно содержалось в них ранее, так что эти понятия оказываются древнейшими, т. е. вложенными в человече¬ ские умы самой природой. Напротив, принципы обще¬ распространенной философии, по крайней мере, для того времени, когда они были изобретены Аристотелем и дру¬ гими лицами, были новыми, и их не следует считать более верными, чем они были в те времена. На их основе можно вывести только противоречивые мнения, из коих нет ни одного, которое не может быть изменено, согласно принятому в школах обычаю, любым из философов — а посему все это без исключения должно считаться весьма новым, и оно действительно до сих пор подновляется.

Что же касается теологии, то, поскольку одна истина ни в коем случае не может быть враждебна другой, было бы нечестием опасаться, что истины, найденные философией, могут войти в противоречие с истинами веры. Я заявляю с полной уверенностью, что в религии нет ничего, что не могло бы быть объяснено из моих основоположений так же хорошо или еще лучше, чем из общераспростра¬ ненных. Мне кажется, что я уже дал достаточно полный образчик такого рода объяснения в конце моего Ответа на Четвертые возражения — по поводу вопроса, в котором обычно бывает труднее всего примирить философию с тео¬ логией. То же самое я готов выполнить и по другим каким угодно вопросам, если в этом возникнет необходи¬ мость, и, наоборот, показать, что в общераспространенной философии многое действительно противоречит тем исти¬ нам, кои в теологии достоверны, хотя философы часто пытаются это скрыть, если только это вообще не проходит незамеченным в силу давней привычки им верить.

Не следует также опасаться, что мои мнения, привле¬ кая к себе неопытную и падкую до новизны толпу, получат слишком широкое распространение: поскольку, наоборот, опыт учит, что мои мнения одобряют наиболее сведущие люди, коих они привлекают не своей новизной, но только лишь правдой, мнения эти не могут слишком распростра¬ ниться.

Тем более нет опасности, что они нарушат мир в школах;

напротив, поскольку все философы мучают друг друга бесконечными словопрениями, так что между ними не может возникнуть более сильного раздора, чем есть сейчас, не существует иного средства установить между ними мир и даже утихомирить каждодневно произрастаю¬ щие из этих споров ереси, чем принять мои мнения, истинность которых я уже доказал: ясное восприятие этих мнений уничтожает все поводы к сомнению и спорам.

Из всего этого понятно, что и в самом деле нет никакой причины, по которой иные люди должны были бы стремиться с таким усердием отвратить от моих мнений других людей: разве только, видя, что эти мнения само¬ очевидны и достоверны, они опасаются, как бы они не повредили их славе ученых, коей они сами добивались на основе своих менее правдоподобных знаний. Но именно поэтому их зависть и ненависть являются довольно силь¬ ным доказательством истинности моей философии. Но дабы не показалось, что я неправомерно хвалюсь этой завистью и могу в подтверждение ее привести лишь рассуждение преподобного отца Бурдена, я расскажу о том, что недавно произошло во вновь учрежденной в здешних местах Академии.

Некий доктор медицины [10], человек острейшего и проницательнейшего ума, из тех людей, кои хотя и при¬ лежно изучали школьную философию, но, будучи от при¬ роды искренними, не доверяют ей и не чванятся своей ученостью, как это часто бывает присуще другим людям, опьяненным своими знаниями, прочел мою «Диоптрику» и «Метеоры», как только они вышли в свет, и тотчас решил, что в этих сочинениях содержатся основополо¬ жения более истинной философии. Тщательно их отобрав и сделав из них новые выводы, он с присущим ему чутьем в течение нескольких месяцев составил на их основе полную «Физиологию», так понравившуюся некоторым лицам, читавшим ее частным образом, что они обратились к властям с ходатайством предоставить ему должность профессора медицины, которая, возможно, была в то время вакантной и которой ранее он не мог добиться. Таким образом, став профессором, он счел своим долгом препода¬ вать главным образом то, за что, по-видимому, ему была предоставлена эта должность — особенно потому, что эти вещи он считал истинными, а противоречащие им лож¬ ными. Но так как в связи с этим аудитория его сравни¬ тельно с обычной для этих мест сильно возросла, неко¬ торые из его коллег, заметив, что ему оказывают пред¬ почтение перед ними, внезапно прониклись к нему явной завистью и стали назойливо домогаться от магистрата, чтобы ему запретили этот новый способ преподавания.

Однако за три года они сумели добиться только того, что ему было рекомендовано наряду со своими основами фило¬ софии и медицины преподавать и общераспространенные, дабы таким образом подготовить слушателей к чтению и других авторов. Умудренный магистрат понимал, что, если новые принципы истинны, их не следует запрещать, если же они ложны, все равно нет нужды в запрете, ибо в этом случае они рухнут сами собой за несколько месяцев. Однако поскольку они распространялись не по дням, а по часам и их весьма чтили все почтенные и талантливые люди — чтили более высоко, чем люди более низкого положения и младшие по возрасту, кои легче поддавались влиянию недоброжелателей и их наветам, магистрат предоставил нашему медику новую должность, а именно экстраординарное преподавание физических проблем, в одни дни — по Аристотелю, в другие — по другим авторам, и таким образом он получил большую возможность трактовать все разделы физики, чем ему давала одна его медицина. Быть может, после этого все его коллеги и успокоились бы и отступили бы перед истиной, если бы один из них, бывший тогда ректором сей Академии [11], не решил пустить против него в ход все возможные средства. Дабы стало ясным, какие у меня есть противники, я опишу его в немногих словах.

