WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |

«ББК 87.3 Д28 РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ» Редколлегия серии: ...»

-- [ Страница 7 ] --

но и я в своем месте достаточно ясно отринул, что мне принадле¬ жит такой закон, а именно, я сделал это в примечаниях к словам верить, говорить и допускать нечто прямо про¬ тивоположное тому, в чем выражено сомнение. Да и сам он, думаю я, не сможет доказать, что мне принадлежит такой закон, если его об этом спросят. Выше, в § 3, он выводит меня, якобы произносящего такие слова о вещах сомнительных: Не допускай их, не отвергай, не пользуйся ни тем, ни другим, но относи оба эти положения к области ложного. А несколько ниже, в своем кратком обзоре моего учения, он приписывает мне утверждение, будто необ¬ ходимо воздерживаться от выражения своего согласия с сомнительной вещью (как с явно ложной) и, направив свою волю в прямо противоположную сторону, выдвинуть об этой вещи свое как бы ложное и надуманное мнение, — а ведь это совсем не то, что предполагать и говорить нечто прямо противоположное, ибо в таком случае, соглас¬ но его предположению, это противоположное допускают как истинное. Когда в «Первом размышлении» я сказал, что хочу попытаться на какое-то время убедить себя в вещах, противоположных тем, в которые я напрасно верил раньше, я тут же добавил, что хочу сделать так для того, чтобы как бы уравновесить на весах тот и другой пред¬ рассудок и при этом не отдавать предпочтения одному перед другим, а вовсе не для того, чтобы принять один из них за непреложную истину и утвердить эту истину в качестве основоположения наидостовернейшего знания.

Итак, я желал бы знать, с каким намерением он приводит этот свой пресловутый закон. Если для того, чтобы приписать его мне, пусть искренне в этом сознается, ибо из собственных его слов ясно: ему самому хорошо известно, что этот закон не имеет ко мне отношения: ведь быть того не может, чтобы кто-либо считал необходимым рас¬ ценивать оба положения как ложные (как он мне это приписывает) и одновременно допускал противоположное одному из них и называл это противоположное истин¬ ным, — как это подразумевает данный закон. Если же он приводит здесь этот закон лишь из духа противоречия, дабы получить повод для критики, то я восхищен остротой его ума, не сумевшего изобрести ничего более правдо¬ подобного и тонкого. Поражаюсь я также его досугу, который позволяет ему растрачивать много слов на опро¬ вержение столь нелепого мнения, что оно показалось бы немыслимым даже семилетнему мальчику;

следует отме¬ тить, что мой оппонент до сих пор нападал здесь только на этот нелепейший и пресловутый закон. Наконец, меня изумляет сила его воображения, позволяющего ему сра¬ жаться лишь с этой пустейшей и извлеченной из глубин его собственного мозга химерой, а между тем становиться в такую позу и постоянно пользоваться такими словами, как если бы он считал меня своим противником, сражаю¬ щимся с ним лицом к лицу.

ВОПРОС ВТОРОЙ Является ли правильным методом философствования отбрасывание всего сомнительного Во-вторых, ты спрашиваешь меня, является ли пра¬ вильным методом философствования отбрасывание всех тех вещей, кои каким-то образом вызывают сомнение.

Но ты не можешь ожидать от меня никакого ответа, если только не раскроешь подробнее свой метод. Однако вот как ты это делаешь.

Дабы я мог философствовать, говоришь ты, и исследо¬ вать, существует ли что-нибудь достоверное или в высшей степени достоверное и что это такое, я поступаю так:

я принимаю за ложные все те вещи, в которые я некогда верил и которые раньше знал, хотя эти вещи сомни¬ тельны и недостоверны, и всецело их отвергаю;

я убеждаю себя в том, что нет ни земли, ни неба и ничего из вещей, в существование коих я раньше верил, нет даже самого мира, какого-либо тела или мысли — одним словом, ничего.

Затем, свершив это всеобщее отрицание и торжественно поклявшись в абсолютном небытии вещей, я полностью отдаюсь своей философии и под ее водительством мудро и осторожно исследую истинное и достоверное, а также не существует ли на свете некий могущественнейший и в высшей степени злокозненный гений, стремящийся ввести меня в заблуждение. Поэтому, дабы не быть обма¬ нутым, я проявляю сугубую бдительность и твердо решаю не принимать на веру ничего, кроме такого рода вещей, в отношении которых этот хитроумнейший гений, как бы он ни старался, не смог бы меня провести, и, напротив, чтобы я сам никакою силой не мог утаить от себя бытие этих вещей и тем более — его отвергнуть. И вот я мыслю, обкатываю свои мысли так и эдак, пока какая-то вещь не покажется мне достоверной, и, коль скоро нападу на такую, я использую ее наподобие Архимедовой точки опоры для ниспровержения всего остального: таким обра¬ зом я добиваюсь выведения одних абсолютно достоверных вещей из других.

Просто великолепно, и что до внешнего вида, то я готов признать, что этот метод представляется мне блестящим и выдающимся;

однако если ты рассчитываешь на точный ответ, то я могу его дать не раньше, чем на каком-то опыте и на практике испытаю этот твой метод и ступлю на испытанный и безопасный путь. Посмотрим же сами, что несет в себе этот метод, и, поскольку ты в нем понаторел и тебе знакомы его повороты, извивы, пороги, будь здесь, прошу тебя, моим проводником. Возвести же нам свой метод, и ты получишь в моем лице верного товарища или ученика. Каков будет твой наказ? Я охотно вступлю на эту дорогу, даже если она совсем нова и устрашает меня, не привыкшего к ее затененности, — настолько властно меня манит образ истины. Я внимаю тебе: ты велишь мне подражать твоим действиям и идти по твоим стопам. Прекрасный способ повелевать и вести за собой! Он мне приятен, и я повинуюсь.

§ 1. Подготавливается доступ к методу Начав с того, говоришь ты, что я перебрал в уме своя старые представления, я в конце концов вынужден при¬ знать, что из вещей, некогда почитавшихся мною истин¬ ными, нет ни одной, относительно которой было бы недо¬ пустимо сомневаться;

к такому выводу я пришел не по опрометчивости и легкомыслию, но опираясь на прочные и продуманные основания. Поэтому я должен тщательно воздерживаться от признания истинности этих вещей — так, как если бы они были явно ложными, — если я только хочу прийти к чему-либо достоверному. Поэтому я поступ¬ лю хорошо, если, направив свою волю в прямо противо¬ положную сторону, обману самого себя и на некоторый срок представлю себе эти прежние мнения абсолютно ложными домыслами — до тех пор, пока, словно уравно¬ весив на весах мои предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной привычки отвлекать мое суждение от пра¬ вильного восприятия. Итак, я сделаю допущение, что какой-то злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману, приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы ввести меня в заблуждение: я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и все вообще внешние вещи всего лишь пригрезившимися, ловушками, расставленными моей доверчивости усилиями этого гения.

Я уверю себя в том, что на свете решительно ничего нет — ни неба, ни земли, ни умов, ни тел, и стану утверждать, что нет никаких умов, никаких тел и т. д.;

это должно стать поворотным пунктом, главной приметой.

Я буду рассматривать себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти, крови, каких-либо чувств: обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим ложным мнением;

я прочно укореню в себе это предположение.

Задержимся на этом немного, если угодно, дабы пере¬ вести дух. Новизна дела чуть-чуть меня взволновала.

Ты велишь мне отречься от всего прежнего?

— Да, — говоришь т ы, — отречься от всего.

— Как, решительно от всего? Ведь когда говорят обо всем, не допускают исключений.

— От всего, — повторяешь ты.

Как мне ни горько, я так и делаю. Однако это очень жестоко, и, откровенно говоря, я делаю это не без тревоги;

если ты не избавишь меня от этого страха, боюсь, как бы мы не прошли мимо обещанной тобой двери. Ты при¬ знаешь все прежнее сомнительным, причем, как ты гово¬ ришь, признание это вынужденное. Почему же ты не даешь войти в меня той же силе, дабы я сам был вынужден сделать то же признание? Скажи, умоляю, что тебя вы¬ нуждает? Я слышу от тебя только, что основания твои прочны и продуманны. Но каковы же они? Ведь если они прочны, зачем их отбрасывать? Почему их не сохранить?

Если же они сомнительны и вызывают недоумение, какой силой могут они тебя вынудить?

— Вот, — говоришь т ы, — они у всех на виду. У меня в обычае пускать их вперед, как стражников, чтобы они начинали битву. А именно, нас иногда вводят в заблужде¬ ния чувства. Иногда мы грезим во сне. Иногда некоторые безумцы бредят и думают, что видят то, чего они вовсе не видят и чего даже не существует.

— И это все? Но ты обещал прочные основания и продуманные, и я ожидал потому оснований достоверных, свободных от всяких сомнений — словом, таких, каких требует твой путеводный компас, которым мы сейчас пользуемся, до такой степени точный, что он исключает и тень сомненья. Однако таковы ли твои эти принципы?

Разве они не являют собой лишь сомнения и чистейшей воды догадки? «Иногда нас вводят в заблуждение чув¬ ства»;

«Иногда мы, между тем, грезим во сне»;

«Некоторые безумцы бредят». Каким же образом ты наверняка и с полной несомненностью вывел это из своего правила, ко¬ торое у тебя всегда под рукой, а именно что необходимо всячески избегать допущения таких истин, истинность коих не может быть нами доказана? Разве было такое время, когда ты мог бы с уверенностью сказать: «Несо¬ мненно, сейчас мои чувства меня обманывают, я точно это знаю»;

«Сейчас я сплю»;

«Немного раньше я спал»;

«Вот этот человек безумен и думает, будто он видит то, чего вовсе не видит, причем он не лжет»? Если ты скажешь, что такое время было, позаботься о том, чтобы это дока¬ зать;

позаботься также, чтобы тот злой гений, о котором ты помнишь, тебя, чего доброго, не обманул;

да и вообще следует опасаться, чтобы именно в тот момент, когда ты произносишь продуманные и верные слова, что «чувства иногда нас обманывают», этот злодей не указал на тебя пальцем и не высмеял твоей доверчивости.

Если же ты отрицаешь обман чувств, почему ты так уверенно утверждаешь: «Иногда мы грезим во сне?» Почему на основе своего первого закона ты не устанавли¬ ваешь для себя правило: «Вообще недостоверно, будто нас иногда вводят в заблуждение чувства, будто мы иногда спим или будто безумцы бредят;

а следовательно, я скажу вот как и установлю следующее правило: чувства нас никогда не обманывают, мы никогда не грезим во сне и никто не безумствует»?

— Но, — говоришь т ы, — я все это предполагаю.

— Что до меня, то именно в этом мое опасение.

Стоило мне сделать один только шаг, как я почувствовал, сколь рыхлы твои основания и как они уплывают у меня из-под ног, подобно призракам, так что я поостерегся их утоптать. У меня тоже есть предположения.

— Так, «у меня есть предположения». Достаточно, если ты предполагаешь. Достаточно, если говоришь: я не знаю, сплю ли я или бодрствую;

я не знаю, обманывают меня чувства или же нет.

Но с твоего разрешения, я скажу, что мне этого не довольно. И я не понимаю, откуда ты взял свое умозаклю¬ чение: я не знаю, бодрствую я или сплю;

значит, я иногда сплю. А что, если ты никогда не спишь? Или если ты спишь всегда? Что, если ты вообще не способен спать, или тебя лишит сна хохот твоего гения, который убедит тебя наконец, что ты иногда спишь и обманываешься, тогда как этого вовсе не происходит? Поверь мне: с той минуты, как ты ввел пресловутого гения, с помощью которого свел свои прочные и продуманные основания к этому «может быть», ты все испортил, и из этого зла ты не извлечешь ничего хорошего. Что, если этот лукавец изобразит тебе всё как сомнительное и неверное, хотя оно прочно и достоверно, с таким умыслом, чтобы в случае твоего полного отрицания всех вещей сбросить тебя голым в крутую стремнину? И не поступишь ли ты обдуманнее, если до своего отречения предложишь себе самому досто ' верный закон, гласящий, что все, что ты отринешь, будет отринуто правильно? Ведь дело это великое и многозначи¬ тельное — такое полное отречение от всего старого;

и если ты мне поверишь, ты призовешь свои размышления на суд, дабы подвергнуть их серьезному обсуждению.

Но ты говоришь: я не могу больше должного преда¬ ваться неверию и знаю, что из этого не последует никакой опасности или ошибки.

Как можешь ты говорить: «Я знаю»? Неужели досто¬ верна и несомненна возможность поместить в храме Исти¬ ны, по крайней мере, обломки великого крушения? Или, коль скоро ты открываешь новую философию и помыш¬ ляешь о создании школы, ты намереваешься начертать у входа золотыми буквами надпись: Я не могу больше должного предаваться неверию, — дабы (говорю я) это твое посвящение повелевало вступающим в храм отбросить старое положение «Два плюс три составляют пять» и свято хранить лишь это: «Я не могу больше должного предаваться неверию»? А что, если какой-нибудь новичок проворчит и процедит сквозь зубы: мне велят отбросить старую истину, никогда никем не подвергавшуюся сомне¬ нию: «Два плюс три составляют пять», поскольку может случиться, что меня дурачит какой-то гений;

вместо этого мне велят свято беречь это двусмысленное, со всех сторон уязвимое «Я не могу больше должного предаваться неве¬ рию» в качестве максимы, относительно которой гений не сможет меня дурачить! Что скажешь ты на это? И пору¬ чишься ли мне здесь, что мне нечего бояться, нечего опасаться козней злого гения? Несомненно, даже если ты всеми средствами клятвенно подтвердишь мне эту свою максиму, я не без великого ужаса перед чрезмерным неверием отрекусь от всего прежнего, старого, как бы рожденного вместе со мной, и предам проклятью, как лож¬ ные, положения: «Доказательство в [модусе] barbara [40] совершенно правильно», а также: «Я есмь нечто состоя¬ щее из тела и души». Да и, если позволено мне угадать по выражению твоего лица и по голосу, даже ты, прочащий себя всем остальным в вожатые и прокладывающий нам путь, не избавился от страха. Скажи откровенно и искренне, как тебе свойственно: так ли уж без колебаний ты отвергаешь старое представление: «У меня есть ясная и отчетливая идея Бога»? Или это: «Верно все то, что я воспринимаю весьма ясно и отчетливо»? Или: «Мыслить, питаться, чувствовать — все это вовсе не относится к телу, но лишь к уму»? Я могу привести еще тысячу подобных положений. Я очень серьезно предъявляю тебе этот иск и умоляю тебя: ответь, пожалуйста. Можешь ли ты, покидая старую философию и зачиная новую, отрясти это, как прах со своих ног, выбросить, проклясть как ложное, причем сделать это вполне сознательно? Или же ты выдвинешь и допустишь противоположные максимы:

«Именно сейчас у меня нет ясной и отчетливой идеи Бога»;

«До сих пор я ошибочно верил, будто питание, мышление и ощущение вовсе не относятся к телу, но лишь к уму»? Но увы, как я мог запамятовать собственное решение! Что я делаю?! Ведь сперва я полностью доверил¬ ся тебе как товарищ и ученик — и вот я колеблюсь пред входом, исполненный страха и упорного нежелания. Про¬ сти мне;

я тяжко согрешил и обнаружил всего лишь скудость и нищету ума. Ведь я должен был, отбросив всякий страх, бестрепетно вступить во мрак отреченья — а я заколебался и отступил. Я искуплю, если ты мне простишь, мой грех и полностью исправлю свое злодея¬ ние, широким и свободным жестом отбросив все старое.

Я отрекаюсь от всего старого и его проклинаю. Не сердись, если я не призываю в свидетели небо и землю: ведь ты не желаешь их бытия. Не существует ничего, решительно ничего! Веди меня — я последую за тобой. Признаюсь:

ты не тяжел на подъем! Итак, ты не откажешься идти первым.

ПРИМЕЧАНИЯ Те вещи, которые я раньше знал, хоть они сомнительны.

Здесь он поставил знал вместо считал, что знаю. Ведь есть определенное противоречие между выражениями знать и эти вещи сомнительны — противоречие, которого он, без сомнения, не приметил. Но это не следует приписывать его злонамеренности, ибо в таком случае его нападки не были бы столь легкими: обычно, приписывая мне вымыш¬ ленные выражения, он позволяет себе весьма многословно их высмеять.

