WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«ББК 87.3 Д28 РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ» Редколлегия серии: ...»

-- [ Страница 4 ] --

Прежде всего, хотя треугольник и возможно в конкрет¬ ном смысле принять за субстанцию, имеющую треуголь¬ ную форму, тем не менее свойство иметь основание, квадрат которого равен сумме квадратов катетов, не есть субстан¬ ция;

а посему из указанных двух моментов ни один не мо¬ жет восприниматься как полная вещь, подобно тому как мы воспринимаем ум и тело. Помимо того, это вообще нель¬ зя именовать вещью в том смысле, в каком я указал: до статочно того, что я могу постичь одну вещь (а именно вещь полную) без другой и т. д.;

последнее ясно из моих даль¬ нейших слов: Кроме того, я обнаруживаю в себе способно¬ сти и т. д. Ведь я не говорю, что способности эти являются вещами;

наоборот, я тщательно отличаю их от вещей, или субстанций.

Во-вторых, хотя мы можем ясно и отчетливо понять (не обращая внимание на равенство квадрата его основания сумме квадратов катетов), что треугольник, вписанный в полукруг, является прямоугольным, но мы не можем с той же ясностью помыслить треугольник, квадрат основания которого равен сумме квадратов катетов, не обратив одно¬ временно внимание на то, что он прямоугольный. А между тем и ум без тела, и тело без ума мы воспринимаем ясно и отчетливо.

В-третьих, хотя можно составить себе такое понятие треугольника, вписанного в полукруг, в котором не содер¬ жалось бы представления о равенстве между квадратом основания и суммой квадратов катетов, однако нельзя обра¬ зовать понятия, согласно которому не воспринималась бы никакая пропорция между квадратом основания и суммой квадратов катетов как присущая этому треугольнику, а посему до тех пор, пока нам неизвестно, какова эта пропор¬ ция, здесь нельзя отрицать ничего, кроме той пропорции, которую мы ясно постигаем как не имеющую отношения к данному треугольнику;

но для пропорции равенства та¬ кого понимания ни в коем случае быть не может. Однако в понятие тела не входит ничего, что имело бы отношение к уму, точно так же как в понятии ума не содержится ни¬ чего, имеющего отношение к телу.

Таким образом, хотя я и сказал, что для меня довольно возможности постигать ясно и отчетливо одну вещь без другой и т. д., это не дает права на посылку: но я ясно и от¬ четливо воспринимаю этот треугольник и т. д. Во-первых, потому, что пропорция между квадратом основания и сум¬ мой квадратов катетов не является полной вещью. Во-вто¬ рых, потому, что эта пропорция равенства ясно восприни¬ мается только в отношении прямоугольного треугольника.

В-третьих, потому, что треугольник не может восприни¬ маться отчетливо, если отрицается пропорция, существую¬ щая между квадратом его основания и квадратами катетов.

Но уже было сказано, каким образом из одного того, что я ясно и отчетливо постигаю одну субстанцию без дру¬ гой, я обретаю уверенность в том, что одна из них исклю¬ чает другую.

Ведь именно таково понятие субстанции — вещи, кото¬ рая может существовать сама по себе, без помощи какой либо иной субстанции;

и любой, кто воспринимает две суб¬ станции с помощью двух различных понятий, рассудит, что они реально различны между собой.

Поэтому, если бы я не добивался большей достоверно¬ сти, чем общепринятая, я удовлетворился бы тем, что пока¬ зал бы — во «Втором размышлении», что ум постигается как вещь существующая, хотя ему и не приписывается ничего, присущего телу, и наоборот, что тело постигается как вещь существующая, хотя ему не приписывается ни¬ чего, присущего уму. Я не добавил бы к этому ничего дру¬ гого для доказательства реального отличия ума от тела, поскольку мы обычно считаем все вещи в отношении исти¬ ны такими же, какими они оказываются в отношении на¬ шего восприятия. Но так как одно из преувеличенных сом¬ нений, предложенных мною в «Первом размышлении», привело к тому, что я не добился уверенности именно в от¬ ношении этой последней мысли (что вещи в отношении истины таковы, какими мы их воспринимаем) — до тех пор, пока я считал (как я допустил), что не познал виновника моего рождения, — все, что я написал о Боге и об истине в третьем, четвертом и пятом «Размышлениях», приводит к выводу о реальном отличии ума от тела, который я довел до логического завершения в «Шестом размышлении».

Однако, утверждает досточтимый муж, я постигаю тре¬ угольник, вписанный в полукруг, не зная о равенстве ква¬ драта его основания сумме квадратов катетов. Разумеется, этот треугольник можно постичь без мысли о пропорции, существующей между квадратами его основания и катетов;

но нельзя постичь, что такая пропорция отрицается как ему не присущая. Напротив, относительно ума мы понима¬ ем не только, что он существует без тела, но и что все, отно¬ сящееся к телу, может в нем отрицаться. Такова уж природа субстанций — они взаимно исключают друг друга.