Его считают теологом, проповедником, спорщиком;

он стяжал себе великую славу и власть среди просто¬ народья своими нападками то на римскую церковь, то на какие-то другие религии, отличные от его собственной, то на власть имущих;

он выставляет напоказ горячее и неукротимо ревностное благочестие, а между тем услаж¬ дает слух черни дешевыми остротами;

выпуская каждо¬ дневно в свет бесчисленные книжицы, никем не читаемые, цитируя различных авторов из самых разных областей знания — так, как если бы он был весьма сведущ в этих науках (причем авторы эти гораздо чаще пишут против него, чем за него, и, возможно, известны из одних только индексов), произнося весьма дерзкие, но одновременно невежественные речи, он кажется невеждам весьма уче¬ ным. Но люди более опытные, хорошо знающие, с какой наглостью он всегда подстрекает других и как часто там, где нужно что-то оспорить, вместо доказательств пускает в ход брань, а будучи побит, отступает с позором, если они принадлежат к иной, чем он, церкви, открыто высмеи¬ вают его и презирают: некоторые его уже так публично отхлестали, что после этого, кажется, не остается ничего, что можно было бы написать о нем нового;

если же его противники принадлежат к одной с ним религии, они сколько можно извиняют его и терпят, однако в душе не одобряют.

После того как человек этот пробыл какое-то время ректором, случилось, что во время защиты тезисов слу¬ шателями Медика (под его председательством) им не дали возможности свободно отвечать на выдвинутые аргу¬ менты, но сбивали их с толку наглым школьным шумом и топотом. Я не утверждаю, что этот шум был подстроен поименованным Теологом, подстрекнувшим к нему своих друзей, ибо это мне неизвестно, но раньше таких вещей не происходило;

и я слышал от заслуживающих доверия людей, кои там присутствовали, что шум этот не мог по справедливости относиться ни к абитуриентам, ни к пред¬ седателю, поскольку он возникал раньше, чем они успевали объяснить свою мысль. А между тем распространился слух, что там плохо защищается новая философия, дабы люди сделали отсюда вывод, что философия эта не заслу¬ живает публичного преподавания.

Поскольку под председательством Медика часто прово¬ дились диспуты, а тезисы составлялись (по усмотрению диссертантов) из разнородных и несовместимых между собой вопросов, случилось также, что один тезис гласил:

Из ума и тела не образуется единое бытие само по себе, но лишь акцидентальное;

при этом акцидентальным бытием именовалось все, что состоит из двух совершенно раз¬ личных субстанций, и потому не отрицалось ни субстан¬ циальное единство тела и ума, ни естественная способ¬ ность каждой из этих частей к образованию такого един¬ ства;

последнее ясно вытекало из слов, тотчас же следо¬ вавших за этими: Такие субстанции именуются неполными соответственно сочетанию, порожденному их объедине¬ нием. Таким образом, эти тезисы не за что было упрек¬ нуть — разве лишь за малоупотребительный в школах способ выражения.

Тем не менее случай этот показался Теологу-ректору вполне достаточным для того, чтобы утеснить Медика, осудить его за ересь и таким образом, хоть и против воли градоправителя, сбросить его (если все это удастся) с занимаемой кафедры. Замыслу этому не помешало и то, что, когда Медик заметил, как неодобрительно относится Теолог к его тезису, он тотчас же посетил и его, и остальных профессоров теологии, объяснил им свой образ мыслей и заверил, что он вовсе не желал ни писать, ни думать ничего, что противоречило бы их и его собственной теологии. Всего несколько дней спустя Теолог издал «Тезисы», которым, как мне стало известно из достоверных источников, он счел нужным предпослать такой заголовок:

«Дополнительные выводы, предлагаемые учащимся по инициативе святейшего теологического факультета» — и подзаголовок: «Мнение Тауреллуса, коего гейдельбергские теологи прозвали Медиком-атеистом, и припадочного юноши Горле, устанавливающее, что человек — это акци¬ дентальное бытие, всячески навязывается физике, мета¬ физике, пневматике, теологии и т. д.». Дав подписать эти тезисы всем остальным профессорам теологии и пропо¬ ведникам этой местности (хотя я не знаю, подписали ли они их в действительности), он исключил Медика из числа коллег, кои довели до сведения градоправителя, что по решению церковного совета Медик осужден вместе с Тау реллусом и Горле — авторами, коих Теолог, возможно, ни¬ когда не читал (а мне они и вовсе не знакомы), — за ересь.

Таким образом, магистрат не мог больше с согласия на¬ рода удерживать за ним кафедру. Но пока эти «Тезисы» были еще в печати, они, возможно, попали в руки некоторым членам магистрата, кои, призвав к себе Тео¬ лога, напомнили ему о его долге и добились от него, чтобы он, по крайней мере, изменил заголовок и не злоупотреблял ради своих клеветнических замыслов обще¬ ственным авторитетом теологического факультета.

Тем не менее он приступил к изданию своих тезисов и, следуя примеру преподобного отца Бурдена, устроил по поводу них трехдневный диспут. А так как для этого диспута не хватило бы материала, если бы было пущено в ход лишь словоблудие по вопросу о том, следует ли называть акцидентальным бытием сочетание двух субстан¬ ций, он присовокупил сюда некоторые другие вопросы, главным из которых был вопрос о субстанциальных фор¬ мах материальных вещей, кои Медик отвергал, за исклю¬ чением разумной души;

сам же Теолог попытался укрепить представление о субстанциальных формах и защитить его, как некий Палладий [12] перипатетической школы. И дабы не показалось, что я здесь беспричинно вмешиваюсь в чу¬ жие споры, скажу, что он в своих тезисах не только подчеркнул мое имя (как это часто делал в своих тезисах и Медик), но и называл меня также во время диспутов и спрашивал у оппонента, коего я никогда не видел, не представлю ли я ему аргументы. Воспользовавшись также весьма недостойным сравнением, он уверял, что те, кому не нравится общепринятый способ философствования, ожидают от меня другого метода, подобно тому как иудеи ждали своего Илию, дабы он привел их к полной истине.