Я утверждаю, что нет ни умов, ни тел. Он утверждает это, дабы позднее подвергнуть многословной критике и насмешке мое первое предположение — что природа ума мне пока недостаточно ясна. При этом я перечислил ее среди вещей сомнительных;

однако затем, придя к тому, что мыслящая вещь не может не быть, и дав этой вещи имя ума, я сказал, что ум существует, — так, как если бы я забыл, что раньше отвергал ум в качестве вещи, согласно моему допущению мне неизвестной, и так, как если бы я считал необходимым и впредь всегда отрицать те вещи, кои я отрицал раньше ввиду их кажущейся сомнитель¬ ности;

причем я как бы считал, что они ни в коем случае не могут показаться мне позднее истинными и очевидными.

Следует отметить, что мой оппонент всюду рассматривает сомнительность и достоверность не как показатель отно¬ шения нашего мышления к объектам, но как свойства самих объектов, постоянно им присущие, так что вещи, однажды признанные нами сомнительными, по его мысли, никогда не могут стать достоверными. Однако это следует приписать скорее его благодушию, чем злокозненности.

Решительно от всего? Он точно так же поднимает здесь на смех слово все, как ранее выражение ни одна [вещь], но делает это впустую.

Признание это вынужденное. Здесь он насмехается над словом вынужденное, причем также впустую. Ведь те основания, кои сами по себе сомнительны, достаточно сильны для того, чтобы вынудить нас к сомнению, а потому их не следует допускать и сохранять, как выше уже было отмечено. Притом сильны эти основания до тех пор, пока у нас нет никаких других, которые содействовали бы снятию сомнения и установлению истины. А поскольку на протяжении «Первого размышления» я не нашел тех других оснований, хотя всячески искал их и обдумывал, я назвал те основания, коими располагал, прочными и продуманными. Однако это недоступно пониманию нашего автора, ведь он добавляет: поскольку ты обещал нам прочные основания, я ожидал достоверных истин, таких, каких требует твой путеводный компас, — так, как если бы этот выдуманный им компас мог быть применен к сказан¬ ному в «Первом размышлении». А несколько ниже он говорит: Разве было такое время, когда ты мог бы с уве¬ ренностью сказать: «Несомненно, сейчас мои чувства меня обманывают, я точно это знаю» и т. д.? — не замечая, что здесь снова возникает противоречие, поскольку нечто принимается за несомненное и в то же время относительно той же вещи выражено сомнение. Но ведь наш автор — простак.

Почему ты так уверенно утверждаешь: иногда мы гре¬ зим во сне? Здесь он опять непреднамеренно ошибается.

Ибо в «Первом размышлении», полном сомнений, я реши¬ тельно ничего не утверждал, а между тем он мог извлечь эти слова лишь оттуда. С таким же успехом он мог найти там слова «Мы никогда не спим», а также «Иногда мы грезим во сне». А когда несколько ниже, где он добав¬ ляет: И я не понимаю, откуда ты взял свое заключение:

я не знаю, бодрствую я или сплю, значит, я иногда сплю, он приписывает мне рассуждение, достойное лишь его са¬ мого, именно потому, что он простак.

Что, если этот лукавец (гений) изобразит тебе все как сомнительное и неверное, хотя оно прочно и достоверно?

Здесь становится совершенно ясным то, на что я обратил внимание выше, а именно, что сомнительность и досто¬ верность рассматриваются им как свойства объектов, а не нашего мышления. В противном случае как мог бы он сочинить, будто я предлагаю в качестве сомнительной вещь, которая является не сомнительной, но достоверной?

Ведь из одного того, что я допускаю ее сомнительность, она уже становится таковой. Но, быть может, именно гений помешал ему усмотреть противоречие в своих словах.

Прискорбно, что этот гений столь часто вмешивается в его мышление.

Ведь дело это великое и многозначительное — отрече¬ ние от всего старого. Я достаточно ясно указал на это в конце моего Ответа на Четвертые возражения, а также в предисловии к данным «Размышлениям», кои я именно поэтому предложил для прочтения только самым серьез¬ ным умам. Я весьма ясно предупредил об этом в моем «Рассуждении о методе», изданном на французском языке в 1637 г. (на с. 16 и 17), и, поскольку я там описал два рода умов, коим следует изо всех сил избегать подоб¬ ного отречения, и, возможно, один из таких умов присущ нашему автору, он не должен вменять мне в вину собствен¬ ные свои ошибки.

Как можешь ты говорить: «Я знаю» и т. д.? Когда я сказал: я знаю, что для меня из этого отречения не последует никакой опасности, я добавил: поскольку я тогда устремлялся не к свершению дел, но лишь к позна¬ нию вещей. Из этих слов совершенно очевидно, что в этом месте я говорю о моральном методе познания, которого было бы достаточно для руководства в повседневной жизни и который я всегда отличал от того метафизического метода, о котором здесь идет речь: как видно, один только наш автор мог этого не заметить.

Это двусмысленное, со всех сторон уязвимое «Я не могу больше должного предаваться неверию». Здесь снова в сло¬ вах нашего автора содержится противоречие. Ведь всем из¬ вестно: тот, кто не доверяет, до тех пор, пока он не дове¬ ряет, ничего не утверждает и не отрицает, а потому и не может быть введен в заблуждение никаким гением;

но гений может обмануть того, кто складывает два и три, как это показывает пример, приведенный самим нашим автором, рассказавшим о человеке, четырежды просчи¬ тавшем первый час ночи.

Я не без великого ужаса перед чрезмерным неверием отрекусь от всего старого и т. д. Хотя он весьма многослов¬ но пытается внушить, что не следует быть слишком недо¬ верчивым, тем не менее стоит отметить, что он не приводит ни малейшего аргумента (или хотя бы видимости аргу¬ мента) в доказательство этого положения — разве только, что он боится или относится с недоверием к тому, что недостойно доверия. Здесь снова налицо противоречие:

ведь из того, что он лишь боится быть недоверчивым, а не наверняка знает, что нельзя себе не доверять, следует, что не доверять он должен себе самому.

Так ли уж без колебаний ты отвергаешь старое пред¬ ставление: «У меня есть ясная и отчетливая идея Бога»?

Или это: «Верно все то, что я воспринимаю весьма ясно и отчетливо»? Он называет это представление старым, опасаясь, как бы оно не было принято за новое и впервые мною подмеченное. Что же, по мне, пусть будет так.

Он стремится также бросить тень сомнения на мое пред¬ ставление о Боге — правда, лишь вскользь;

возможно, он поступает так из опасения, как бы те, кто знает, на¬ сколько тщательно я изъял из области своего отрицания все, что относится к благочестию и вообще к морали, не приняли его за клеветника. Наконец, он не понимает, что отрицание приличествует лишь тому, кто пока еще не воспринимает чего-то ясно и отчетливо;

например, оно хорошо знакомо скептикам, поскольку в качестве таковых они никогда ничего не воспринимают ясно. Если бы они что-либо ясно воспринимали, они в силу одного этого перестали бы сомневаться и не были бы скептиками.

И поскольку едва ли другие люди до подобного отрицания могут когда-либо воспринять что-то ясно — с той именно ясностью, которая требуется для метафизической достовер¬ ности, указанное отрицание более чем полезно для тех, кто способен на такое ясное восприятие, но пока им не обладает. Однако, как показывает опыт, оно бесполезно для нашего автора;

напротив, я полагаю, что он должен тщательно его избегать.

Неужели «мыслить, питаться, чувствовать — все это вовсе не относится к телу, но лишь к уму»? Он приводит эти слова как мои, и притом так уверенно, что никто не может в них усомниться. Однако в моих «Размышлениях» нет ничего более приметного, чем тот факт, что питание я отношу к свойствам одного только тела, а вовсе не к уму, или к мыслящей части человека. Таким образом, из одного этого становится ясным, что, во-первых, он совсем не понял моих слов, хотя он и берется их опровергать, а во-вторых, что его опровержение ложно, поскольку во «Втором размышлении» я отнес питание к душе, говоря об общепринятом представлении;

и, наконец, ясно, что наш автор считает несомненным многое из того, что нельзя принимать на веру без исследования. И уже в самом конце он делает здесь совершенно верное заключение, что он проявил во всех этих вопросах лишь скудость и нищету ума.

§ 2. Открывается доступ к методу Ты говоришь, что после того, как отрекся от всего ста¬ рого, ты начинаешь философствовать так: Я есмъ, я мыслю;

я существую, пока я мыслю. Сколько бы раз я ни произно¬ сил это «Я существую», сколько бы ни воспринимал это умом, оно по необходимости истинно.

Прекрасно, досточтимый муж. Ты нашел Архимедову точку опоры: несомненно, если ты пожелаешь, твой рычаг сдвинет мир;

вот уже все колеблется! Но я тебя спрашиваю (ведь, я думаю, ты хочешь срезать все по живому, дабы в твоем методе осталось лишь то, что ему глубоко присуще и связано с ним необходимой связью), почему ты упоми¬ наешь ум — тогда, когда говоришь о восприятии умом?

Разве ты не повелел отправить тело и ум в изгнание? Прав¬ да, быть может, ты это запамятовал: настолько это суровое требование, даже для людей самых опытных, — полностью забыть все то, к чему мы привыкли с детства, что я, человек незрелый, желал бы не потерять надежду, если мне слу¬ чится не устоять. Но умоляю тебя, продолжай.

Снова и снова, говоришь ты, я размышляю над тем, что я есмъ и что я о себе некогда думал, прежде чем погрузился в размышления;

из этого размышления я затем исключу все то, что может быть хоть слегка поколеблено новыми доводами, дабы осталось лишь то, что явит себя достовер¬ ным и неопровержимым.

Осмелюсь ли я — прежде чем ты сделаешь шаг в этом направлении — выведать у тебя, с каким намерением ты, свершивший торжественный обряд отречения от всего ста¬ рого как от сомнительного и ложного, хочешь снова иссле довать это старое, словно ты надеешься извлечь из этих ло¬ скутов и обрывков что-нибудь достоверное? Что это даст, если некогда ты имел о себе неверные представления? Бо¬ лее того, поскольку все, что ты несколько выше проклял, было сомнительным и неверным (иначе для чего тебе было от этого отрекаться?), как может случиться, чтобы таким же путем это стало несомненным и достоверным? Разве только твое пресловутое отречение было чем-то вроде сна¬ добья Кирки [41] или, еще того хуже, чем-то вроде отравы, щелока. Правда, я предпочитаю чтить твой замысел и им восхищаться. Часто случается, что тот, кто хочет показать своим друзьям вход в царские хоромы, вступает туда с чер¬ ного хода, а не с парадного, главного. Я следую за тобой подземными ходами, пока наконец не прикоснусь к Истине.

Чем же, говоришь ты, я считал себя раньше? Разумеет¬ ся, человеком.

Потерпи же и здесь, если я выражу свое восхищение твоим искусством: ты пользуешься сомнительными веща¬ ми для утверждения достоверных и, дабы вывести нас на свет Божий, погружаешь нас во тьму. Хочешь, я пораскину умом, чтобы установить, кем я считал себя некогда? Хо¬ чешь ли, чтобы я воскресил это старое, избитое изречение, от которого давно уже отказались, — «Я есмь человек»?

А что, если Пифагор или кто-то из его учеников будет при сем присутствовать? Если он скажет тебе, что он некогда был самым что ни на есть петухом? [42] Не говорю уж о тро¬ нутых, маньяках, безумцах и буйно помешанных. Однако ты опытный и сведущий вожатый;

ты познал все извивы и уклоны. Я пребываю в доброй надежде.

Что есть человек? — спрашиваешь ты. Но если ты ждешь от меня ответа, позволь мне тебя спросить: какой человек тебя интересует? Не тот ли, кем я некогда себя воображал, думая, что я таков, и кого с тех пор, как я от него по твоей милости отрекся, я считаю несуществующим?

Если ты спрашиваешь о нем — о том, кого я раньше невер¬ но себе представлял, то он есть некое сочетание души и тела. Доволен ли ты? Думаю, что да, поскольку ты продол¬ жаешь так...

ПРИМЕЧАНИЯ Я начинаю философствовать: Я есмь, я мыслю;

я суще¬ ствую, пока я мыслю. Надо отметить следующее: здесь он признается, что я отправляюсь в своем философствовании или в установлении каких-то твердых положений от позна ния моего собственного бытия. Я подчеркиваю это, дабы было понятно, что в других местах, где он изображает дело так, будто я отталкиваюсь в своем философствовании от положительного, или утвердительного, отрицания всего со¬ мнительного, он утверждает прямо противоположное тому, что на самом деле думает. Не стану добавлять, с какой тон¬ костью он выводит меня здесь в роли новичка в философии:

Я есмь, я мыслю и т. д.: ведь, даже если я умолчу об этом, искренность всего того, что он говорит, очевидна.

Почему ты упоминаешь ум — тогда, когда говоришь о восприятии умом? Разве ты не повелел отправить тело и ум в изгнание? Я уже давно предупреждал, что он подго¬ тавливает эту игру на слове ум. Однако воспринимается умом не означает здесь ничего, кроме как мыслится, и по¬ тому он заблуждается, предполагая, будто я упоминаю здесь ум как часть человека. Помимо того, хотя я и отбро¬ сил перед этим ум вместе со всеми остальными вещами (как нечто сомнительное или пока еще мною ясно не по¬ знанное), это не препятствует тому, чтобы я после восстано¬ вил его в правах — когда окажется, что я его ясно воспри¬ нял. Но именно этого наш автор не постигает, поскольку он считает сомнительность чем-то неотделимым от самих ве¬ щей. Ибо несколько ниже он спрашивает: как может слу¬ читься, чтобы это (т. е. то, что раньше было сомнительным) таким же путем стало несомненным и достоверным? При этом он хочет, чтобы я торжественно отрекся от истинности этих вещей, а также восхищается тем искусством, с каким я ради установления достоверного отталкиваюсь от сомни¬ тельного, и т. д. — словно я и в самом деле положил в осно¬ ву своей философии неизменное представление обо всем сомнительном как о ложном.

Хочешь, я пораскину умом, чтобы установить, кем я считал себя некогда? Хочешь ли, чтобы я воскресил это ста¬ рое, избитое изречение и т. д.? Я воспользуюсь здесь зна¬ комым примером, дабы объяснить ему смысл того, что я проделал, а также дабы он в дальнейшем не мог этого не понять и не осмелился бы делать вид, будто он ничего не понял. Предположим, что у него в руках была бы корзина, полная яблок, и он опасался бы, как бы какие-то из этих яблок не оказались гнилыми;

если бы при этом он решил выбросить гнилые яблоки, дабы они не испортили осталь¬ ных, как бы он поступил? Разве он не опустошил бы прежде всего всю корзину? А затем, перебрав по отдельности каж¬ дое яблоко, разве не положил бы он обратно в корзину лишь те из них, которые признал бы хорошими, отбросив все остальные? Точно таким же образом те, кто никогда не фи¬ лософствовал правильно, имея в своем уме различные мне¬ ния, накопленные ими с детства, справедливо опасаются, как бы они не оказались в большинстве своем ложными, и \ делают попытку отделить их от прочих, дабы из-за этой мешанины все их мнения не стали недостоверными. Луч¬ ший путь для достижения их цели — отбросить раз и на¬ всегда все свои прежние мнения как недостоверные или ложные, а затем, перебрав каждое свое мнение по порядку, сохранить лишь те, кои они признают истинными и не¬ сомненными. Таким образом, я не ошибся, отбросив сна¬ чала все мнения;

а затем, когда я приметил, что самым достоверным и очевидным из познанного мной после этого является мое существование как мыслящего ума, я пра¬ вильно поставил затем вопрос, чем я считал себя некогда, — не для того, чтобы продолжать верить относительно себя во все прежнее и сейчас, но для того, чтобы, восприняв нечто как истинное, сберечь это в себе, а ложное отбросить, недо¬ стоверное же отложить для последующего рассмотрения.

Отсюда ясно, что наш автор весьма нелепо именует это искусством извлечения достоверного из недостоверного или, как он это делает ниже, методом сновидений;

а то, что он здесь болтает о Пифагоровом петухе или (в двух сле¬ дующих параграфах) о мнениях других лиц относительно природы души и тела, вообще не имеет никакого отношения к делу. Ведь я и не должен был, и не желал пересматривать все мнения прочих людей по этому вопросу, но рассмотрел лишь то, что некогда самопроизвольно и естественно мне представлялось или так виделось обычно другим, дабы понять, истинно ли это или ложно;

я сделал это не с тем, чтобы уверовать в эти вещи, но лишь с тем, чтобы их иссле¬ довать.

§ 3. Что такое тело?

Что же такое, говоришь ты, тело? Что я некогда разумел под словом «тело»?