Но то, что досточтимый муж затем добавляет, нисколько не противоречит моей точке зрения. Он говорит: нет ничего удивительного, если, когда я на основании того, что мыслю, делаю вывод, что я существую, идея, которую я образую таким образом, являет меня лишь как вещь мыслящую.

И точно таким же образом, когда я исследую природу тела, я не нахожу в ней решительно ничего, что напоминало бы о мышлении;

ведь не существует более веского аргумента в пользу различения двух вещей, нежели замечаемое нами полное отличие всего того, что мы наблюдаем в одной из них, от того, что мы наблюдаем в другой.

Я также не понимаю, в каком смысле упомянутый аргу¬ мент может доказывать более того, что необходимо. Ибо са¬ мое меньшее, что можно сделать для доказательства реаль¬ ного отличия одной вещи от другой, — это отметить воз¬ можность отделения одной вещи от другой в силу боже¬ ственного могущества. И мне кажется, что я как раз делал все, чтобы меня не поняли так, будто человек есть лишь дух, пользующийся телом. Ведь в том же «Шестом размы¬ шлении», в коем я вел речь об отличии ума от тела, я одно¬ временно показал, что первый связан со вторым субстан¬ циально;

при этом я пользовался доводами, сильнее кото¬ рых, насколько я помню, я нигде в литературе не встречал, когда речь шла о доказательстве того же самого положения.

И подобно тому как тот, кто, утверждая, что рука челове¬ ка — субстанция, реально отличная от всего остального тела, в то же время не отрицает на этом основании связь той же руки с целостной природой человека, а тот, кто не отрицает этой связи, не дает оснований предполагать, будто из-за этого рука не может существовать сама по себе, так и я не считаю, что доказал более того, что необходимо, по¬ казав, что ум может существовать без тела, или же чрез¬ мерно мало, сказав, что ум объединен с телом субстанци¬ ально, — ибо это субстанциальное единство не препятствует образованию ясного и отчетливого понятия отдельно взя¬ того ума как полной вещи. Таким образом, понятие это коренным образом отличается от понятия поверхности или линии, кои не могут постигаться как полные вещи, если помимо длины и ширины им не приписывается и глубина.

Наконец, из того, что способность мышления у малых детей как бы дремлет, а у умалишенных, собственно говоря, не угасла, но находится в нарушенном состоянии, вовсе не следует заключать, будто она настолько привязана к те¬ лесным органам, что не может без них существовать. Из того же, что мы наблюдаем, как часто они ей мешают, ни¬ коим образом не вытекает, будто они ее порождают;

по¬ следнее нельзя доказать никакими, даже самыми тонкими доводами.

Однако я вовсе не отрицаю, что эта тесная связь ума с телом, которую мы постоянно испытываем под воздей¬ ствием наших чувств, является причиной, по которой мы распознаем реальное отличие первого от второго лишь в результате глубокого размышления. Но, по-моему, те, кто не раз задумается над сказанным мною во «Втором раз мышлении», легко придут к убеждению, что ум отлича¬ ется от тела не в силу простого вымысла или мысленной абстракции, но что он познается как отдельная вещь, по¬ скольку действительно таковой является.

Я не стану ничего отвечать на замечания, добавленные здесь досточтимым мужем относительно бессмертия души, ибо они не противоречат моей точке зрения. Что же до души животных (хотя рассмотрение этого вопроса здесь неуместно), то я не смогу сказать об этом — без исследо¬ вания природы в целом — больше того, что я уже разъя¬ снил в пятой части моего «Рассуждения о методе». Но дабы не обойти этот вопрос молчанием, мне представляется в высшей степени необходимым заметить, что как в наших телах, так и в телах животных не могут совершаться ни¬ какие движения без наличия всех органов тела, или ору¬ дий, с помощью которых те же движения могут быть вос¬ произведены даже в машине;

таким образом, и у нас самих ум не управляет непосредственно нашими внешними чле¬ нами, но лишь направляет жизненные духи, истекающие от сердца через мозг к нашим мышцам, и побуждает их к определенным движениям, поскольку эти духи са¬ ми по себе с одинаковой легкостью приноравливаются к многоразличным действиям. Однако большинство наших движений никоим образом не зависит от ума: таково биение нашего сердца, пищеварение, питание, дыхание спящих и даже хождение бодрствующих, пение и т. п., — все это совершается без участия нашего духа. Когда люди, пада¬ ющие с высоты, заранее протягивают руки к земле, дабы защитить голову от удара, они, разумеется, делают это не по совету разума, но лишь потому, что образ нависшей угрозы, воздействуя на наш мозг, направляет жизненные духи к нервам таким образом, как это необходимо, чтобы совершить указанное движение (точно так же, как это про¬ изошло бы у машины), — даже если ум этому сопротивля¬ ется. И поскольку мы самым достоверным образом испыты¬ ваем это на себе самих, стоит ли нам так удивляться тому, что, когда свет, отраженный от тела волка, проникает в гла¬ за овцы, он обладает такой же способностью вызывать в ней порыв к бегству?