Когда он таким образом торжествовал в течение трех дней, Медик, предвидя, что его молчание многие расценят как поражение, а публичная защита своих интересов на диспуте вызовет, как и раньше, шумный скандал, чтобы заткнуть ему рот, принял решение ответить Теологу изда¬ нием тезисов, в которых с помощью солидных аргументов было бы опровергнуто все то, что в тезисах этого послед¬ него было направлено против него или его догматов;

но между тем он очень приветливо и почтительно обра¬ щался к их автору, дабы попытаться примирить его с собой или, по крайней мере, не раздражать его встрево¬ женную душу. И действительно, этот его ответ был состав¬ лен таким образом, что многие читавшие его не нашли в нем ничего, на что Теолог мог бы пожаловаться, — разве лишь то, что он именовался там благочестивым человеком, далеким от какого бы то ни было стремления к клевете.

Но хотя словесные выражения его не оскорбляли, он, однако, усмотрел великое оскорбление со стороны Медика в том, что был побит его доводами, причем доводами, из которых становилось очевидным, что он клеветник, а также невежда в вопросах, кои он непрерывно подвергает обсуж¬ дению. Этому горю можно было помочь, только пустив в ход свою власть и запретив распространение в своем городе вышеозначенного ненавистного ответа. Возможно, он был наслышан о том, что Аристотель (как это утверж¬ дают некоторые), когда ему не удавалось серьезно опро¬ вергнуть мнения древних философов, приписывал им другие, совершенно абсурдные мысли (те, что изложены в его книгах), а чтобы обман не был раскрыт потомками, старательно разыскивал все их книги и приказывал эти книги сжечь. Наш автор, как правоверный перипатетик, попытался ему подражать: он собрал свой академический совет, пожаловался на книгу, изданную против него колле¬ гой, и заявил, что ее надо запретить и вообще истребить всю эту мятежную философию, пустившую корни в его Академии. Три члена совета, направленные к градоправи¬ телю, принесли ему ту же жалобу. Правитель, дабы дать им удовлетворение, приказал изъять у книгопродавца несколько экземпляров;

тем самым оставшиеся экземп¬ ляры взлетели в цене и читались с еще более жадным любопытством. Но так как в них нельзя было найти ничего, на что мог бы справедливо пожаловаться Теолог, кроме одной только силы доказательств, кою он не мог отрицать, он стал всеобщим посмешищем.

Однако он не унялся: каждодневно он собирал свой академический совет, дабы напоминать ему об этом бес¬ честье. Дело было для него слишком трудным: у него спрашивали, по какой причине он стремится к осуждению ответа Медика и всей его философии, сам же не может найти против нее никаких аргументов. Тем не менее в свет было выпущено от имени академического совета постанов¬ ление, кое правильнее следует считать решением одного только ректора. Ведь во всех сборищах, кои он организо¬ вывал, он председательствовал в качестве верховного судьи и он же выступал как безапелляционный обвини¬ тель. Медика же никто не выслушивал, да он никогда на этих судилищах и не присутствовал: кто же при таких обстоятельствах усомнится, что Теолог с легкостью перетягивал на свою сторону большую часть своих коллег и побеждал инакомыслящих числом голосов? Тем более что некоторые из коллег имели такие же или даже еще более веские основания преследовать Медика своей нена¬ вистью;

другие же, люди миролюбивые, зная, что ректор их умеет кусаться, неохотно вступали с ним в пререкания.

При этом знаменательно, что никто из них не пожелал подписаться под этим постановлением в знак своего одоб¬ рения;

а один человек, не связанный с Медиком никакими узами дружбы, да и мне незнакомый, не пожелав быть причастным к бесчестью, кое, как он предвидел, из этого воспоследует, четко потребовал, чтобы под этим постанов¬ лением было проставлено его имя в знак неодобрения.

Я прилагаю здесь текст этого постановления, как потому, что для Твоей милости нелишне будет знать, что происходит среди ученых в этих краях, так и потому, что я должен всеми силами позаботиться, чтобы через несколь¬ ко лет, когда тонкие листочки, на коих оттиснуто это постановление, будут, возможно, все уничтожены, клевет¬ ники не воспользовались авторитетом этого документа и не присочинили, будто в нем содержались какие-то спра¬ ведливые основания для осуждения моей философии.

Я опущу только название Академии [13], дабы то, что вчера или позавчера натворил ее беспокойный ректор (а завтра или послезавтра он, быть может, как-то это переиграет), не обернулось для нее позором в глазах посторонних.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ, ИЗДАННОЕ И ПОДПИСАННОЕ СОВЕТОМ АКАДЕМИИ Профессоры Академии не без тяжкой печали узрели вышедшую в свет книжицу от февраля 1642 года, озаглав¬ ленную «Ответ, или Замечания к теолого-философским выводам...»;

заметив, что книжица эта нанесет особый ущерб поименованной Академии и принесет ей бесчестье, а также что она имеет своей целью возбуждение преврат¬ ных подозрений в умах других людей, они постановили известить всех и каждого:

Прежде всего, им не нравится такой образ действий, когда один из коллег публикует книги или книжицы, направленные против другого, особенно с указанием его имени и если это связано с обсуждением тезисов, или выводов, относительно споров, имевших место в Академии, кои были изданы безымянно.

Затем, они не одобряют такой способ защиты новой и предвзятой философии, каким все время пользуется автор вышеозначенной книжицы, ибо он связан с дерзким высокомерием в выражениях, направленных на оскорб¬ ление лиц, кои в различных местах преподают философию противоположного толка, общераспространенную и приня¬ тую во всех академиях, как более истинную. Например, автор указанной книжицы пишет:

С. 6. Я уже давно понял, что большие успехи моих слушателей, сделанные ими за короткий срок, вызывают у некоторых досаду.