Не досадуй на меня, если я стану внимательно огляды¬ вать всю местность и если я на каждом шагу буду опасаться попасть в ловушку. Ибо скажи мне, прошу тебя, о каком вопрошаешь ты теле? Не о том ли, которое я некогда пред¬ ставлял себе складывающимся из определенных свойств, и, как я теперь полагаю на основе законов отрицания, пред¬ ставлял ошибочно? Или ты имеешь в виду какое-то другое тело, если только существование такового мыслимо? Ибо что мне известно? Я пребываю в сомнении, может ли оно существовать или нет. Но если ты спрашиваешь о первом, я без труда отвечу: Под телом я разумел все то, что может иметь некие очертания, занимать определенное место, за¬ полнять пространство таким образом, чтобы из данного пространства было исключено любое другое тело, а также может восприниматься чувствами и передвигаться, если на него воздействует другое соприкасающееся с ним тело. Вот первое мое представление относительно тела. Это означает, что все вещи, обладающие перечисленными мной свойств вами, я именую телами;

однако это не значит, что я считаю, будто помимо этого ничто не может быть или именоваться телом, ибо одно дело — сказать: «Я разумею под телом то или иное», а другое дело — если я говорю: «Под телом я не разумею ничего иного». Если же ты спрашиваешь о теле во втором упомянутом выше смысле, то я отвечу тебе согласно с мнением новейших философов (ведь тебя интересует не столько мое мнение, сколько то, что могут думать по этому поводу разные люди): под телом я понимаю все, что может либо занимать определенное место, как камень, либо быть ограниченным каким-то местом таким образом, чтобы цели¬ ком помещаться в этом целом месте и целиком — в любой его части, как это бывает с неделимыми сущностями вели¬ чины либо камня и т. п., кои некоторые новейшие мысли¬ тели сопоставляют с ангелами или с неделимыми душами.

Эти мыслители учат, не без взрыва рукоплесканий или, во всяком случае, не без самолюбования (как это можно ви¬ деть у Овьедо), что тела являются либо актуально протя¬ женными, как камень, либо потенциально, как упомяну¬ тые неделимые сущности, а также что тела либо делимы на части, как камень, либо не допускают такого деления, опять-таки как вышеуказанные неделимые сущности. Да¬ лее, согласно этому учению, тела либо движимы другими телами, как камень движется снизу вверх, либо движутся сами по себе, как камень, падающий сверху вниз;

тела бы¬ вают чувствующими, как, например, собака, мыслящими, как, например, обезьяна, или одаренными воображением, как, например, мул. И если я когда-то сталкивался с тем, что было движимо чем-то другим или двигалось само по себе, что чувствовало, воображало или мыслило, я называл это — если не было к тому никаких препятствий — телом и продолжаю называть это так по сей день.

Но ты говоришь, что это плохо, неверно. Ибо я никоим образом не считал, что свойство самодвижения, ощущения или мышления присуще природе тела.

Ты не считал этого? Что ж, раз ты так говоришь, я тебе верю: ведь мысли наши свободны. Но пока ты так думал, ты должен был сохранить свободу суждения и для всех остальных;

я не поверю, будто ты таков, что хочешь быть судьею над мыслями каждого и одни мысли отбрасывать, а другие одобрять. Ведь для этого у тебя должен быть испытанный и верный канон мышления;

а поскольку ты умолчал о нем, когда велел нам от всего отречься, я, с тво¬ его разрешения, воспользуюсь дарованной нам от природы свободой. Ты некогда считал, и я считал некогда... Правда, я считал так, ты — иначе, и, может быть, оба мы попадали тогда пальцем в небо. Но, по крайней мере, ни ты, ни я не избежали каких-то сомнений, поскольку и тебе и мне при вступлении на новый путь надо было отбросить свое старое мнение. А посему, дабы не длить этот спор, если ты жела¬ ешь определить тело на основе своего особого мнения так, как оно было определено вначале, я тебе не мешаю;

более того, я допускаю такое определение, если только ты при¬ помнишь, что оно охватывало не любое тело вообще, но не¬ кий определенный род тел, остальные же тела в нем были опущены — те, которые, по мнению ученых мужей, пред¬ ставляют собой нечто спорное (а именно, спорно, сущест¬ вуют ли они и могут ли существовать);

во всяком случае, им не может быть дано никакое достоверное определение (достоверное, по крайней мере, той достоверностью, коей ты от нас требуешь) — могут ли они быть или нет. Таким образом, остается сомнительным и недостоверным, верно ли или нет было до сих пор определено всякое тело. Итак, продолжай, если тебе угодно, пока я между тем за тобою следую, и следую, несомненно, с охотой, равной самому наслаждению, — до того влечет меня новая и неслыханная надежда извлечь нечто достоверное из недостоверного.

ПРИМЕЧАНИЯ Чувствовать, как, например, собака, мыслить, как, на¬ пример, обезьяна, или обладать воображением, как, напри¬ мер, мул. Здесь он хочет втянуть меня в словесную пере¬ палку и, чтобы добиться признания, будто я ошибочно оп¬ ределил различие между умом и телом, которое состоит, по моему мнению, в том, что ум мыслит, а тело — нет, но его отличительным признаком является протяженность, он уверяет, будто все, что чувствует, воображает и мыслит, именуется телом. Конечно, пусть, если ему угодно, назы¬ вает телами мула или мартышку, и, если он добьется, чтобы эти новые имена вошли в употребление, я не откажусь ими пользоваться. Но пока у него нет никакого права порицать меня за то, что я пользуюсь принятыми названиями.

§ 4. Что такое душа?

Что ты называешь душой? Что должен я понимать под этим словом — душа? Собственно говоря, на том, что пред¬ ставляет собой душа, я либо не останавливался, либо вооб¬ ражал себе нечто немыслимо тонкое, наподобие ветра, огня или эфира, разлитого по моим более грубым членам: к душе я относил способность питаться, ходить, чувствовать, мыс¬ лить.

Да, это немало. Но, я думаю, ты позволишь спросить тебя здесь еще кое о чем. Когда ты ставишь вопрос об уме, ты выясняешь наши прежние мысли на этот счет, а именно, что мы относительно него некогда думали?

Да, говоришь ты, именно так.

Не думаешь ли ты, что в понимании ума мы были на¬ столько правы, что здесь нет нужды в твоем методе? И что никто не заблудится в этих потемках? Ведь изречения философов о душе столь многообразны и противоречивы, что я не могу надивиться на твое искусство, помогающее тебе извлечь из этих грязных отбросов надежное целебное средство;

правда, и противоядие изготовляется из змеиного яда. Итак, не желаешь ли ты, чтобы я добавил к этому тво¬ ему мнению о душе то, что на этот счет думают или могут думать некоторые другие? Не спрашивай меня, верны или неверны их мнения;

довольно, если они настолько в себе уверены, что считают немыслимым переубедить их сколь угодно весомыми доводами. Некоторые из них говорят, что душа представляет собой некий род тела, наименованный таким образом. Почему ты ошеломлен? Таково их мнение, не лишенное, как они думают, видимости истины. А имен¬ но, поскольку телом именуется — и действительно явля¬ ется — все то, что протяженно, что имеет три измерения и делимо на определенные части, и поскольку, к примеру, у лошади они наблюдают нечто протяженное и делимое, иначе говоря, плоть, кости и ту внешнюю сопряженность этих частей, которая воздействует на наши чувства, они заключают, основываясь на веских аргументах, что помимо этого сопряжения существует и нечто внутреннее и это последнее тонко, разлито и распространено по всему орга¬ низму лошади, причем оно также имеет три измерения и делимо — таким образом, что, когда отрезается нога ло шади, одновременно отсекается и некая часть этого вну¬ треннего начала;

итак, они считают, что лошадь состоит из сочленения двух протяженных, имеющих три измерения и делимых начал, иначе говоря, из двоякого рода тел, кои, поскольку они между собой различаются, имеют также различные имена: одно из них, внешнее, сохраняет назва¬ ние тела, другое, глубинное, именуется душой. Далее, что до ощущения, воображения и мышления, то они считают способность как к одному, так и к другому и третьему при¬ сущей душе, или внутреннему телу, однако с некоей при¬ частностью и к внешнему телу, без которого нет никакого чувства. Другие станут утверждать и придумывать что-то другое, но к чему мне все это перечислять? Довольно много таких, кто считает, что души в общем и целом таковы, ка¬ кими я их только что описал.

Чур, чур меня, говоришь ты, это безбожно!

Да, несомненно. Но зачем ты задаешь мне такие во¬ просы? Зачем плодишь атеистов — людей, которые всеми помыслами настолько погружены в грязь, что они ничего не видят, кроме тела и плоти? Однако именно потому, что ты стремишься с помощью этого своего метода установить и доказать бестелесность и духовность души человека, тебе менее всего надлежит исходить из такого предположения, но, напротив, ты должен быть уверен, что найдутся против¬ ники этого взгляда, которые отвергнут твой тезис или, по крайней мере, из духа противоречия скажут тебе то, что ты только что выслушал от меня. А посему представь себе, что здесь перед тобой один из таких людей, который на твой вопрос: что такое душа? — отвечает то, что ты сам сказал выше: душа — это нечто телесное, тонкое, легкое и разлитое по всей внешней плоти, причем она является первоначалом всякого ощущения, воображения и мышле¬ ния, и, таким образом, есть три ступени: 1) тело, 2) нечто телесное, или душа (animus), и 3) ум, или дух (spiritus), относительно существования которого и стоит вопрос.

Поэтому впредь мы будем пользоваться для обозначения этих трех ступеней следующими именами: тело, душа, ум.

Итак, говорю я, представь себе, что на твой вопрос тебе кто-нибудь даст такой ответ. Удовлетворит ли это тебя? Но я не хочу забегать вперед и предвосхищать твое искусство;

я иду за тобой. Итак, ты продолжаешь следующим обра¬ зом...

ПРИМЕЧАНИЯ Да, говоришь ты, именно так. Здесь и почти повсюду в других местах он выводит меня отвечающим ему прямо противоположное моим убеждениям. Но было бы крайне тягостно пересматривать все его выдумки.

Однако именно потому, что ты стремишься с помощью этого своего метода установить и доказать бестелесность и духовность души человека, тебе менее всего надлежит исходить из такого предположения. Он допускает здесь лживое измышление, будто я предполагаю то, что мне над¬ лежит доказать. Но на столь вольные выдумки, которых нельзя подкрепить ни малейшей видимостью аргумента¬ ции, следует отвечать исключительно указанием на их лживость. К тому же я никогда не поднимал вопроса о том, что именно следует называть телом, духом или умом, но различаю лишь мыслящую вещь и протяженную, к кото¬ рым, как я показал, относится все остальное;

я также не¬ опровержимо доказал, что это две реально различающиеся между собой субстанции. Одну из них я наименовал умом, другую — телом;

если же нашему автору неугодны эти имена, он может заменить их другими — я не стану с ним из-за этого спорить.

§ 5. Нащупывается вход в область метода Все идет хорошо, говоришь ты, фундамент заложен удачно. Пока я мыслю, я существую. Это основоположение надежно и нерушимо. Далее над ним надлежит возвести постройку и тщательно предусмотреть, чтобы меня не об¬ манул злой гений. Я есмь. Но что я собой представляю?

Несомненно, нечто такое, чем я считал себя раньше. Но ведь я считал себя человеком, а человек обладает душой и телом. Так не тело ли я? Или я — ум? Тело протяженно, ограничено местом, непроницаемо, зримо. Обладаю ли я каким-либо из этих свойств? Например, протяженностью?

Однако какая может быть у меня протяженность, если я совсем ее не имею? Ведь я отверг ее в первую очередь. Быть может, я обладаю свойствами осязаемости, зримости? Даже если я недавно считал, будто я себя вижу и к себе самому прикасаюсь, тем не менее я незрим и не испытываю при¬ косновения. Я уверен в этом на основе своего отрицания.

Так что же я есмь? Я внемлю, размышляю, прикидываю и так и этак — но это ничего не дает. Я уже устал все время повторять одно и то же. Я не нахожу в себе ни одного из свойств, относящихся к телу. Я — не тело. Однако я су­ ществую и сознаю свое существование;

в то же время, со­ знавая, что я существую, я не усматриваю в себе ничего телесного. Так не есмь ли я ум? Что именно я считал не­ когда свойствами ума? Присуще ли мне что-то из этого?

Я считал, что уму присуще мыслить: да ведь я мыслю, мыслю!

Я есмь, я мыслю. Я есмь, пока мыслю;

я — мыслящая вещь, я — ум, интеллект, разум. Вот он — мой метод, через который я удачно перешагнул. Ты же, если готов, следуй за мной.

О счастливец, одним прыжком выскочивший из подоб­ ной тьмы на свет Божий! Но молю тебя, не откажи мне в руке, которая поддержала бы меня, нерешительного, пока я иду по твоим следам. Я повторяю за тобой все слово в сло­ во, но на свой лад — немножко спокойнее. Я есмь, я суще­ ствую. Но что я есмь? Не являюсь ли я чем-то таким, что я представлял себе раньше? Но правильно ли я это себе пред­ ставлял? Сие недостоверно. Я отверг все сомнительное и низвел его к ложному. Значит, я раньше мыслил неверно.

— Совсем напротив! — восклицаешь ты тут. — Стоп!

Остановись!

— Остановиться?! Но все колеблется у меня под но­ гами. А что, если я — нечто другое?

— Однако ты очень труслив! — подаешь ты реплику. — Ты либо плоть, либо ум.

— Пусть будет так. Хотя я, конечно, колеблюсь. Пусть ты и держишь меня за руку, я с трудом осмеливаюсь идти за тобой. А что, — спрашиваю я тебя, — если я — дух?

Что — если нечто иное? Не знаю, не ведаю.

— Неважно, — говоришь ты, — ты либо плоть, либо ум.

— Ну, что ж. Итак, я плоть или ум. Но плоть ли я? Не­ сомненно, я буду телом, если обнаружу в себе нечто из свойств, кои, как я некогда верил, присущи телу, хотя я и опасаюсь, правильно ли я в это верил.

— Смелее! — возражаешь ты. — Страшиться нечего.

Итак, я осмелюсь, коль скоро ты меня ободряешь. Когда-то я верил, что мышлению присуще нечто телесное. Но я мыслю, мыслю. Я есмь, я мыслю. Я — мыслящая вещь, я — нечто телесное, я — протяженность, я — нечто делимое;

значение всех этих терминов было мне раньше неведомо. Что же ты сердишься и отталкиваешь меня, совершившего этот скачок? Вот я на суше, стою на том же берегу, что и ты, — благодаря тебе и твоему отри­ цанию.

— Все это впустую, — подаешь ты голос.

— Но в чем же я погрешил?

— Ты (таково твое возражение) некогда неверно счи­ тал, будто мышлению присуще нечто телесное. Ты должен был думать о чем-то духовном.

— Так почему же ты не предупредил меня об этом с са­ мого начала? Почему, увидев полностью готовым и снаря­ женным для решительного отреченья от старого, ты не по­ велел мне сохранить в неприкосновенности по крайней мере вот это: «Мышление есть нечто присущее уму» — или даже взыскать это с тебя как плату за вход? Я вообще сове­ тую тебе впредь вдолбить это изречение всем новичкам и строго предупредить их, чтобы они не выбросили его вон вместе с другими максимами — например, со старой ак­ сиомой «Два плюс три составляют пять». Правда, я не га­ рантирую, что они будут повиноваться. Каждый живет своим умом, и ты найдешь немногих, кто удовлетворится этим твоим [43], как некогда беспрекословно при­ нимали слова учителя ученики Пифагора. Что, если най­ дутся неверующие? Такие, кто откажется тебе следовать и упрямо будет коснеть в своем старом мнении? Как ты тогда поступишь? Не стану взывать к другим, беру в свидетели одного тебя: коль скоро ты гарантируешь силой и весом своих аргументов, что человеческая душа бестелесна и, на­ против, совершенно духовна, разве не кажется, когда ты выдвигаешь в качестве основы своего доказательства поло­ жение «Мышление есть нечто присущее уму, т. е. вещи совершенно духовной и бестелесной», что ты просто изла­ гаешь новыми словами постулат, заложенный в прежнем твоем вопросе? Словно кто-то может быть настолько туп, что, поверив, будто «мышление есть нечто присущее духов­ ной и бестелесной вещи» — а между тем он знает и сознает, что он мыслит (да и кто, в самом деле, может не заметить в себе этой плодотворной способности мышления и нужда­ ется для этого в руководителе?), — он усомнится в том, что в нем самом содержится нечто духовное и почти бестелес­ ное?! И дабы ты не подумал, что я бросаюсь пустыми сло­ вами, посмотри, сколько есть серьезных философов, счи­ тающих, что животные мыслят, и, таким образом, пола­ гающих, что мышление, разумеется не присущее любому из тел, все же присуще протяженной душе, каковой обла­ дают звери, а потому и не является преимущественным свойством ума и духовной вещи! Как, спрашиваю я, посту­ пят они, когда ты велишь им отречься от этого их мнения и безосновательно, просто на слово, принять твое? А сам ты, когда этого требуешь, разве не просишь к себе снисхожде ния, разве не нуждаешься в твердой опоре, будучи лишен исходного принципа? Но зачем я с тобой сражаюсь? Если я сделал неверный скачок, хочешь, я возвращусь назад?

ПРИМЕЧАНИЯ Но что я собой представляю? Несомненно, нечто такое, чем я считал себя раньше. Это, как и в бесчисленных дру­ гих случаях, он по своему обычаю приписывает мне без всякой видимости истины.

Я уверен в этом на основе своего отрицания. Здесь он снова ложно приписывает мне то, чего я не говорил. Я ни­ когда не строил своих умозаключений на основе того, что я отверг;

на самом деле я следующими словами ясно напоми­ наю противоположное: «Но, быть может, окажется истин­ ным, что те самые вещи, кои я считаю ничем, ибо они мне неведомы, в действительности не отличаются от моего я, мне известного, и т.д.».

Так не есмъ ли я ум? Неправда, будто я спрашиваю, не есмь ли я ум: я ведь здесь еще не объяснил, что я понимаю под этим словом;

на самом деле я поставил вопрос, есть ли во мне какое-либо из свойств, кои я приписывал ранее душе, о которой я в этом месте пишу, и поскольку я не нахожу в ней всего того, что ранее к ней относил, и обнару­ живаю одно лишь мышление, я здесь не именую себя ду­ шой, но только мыслящей вещью, и даю этой мыслящей вещи название «ум», «интеллект» или «разум», вовсе не стремясь обозначить именем «ум» нечто большее, чем «мыслящая вещь», и при этом восклицать над чем наш автор, нелепейшим образом все извратив, сме­ ется. Напротив, я совершенно ясно добавил: «Значение этих терминов было мне ранее неизвестно»;

таким образом, не может быть сомнения, что я под этими названиями по­ нимаю здесь в точности то же, что и под именем «мыслящая вещь».

Значит, я раньше мыслил неверно. «Совсем напро­ тив!» — восклицаешь ты. Это опять-таки большая пере­ держка. Я нигде не предполагаю, будто то, чему я доверял прежде, истинно: я только исследовал, истинно ли это.

Либо я плоть, либо ум. Снова неправда, будто я когда либо выдвигал такое предположение.

Ты (таково твое возражение) некогда неверно считал, будто мышлению присуще нечто телесное. Tы должен был думать о чем-то духовном. Новая подтасовка — будто это мое возражение. Пусть, если ему угодно, утверждает, что мыслящую вещь лучше именовать телом, нежели умом, — меня это не тревожит: ведь по этому поводу он должен тя¬ гаться не со мной, а с грамматиками. Однако, если он до¬ мысливает, будто словом «ум» я обозначаю нечто большее, чем словом «мыслящая вещь», я обязан это отвергнуть. То же касается и его высказывания несколько ниже, где он добавляет: Когда ты выдвинешь положение «Мышление есть нечто присущее уму, т. е. вещи абсолютно духовной и бестелесной»... разве не просишь ты снисхождения, разве не нуждаешься в твердой опоре, будучи лишен исходного принципа? — я отрицаю, будто я здесь каким-то образом постулировал бестелесность ума, тогда как на самом деле я доказал это лишь в «Шестом размышлении».

Мне надоело так часто уличать его в подтасовках;

в дальнейшем я буду этим пренебрегать и все его выходки вплоть до самого конца обходить молчанием. Правда, весь¬ ма стыдно смотреть на то, как достопочтенный отец, чтобы удовлетворить свое желание посмеяться надо мной, обря¬ дился в комедийные сокки [44]. Но, обрисовав здесь себя са¬ мого как человека трусливого, медлительного, ленивого и туповатого, он тем самым выбрал себе в качестве образца не Эпидиков и Парменонов [45] древней комедии, а пошлейшую современную шутовскую маску и с помощью этой безвкус¬ ной дешевки пытается вызвать смех.

§ 6. Вторично делается попытка нащупать вход — Да, я согласен, —говоришь т ы, —лишь бы ты не отступал от меня ни на шаг.

— Повинуюсь тебе и не отступлю от тебя даже на пядь.

Берись за дело сначала.

— Я мыслю, — говоришь ты.

— И я также.

— Я существую, — добавляешь т ы, — пока я мыслю.

— И я равным образом — пока мыслю.

— Но что же я собой представляю? — задаешь ты во¬ прос.

— Твой вопрос мудр! Этого я и домогаюсь и охотно спрашиваю вместе с тобой: что же я собой представляю?

Ты продолжаешь:

— Кем я считал себя некогда? Какое представление было у меня тогда о себе?

— Ни слова больше, прошу тебя! Мне и так все понят но. Но, молю, помоги мне. Не вижу пока, куда ступить в та¬ кой непроглядной тьме.

— Говори вместе со мной, — возражаешь т ы, — и сту пай по моим следам. Итак, чем же я считал себя некогда?

— Некогда? А было ли это «некогда»? Верил ли я во что-либо некогда?

— Ты на ложном пути! — возражаешь ты.

— Нет, заблуждаешься, если угодно, ты сам, когда вме¬ шиваешь сюда это «некогда»! Я отрекся от всего прежнего;

равным образом и это «некогда» было и остается ничем.

Но ты прекрасный вожатый. Как крепко держишь ты меня за руку, как меня тянешь!

— Я мыслю, — говоришь ты, — я существую.

— Это правильно. Я мыслю, я существую. Это я ухва¬ тил — но одно только это;

кроме этого ничего нет и ничего не было.

— Прекрасно! — говоришь т ы. — Что ты некогда думал о самом себе?

— Вижу, ты хочешь меня испытать, не убью ли я целых полмесяца или даже месяц на это подготовительное отре¬ чение;

но я потратил на него здесь вместе с тобою всего только час, однако со столь великим напряжением ду¬ ха, что сила действия уравновесила малую длительность срока: я потратил месяц или, если угодно, год. Вот:

я мыслю, я существую. Кроме этого ничего нет — я от всего отрекся.

— Но взвесь, — говоришь т ы, — то, что ты помнишь.

— Что означает это «взвесь»? Я сейчас мыслю, что некогда мыслил;

но значит ли это, будто я некогда мыслил, что только что помыслил то, что я мыслил некогда?

— Ты робок, — говоришь т ы, — страшишься тени. На¬ чни сначала: «Я мыслю».

— О, я несчастный! Тьма наступает на меня, и я уже не воспринимаю этого «Я мыслю», которое до сих пор каза¬ лось мне ясным. Я лишь грежу, что мыслю, а не мыслю на самом деле.

— Но и тот, кто грезит, — возражаешь т ы, — мыслит — Свет возвращается! Грезить — значит мыслить, мыслить — грезить.

— Никоим образом, — возражаешь т ы. — Мыслить — понятие более широкое, нежели грезить. Тот, кто грезит, мыслит;

но тот, кто мыслит, вовсе не всегда грезит, а мыс¬ лит и бодрствуя.

— Верно ли это? Или тебе это снится? Или, быть может, ты мыслишь? Если тебе видится в грезах, что мышление шире, чем грезы, будет ли оно от этого шире на самом деле?

Ведь, если угодно, я могу грезить, будто сновидения обшир¬ нее мысли. Но откуда ты взял, что мышление шире, если оно — ничто, если оно только грезы? А если всегда, когда ты считал, будто мыслишь, бодрствуя, ты не мыслил, бодр¬ ствуя, но грезил, будто мыслишь в таком состоянии, так что ты всегда только грезишь — иногда о том, что ты грезишь, а иногда — что ты мыслишь, бодрствуя? Что ты мне на это ответишь? Молчишь. Желаешь ли меня слушать? Давай нащупаем другой путь — ведь прежний сомнителен и не¬ верен;

не надивлюсь я на то, как это ты пожелал провести меня по нему, не изведав его прежде. Итак, не спрашивай у меня, кем я считал себя раньше, но только кем, как я грежу сейчас, я себя видел некогда в грезах. Если ты за¬ дашь мне такой вопрос, я отвечу. И дабы эти выражения грезящих во сне не мешали нашей беседе, я буду пользо¬ ваться словами, принятыми у бодрствующих: ты ведь при¬ поминаешь, что «мыслить» впредь должно означать не что иное, как «грезить», а потому и не полагайся на свои мысли больше, чем грезящий полагается на свои сновидения;

бо¬ лее того, я советую тебе озаглавить твой пресловутый «Метод» так: «Метод сновидца», а итогом твоей науки да будет максима: Желающий правильно рассуждать должен грезить. Я вижу, совет мой пришелся тебе по вкусу, ибо ты продолжаешь следующим образом:

— Итак, чем же я считал себя раньше?

Вот камень преткновения, о который я сейчас лишь споткнулся. Здесь и мне и тебе следует проявить осторож¬ ность, а посему разреши мне спросить у тебя, почему ты не предпослал этому вопросу такую максиму: «Я — нечто из тех вещей, в существование коих я некогда верил», или «Я — то, чем я считал себя некогда»?

— В этом нет нужды, — возражаешь ты.

— Прости меня, но нужда в этом есть превеликая;

в противном случае ты изнеможешь под тяжким бременем, выясняя впустую, чем ты некогда себя мыслил. И, однако, вообрази: может статься, что ты не есть то, чем считал себя раньше (как это было с Пифагором), но есть нечто другое;

так не впустую ли будешь ты спрашивать, чем ты считал себя раньше?

— Но, — возражаешь т ы, — предлагаемая тобой макси¬ ма устарела, и мы от нее отреклись.

— Да, безусловно, если мы отрекаемся от всего. Но что же делать? Либо надо остановиться на этом, либо восполь¬ зоваться предложенной максимой.

— Нет, — говоришь т ы, — надо идти вперед, но другим путем. Вот: я — либо ум, либо плоть. Разве я плоть?

— Молю тебя, не переступай грани! Откуда ты взял это «я — либо ум, либо плоть», если ты отверг и то и другое?

А что, если ты не ум и не плоть, а душа или еще нечто иное?

Что я об этом знаю? Ведь именно это мы и исследуем;

и если бы я это знал или понимал, я бы не изнурял себя таким поиском. Я не хотел бы, чтобы ты думал, будто я, как празд¬ ный гуляка, чтобы только поразвлечься, вступил в эту страну отреченья, полную мрака и ужаса: меня то влечет, то подталкивает одна лишь надежда — обрести достовер¬ ность.

— Итак, — говоришь т ы, — возьмемся за дело сызнова.

Я — либо плоть, либо нечто не являющееся плотью, или, иначе говоря, бестелесное.

— Ты сейчас вступаешь на новый, совсем иной путь.

Но надежен ли он?

— Путь этот, — говоришь т ы, — надежнейший и необ¬ ходимый.

— Почему же ты от него отрекся? И разве не прав я был, когда сомневался, не нужно ли что-то сохранить и не чрезмерно ли ты предался недоверию? Но пусть будет так.

Пусть это надежно и достоверно. Что же, наконец, дальше?

— Но плоть ли я? — продолжаешь т ы. — Разве я на¬ хожу в себе хоть какое-либо из свойств, принадлежащих, как я считал некогда, плоти?

— Вот и другое препятствие! Мы, бесспорно, о него споткнемся, если только ты не предпошлешь ему такую пустышку: «Некогда я правильно судил о том, что присуще плоти» или же: «Плоти не принадлежит ничего, помимо того, что я некогда считал ей присущим».

— А это-то чего ради?

— А ради того, чтобы, если ты раньше что-то забыл или неверно о чем-то судил (ведь ты человек и ничто человече¬ ское тебе не чуждо, не так ли?), весь твой труд не пропал даром;

да и вообще тебе надо опасаться, чтобы с тобой не случилось того, что приключилось недавно с одним дере¬ венщиной. Увидев издалека волка и оцепенев, он повел такую речь со своим господином, благородным юношей, которого он сопровождал: «Что я вижу? Без сомнения, это зверь: он движется, наступает. Но что это за зверь? Без сомнения, один из тех, которых я знаю. Но кого же я знаю?

Бык, лошадь, коза, осел. Так не бык ли это? Нет, он не имеет рогов. Может быть, лошадь? Но слишком мал хвост.

Или — коза? Но у козы борода, а у этого нет;

значит, и не коза. Ну, так это осел, раз это не бык, не лошадь и не коза».

Что ж ты смеешься? Обожди конца басни. «Но, — возразил ему молодой хозяин, — почему ты не заключаешь из ска¬ занного, что это может быть лошадь, точно так же как и осел? Рассуждай так: не бык ли это? Нет, у него нет рогов.

Не осел ли? Нет, я не вижу ушей. Может быть, коза? Но нет бороды. Следовательно, это лошадь». Парень, совсем сби¬ тый с толку этим новым анализом, вскричал: «Нет, нет!

Это вообще не зверь! Ведь звери, которых я знаю, — бык, лошадь, коза, осел. А этот — не бык, не лошадь, не коза и не осел. Следовательно, — заключает он, подпрыгивая и торжествуя, — это не зверь: это что-то другое». Несомнен¬ но, отважный философ, хотя он выпускник не лицея, а хле¬ ва! Не желаешь ли повторить его ошибку?

— Довольно, — говоришь т ы, — я тебя понимаю. Он, на¬ верно, допустил про себя, в уме (хоть и промолчал при этом), будто знает всех зверей, или, иначе говоря, подумал так: «Нет ни одного зверя, которого бы я не знал». Но при чем тут наш замысел?

Да ведь это же близнецы! Эти рассуждения сходны между собой, как два яйца от одной курицы! Не притворяй¬ ся — ты умалчиваешь о чем-то, что прячешь в душе. Не это ли: «Я знаю все, что имеет или может иметь отношение к телу» или это: «К телу не относится ничего, кроме того, что я некогда мыслил ему присущим»? И действительно, если ты знаешь не все, если хоть что-то упустил, если что нибудь, на самом деле присущее телу или телесной вещи — такой, как душа, — ты приписал уму, если неверно отделил от тела или телесной души мышление, чувство, воображе¬ ние, — добавлю даже если ты только подозреваешь, что до¬ пустил подобные ошибки, то разве не должен ты опасаться того же исхода, а именно неправильности всех твоих выво¬ дов? И конечно, хоть ты и увлекаешь меня за эту грань, если ты не уберешь указанную помеху, я не двинусь с ме¬ ста, не сделаю ни шагу.

— Отступим назад, — говоришь ты на э т о, — и сделаем третью попытку нащупать вход. Обозрим все подступы, тропки, извивы и изгибы.

— Мне это весьма по душе, но на таком условии: если мы встретим что-то недостоверное, мы не просто отсечем это, но выкорчуем. Что же, предводительствуй;

я вырываю все с корнем. Ты продолжаешь...

§ 7. Третья попытка нащупать вход — Я мыслю, — говоришь ты.

— А я это отрицаю: ты грезишь, что мыслишь.

— Это, — возражаешь т ы, — я и называю «мыслить».

— Ты ошибаешься: фигу я называю фигой. Ты гре¬ зишь — и это все. Продолжай.

— Я существую, — говоришь т ы, — пока я мыслю.

— Пусть. Коль скоро ты хочешь это так называть, не стану с тобой пререкаться.

— Это достоверно, — добавляешь т ы, — и очевидно.

— Я не согласен. Ты всего лишь грезишь, будто это для тебя очевидно и достоверно.

Ты стоишь на своем:

— По крайней мере, это очевидно и достоверно для грезящего.

— Я не согласен: это всего лишь видимость, кажи¬ мость. На самом деле этого нет.

Ты продолжаешь настаивать:

— Я в этом не сомневаюсь;

я осознаю это, и здесь уж гений меня не обманет, хоть и очень будет стараться.

— Я это отвергаю. Ты лишь грезишь, что осознаешь себя, что не сомневаешься и что это для тебя очевидно. Ведь это совершенно разные вещи — когда сновидцу (а также и бодрствующему) что-либо кажется достоверным и очевид ным и когда для сновидца (а также для бодрствующего) что-либо на самом деле достоверно и очевидно. Однако здесь мы подошли к черте. Ни шагу дальше! Надо искать другой подступ, дабы не потратить здесь все наше время на грезы.

Правда, я в чем-то тебе уступлю: чтобы собрать урожай, нужно сделать посев. Итак, ты уверен. Продолжай. Ты пролагаешь путь.