С. 7. Термины, коими иные лица привыкли пользо¬ ваться для решения трудноразрешимых проблем, никогда не удовлетворяли полностью несколько более проницатель¬ ные умы, но лишь наполняли их души туманом и тьмою.

Там же. Здравый смысл скорее и успешнее исходит, как правило, от меня, чем от других: ведь сам опыт показал, сколь многие мои ученики с честью выступали уже на публичных диспутах, после того как проучились у меня всего несколько месяцев. Нет сомнения, что никто из смертных — если только он в своем уме — не усмотрит в этом никакого повода для обвинения, но лишь для полного одобрения.

С. 9. Мы убедились, что от этих злополучных сущ¬ ностей (т. е. субстанциальных форм и реальных качеств) не проистекает никакой пользы и они только лишают уча¬ щихся проницательности, навязывая вместо пресловутого ученого незнания, кое ты столь усиленно рекомендуешь, нечто другое — чванное невежество.

С. 15. Наоборот, мнение о существовании субстанциаль¬ ных форм создает очень удобную лазейку для соскальзы¬ вания ко взглядам тех людей, кои утверждают, что душа телесна и бессмертна.

С. 20. Позволительно задать вопрос, не достоин ли скорее подобный способ философствования какого-нибудь Хореба, привыкшего сводить все вещи к одному активному первоначалу, а именно к субстанциальной форме.

С. 25. Отсюда ясно, что не те, кто отрицает субстан¬ циальные формы, но скорее те, кто их утверждает, могут с помощью надежных умозаключений дойти до того, что превратятся в атеистов либо в животных.

С. 39. Вследствие того что причины, предлагавшиеся до сих пор другими для объяснения мельчайших вещей, как правило, весьма бессодержательны и далеки от истины, они не удовлетворяют жаждущий истины ум.

В-третьих, они заявляют, что отвергают эту новую фи¬ лософию: прежде всего, потому, что она враждебна старой философии, коя до сих пор с наилучшими намерениями преподавалась в академиях всего мира, и опрокидывает ее основы;

затем, потому, что она отвращает молодежь от старой и разумной философии и мешает ей, таким образом, достичь вершины учености — вплоть до того, что, опираясь на эту предвзятую философию, молодые люди оказываются неспособными усвоить технические термины, используе¬ мые в книгах различных авторов и в профессорских лек¬ циях и диспутах;

наконец, из этой новой философии отчасти вытекают, а отчасти могут быть сделаны неопыт¬ ной молодежью различные ложные и абсурдные выводы, противоречащие прочим научным дисциплинам, и прежде всего ортодоксальной теологии.

А посему они решили и постановили, что все лица, преподающие философию в данной Академии, обязаны на будущее воздерживаться от такого рода преподавания и удовлетвориться умеренной свободой расхождения мнений по некоторым частным вопросам, принятым у нас по примеру других славных академий;

таким образом, они не должны потрясать основы старой и общепринятой философии и должны приложить всяческие старания для полного сохранения нерушимого покоя и мира в Академии.

От 16 марта 1642 года.

Достойно, однако, упоминания, что постановление это было издано после того, как люди уже в течение довольно долгого времени смеялись над тем, что Ректор предпочи¬ тает утопить книжку Медика, а не отвечать на нее;

поэтому нет сомнения в том, что здесь отражены все при¬ чины, какие только Ректор мог измыслить для оправдания этого факта. Просмотрим же, если угодно, эти причины.

Во-первых, здесь говорится, что книжечка Медика направлена к урону и бесславию Академии, а также к возбуждению превратных подозрений в умах других людей. Я не могу истолковать это заявление иначе как опасение, что при сем случае люди заподозрят или, точнее, узнают, что ректор Академии — человек неблагоразумный, так как он встал в оппозицию к очевидной истине, и злокозненный, поскольку, будучи побежден доказательст¬ вами, он пытается победить, пуская в ход свою власть.

Но теперь этому бесчестью пришел конец, ибо он уже больше не ректор;

и для Академии не столь позорно, что она имеет его до сих пор своим профессором, сколь почет¬ но, что ее профессором является также Медик, — лишь бы она не показала себя недостойной иметь его своим коллегой.

Здесь сказано также, во-вторых, что им неугодно, чтобы один из коллег публиковал книги, направленные против другого, особенно с обозначением его имени. Но по этой причине прежде всего должен быть осужден сам Ректор, выступивший и обвинителем и председателем указанного судилища;

он же должен быть и единственным ответчиком по этому делу. Ведь до того он сам, никем не оскорбленный, издал против своего коллеги две кни¬ жицы, озаглавленные «Тезисы», и попытался подкрепить их авторитетом святейшего теологического факультета — с целью повредить невинному человеку и уничтожить его при помощи клеветы. Смешно при этом звучит его извинение, гласящее, что он не назвал своего коллегу по имени: ведь он цитировал его высказывания из ранее изданных сочинений и так его описал, что ни у кого не могло остаться сомнений в личности того, на кого он обрушился. Что же до Медика, то его ответ звучит в выс¬ шей степени скромно, причем имя Ректора сопровождает¬ ся у него всяческими хвалами, так что этот ответ кажется не враждебным выпадом, а письмом друга: скорее надо считать, что, называя его по имени, Медик отдавал лишь дань уважения;

да так бы это и было воспринято, если бы Теолог располагал хоть сколько-нибудь достойными аргу¬ ментами для опровержения доказательств Медика. Ведь что может быть несправедливее, чем сделать своего кол¬ легу ответственным за оскорбления по той лишь причине, что тот привел столь ясные и истинные доказательства против обвинения его в ереси и атеизме, взведенного на него Ректором, что избавил себя от его происков и кле¬ веты?