— Ке м, — спрашиваешь т ы, — я считал себя некогда?

— Выбрось вон «некогда»! Тернист такой путь. Сколь¬ ко раз говорил я тебе, что все старые подступы закрыты!

Ты существуешь, пока ты мыслишь, и уверен в том, что су¬ ществуешь, пока ты мыслишь. Я говорю: «пока ты мыс¬ лишь», а все минувшее сомнительно и недостоверно;

тебе остается лишь настоящее. Однако ты продолжаешь настаи¬ вать. Уважаю твою стойкость перед превратностями судьбы!

— Во мне — сущем, мыслящем и являющемся мысля¬ щей вещью — нет ничего, утверждаю я, из тех свойств, что присущи телу, или телесной вещи.

— Я не согласен. Докажи это.

— С того момента, — говоришь т ы, — как я все отверг, не существует более никаких тел, ни души, ни ума — одним словом, ничего. Итак, если я существую (как я в этом убежден), я не есмь ни тело, ни что-либо телесное.

— Ты доставляешь мне большую радость, когда так горячишься, принимаешься рассуждать и постепенно на¬ чинаешь аргументировать по всей форме! Продолжай, на этом пути мы быстрее отыщем выход из всех этих лабирин¬ тов. И поскольку ты очень щедр, я впредь буду еще щедрее.

Итак, я отрицаю и антецедент, и консеквент, и следствие.

Прошу тебя, не изумляйся: поступаю я так не без причины.

Вот мои основания: я отрицаю следствие потому, что с тем же успехом ты можешь доказывать противное: «С того момента, как я все отверг, нет ни ума, ни души, ни тела — одним словом, ничего. Итак, если я существую, то, по¬ скольку я существую, я — не ум». То гнилой плод, и ты признаешь сейчас его трухлявость. Взвесь между тем про себя, не правильнее ли из твоего антецедента заключить следующее: «Итак, если я существую, то, поскольку я су¬ ществую, я — ничто». Твой антецедент либо неверно допу¬ щен, либо, хоть он и допущен, его сводит на нет привнесен¬ ный затем условный оттенок: «Если я существую». А по¬ сему я отвергаю этот антецедент — «С того момента, как я все отверг, не существует более никаких тел, ни души, ни ума и ничего иного», и отвергаю его обоснованно. Ибо, когда ты все отверг, либо ты неправильно от всего отрекся, либо твое отреченье неполно;

да ты и не мог отречься от всего, ибо по необходимости сам ты, отрекшийся от всего, существуешь. И я скажу, чтобы дать тебе точный ответ:

когда ты говоришь, что ничего нет — ни тела, ни души, ни ума и т. д., ты либо исключаешь себя из своей посылки — ничего нет и т. д., кроме меня, — что необходимо для ут¬ верждения этой твоей предпосылки (подобно тому как в ло¬ гике бывают такие предпосылки: «Все посылки, изло¬ женные в данной книге, ложны»;

«Я лгу» [46];

можно при¬ вести еще тысячу других примеров посылок, исключающих самих себя), или же ты включаешь в эту посылку самого себя, чтобы отбросить себя вместе со всем остальным, когда ты отрекаешься, когда произносишь: ничего не существует и т. д. Если действительно первое, твоя посылка «С того момента, как я все отверг, ничего не существует и т. д.» не имеет силы: ведь ты существуешь, и ты есть нечто;

при этом ты необходимо есть тело, либо душа, либо ум, либо, наконец, что-то иное, и, следовательно, по необходимости существует тело, либо душа, либо ум, либо что-то иное.

Если действительно второе, ты погрешаешь против истины, причем двояким образом: одна погрешность возникает, когда ты берешь на себя невыполнимый долг и отвергаешь все, хотя ты сам существуешь;

другая состоит в том, что в дальнейшем ты разрушаешь эту свою предпосылку, до¬ бавляя: «Итак, если я существую, то, поскольку я сущест¬ вую, и т. д.». Ибо возможно ли, чтобы ты был, если ничего нет? И пока ты предполагаешь все несуществующим, как можешь ты предполагать свое бытие? А если ты его пред¬ полагаешь, разве ты не уничтожаешь тем самым только что допущенное положение «Ничего не существует и т.д.»?

Итак, твой антецедент ложен, ложен и консеквент. Однако ты возобновляешь сражение.

— Когда я говорю, — возражаешь т ы, — «ничего нет», я не уверен в том, что я — тело, душа, ум или нечто иное.

Я также не уверен в том, что какая-либо другая вещь есть тело, душа или ум. Следовательно, на основе закона отри¬ цания, согласно которому сомнительные вещи считаются как бы ложными, я говорю и допускаю: нет ни тела, ни ду¬ ши, ни ума и ничего иного. Следовательно, если я сущест¬ вую, то, поскольку я существую, я — не тело.

— Великолепно. Но, молю тебя, позволь мне отбросить все одно за другим по порядку, обдуманно и взвешенно.

Итак, когда я говорю: «Ничего нет и т. д.;

я не уверен в том, что я — тело, душа, ум или нечто иное», я различаю антецедент: ты не уверен в том, что ты определенно явля¬ ешься телом, и также не уверен в том, что ты в определен¬ ном смысле душа, ум или нечто иное. Да будет таков твой антецедент, ибо это то, чего ты добиваешься. Но ты не уве¬ рен и в том, что неопределенно являешься телом, душой, умом или чем-то иным. Я отрицаю этот антецедент, ибо ты есть и по необходимости ты есть тело, душа, ум или нечто иное;

ты не можешь серьезно подвергать это сомнению, как бы ни обольщал тебя гений. Перехожу к консеквенту:

итак, на основе закона отрицания я могу сказать, что нет ни тела, ни души, ни ума и ничего иного. Я расчленяю также и эту посылку и говорю: определенно нет ни тела, ни души, ни ума и ничего другого. Далее последуют выводы: я могу сказать: неопределенно нет ни тела, ни души, ни ума и ничего другого;

я отрицаю этот вывод. И точно таким же образом я могу расчленить твой пресловутый конечный вы¬ вод: следовательно, если я существую, то, поскольку я су¬ ществую, я — не тело. Если это говорится с определен¬ ностью, я согласен;

если неопределенно — я это отрицаю.

Знай мою щедрость: я умножил твои предпосылки вдвое!

Однако ты не теряешь мужества;

ты снова выстраиваешь свои войска. Чту твою смелость!

— Я знаю, — говоришь т ы, — что я существую, и спра¬ шиваю, кто таков этот известный мне я. В высшей степени достоверно, что понятие моего я, взятое в столь точном смысле, не зависит от вещей, о существовании коих мне пока ничего не известно!

— Что же дальше? Все ли ты уже сказал? Я ожидал какого-то вывода, как и несколько выше. Может быть, ты испуган тем, что исход будет не лучше, чем прежде? Что ж, это мудро, вполне в твоем духе. Однако я подвожу итог. Ты познал, что ты существуешь. Да будет так. Далее ты спра¬ шиваешь, кто ты таков — тот, кого ты познал. Правильно, я спрашиваю это вместе с тобой, и мы давно уже спраши¬ ваем об этом оба. Понятие твоего искомого я не зависит от вещей, о существовании которых тебе до сих пор ничего не известно. Что мне на это сказать? Пока все это неясно.

И я не вполне прозреваю, к чему ведет эта твоя максима.

В самом деле, если ты вопрошаешь, кто таков ты, коего ты познал, я спрашиваю о том же. Но почему ты спрашиваешь об этом, если уже это знаешь?

— Но я знаю, — говоришь т ы, — что я существую, и, однако, не знаю, кто я.

— Прекрасно. Однако откуда ты узнал, кто ты — ты, который существуешь, — если не из того, что ты познал некогда и знаешь с тех пор? Но я полагаю, что некогда познанное тебе ничего не даст: оно вызывает много сомне¬ ний и ты от него отрекся. Значит, ты получишь ответ на основе того, что тебе пока неизвестно и что ты узнаешь по¬ том. Не понимаю, почему тебя это так потрясло.

— Я пока не знаю, — возражаешь т ы, — существуют ли эти вещи.

— Будь благонадежен — узнаешь когда-нибудь.

— Но что же мне пока делать? — добавляешь ты со¬ крушенно.

— Ждать! Хотя я не продержу тебя долго в безвест¬ ности. Я произведу разделение, как и раньше. Ты не познал определенно и ясно, кто ты: я с тобой здесь согласен. Но ты не познал, кто ты, и в неопределенном и смутном смыс¬ ле: я отрицаю у тебя такое познание. Ведь ты познал, что ты есть тело, либо душа, либо ум, либо нечто иное. Но все таки что же дальше? Ты познаешь себя ясно и отчетливо.

Что ты для этого сделаешь? Только один этот повтор — «определенно, неопределенно» — задержит тебя на целый век. Вымоли себе другой путь, если еще остался какой-то.

Дерзай же — не бросай своего копья. Великие новшества зиждутся на великих и новых трудностях.

— Остается, — говоришь ты, — только один путь, но, если на нем возникнет хоть единая преграда или помеха, я с этим делом покончу;

я отступлюсь, и меня больше ни¬ когда не увидят блуждающим по стране отречения. Хочешь ли испытать вместе со мной этот путь?

— Согласен, однако вот на каком условии: поскольку путь этот — последний, ты можешь ожидать от меня лишь последних возражений. Веди же меня!

§ 8. Четвертая попытка нащупать вход, но она оказывается безнадежной Ты говоришь:

— Я есмь.

— Я это отрицаю.

Ты продолжаешь:

— Я мыслю.

— Но и это я отрицаю.

— Однако что же ты отрицаешь? — вставляешь здесь ты.

— Я отрицаю, что ты существуешь и мыслишь. И я от¬ лично знал, что делал, когда изрек: «Ничто не существует».

Вот поистине выдающееся деяние! Единым махом я от¬ сек все без остатка. Ничего нет: тебя нет, ты не мыс¬ лишь.

— Но умоляю тебя, — говоришь т ы, — я уверен, я осо¬ знаю себя самого, и сознание это заключается в том, что я есмь и я мыслю.

— А я стану это отрицать, даже если ты поднесешь руку к самому сердцу, даже если произнесешь самые страшные клятвы. Нет ничего — ни тебя, ни твоего мышле¬ ния, ни твоего самосознания. Вот препятствие, на которое я тебе указываю, чтобы ты о нем знал и постарался его из¬ бежать. Ведь, если верно положение, гласящее: «Ничего нет», значит, верно и неизбежно также следующее: «Тебя нет, ты не мыслишь». Но, согласно твоему собственному желанию, положение «Ничего нет» верно. Следовательно, верно и положение «Тебя нет, ты не мыслишь».

— Нет, — говоришь т ы, — это слишком сурово. Ты дол¬ жен немножко смягчиться.

— Раз ты так просишь, я сделаю даже больше. Сущест¬ вуй: я разрешаю. Мысли: я тебе это дарю. Добавь также, что ты — мыслящая вещь, мыслящая субстанция: ведь те бе льстят высокопарные речи. Рад за тебя, поздравляю;

но не требуй от меня большего. Однако, собравшись с послед¬ ними силами, ты устремляешься дальше.

— Я, — говоришь т ы, — мыслящая субстанция и знаю, что как мыслящая субстанция я существую;

при этом я обладаю ясным и отчетливым понятием такой субстанции и, однако, не ведаю, что существует тело и что-либо из ве¬ щей, причастных понятию телесной субстанции;

более того, не существует ни тел, ни какой бы то ни было телес¬ ной вещи — я все это отменил. Следовательно, понятие существования или существующей мыслящей вещи не зависит от понятия существования тела или сущего тела.

Итак, поскольку я существую, и существую как мыслящая субстанция, а тело не существует, я — не тело. Значит, я — мысль. Таковы соображения, вынуждающие меня к согла¬ сию, поскольку в них нет никакого противоречия и вывод построен на основе очевидных логических принципов, в со¬ ответствии с законами логики.

О лебединая песнь! Но почему же ты раньше так не пел — ясно и недвусмысленно, отбросив подальше это твое пресловутое отрицание?! У меня есть к тебе законный упрек: ты долго и спокойно наблюдал наши блуждания и даже водил нас по неторным непроходимым путям, хотя мог с первой же попытки привести нас к заданной цели.

Есть у меня и повод для гнева, и я дал бы ему волю, если бы ты не был мне другом: ведь ты действуешь не так, как было у тебя когда-то в обычае — красиво и чистосердечно;

более того, ты сберегаешь кое-что как бы в потайном свя¬ тилище и не делишься этим со мною. Ты изумлен. Но я не задержу тебя надолго в таком состоянии. Вот и конец моей жалобе. Немного раньше (всего сто шагов назад) ты спра¬ шивал, кем ты был — тот, кого ты знал прежде. Теперь же ты не только знаешь, кто ты, но имеешь вдобавок ясное и отчетливое понятие о себе самом. Значит, ты либо что-то скрывал и делал вид, будто не знаешь того, в чем был в выс¬ шей степени искушен, либо у тебя зарыта под землей пло¬ доносная жила истинного и достоверного, которую ты там запрятал. Правда, чем плакаться, я предпочитаю спросить у тебя, не укажешь ли ты нам плодоносный источник? Тот, из которого ты почерпнул пресловутое ясное и отчетливое понятие мыслящей субстанции? Если оно без лишних слов, по самой своей сути, столь ясно и очевидно, я настойчиво потребую от тебя, чтобы ты хоть один только раз предъявил мне это столь ясное и отчетливое понятие, дабы оно помогло мне восстановить свои силы, особенно если мы едва ли не от него одного ожидаем открытия истины, которой доиски¬ ваемся с такими усилиями.

— Но ведь я, — говоришь т ы, — достоверно знаю, что я существую, мыслю, и существую как мыслящая субстан¬ ция.

— Погоди чуть-чуть, если можно, и дай мне усвоить столь сложное понятие. Я отлично знаю и понимаю, что существую и мыслю, и существую как мыслящая субстан¬ ция. Что ж, продолжай теперь, если угодно.

— Но, — говоришь т ы, — вопрос исчерпан. Помыслив, что я существую как мыслящая субстанция, я образовал ясное и отчетливое понятие мыслящей субстанции.

— Ба! Ты весьма тонок и проницателен! В одно мгно¬ вение ты все учитываешь и преодолеваешь — все сущее, а также не-сущее, все, что мыслимо и что невозможно! Ты образуешь ясное и отчетливое понятие мыслящей субстан¬ ции, поскольку ты ясно и отчетливо постигаешь ее сущест¬ вование. Следовательно, если ты ясно постигаешь (как это, конечно, и есть на самом деле — ведь ты столь счастливо одарен!) — если ты ясно постигаешь, — говорю я, — что ни одна гора не может существовать без долины, ты тотчас же образуешь также ясное и отчетливое понятие горы без долины? Но так как я не знаком с этим твоим искусством, меня поражает твое свершение. Открой нам тайну и пока¬ жи, каким образом понятие это становится ясным и отчет¬ ливым.

— Сию минуту! — говоришь т ы. — Я ясно и отчетливо постигаю существование мыслящей субстанции и при этом не постигаю ничего телесного, а также и ничего духовно¬ го — ничего, кроме мыслящей субстанции. А значит, это мое понятие мыслящей субстанции ясно и отчетливо.

— Наконец я прислушался к тебе и, если не ошибаюсь, все понял. Это твое понятие ясно, потому что ты достоверно постигаешь;

оно отчетливо, потому что ты не постигаешь ничего иного. Что ж, разве я не попал в самую точку? По¬ лагаю, что да, поскольку ты присовокупляешь:

Этого вполне достаточно, чтобы я мог утверждать, что я, насколько я познал самого себя, — не что иное, как мыс¬ лящая вещь.

— Разумеется, этого предовольно. Но если я ясно по¬ стиг твою мысль, то ясное и отчетливое понятие мыслящей субстанции, образуемое тобой, заключается в том, что оно являет тебе бытие мыслящей субстанции, притом что ты не уделяешь никакого внимания ни телу, ни душе, ни уму, ни чему бы то ни было другому, но имеешь в виду лишь то, что упомянутая субстанция существует. Итак, по твоим сло­ вам, насколько ты себя познал, ты есть не что иное, как мыслящая субстанция, а значит, ты — не тело, не душа, не ум и не что бы то ни было другое;

таким образом, если ты в точности будешь таким, каким ты себя познал, ты будешь всего лишь мыслящей субстанцией и больше ничем. Ду­ маю, что сейчас ты довольно ухмыляешься про себя и мыс­ ленно поздравляешь себя с тем, что я, вопреки своим при­ вычкам, с помощью этих длинных словосплетений стрем­ люсь лишь выиграть время и избежать прямого сражения, дабы таким путем отразить твои несломленные ряды. Но замысел мой совершенно иной. Хочешь, я одним-единст венным словом разобью весь твой строй и даже триариев [47], которых ты тщательно оберегал для решительной битвы, выстроив их пилообразным клином? Или — еще лучше — я пущу в ход три слова, чтобы не остался в живых даже сам вестник!