В самом деле, Теолог не одобряет его способ защиты новой и предвзятой философии, якобы всюду проявляю¬ щийся в книжечке Медика, ибо он связан с дерзким высоко¬ мерием в выражениях, направленных на оскорбление лиц, преподающих общераспространенную философию как более истинную. Получается, что в высшей степени скромный человек порицает дерзость выражений другого человека, хотя всякий может понять, что это неправда, если обратит внимание на цитированные здесь места, надерганные там и сям из книжечки Медика и приведен¬ ные в качестве наиболее дерзких и способных вызвать вражду;

особенно это можно понять, если учесть, что в философских школах принято выражать свои мнения без околичностей и таким образом утверждать, что только мнения автора истинны, все же прочие — ложны: ведь практика диспутов приучила философов к такой свободе, коя показалась бы грубой в среде людей, ведущих более утонченный образ жизни. Так и здесь многие из слов, приведенных в доказательство того, что они являются враждебными выпадами против философов всего мира, надо понимать только как относящиеся к Теологу: это ясно из самой книги Медика, да и стоят эти слова во множественном числе и относятся как бы к третьим лицам лишь для того, чтобы меньше оскорбить Теолога. Наконец, то, что здесь замечено по поводу Хореба, а также атеистов, животных и т. д., было написано Медиком не по своей воле, но лишь для того, чтобы отвести от себя эти оскорбле¬ ния Теолога, ранее направленные против него: дабы опро¬ вергнуть эти клички, Медик был вынужден показать с помощью истинных и ясных доводов, что они относятся не к нему, а скорее к его противнику. Да и кто вынесет бесстыдство человека, позволяющего себе клеветнически называть других животными и атеистами и не терпящего, чтобы эти другие скромно опровергали его с помощью истинных доводов? Но я спешу перейти к тому, что касает¬ ся меня лично.

Ректор выставлял три основания для осуждения новой философии. Первое из них: новая философия враждебна старой. Не стану здесь повторять то, что уже сказал выше, а именно, что моя философия — древнейшая и в общерас¬ пространенной философии нет ничего отличающего ее от древнейшей, что не было бы новым. Я только спрашиваю, правильно ли он понимает ту философию, кою подвергает своему осуждению, — он, человек настолько сумасбродный (или, если ему это более угодно, хитрый), что хочет бро¬ сить на нее тень подозрения в магии — на том основании, что она рассматривает фигуры? Я также спрашиваю, для чего он затевает диспуты в школах? Несомненно, ради поисков очевидной истины. Ведь, если бы истина эта была уже найдена, все споры бы прекратились, как это показывает положение в геометрии, где спорить не при¬ нято. Однако, если бы эта искомая и столь долгождан¬ ная очевидная истина была предложена ангелом, неужели ее следовало бы отвергнуть на том же самом основании — что она представляется новой тем, кто привык к схола¬ стическим диспутам? Но быть может, он скажет, что не следует оспаривать основоположения, опровергаемые на¬ шей предвзятой философией. Однако почему же он с такой легкостью позволяет их опровергнуть? Почему не подкреп¬ ляет их аргументами? И разве не может служить доста¬ точным доказательством их недостоверности то, что он до сих пор не сумел построить на этих основах ничего достоверного?

Второе его основание — то, что молодежь, придержи¬ ваясь этой предвзятой философии, оказывается неспособ ной усвоить терминологию, используемую в книгах раз¬ личных авторов. Как будто необходимо, чтобы философия, направленная на познание истины, учила хоть одному слову, в коем она сама не нуждается! Почему бы ему под тем же предлогом не осудить скорее грамматику и рито¬ рику? Ведь это скорее их долг — трактовать термины, а между тем они так далеки от преподавания технических слов, что отбрасывают их как иноземные. Он, пожалуй, скажет, что они, таким образом, отвращают молодежь от разумной философии и мешают ей достичь вершины учености! Это было бы не более смехотворным, чем то, что он говорит в таком же духе о нашей философии;

объясне¬ ние же подобному факту следует искать не в новой фило¬ софии, а в книгах тех авторов, кои пользуются этими терминами.

Наконец, третье основание состоит из двух частей: одна из них просто смешна, другая же несправедлива и лжива.

Ибо что может быть до такой степени истинным и очевидным, чтобы из этого неопытная молодежь не могла с легкостью сделать нетвердые, ложные и абсурдные выводы? А что из моей философии действительно выте¬ кают выводы, враждебные ортодоксальной теологии, это явная ложь и несправедливость. Я не воспользуюсь даже таким исключением, как указание, что я не считаю его теологию ортодоксальной: я никогда не презирал никого за то, что он мыслит иначе, чем я, особенно в вопросах веры:

ведь я знаю, что вера — дар Божий;

и я чту и уважаю мно¬ гих — и теологов и проповедников, — кои исповедуют ту же религию, что и он. Но я уже неоднократно заявлял, что ни за что не желаю вмешиваться в какие бы то ни было теологические споры. А так как в философии я трактую лишь те вещи, кои могут быть познаны очевиднейшим образом с помощью естественного разума, то все это не может войти в противоречие с ни с какой теологией — разве только что-то в ней войдет в явное противоречие со светочем разума;

но ведь никто, я уверен, не признает за собой такой вещи.

Впрочем, дабы не казалось, что я неосновательно ут¬ верждаю, будто ни один из аргументов, приведенных Медиком, не мог быть снят Теологом, скажу, что в этом уже можно было два или три раза убедиться на опыте. Ведь уже дважды или трижды были изданы книжицы на эту тему не самим Теологом, но в его защиту, причем изданы такими людьми, что, если бы там содержалось что-то разумное, это было бы отнесено целиком на его счет;

да он и не разрешил бы им выдать свои нелепости под прикры¬ тием своих имен за принадлежащие ему, если бы распола¬ гал чем-то лучшим.