Вот первое из них: не существует прямого следствия от знания к бытию. Поразмысли над этим хотя бы недельки две, и ты пожнешь плод этих размышлений, в обретении коего не станешь раскаиваться, если только бросишь затем взгляд на приведенную ниже таблицу. Мыслящая субстан­ ция — та, что постигает либо желает, сомневается, грезит, воображает или чувствует;

таким образом, мыслительные акты — такие, как умопостижение, желание, воображение, чувство,— все подпадают под общую категорию мышления, или восприятия, или сознания;

субстанцию же, коей они присущи, мы именуем мыслящей вещью.

Вот мое второе слово: определенно — неопределенно;

отчетливо — смутно;

легко — трудно;

повращай это также в своем уме дней эдак пять. Дело стоит труда, если в ре зультате ты сумеешь подобающим образом применить каж¬ дое из этих определений к своим положениям, расчленить их и провести необходимые различения. Я не уклонился бы сейчас от этой задачи, если бы не опасался тебе наску¬ чить. Вот также третье: слишком обширный вывод равен нулю. Я не предписываю здесь времени на размышление:

дело не терпит отлагательства, вопрос взывает к ответу.

Давай же направь свой ум на свои положения и посмотри, не иду ли я в ногу с тобою. Я — мыслящая вещь, и я постиг, что я — мыслящая субстанция;

эта последняя существует, и, однако, я пока еще не постиг, что существует у м, — более того, никакого ума нет: ведь не существует ничего, я от всего отрекся. Итак, понятие существования или же су¬ ществующей мыслящей субстанции не зависит от понятия существования или же существующего ума. Итак, коль скоро я существую, и существую как мыслящая вещь, а ум не существует, я — не ум;

итак, я — тело. Что ж ты при¬ молк? Зачем поворачиваешься вспять? Пока еще меня не покинула вся надежда. Следуй теперь за мною. Отлично, хвалю за храбрость! Я применяю старую форму и метод правильного рассуждения, прекрасно известный всем древ¬ ним, да что я говорю — древним? — всем без исключения людям. Потерпи, умоляю тебя, и не сердись: ведь я тебя выдержал! Быть может, форма укажет нам путь, как это бывает в запутанных и безнадежных случаях. Или, если даже это не удастся, она, по крайней мере, четко выявит, в ходе нашего отступления, возможные пороки твоего пре¬ словутого метода. Вот твое рассуждение, изложенное по всей форме.

§ 9. Совершается благоразумное отступление по старому образцу Ни одна вещь, относительно которой можно сомневать¬ ся, существует ли она, не существует в действительности.

Любое тело позволяет нам сомневаться в его существо¬ вании.

Следовательно, ни одно тело в действительности не существует.

Разве большая посылка не принадлежит тебе и разве мне есть надобность повторять старое? От тебя исходит и меньшая посылка, а также вывод. Итак, я подытожу.

Ни одно тело не существует в действительности.

Следовательно, ничто из действительно сущего не есть тело.

Иду дальше: ничто из действительно сущего не есть тело.

Я (т. е. я — мыслящая субстанция) существую в дейст¬ вительности.

Следовательно, я (я — мыслящая субстанция) не есмь тело.

Но отчего у тебя такое сияющее лицо, словно расцвет¬ шее весной в свете новых лучей? Видно, форма тебе по вкусу, а также и по форме сделанный вывод. Но этот твой смех очень горький: подставь вместо тела ум, и тогда в со¬ ответствии с правильной формой получишь: следовательно, я (я — мыслящая субстанция) не есмь ум. А именно:

Ни одна вещь, относительно которой я могу сомневать¬ ся, существует ли она, не существует в действительности.

Относительно любого ума я могу сомневаться, сущест¬ вует ли он.

Следовательно, ни один ум не существует в действи¬ тельности.

Ни один ум не существует в действительности.

Следовательно, ни одна действительно сущая вещь не есть ум.

Ни одна действительно сущая вещь не есть ум.

Я (я — мыслящая субстанция) существую в действи¬ тельности.

Следовательно, я (я — мыслящая субстанция) не есмь ум.

Итак, что же дальше? Форма эта законна и безупречна, она никогда не погрешает, не приводит к ложному выводу, разве только когда ложны сами посылки;

поэтому, если тебя коробит от какой-то погрешности в следствии, по¬ грешность эта неизбежно возникает не из-за формы, но от какого-нибудь неверного допущения в предпосылках. И не¬ ужто ты в самом деле считаешь корректным положение, ставшее причиной твоих блужданий: «Ни одна вещь, от¬ носительно которой я могу сомневаться в ее бытии или истинности, не существует в действительности и не являет¬ ся истинной»? Что же, ты считаешь это положение досто¬ верным или же настолько исследованным, что ты можешь уверенно, с легкой душой на нем настаивать? Скажи, умо¬ ляю тебя, почему ты отрицаешь положение «У меня есть тело»? Несомненно, потому, что оно кажется тебе сомни¬ тельным. Но разве следующее положение не является тоже сомнительным — положение, гласящее, что ты не имеешь тела? Существует ли на свете человек, который установил бы в качестве основоположения всего своего знания и науки (особенно той, которая предназначалась бы им на роль наставницы остальных) вещь, которую по зрелом размыш лении он расценил бы как ложную? Но довольно уже об этом. Я дошел до предела — здесь конец заблуждениям;

я более не могу ни на что уповать. Поэтому на твой вопрос:

«Является ли правильным методом философствования от¬ каз от всего сомнительного?» — я отвечаю чистосердечно, свободно и без словесных хитросплетений.

ПРИМЕЧАНИЯ До сих пор досточтимый отец шутил;

но поскольку в дальнейшем он, кажется, намерен действовать серьезно и надеть на себя совсем иную личину, я лишь вкратце изложу здесь то, что приметил в его остротах.

Его слова: Некогда? А было ли это «некогда»?, а также:

Я лишь грежу, что мыслю, а не мыслю на самом деле и т. п. — все это шуточки, вполне достойные той роли, кото¬ рую он играет. Того же свойства серьезно заданный во¬ прос: Разве мышление — более широкое понятие, чем сон¬ ные грезы? и меткое словцо о методе сновидца, а также, что для правильного рассуждения нужно грезить. Однако я не считаю, будто дал хоть малейший повод для этих шуток, поскольку я четко указал, говоря о вещах, от которых от¬ рекся, что я вовсе не утверждаю, каковы они, но говорю лишь, какими они мне представляются;

таким образом, за¬ давая вопрос, чем я считал себя некогда, я лишь спраши¬ вал, чем я тогда сам себе представлялся. И когда я говорю, что я мыслю, я вовсе не доискиваюсь, мыслил ли я бодрст¬ вуя или во сне. Я поражаюсь, как может он называть мето¬ дом сновидца тот способ исследования, который, как это заметно, немало его взволновал.

Он рассуждает также сообразно своей маске, когда заставляет меня предпослать вопросу, чем я считал себя раньше, в виде изречения такие слова: Я — нечто такое, чем я считал себя некогда — или: Я — то, чем некогда себя считал. А несколько позже он хочет с рассмотрением во¬ проса, являюсь ли я телом, связать, ни к селу ни к городу, такую нелепость: Некогда я правильно судил о том, что присуще телу или: Телу не принадлежит ничего, помимо того, что я некогда считал ему присущим. В самом деле, изречения, явно противные разуму, способны лишь вы¬ звать смех. С другой стороны, ясно, что я не впустую став¬ лю вопрос, чем я считал себя некогда и был ли я телом, пусть я и не знал раньше, явлюсь ли я такой вещью, какой я себя мнил прежде, и вообще верны ли были мои убеждения.

Такая постановка вопроса, способствующая новому вос приятию вещей, позволяет мне все это исследовать;

если даже я таким образом не добьюсь ничего иного, я, по край¬ ней мере, пойму, что на этом пути мне ничего не удастся выяснить.

И опять-таки он превосходно справился со своей ролью, рассказав побасенку о деревенщине;

но самое за¬ бавное во всем этом деле то, что, пытаясь высмеять меня, он выставил на посмешище самого себя. Ведь только что он упрекал меня за то, что я не выдвинул такой максимы:

Некогда я правильно судил о том, что присуще телу или;

Телу не принадлежит ничего, помимо того, что я некогда считал ему присущим. Теперь же он порицает то самое, что, по смыслу его упреков, я ранее упустил и что целиком и полностью является его собственным вымыслом, — пори¬ цает это как мою мысль и сопоставляет ее с нелепым рас¬ суждением своего деревенщины. Что до меня, то я никогда не отрицал телесности мыслящей вещи на основании якобы выдвинутого мной предположения, будто я когда-то пра¬ вильно судил о природе тела: на самом деле мое основание заключается в том, что я употребляю слово тело лишь для обозначения вещи, достаточно хорошо мне известной, а именно для обозначения протяженной субстанции, и по¬ этому признаю, что мыслящая вещь от этой субстанции отлична.

Довольно часто применяемые и повторяющиеся здесь изысканные обороты, такие, как: Ты утверждаешь, что мыслишь. Я это отрицаю — ты грезишь или: Ты добавля¬ ешь, что это достоверно и очевидно. Я это отрицаю — ты грезишь. Это тебе лишь кажется, мнится, но не существует на самом деле и т. д. — все это может, во всяком случае, вызвать смех хотя бы уж потому, что у человека, стремя¬ щегося к серьезному диалогу, это звучало бы нелепо. А да¬ бы новички здесь не заблуждались, полагая, что для чело¬ века сомневающегося ничто не может быть достоверным и очевидным, но все бывает лишь кажущимся и мнимым, я просил бы припомнить мое замечание (к § F [48]), что все воспринимаемое нами ясно — кем бы это ни воспринима¬ лось — истина, а вовсе не кажимость, или видимость.

Правда, лишь очень немногие люди проводят четкое разли¬ чие между тем, что они поистине воспринимают, и тем, что лишь мнится воспринимаемым, поскольку лишь очень не¬ многие обладают привычкой к ясным и отчетливым вос¬ приятиям.

До сих пор наш автор не явил нам образца битвы, до¬ стойной упоминания;

он всего лишь воздвигал слабые пре грады для самого себя и, немного перед ними попрыгав, внезапно трубил отбой, перенося свои усилия на другой фланг. Здесь он впервые предпринимает генеральное сра¬ жение с противником, вполне достойным его игры, а имен¬ но с моей тенью, зримой лишь ему одному, ибо она — яв¬ ный продукт его мозга, созданный — дабы он не казался совсем уж дутым — из чистого небытия. Однако он серь¬ езно с этой тенью сражается, пускает в ход аргументы, трудится в поте лица, заключает с ней перемирия, взывает к логике, возобновляет схватку, что-то исключает, что-то взвешивает, обмеривает... И поскольку он не решается под¬ ставить свой щит под удар столь могущественного против¬ ника, он отражает эти удары всем телом: он производит всевозможные различения и наконец с помощью дешевой уловки, прикрывшись наречиями определенно и неопреде¬ ленно, спасается бегством. Зрелище это, нет слов, преза¬ бавное, особенно если понять причину всей этой кутерьмы.

Причина же такова: быть может, он прочел в моих сочине¬ ниях, что, даже если у нас, до того как мы приступим к серьезному философствованию, есть некоторые верные мнения, они тем не менее настолько перемешаны со мно¬ гими другими представлениями, ложными либо, по край¬ ней мере, сомнительными, что лучший способ отделить их от этих последних — отбросить сначала их все, или, иначе говоря, полностью отречься от прежних мнений, дабы за¬ тем с большей уверенностью признать те из них, кои истин¬ ны, или найти новые, которые можно будет признать един¬ ственно верными. Я сравнивал это с тем, как если бы из опасения, что в корзине или коробе, наполненном ябло¬ ками, попадется один гнилой плод, мы решили сначала высыпать из него все плоды без остатка, а затем пополнили его либо теми из них, в которых не обнаружится никакой порчи, либо новыми, не испортившимися плодами. Однако наш автор, не дотянувшись до столь высокого уровня умо¬ зрения или, скорее, делая вид, что он его не достиг, прежде всего выразил удивление по поводу моих слов «полностью отречься от всех прежних мнений» и упорным размышле¬ нием над этим полностью так крепко вбил его себе в голову, что, хотя теперь он часто вступает врукопашную с этим словом, ему не легко от него отвязаться.

После столь удачного сражения, вообразив, что он вы¬ шел из него победителем, наш автор бросает вызов новому врагу, решив, что и он — моя тень (поскольку этот образ все время стоит перед его мысленным взором);

однако теперь он создает эту тень из нового материала, а именно из слов: Я познал, что я существую;

так кто же я есмь? и т. д. И поскольку этот предмет ему менее знаком, чем пре¬ дыдущий, он приступает к нему осторожнее и держась на приличном расстоянии. Первая выпущенная им стрела — к чему твой вопрос, если ты это познал? И так как он ждет, что неприятель прикроется от этой стрелы щитом фразы:

Я познал, что я существую, но не познал, кто я есмъ, он внезапным броском направляет против него большое ме¬ тательное копье: Откуда ты узнал, кто ты, если не из того, что ты познал некогда и знаешь с тех пор? Но я полагаю, что некогда познанное тебе ничего не даст: оно вызывает много сомнений и ты от него отрекся. Значит, ты получишь ответ на основе того, что тебе пока неизвестно и что ты узнаешь потом. Направив этот удар, он полагает, что слы¬ шит вопль злополучной тени, смертельно раненной и почти поверженной: Я пока не знаю, существуют ли эти вещи!

Тогда, перейдя от гнева к состраданию, он утешает ее та¬ кими словами: Будь благонадежна — узнаешь когда-ни¬ будь. На что он заставляет ее отвечать жалобным, умоляю¬ щим голосом: Но что же мне пока делать? А он победонос¬ но, как и подобает победителю, подает реплику: Будь тер¬ пелива! Однако, поскольку он человек сострадательный, он недолго оставляет ее в недоумении и снова прибегает к уловке — определенно и неопределенно, ясно и смутно;

не видя за собой ни одного последователя, он в одиночку торжествует победу. Все это производит сильнейшее впе¬ чатление, особенно же тот род остроумия, который связан с неожиданной симуляцией глупости — неожиданной со стороны человека, чей облик и облачение сулят высокую, мудрую серьезность. Однако, чтобы лучше раскрыть суть дела, надо взглянуть на нашего автора как на серьезного, ученого мужа. Ради опровержения предложенного нами метода поиска истины, требующего отказаться от всего недостоверного и начать исследование с познания собст¬ венного бытия, дабы от этого перейти к изучению нашей природы, т. е. природы вещи, бытие коей нами уже уста¬ новлено, он пытается доказать, будто этот путь не откры¬ вает никакого доступа к дальнейшему знанию, причем он пользуется таким доводом: Поскольку ты знаешь лишь, что существуешь, но не знаешь, кто ты, ты не можешь по¬ нять этого на основе своих прежних знаний, ибо ты от всего отрекся;

следовательно, ты можешь это понять лишь на основе того, что тебе пока неизвестно. На этот упрек может ответить даже трехлетний ребенок, сказав: ничто не ме¬ шает дать на этот вопрос ответ, основанный на прежних знаниях;

ведь, даже если они были отринуты как сомни¬ тельные, их можно восстановить в правах тогда, когда выяснится, что они истинны;

кроме того, даже если со¬ гласиться, что на основе старых знаний нельзя ничего понять, остается все-таки широко открытым другой путь — через еще не познанное, но познаваемое постепенно благо¬ даря усердным занятиям. Однако здесь наш молодец при¬ думывает себе противника, который не только соглаша¬ ется с тем, что первый из двух этих путей закрыт, но и сам закрывает второй изреченьицем: Не знаю, существуют ли эти вещи. Говорится это так, как если бы нельзя было до¬ стичь никакого нового познания бытия и невежество в этой области закрывало доступ к любому познанию сущности.

Но это в высшей степени неостроумно. Он намекает здесь на мои слова: я писал, что невозможно, чтобы уже имею¬ щееся у меня понятие вещи, о бытии которой я знаю, зави¬ село от понятия такой вещи, которая мне пока неизвестна.

Однако то, что я относил лишь к настоящему, он смехотвор¬ ным образом проецирует в будущее, как если бы из того, что мы не можем видеть тех, кто еще не родился, но должны родиться в этом году, он заключил, что мы никогда их не сможем увидеть. Ведь в высшей степени очевидно, что по¬ нятие вещи, познанной в качестве существующей, коим мы уже располагаем, не зависит от понятия такой вещи, отно¬ сительно которой мы еще не знаем, что она существует;

а посему, если что-то воспринимается как причастное су¬ ществующей вещи, оно тем самым воспринимается как имеющее бытие. Совсем иное дело, когда речь идет о буду¬ щем, ибо ничто не препятствует понятию вещи, бытие кото¬ рой мы установили, обрасти новыми вещами, относительно существования которых я пока ничего не знаю, а познаю его лишь тогда, когда пойму, что эти вещи причастны пер¬ вой. Но он продолжает: Будь благонадежен — узнаешь когда-нибудь;

и далее: Я не продержу тебя долго в безвест¬ ности. Либо этими словами он дает нам понять, что мы можем от него ожидать доказательства невозможности прийти предложенным путем к какому-то дальнейшему познанию, либо, если он считает, что его противник закрыл ему этот путь (что само по себе нелепо!), он, надо думать, откроет нам новый. Но он всего только присовокупляет:

Ты познал, кто ты, неопределенно и смутно, а вовсе не оп¬ ределенно и ясно. Нет ничего легче, как заключить из этих слов, что перед нами открывается путь к новому по¬ знанию, коего мы можем достичь посредством вниматель¬ ного размышления, позволяющего нам перейти от неопре деленного и смутного постижения к ясному и определен¬ ному. Однако он заканчивает все так: «Определенно, неоп¬ ределенно» — этот повтор может задержать нас на целый век — и снова указывает на необходимость искать другой путь. Мне кажется, он не мог придумать ничего лучшего для демонстрации своей страшной глупости.

Я есмь, говоришь ты. — А я это отрицаю. — Ты продол¬ жаешь: я мыслю. — Но и это я отрицаю и т. д. Здесь он снова сражается с упомянутой выше тенью и, полагая, что с первой же стычки он внезапно поверг ее наземь, испол¬ ненный хвастливого торжества, восклицает: Вот поистине выдающееся деяние! Единым махом я отсек все без остатка.

Но поскольку жизнь этой тени зависит исключительно от его мозга и она может погибнуть лишь вместе с этим по¬ следним, тень, хоть и поверженная, вновь оживает. Поло¬ жив руку на сердце, она божится, что существует и мыслит.

Смягченный этим новым видом мольбы, он дарит ей жизнь, а также свободу болтать, собравшись с духом, пустой, не¬ сусветный вздор: он ее вздор не опровергает, напротив, заводит с ней дружбу и переходит к другим забавам.

Сначала он так бранит злополучную тень: Немного раньше (всего сто шагов назад) ты спрашивала, кем ты бы¬ ла. Теперь же ты не только знаешь, кто ты, но имеешь вдо¬ бавок ясное и отчетливое понятие о себе самой. Далее он требует предъявить ему столь ясное и отчетливое понятие, чтобы оно помогло ему восстановить свои силы. Затем он в таких словах изображает, будто ему это понятие показали:

Я отлично знаю, что я мыслю и существую как мыслящая субстанция. Итак, вопрос исчерпан! Однако на следующем примере он показывает, что этого недостаточно: Ты также постигаешь, что ни одна гора не может существовать без долины, а следовательно, у тебя есть ясное и отчетливое по¬ нятие горы без долины. Ту же мысль он интерпретирует следующим образом: Это твое понятие ясно, потому что ты достоверно постигаешь;

оно отчетливо, потому что ты не постигаешь ничего иного... Но, таким образом, ясное и от¬ четливое понятие, образуемое тобой, заключается в том, что оно являет тебе бытие мыслящей субстанции, притом что ты не уделяешь никакого внимания ни телу, ни душе, ни уму, ни чему бы то ни было другому, но имеешь в виду лишь бытие упомянутой субстанции. И наконец, вернув себе воинственный дух, он воображает, будто видит широ¬ кий строй триариев, поставленных пилообразным клином, которых новоявленный Пиргополиник рассеивает одним махом, как развевает листья ураган, и кровельный камыш...

так что не остается в живых даже вестника. С первым выдо¬ хом он испускает такие слова: Не существует прямого след¬ ствия от знания к бытию — и тут же подъемлет как некое знамя гипсовую панель, на которой начертано произволь¬ ное определение мыслящей субстанции. Второй его выдох приносит нам следующее: Определенно — неопределенно;

отчетливо — смутно;

легко — трудно. С третьим выдохом вырывается: Слишком широкий вывод равен нулю. Послед¬ нее он объясняет так: Я постиг, что существую как мысля¬ щая субстанция, и, однако, не знаю пока, что существует ум. Итак, знание моего собственного существования не зависит от знания существующего ума. Итак, поскольку я существую, а ум — нет, я не ум. Итак, я тело. Заслышав это, моя тень умолкает, отступает назад, окончательно па¬ дает духом и позволяет ему увести себя пленницей, чтобы отпраздновать триумф. Здесь я мог бы указать на многое, достойное смеха бессмертных богов;

но я предпочитаю по¬ щадить сценический реквизит нашего автора, да и почитаю недостойным для себя делом долго смеяться над сущим вздором. Поэтому я здесь отмечу лишь такие вещи, кото¬ рые, правда, весьма далеки от истины, но о которых, если я обойду их полным молчанием, кто-то может подумать, будто я с ними согласился.

Во-первых, я отрицаю справедливость его жалобы, буд¬ то я сказал, что обладаю ясным и отчетливым понятием себя самого, прежде чем удовлетворительно объяснил, ка¬ ким образом достигается это понятие, и будто всего лишь за сто шагов до того я спрашивал, кто я. Ведь между этими двумя моментами я обозрел все свойства мыслящей вещи, а именно ее способность понимать, желать, воображать, за¬ поминать, чувствовать и т. д.;

помимо этого я учел другие ее общеизвестные свойства, не имеющие отношения к ее понятию, дабы отличить первые от последних и сделать от¬ бор, возможный лишь после того, как отброшены все пред¬ рассудки. Но я признаю, что тем, кто не отбрасывает пред¬ рассудки, нелегко когда-либо получить ясное и отчетливое понятие какой бы то ни было вещи: ведь очевидно, что по¬ нятия, коими мы обладали в детстве, не были ясными и от¬ четливыми, а посему, если мы их не устраняем, все осталь¬ ные понятия, приобретенные нами позже, становятся по этой причине темными и смутными. Итак, когда он желает усмотреть ясное и отчетливое понятие мыслящей субстан¬ ции, дабы восстановить свои силы, он несет вздор, как и тогда, когда выводит меня, указующего ему эту субстанцию в таких словах: Я достоверно знаю, что существую и т. д.

Когда же он намеревается опровергнуть весь этот вздор с помощью следующего примера: Ты также достоверно зна¬ ешь, что не существует горы без долины;

итак, у тебя есть ясное и отчетливое понятие горы без долины, этот софизм служит ему для самообмана. Ведь из этих посылок выте¬ кает лишь одно: Следовательно, ты ясно и отчетливо вос¬ принимаешь немыслимость существования горы без доли¬ ны, а вовсе не построенный им вывод: У тебя есть понятие горы без долины;

ибо, поскольку такой горы не существует, этого понятия не требуется для постижения той истины, что не бывает горы без долины. Однако наш автор столь счастливо одарен, что не умеет опровергнуть нагромож¬ денные им же самим нелепости иначе, как с помощью но¬ вых несообразностей.

В связи с тем, что ниже он добавляет, будто я постигаю мыслящую субстанцию, но не постигаю ничего ни телесно¬ го, ни духовного и т. д., я выражаю согласие со сказанным здесь о телесном, поскольку я уже раньше объяснил, что именно я понимаю под словом «тело» или «телесная вещь»:

я разумею здесь лишь протяженные вещи или, иначе гово¬ ря, вещи, в понятие которых входит протяженность. Что же до его слов о «духовном», то это лишь грубый вымысел, как и все то, что он приписывает мне в других местах, на¬ пример: Я — мыслящая вещь, но я — не тело, не душа, не ум и т. д. Я не могу отрицать в мыслящей субстанции ниче¬ го, кроме вещей, в понятии которых, как мне известно, не содержится никакого мышления: но я никогда и не писал и не думал ничего подобного ни об уме, ни о душе.

Ввиду того что ниже он говорит, будто он верно схватил мою мысль и будто я считаю свое понятие ясным, посколь¬ ку я достоверно постигаю, и отчетливым, поскольку я не постигаю ничего иного, он обнаруживает здесь лишь свою великую тупость. Ведь одно дело — ясно воспринимать, а другое — достоверно знать;

многое мы знаем достоверно не только на основе божественной веры, но и потому, что прежде ясно это усматривали, хотя сейчас мы не восприни¬ маем это с достаточной ясностью;

а познание других вещей менее всего препятствует отчетливому представлению о данной вещи. Я никогда не писал ни единого словечка, ис¬ ходя из которого можно было бы пуститься на такие увертки.

Помимо того, изречение нашего автора: Не существует прямого следствия от знания к бытию насквозь ложно.

Ведь хотя на основе нашего знания сущности какой-то ве¬ щи мы не можем делать заключение о ее бытии и вообще из нашего предположения, что мы знаем нечто, вовсе не выте¬ кает существование этой вещи, ибо мы можем в своем пред¬ положении ошибаться, тем не менее существует прямое следствие от знания к бытию, ибо немыслимо, чтобы мы знали какую-то вещь, если она на самом деле не такова, какой мы ее познаем: а именно, она либо существует, если мы воспринимаем ее как сущую, либо обладает той или иной природой, если в отношении нее нам известна только эта последняя.

Ложно также его утверждение (сделанное им без ма¬ лейшего основания), будто некая мыслящая субстанция делима: так начертано на его гипсовой панели, где он, как бы вдохновленный неким пророчеством, указует нам раз¬ личные виды мыслящей субстанции. Однако мы не способ¬ ны постичь в мыслящей субстанции никакой протяжен¬ ности и делимости, да и вообще нелепо на словах выдавать за истину то, что и не дано нам в откровении Богом, и не по¬ стигнуто путем умозрения. Не могу также обойти здесь молчанием, что этот взгляд на мыслящую субстанцию как на делимую в высшей степени опасен и вреден для христи¬ анской религии: ведь пока допускается такой взгляд, тот, кто этому верит, ни в коем случае не сможет признать пос¬ редством рассуждения реальное отличие человеческой ду¬ ши от тела. Слова определенно — неопределенно;

отчетли¬ во — смутно;

легко — трудно, будучи приведены, как здесь, без контекста, полностью лишены смысла;

это всего лишь румяна, с помощью которых наш автор хочет пленить ум своих слушателей и убедить их — хотя у него нет в за¬ пасе красных речей, — что, по крайней мере, красна его мысль.

И другое его изречение — Слишком обширный вывод равен нулю — также не может быть принято без оговорок.

Ибо если под словом слишком он понимает лишь то, что шире требуемого, — подобно тому как ниже он порицает мои аргументы в пользу бытия Бога по той причине, что, по его мнению, из них следует более обширный вывод, чем того требуют законы благоразумия или чем того ожидает кто-то из смертных, — это совершенно ложно, а также и нелепо, поскольку чем шире вывод — если только он ве¬ ре н, — тем он точнее и никакие законы благоразумия не могут быть такому выводу противопоставлены. Если же под словом слишком он разумеет не просто то, что шире требуе¬ мого, но нечто бесспорно ложное, тогда его изречение вер но, однако досточтимый отец пребывает в заблуждении, если пытается приписать мне нечто подобное. Ведь когда я написал: «Познание вещи, бытие которой мне известно, не зависит от познания вещей, бытие которых я еще не поз¬ нал;

я познал, что мыслящая вещь существует, но не поз¬ нал пока бытия тела;

следовательно, познание мыслящей вещи не зависит от познания тела» — я не сделал тем са¬ мым никакого лишнего или неверного вывода. Когда же он делает допущение: Я познал бытие мыслящей вещи, но пока еще не познал бытия ума;

итак, никакого ума нет, нет ничего, я от всего отрекся, он тем самым несет совершен¬ нейший вздор и допускает ложь. Ведь я не способен ничего утверждать или отрицать относительно ума, не зная, что следует разуметь под этим именем — ум, и не могу также подразумевать из вещей, относимых обычно к уму, ни одну, в понятии которой не содержалось бы мышления. Таким образом, если кто постигает бытие мыслящей вещи и в то же время не постигает бытия ума или чего бы то ни было так именуемого, возникает явное противоречие. Сделанное же им добавление — итак, нет никакого ума, нет ничего, я от всего отрекся — настолько бессмысленно, что просто не заслуживает ответа. Ведь после отказа от предрассудков остается непознанным бытие мыслящей вещи и вместе с тем бытие ума (по крайней мере, поскольку этим словом именуется мыслящая вещь), однако бытие это вовсе не от¬ вергается.

Когда же, наконец, намереваясь воспользоваться сил¬ логизмом, построенным по всей форме, он возносит этот силлогизм на уровень некоего метода правильного рассуж¬ дения, который он противопоставляет моему, он, по-види¬ мому, хочет показать, что я не признаю силлогистические формы, а потому и метод мой далек от упорядоченной си¬ стемы. Однако его неправота ясно обнаруживается, если обратиться к моим сочинениям, в коих я никогда не пре¬ небрегал силлогизмами, если того требовала тема.

Он приводит здесь силлогизм, построенный на припи¬ сываемых мне ложных посылках;

я же категорически эти предпосылки отвергаю. Что касается нижеследующей бо¬ льшей посылки, гласящей: Любая вещь, относительно ко¬ торой можно сомневаться, существует ли она, на самом деле не существует, то она настолько нелепа, что у меня даже нет опасений, как бы кто не подумал, будто она при¬ надлежит мне, — разве только ему удастся одновременно кого-то убедить в том, что я потерял разум. Я также не могу надивиться и понять, с какой целью, с каким упованием и дерзкой надеждой предпринял он эту атаку. Действитель¬ но, в «Первом размышлении», в коем речь не шла еще ни о каком установлении истины, но лишь об устранении пре¬ дубеждений, я, после того как показал, что мнения, коим я более всего привык доверять, могут быть подвергнуты сомнению, а потому от них надо отказаться так же, как и от явно ложных (дабы они не стали мне помехой в поисках истины), добавляю такие слова: «Однако недостаточно то¬ го, чтобы только обратить на это внимание, — необходимо всегда это помнить;

ведь привычные мнения упорно ко мне возвращаются и овладевают моей доверчивостью, словно против моей воли, как бы в силу долголетней привычки и знакомства с ними;

а я никогда не отвыкну соглашаться с ними и им доверять, пока буду считать их такими, каковы они и на самом деле, т. е. в чем-то сомнительными (как я только что показал), но тем не менее весьма вероятными и гораздо более заслуживающими доверия, нежели опро¬ вержения. А посему, как я полагаю, я поступлю хорошо, если, направив свою волю по прямо противоположному руслу, обману самого себя и на некоторый срок представлю себе эти прежние мнения абсолютно ложными домысла¬ ми — до тех пор, пока, словно уравновесив на весах старые и новые предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной при¬ вычки отвлекать мое суждение от правильного восприя¬ тия». Из всего этого наш автор вырвал следующие слова, отбросив все прочее: «мнения, в чем-то сомнительные», «направив свою волю по прямо противоположному руслу», «представлю себе их абсолютно ложными домыслами».

Кроме того, выражение представлю себе он заменил таким оборотом: допущу и поверю в это, причем поверю настоль¬ ко, что назову истинным все, что противоположно сомни¬ тельному. Он претендует на то, чтобы слова эти служили некоей максимой или надежным правилом, коим я всегда должен пользоваться — не для устранения предрассудков, но для того, чтобы заложить твердые и точные основы мета¬ физики. Сначала он предложил это весьма нерешительно и обиняком в § 2 и 3 своего «Вопроса первого»: предположив, что на основе этого правила он должен поверить, будто два плюс три не составляют пяти, он затем спрашивает, надле¬ жит ли ему постоянно придерживаться подобного взгляда и убеждения, что иной возможности не дано. После ряда двусмысленностей и лишних слов он выводит меня, якобы отвечающего на этот нелепейший вопрос так: Не допускай и не отрицай, не пользуйся ни тем ни другим приемом, но то и другое считай ложным. Из этих слов, приписанных мне им самим, становится совершенно ясным, насколько правильно он понимает, что я не считаю истинными вещи, противоположные сомнительным, и что, по моему твердому убеждению, никто не может воспользоваться этой «макси¬ мой» в качестве большей посылки какого бы то ни было силлогизма, от которого ожидается достоверный вывод:

ведь «не допускать и не отрицать, не пользоваться ни тем ни другим приемом» и в то же время утверждать одно из двух в качестве истины и этой истиной пользоваться — все это содержит в себе явное противоречие. Но, мало-по¬ малу забыв о том, что он представил читателям в качестве моей мысли, он стал не только утверждать прямо противо¬ положное, но и так часто это внушать, что создается впе¬ чатление, будто одно только это он и порицает во всем своем рассуждении, а все те двенадцать грехов, кои он мне при¬ писывает в конце, проистекают только отсюда.