Первая из этих книжиц издана под названием «Тезисы» его сыном, профессором той же Академии. И так как он здесь только повторял беспомощные аргументы отца в пользу субстанциальных форм и присовокуплял также некоторые другие, еще более бессмысленные аргументы, причем совсем не делал никаких упоминаний о доводах Медика, силой которых все это давно было опровергнуто, то единственным выводом отсюда может быть, что автор этого сочинения либо ими не воспользовался, либо, скорее всего, их не уразумел.

Другая книжица — близнец первой — появилась под именем его ученика [14], выступавшего сторонником Ректора в бурном трехдневном диспуте, на котором председатель¬ ствовал этот последний;

книжица сия носит название «Предвестник, или Охраняющий экзамен основоположе¬ ний ортодоксальной философии...». И в этом опусе собрано все то, что его автору (или, вернее, авторам) удалось до сих пор измыслить для опровержения доказательств Медика;

к ней была сначала добавлена и вторая часть, или новый «Предвестник», дабы не упустить ни одной мысли, пришедшей автору на ум уже тогда, когда первая часть была сдана в печать. Но во всем этом не содержа¬ лось ни одной, даже малейшей — не скажу серьезной, но хотя бы правдоподобной — попытки опровергнуть доводы Медика. Таким образом, этот автор, по-видимому, заботил¬ ся лишь о том, чтобы, сляпав на скорую руку из чистых нелепостей пухленький том и назвав его также «Предвест¬ ником», дабы вызвать ожидание большего, предотвратить возможный ответ;

таким путем он подготовил свое торже¬ ство по крайней мере в глазах невежественной толпы, коя считает книги тем лучшими, чем они толще, и всегда признает победителями тех, кто говорит очень дерзко и длинно.

Что до меня, то, поскольку я не ищу благосклонности черни (plebecula) и забочусь лишь о том, чтобы, насколь¬ ко хватает сил, защитить истину, я буду стараться уго¬ дить лишь знающим людям и собственной совести: я на¬ деюсь, что так ясно показал эти жалкие происки и все иные приемы, коими обычно пользуются противники, что никто из них не станет в будущем этим заниматься — разве лишь те, которые не постыдятся позора быть пуб лично признанными клеветниками и гонителями истины.

Сдерживанию людей менее дерзких до сих пор немало содействовала моя просьба, выраженная с самого начала, — удостоить написать мне о том, что из истин, изложенных в моих сочинениях, им покажется необходимым опровер¬ гнуть;

я обещал им дать на их письма ответ. Таким об¬ разом, они поняли, что они не могут открыто говорить обо мне другим то, чего они не указали мне самому, и не прослыть при этом заслуженно клеветниками. Однако многие пренебрегли этим предостережением, и, хотя они и в самом деле не сумели найти в моих сочинениях ничего заслуживающего обвинения во лжи, а быть может, и не читали того, что я написал, втайне они об этих трудах злословили;

при этом некоторые злословили так усердно, что сочинили на эту тему целые книги, но не выпустили их в свет, а (что, на мой взгляд, гораздо хуже) читали их частным образом легковерным людям;

книги эти были от¬ части наполнены ложными доказательствами, прикрытыми всевозможными словесными ухищрениями, отчасти же там содержались и истинные аргументы, однако опровер¬ гающие мнения, ложно мне приписанные. Теперь же я прошу их всех и побуждаю к тому, чтобы они выпустили в свет эти свои сочинения. Ведь я на собственном опыте понял, что так будет лучше, чем если бы они посылали их мне, как я просил о том раньше: таким образом я избегну опасности — в тех случаях, когда они не удостоят меня ответа, — что они будут лживо похваляться, будто я не сумел им ответить, или станут плакаться, что я ими пренебрег;

я также хочу, чтобы некоторые лица, чьи письма я опубликовал, не считали, будто я нанес им оскорбление тем, что присовокупил к ним свои ответы, поскольку (как совсем недавно уверял один из них) я лишил их пользы, кою они могли извлечь, если бы озабо¬ тились изданием сами, — по-видимому, потому, что в этом случае люди читали бы их письма в течение нескольких месяцев и они завладели бы многими умами и насытили бы эти умы прежде, чем я смог бы на них ответить.

Поэтому я не стану завидовать их барышу;

я даже обе¬ щаю, что буду отвечать лишь в том случае, когда обнаружу такие доводы, какие, по моему мнению, читатели не смогут там и сям разрешить сами. Что же до поношений и брани, а также любых других выражений, чуждых предложенной теме, то я считаю, что они скорее говорят за меня, чем против, ибо я полагаю, что в таком деле ими может воспользоваться лишь тот, кто жаждет доказать нечто большее, чем то могут сделать его аргументы;

такой человек ясно показывает, что он не взыскует истины, но стремится ее побороть, а потому он неискренен и нечестен.

Однако я не сомневаюсь, что и многие искренние и благочестивые люди могут недоверчиво относиться к моим мнениям — то ли потому, что их порицают другие, то ли в силу одной лишь пресловутой их новизны и потому, что мало кто их до сих пор понял. Возможно, не легко может быть достигнуто такое соотношение между выска¬ зывающими свое суждение, чтобы среди них оказалось немногим большее число тех, кто при обсуждении моих мнений считал бы необходимым их отвергнуть, нежели тех, кто осмелился бы их одобрить. Ведь и разум и рассудительность убеждают нас в том, что относительно вещи, недостаточно нам ясной, мы судим лишь на основе правдоподобия;

между тем столь многие до сих пор выдвигали в философии новые мнения, кои оказывались не лучшими, но, наоборот, более опасными, чем принятые и общераспространенные догмы, что все те, кто пока не уяснил себе мои мнения, если их спросить, не без основа¬ ния скажут, что их надо отвергнуть. Поэтому, как бы ни были мои мнения истинны, мне, думаю я, следует опа¬ саться, чтобы весь твой орден и все вообще учебные корпо¬ рации не осудили их, как это сделал недавно тот акаде¬ мический совет, о котором я сейчас рассказал;

этого не будет разве лишь в том случае, если я увижу, что ты со свойственными тебе мудростью и благосклонностью взял их под свое покровительство. И поскольку ты руководишь той частью ордена, коя легче, чем другие, может ознако¬ миться с моими «Набросками», ибо главные из них напи¬ саны по-французски, я убежден, что один ты можешь мне весьма в этом помочь. Прошу тебя здесь только о том, чтобы ты либо сам подверг их исследованию, либо, если тебе мешает великая занятость, поручил бы это не одному преподобному отцу Бурдену, но другим, более прямодушным людям;

и как в общественных суди¬ лищах обычно дается больше веры двоим или троим до¬ стойным доверия свидетелям, кои утверждают, что они видели то или другое, чем всей остальной толпе, которая думает противоположное, быть может, лишь по догадкам, так я прошу и тебя верить лишь тем, кто объявит, что в совершенстве постиг предмет, о котором судит. Наконец, прошу тебя, если у тебя будут какие-то поводы отговорить меня от моего намерения, не откажи мне их сообщить.

Ведь в этих нескольких опубликованных мной «Раз мышлениях» содержатся все основы той «Философии», кою я подготавливаю к изданию;

в «Диоптрике» же и «Метеорах» я вывел из этих основоположений многие частные моменты, показывающие, каким родом рассужде¬ ния я пользуюсь. Таким образом, хотя я пока еще не предъявляю свою «Философию» в законченном виде, я тем не менее полагаю, что из уже представленного мной материала легко можно догадаться о характере будущего.

Я считаю, что не без достаточного основания предпочел предпослать этому будущему труду некоторые наброски, а не выносить его на свет целиком раньше, чем того пожелают. Правда, если говорить откровенно, хотя я не сомневаюсь в истинности своей философии, однако, по¬ скольку я знаю, с какой легкостью истина, опровергаемая несколькими завистниками под предлогом ее новизны, может быть осуждена также многими разумными людьми, я не надеюсь на то, что все выразят желание увидеть изданной мою «Философию», и не хочу навязывать ее людям против их воли. Поэтому я весьма заблаговременно предупреждаю всех о ее подготовке: ведь многие частные лица ее ждут и желают, но одна учебная корпорация решила ее отвергнуть;

и поскольку я знаю, что сей союз подстрекнул к этому его беспокойный и неумный ректор, авторитет этой корпорации я ни во что не ставлю. Однако если множество других корпораций не пожелают выпуска в свет моей «Философии» и приведут истинные основания этого нежелания, я отдам им предпочтение перед мнением частных лиц. Вообще, я заявляю, что не собираюсь пред¬ принимать никаких преднамеренных шагов вопреки сове¬ там благоразумных людей и воле властей. И так как я не сомневаюсь, что то мнение, к которому склонится твой орден, должно быть предпочтено другим, ты мне ока¬ жешь великое благодеяние, если сообщишь, каково твое собственное мнение и мнение всех твоих: ведь, как всю свою жизнь я особенно вас чтил и уважал, так и в этом деле, коему я придаю некоторое значение, я не предприму ничего без вашего одобрения. Прощай.

БЕСЕДА С БУРМАНОМ УСТНЫЕ ОТВЕТЫ РЕНЕ ДЕКАРТА НА НЕКОТОРЫЕ ТРУДНОСТИ, ВОЗНИКАЮЩИЕ ПРИ ЧТЕНИИ ЕГО «РАЗМЫШЛЕНИЙ» И ДРУГИХ СОЧИНЕНИЙ [1] ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ Все, что я до сих пор принимал за самое истинное, было воспринято мною или от чувств, или через посредство чувств.

От чувств — это значит от зрения, с помощью которого я воспринял цвета, очертания и все прочие подобные вещи;

все остальное я получил через посредство чувств, т. е.

с помощью слуха, ибо именно этим путем я почерп¬ нул от родителей, наставников и других людей то, что я знаю.

Здесь нельзя возразить, будто я упустил из виду все¬ общие принципы, а также идеи Бога и нас самих, кои ни¬ когда не исходили от чувств.

Ибо 1) я и их, таким образом, воспринимал через посредство чувств, иначе говоря, через слух.

2) Автор рассматривает здесь человека, впервые пре¬ давшегося философствованию и обращающего внимание лишь на то, что, как он знает, ему известно. Ведь всеобщим основоположениям и аксиомам, к примеру, таким, как «Одно и то же не может быть и не быть», люди, коим свойственно лишь чувственное познание (а такими бываем мы все до того момента, когда беремся за философию), не уделяют никакого внимания;

но поскольку эти основопо¬ ложения у них явно врожденны и они также на опыте ощу¬ щают их заложенными в себе, они ими пренебрегают и обдумывают их лишь смутно, причем никогда не делают этого абстрактно, в отрыве от материи и в отвлечении от предметов частных. А ведь если бы их рассматривали имен¬ но таким образом, никто не мог бы в них усомниться;

и если бы так поступали скептики, никто никогда не превратился бы в скептика, поскольку тот, кто вниматель¬ но эти основоположения исследует, не может их отрицать.

J 3) Здесь речь идет главным образом о реально сущест¬ вующей вещи — присуще ли ей бытие.

Итак, я сделаю допущение, что не всеблагой Бог, исто¬ чник истины, но какой-то злокозненный гений, очень мо¬ гущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы меня обмануть.