Поэтому, безусловно, как здесь, где он безапелляционно приписывает мне эту большую посылку: Любая вещь, от¬ носительно которой можно сомневаться, существует ли она, на самом деле не существует, так и во всех остальных местах, где он выдает за мои утверждения подобные вещи, я — если бы только не мое полное неведение относительно значения слова «лгать» — должен был бы сказать, что он явно и непростительно лжет, т. е. говорит вопреки своей мысли и совести. И хотя я весьма неохотно пользуюсь сим неблагородным словом, этого требует предпринятая мною защита истины: ведь он, не краснея, действует в открытую, и я, по крайней мере, не откажу себе в праве назвать его действия их собственным именем. А поскольку на протя¬ жении всего своего сочинения он не создает почти ничего, кроме этого нелепейшего обмана, повторяемого на сотни ладов и упорно внушаемого читателю, я не вижу для него иного способа оправдания, помимо признания, что, быть может, столь частое повторение одного и того же постепен¬ но убедило его самого в истинности его утверждений и он перестал понимать, что это обман. Что же, наконец, до меньшей посылки: Относительно всякого тела можно сом¬ неваться, существует ли оно, или: Относительно всякого ума можно сомневаться, существует ли он, если относить это к любому неопределенному времени, как это можно понять из вывода нашего автора, то и это ложь, и я отри¬ цаю, что мне принадлежит такая мысль. Ибо сразу после вступительных фраз «Второго размышления», где я с до¬ стоверностью усмотрел бытие мыслящей вещи, в обиходе именуемой просто умом, я уже не мог сомневаться в суще ствовании ума;

точно так же в результате «Шестого раз¬ мышления», в котором я познал бытие тела, я уже более не мог в этом бытии сомневаться. Но сколь достойно изумле¬ ния остроумие нашего автора, сумевшего так искусно со¬ чинить две посылки, что он смог по всей форме извлечь из них ложный вывод! Правда, я не понимаю, в каком смысле он приписывает мне здесь сардонический смех, в то время как я обнаружил в его рассуждении лишь повод к ве¬ селью — не слишком сильному, однако верному и непре¬ менному: ведь своим бесконечным порицанием мыслей, не принадлежащих мне, но лишь мне приписанных, он ясно показал, что сдвинет с места любую скалу, чтобы обнару¬ жить у меня что-либо заслуживающее критики, однако именно в этом ему решительно не повезло.

И в самом деле, то, что он до сих пор смеялся неискрен¬ не, ясно показывают как появляющаяся в конце этой части нешуточная брань, так и особенно последующие его ответы, в коих он проявляет себя не печальным и строгим, но по¬ просту очень жестоким. Ибо, хотя у него нет ни малейшей причины для ненависти и ни единого повода для порица¬ ния — разве только нелепость, которую он сознательно против меня измыслил и которую я несколько выше по совести смог назвать обманом с его стороны, — однако поскольку он уже решил, что полностью убедил в этой не¬ лепости своего читателя (не силой разумных доводов, ибо таковых у него нет, но прежде всего восхитительной само¬ уверенностью, которую в человеке, профессионально ис¬ поведующем христианское благочестие и милосердие, труд¬ но предполагать столь непомерной и столь бесстыдной, особенно когда дело идет о лжи;

далее он достигает своей цели назойливым и частым повторением одного и того же, благодаря чему мы приучаемся считать истинным даже то, что, как нам хорошо известно, является ложным, — оба эти приема обычно перевешивают разумные доводы в глазах толпы и всех тех, кто не умеет тщательно исследовать ве¬ щи), он высокомерно глумится над побежденным и в роли серьезного наставника бранит меня, как мальчишку, обви¬ няя меня (в своих последующих двенадцати ответах) в большем числе грехов, чем те, что перечислены в «Декало¬ ге». Следует, однако, извинить почтенного отца, так как он, по-видимому, немного не в себе;

но если у тех, кто выпьет лишнее, обычно лишь двоится в глазах, то он опьянен столь ревностным благочестием, что в соответствии с одним толь¬ ко своим вымыслом, созданным вопреки собственной чести и совести, он обнаруживает двенадцать моих прегрешений.

Такой поворот, если бы я не стеснялся здесь говорить открыто и без словесных тонкостей, я должен был бы на¬ звать нападками и клеветой;

но поскольку я думаю, что на¬ стал теперь мой черед посмеяться, я назову его вымыслы попросту бреднями;

я хотел бы предупредить читателя, что в принадлежащей его перу последующей части нет ни еди¬ ного словечка, направленного против меня, которое нельзя было бы расценить как бред.

ОТВЕТ [50] Отв. 1. Метод погрешает с точки зрения принципов.

А именно, в нем их нет, и одновременно они совершенно неопределенны. По крайней мере, прочие учения, дабы из достоверных посылок получить достоверные выводы, кла¬ дут в свою основу ясные, очевидные и естественные для них принципы, например: Целое больше своей части;

из ничего ничто не возникает, и сотни других такого же рода, опи¬ раясь на которые они возносятся ввысь и устремляются к истине. Этот же метод, наоборот, дабы прийти к цели, ис¬ ходит не из вещи, но из небытия: он отсекает, отвергает, отрекается от всего, вплоть до самого последнего из преж¬ них принципов;

дав воле прямо противоположное направ¬ ление, он, дабы не показаться совсем уж бескрылым, лепит и прилаживает себе восковые перья, устанавливая новые принципы, прямо противоположные всем старым. Но та¬ ким образом он отбрасывает старые предрассудки, с тем чтобы усвоить новые, отказывается от несомненного, чтобы принять сомнительное;

прилаживает себе крылья, увы, из воска;

устремляется ввысь, но лишь чтобы упасть;

в кон¬ це концов, он из ничего громоздит постройку, но не полу¬ чает никакого результата.

О т в. 2. Метод погрешает в отношении средств. А имен¬ но, он не располагает ими совсем: старые средства он от¬ брасывает, новых не привлекает. Все прочие теории обла¬ дают логической формой, силлогизмами, определенными способами аргументации, благодаря которым они, словно по нити Ариадны, выпутываются из лабиринта и легко и надежно расчленяют сложные вещи. Этот же метод, напро¬ тив, уродует старую форму, и в то же время его автор блед¬ неет от нового страха — перед придуманным им самим ге¬ нием, а также из опасенья, не спит ли он, или от сомненья, не страдает ли он безумием. Попробуй предложи ему сил¬ логизм — он тотчас же побледнеет при виде большей по¬ сылки, каково бы ни было ее содержание. А что, говорит он, если меня обманывает злой гений? А как обстоит дело с меньшей посылкой? Он содрогнется, решив, что она сом¬ нительна. Наконец, что, если он спит? Сколько раз случа¬ лось, что спящему казались ясными и достоверными вещи, которые после его пробуждения обнаруживают себя как ложные! И что же будет он делать с выводом? Кругом, куда ни кинь взгляд, силки и капканы;

как бы их избежать? Но разве безумцы, дети и глупцы не считают, будто они пре¬ восходно судят, в то время как они полностью лишены ума и рассудка? Что, если со мной (говорит он) случилось сей¬ час то же самое? Что, если этот злой гений все прикрасил и подрумянил? Он хитер, а ведь я пока еще не знаю, что Бог существует и может сдержать обманщика. Но что ж тут поделаешь? И как быть, если автор метода станет упрямо твердить, будто следствие окажется сомнительным, если прежде не удостовериться, что это не сон, не безумье, что существует Бог, причем Бог истинный, который держит в шорах пресловутого гения? Что, если он отвергнет смысл и форму такого силлогизма: «Одно и то же — сказать, что некое свойство присуще природе, или понятию, данной вещи или что это — правда о данной вещи. Но существова¬ ние и т. д.»? Или если он отринет другие подобные вещи?

А если я стану настаивать, он скажет: погоди, пока я не узнаю, что существует Бог, и не увижу злого гения связан¬ ным по рукам и ногам. Но, говоришь ты, мой метод, по крайней мере, обладает таким преимуществом: не допуская никаких силлогизмов, он тем самым избегает опасности паралогизмов. Великолепно! Чтобы ребенок не был сопли¬ вым, ему надо отрезать нос! Но разве не правильнее посту¬ пают те матери, которые просто дают своим детям высмор¬ каться? А посему могу сказать лишь одно: если упразднить всякую форму, останется только нечто бесформенное.

О т в. 3. Метод погрешает в отношении цели, поскольку не приводит ни к чему достоверному. Да он и не может к этому привести, поскольку сам себе закрывает все пути к истине. Ведь ты в этом убедился на опыте твоей собствен¬ ной одиссеи: своими блужданиями ты утомил и меня, твое¬ го верного спутника. Ты утверждал, что ты — ум, или обла¬ даешь умом, однако ты не сумел завершить свое доказа¬ тельство, но увязал в трясинах и застревал в терниях, при¬ чем не однажды — мне даже трудно припомнить, как часто.

Правда, игра стоит свеч: надо припомнить, дабы придать вес этому ответу. Итак, вот все те пункты, по которым этот метод сам себе перерезал жилы и преградил путь всякой надежде достичь света истины: 1. Ты не знаешь, спишь ли ты или бодрствуешь, а потому и не должен в своих мыслях и рассуждениях (если только они не плод твоих грез) до¬ пускать более того, что допускает в своих мыслях сновидец.

Отсюда — все сомнения и колебания, и особенно ненадеж¬ ные выводы. Я не стану приводить примеры;

сам окинь взглядом и перебери пласты своей памяти, и я поздравлю тебя от души, если ты отыщешь там хоть что-то не поражен¬ ное этой проказой. 2. До тех пор, пока я не узнаю, что су¬ ществует Бог, сковывающий по рукам и ногам злого гения, я должен сомневаться во всем без исключения и предпола¬ гать неистинность всех вообще положений: разумеется, необходимо (согласно старому и испытанному философ¬ скому методу) прежде всего определить, существуют ли все вообще вещи и каковы они, а то, что окажется существую¬ щим, предложить в конце концов новичкам в качестве не¬ преложных и твердых истин. Отсюда, как и из предыдуще¬ го, вытекает сомнительность всех вещей, что не приносит никакой пользы исследованию истины. 3. Если есть что-то хоть сколько-нибудь сомнительное, надо, дав своей воле прямо противоположное направление, считать это ложным и верить в противное, пользуясь этим приемом в качестве принципа. Тут уже оказываются закрытыми все подступы к истине. В самом деле, чего можно ждать от таких откро¬ вений: «У меня нет головы;

не существует никакого тела, ни ума» — и от сотни подобных? И не говори, что отречение твое произнесено не навечно, но, наподобие судебных кани¬ кул, лишь на короткий срок — на месяц или на две недели, дабы каждый приложил здесь побольше стараний. Что ж, пусть будет на время;

но в это время, затрачиваемое тобой на поиски истины, ты всячески пускаешь в ход, не без зло¬ употребления, свое отрицание — так, как если бы от него зависела сама истина, как если бы она опиралась на него как на некий цоколь. Однако, возражаешь ты, я пользуюсь отрицанием, дабы воздвигнуть постамент и колонны, как это делают зодчие. Разве они не пользуются временными сооружениями для воздвижения столпа и не устанавли¬ вают их в нужном месте, с тем чтобы потом, когда эти соо¬ ружения исправно выполнят свою роль, разрушить их и убрать? Почему мне не поступить так же точно? Что ж, подражай им, если угодно, но смотри, чтобы твои фунда¬ менты и колонны не навалились всей тяжестью на времен¬ ную постройку, так что с ее удалением они тоже рухнут.

Я считаю это достойным порицания в твоем методе. Фун¬ дамент устанавливается ложный, а опора на него тяжела, так что, если убрать основу, придется удалить и сам метод.

Отв. 4. Метод грешит избыточностью. Это значит, что прилагаются большие усилия, чем того требуют законы благоразумия и вообще может потребовать кто-либо из смертных. Правда, кое-кто требует, чтобы ему было дока¬ зано бытие Бога и бессмертие человеческой души;

но без¬ условно, до сих пор не нашлось никого, кто бы не считал себя удовлетворенным, если бы столь же твердо знал о сущест¬ вовании Бога и о сотворении им мира, а также о духов¬ ности человеческих душ, как он знает, что два плюс три составляют пять или что у него есть голова и тело;

таким образом, всякая забота о более высокой достовер¬ ности, несомненно, избыточна. Помимо того, как в делах границы достоверности на практике строго очерче¬ ны и этого вполне достаточно для благоразумного и ос¬ мотрительного поведения, так и в умозрительных, теоре¬ тических вопросах тоже существуют определенные грани¬ цы, приближаясь к которым любой может быть уверен в себе, причем настолько, что с полным основанием сможет, достигнув этих границ, по здравом размышлении успоко¬ иться, либо отчаявшись, либо отказавшись от достижения большего: ничего сверх меры, ничего слишком. Но, воз¬ ражаешь ты, ведь это немалая честь — сбить все финиш¬ ные столбы и проникнуть в глубины, оставшиеся недоступ¬ ными для минувших веков. Да, разумеется, слава подобная велика, но лишь в том случае, когда глубин достигают без крушения. А посему:

Отв. 5. Метод твой слабосилен: а именно, поскольку напряжение превышает его возможности, метод этот ни к чему не приводит. Зову в свидетели и судьи тебя одного:

чего ты достиг таким пышным приготовлением? Каков ре¬ зультат этого твоего торжественного отречения, столь все¬ общего и величественного, что ты не пощадил и себя само¬ го? Всего лишь это избитое Я мыслю, существую, я — мыс¬ лящая вещь;

но слова эти, говорю я, настолько знакомы даже самым ничтожным людишкам, что от сотворения ми¬ ра не найдется человека, который хоть немного сомневался бы или хоть сколько-нибудь серьезно просил бы доказать ему, что он есть, существует, мыслит и является мыслящей вещью. Право, никто не будет тебя за это деяние благода¬ рить — разве только кто-то, как я, движимый особой друж¬ бой и расположением к тебе, выразит одобрение твоему щедрому благоволению к человеческому роду и восславит твое начинание.

Отв. 6. Автор метода порицает в других общераспро¬ страненную ошибку, коей он грешит сам. Он дивится тому, что все вообще смертные говорят и уверенно утверждают:

«У меня есть голова, глаза и т. д.». Однако он не не дивится, когда сам с такой же отвагой вещает: «У меня нет головы и т. д.».

Отв. 7. Автор грешит ошибкой, свойственной только ему. Ибо то, что все прочие люди считают в определенной степени достоверным и достаточным: «У меня есть голова, существуют тело и ум», автор метода, в соответствии со своим особым замыслом, полностью извращает и считает другое положение — «У меня нет головы, не существует тела и мысли» — достоверным, причем настолько, что пола¬ гает возможным воздвигнуть на этом фундаменте точную метафизику и столь основательно на него опереться, что, если убрать подпорку, автор неминуемо грянется лицом оземь.

Отв. 8. Автор метода грешит неразумием. А именно, он не замечает торчащего отовсюду обоюдоострого меча:

уклоняясь от одного лезвия, он натыкается на другое. Для него сомнительно, «существует ли какое-то тело»;

а пос¬ кольку он сомневается, он это устраняет и допускает про¬ тивное: «нет никакого тела»;

но так как он неразумно опи¬ рается на этот обоюдоострый клинок, словно тот очень на¬ дежен, он ранит себе руки.

О т в. 9. Автор погрешает сознательно: он по своему соб¬ ственному усмотрению добровольно закрывает глаза на все предостережения и произвольным отречением от всего необходимого для исследования истины позволяет своему анализу себя обмануть;

таким образом он доказывает не только то, к чему он совсем не стремится, но и то, чего бо¬ лее всего опасается.

Отв. 10. Метод грешит бессвязностью: торжественно запрещая какие-то вещи, он возвращается к старому и, вопреки законам своего отречения, повторяет отвергнутое.

Ты достаточно хорошо это помнишь.

Отв. 11. Автор метода грешит упущеньями;

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.