Здесь автор изображает человека существом, коему свойственно сомневаться и испытывать колебания всевоз¬ можного рода, а посему он выдвигает не только те воз¬ ражения, кои обычно делают скептики, но все то, на что можно возразить, дабы таким образом рассеять все сомне¬ ния. С этой целью он вводит здесь гения, относительно ко¬ торого можно ему возразить, что это сделано без всякой видимой связи.

...очень могущественный. Способ выражения у автора здесь противоречив, ибо злокозненность несовместима с высшим могуществом.

Коль скоро мы поняли, что мы — вещи мыслящие, это становится первичным понятием, не требующим ни¬ какого силлогизма;

и хотя кто-то говорит: «Я мыслю, следовательно, я есмь, или существую», он вовсе не вы¬ водит свое существование из мышления посредством сил¬ логизма, но как бы признает это положение — в качестве само собой разумеющегося — с помощью простого умозре¬ ния.

В [опрос]. — Но разве противоположный тезис не со¬ держится в «Первоначалах», I, 10?

О[твет]. — Перед выводом: «Я мыслю, следовательно, я существую» можно подразумевать большую посылку:

«Всякий, кто мыслит, существует», поскольку она и на самом деле предшествует моему заключению и последнее на нее опирается.

Таким образом, в «Первоначалах» автор утверждает, что большая посылка предшествует его выводу, ибо она всегда подразумевается в качестве предшествующей по¬ сылки. Но это не значит, что я всегда четко и ясно осознаю ее как предпосылку и знаю ее до моего вывода, — посколь¬ ку я бываю внимателен лишь к тому, что подмечаю в себе на опыте, например к положению «Я мыслю, следователь¬ но, я существую», но совсем не так же внимателен к об¬ щему положению «Всякий, кто мыслит, существует»;

ибо, как было указано раньше, мы не отрываем такие предпосылки от частных случаев, но рассматриваем их в связи с ними;

именно в этом смысле следует понимать цитированный здесь текст.

J А что обман людей Богом противоречит истине, легко доказывается на основании того, что форма обмана — это небытие, в кое не может впасть верховное бытие.

В. — Поскольку мы частью состоим из небытия, а частью — из бытия, мы и устремляемся отчасти к бытию, отчасти к небытию. Бог же, как верховное и чистое бытие, не может устремляться к небытию. Это метафизическое соображение, весьма ясное для тех, кто сосредоточит на нем внимание. Отсюда следует, что Бог должен был бы устремляться к небытию, если бы моя способность вос¬ приятия (коль скоро я получил ее от Бога или правильно ею пользуюсь, выражая согласие лишь с тем, что ясно воспринимаю) меня обманывала и вводила в заблуждение:

ведь в таком случае сам Бог обманывал бы меня и под¬ талкивал к небытию. Однако кто-то может сказать: дока¬ зав, что Бог существует и что он не обманщик, я могу утверждать, что меня обманывает не ум, ибо Бог дал мне правильный разум, но память, поскольку мне кажется, что я припоминаю то, чего в действительности я не помню, ибо память моя слабосильна.

О. — По поводу памяти мне нечего сказать, поскольку каждый сам должен чувствовать, хорошо ли она ему слу¬ жит;

если же у него на этот счет есть сомнение, ему надо пользоваться записями и другими подобными вспомога¬ тельными средствами.

Наконец, я не впал в порочный круг, когда сказал, что истинность вещи, воспринимаемой нами ясно и отчетливо, становится для нас несомненной лишь потому, что су¬ ществует Бог;

для нас не может быть несомненным сущест¬ вование Бога, если мы не воспринимаем это существование ясно и отчетливо.

В. — Но так может показаться: ведь в третьем «Раз¬ мышлении» автор доказывает бытие Бога, основываясь на аксиомах, хотя он еще не уверен, не заблуждается ли он относительно этих аксиом.

О. — Он и доказывает и знает, что не заблуждается относительно этих аксиом, поскольку он направляет на них свое внимание;

а пока он так поступает, он уверен в том, что не ошибается, и вынужден эти аксиомы приз¬ нать.

В. — Но наш ум способен единовременно постигать лишь одну вещь. Доказательство же это довольно длинно и состоит из нескольких аксиом. Далее, любая мысль зани¬ мает одно мгновенье, а в течение этого доказательства на ум приходит множество мыслей. Таким образом, наш ум не может внимательно вдумываться в эти аксиомы, поскольку одна мысль мешает другой.

О. — 1) Неверно, что ум может одновременно постигать лишь одну вещь;

он не может постигать сразу многое, однако постигает более чем одно: к примеру, я одновре¬ менно постигаю и думаю, что я говорю и я ем.

Далее: 2) Ложно представление, будто мысль занимает одно мгновенье, поскольку любое мое действие протека¬ ет во времени и можно сказать, что я задерживаюсь и оста¬ навливаюсь на одной и той же мысли в течение какого-то времени.

В. — Но таким образом наше мышление будет про¬ тяженным и делимым.

О. — Вовсе нет. Оно может быть протяженным и де¬ лимым в отношении к длительности, поскольку длитель¬ ность его может быть разделена на части;

но оно не про¬ тяженно и неделимо с точки зрения своей природы, пос¬ кольку пребывает непротяженным;

таким же образом мы можем разделить длительность Бога на бесконечные части, хотя Бог в силу этого не станет делимым.

В. — Но ведь вечность подразумевает единовременность и однократность.

О. — Это непостижимо. Она единовременна и однократ¬ на, поскольку к природе Бога нельзя ничего добавить и от нее нечего отнять. Но она не единовременна и не однократна постольку, поскольку сосуществует [с миром];

ибо, раз мы можем различить в ней части после сотворе¬ ния мира, почему нам не дано сделать то же самое для времени до творения, коль скоро длительность эта одна и та же? Эта вечность сосуществовала с тварями — пред¬ положим, пять тысяч лет — и длилась одновременно с ни¬ ми;

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.