Однако если мы хотим средствами разума понять, есть ли у животных какие-то движения, сходные с теми, кои совершаются нами при содействии ума, или хотя бы с теми, что зависят единственно только от влияния жизненных духов и от расположения наших органов, то следует рассмотреть различия, наблюдающиеся между теми и дру гими движениями, — я объяснил эти различия в пятой части «Рассуждения о методе» и полагаю, что иных раз¬ личий не существует. Из этого станет ясно, что все дей¬ ствия животных сходны лишь с теми действиями, кои мы выполняем без какого бы то ни было участия ума. Послед¬ нее вынуждает нас признать, что мы не находим у живот¬ ных никакого иного начала движения, помимо расположе¬ ния их органов и постоянного притока жизненных духов, производимых теплом сердца, разжижающим нашу кровь.

При этом мы поймем, что до сих пор у нас не было ника¬ кого повода приписывать животным нечто иное, — разве лишь тот, что, не различая указанные два начала движения, мы у них, так же как и у нас, усматривали первое из них, зависящее лишь от жизненных духов и органов тела, но необдуманно приписывали им также второе начало, при¬ сущее уму, или мышлению. И конечно, все, что мы таким образом впитали в себя смолоду, не легко изглаживается из наших представлений, хотя позднее нам убедительно дока¬ зывают их ложность;

для этого нужно долго и часто вни¬ кать в представленные доказательства.

ОТВЕТ НА ВТОРУЮ ЧАСТЬ [ВОЗРАЖЕНИЙ] О БОГЕ До сих пор я старался ослабить аргументы досточти¬ мого мужа, дабы выдержать его натиск;

но впредь, уподо¬ бляясь борцам, сражающимся с более сильным противни¬ ком, я не пойду в лобовую атаку, а стану лучше уклоняться от прямых ударов.

В этой части он ведет речь только о трех вещах, с его пониманием коих можно легко согласиться;

однако в моем труде я понимал эти вещи иначе, и моя точка зрения пред¬ ставляется мне также истинной.

Первый вопрос касается того, что некоторые идеи ложны материально. Я толкую это следующим образом:

указанные идеи таковы, что они дают нашему суждению материальный повод для ошибки. Он же, рассматривая идеи с формальной точки зрения, утверждает, будто в них нет ничего ложного.

Второй вопрос заключается в том, что Бог существует сам по себе положительно и как причина самого себя;

под этим я разумел только, что основание, в силу которого Бог не нуждается для своего бытия в какой-либо действующей причине, заложено в положительном начале, а именно в самой бесконечности Божества, в сравнении с которой не может существовать ничего более положительного. Мой же оппонент доказывает, что Бог не творит самого себя и не сохраняет себя в силу некоего положительного вли¬ яния действующей причины;

но ведь я утверждаю по су¬ ществу то же самое.

Наконец, третий спорный момент касается положения, гласящего, что в нашем уме не может быть ничего нами не осознанного: но я отношу это к действиям, он же отри¬ цает это за потенциями.

Однако постараемся по возможности тщательно осве¬ тить отдельные моменты. Там, где он говорит: если холод лишь отрицание, не может быть никакой идеи, которая представляла бы мне его как нечто положительное, ясно, что он имеет в виду идею, взятую только в формальном смысле этого слова. Ибо поскольку сами идеи суть некие формы и их не образует какая-то материя, всякий раз как они рассматриваются в качестве представляющих некие вещи, они берутся не в материальном, а в формальном смысле;

однако, если их рассматривать не в качестве пред¬ ставляющих ту или иную вещь, но всего лишь как операции нашего интеллекта, можно сказать, что тогда они берутся в материальном смысле, однако ни в коем случае не имеют отношения к истинности или ложности объектов. Поэтому я не вижу возможности называть их материально лож¬ ными в каком-либо ином смысле, кроме того, на который я только что указал, а именно: является ли холод чем-то по¬ ложительным или лишь отрицанием, я не буду иметь отно¬ сительно него иной идеи, но у меня постоянно пребудет та его идея, какой я всегда обладал. При этом я говорю, что идея холода дает мне материальный повод к ошибке, если на самом деле холод является отрицанием и не содержит в себе столько же реальности, сколько тепло, — потому что, рассматривая обе идеи (тепла и холода) в соответствии с моим чувственным восприятием, я не могу отметить, что одна их них являет мне больше реальности, чем другая.

Разумеется, я не путаю здесь суждение с идеей: ведь я сказал, что в идее обнаруживается материальная лож¬ ность, в суждении же можно допустить только фор¬ мальную.

Но так как досточтимый муж утверждает, будто идея холода — это сам холод, поскольку он объективно содер¬ жится в интеллекте, я считаю необходимым сделать тут различение: часто случается, что смутные и туманные идеи, к коим следует причислить идеи тепла и холода, мы относим к чему-то иному — не к тому, идеями чего они на самом деле являются. Так, если холод лишь отрицание, идея холода — это не сам этот холод, каким он объективно содержится в интеллекте, но нечто иное, что превратно принимают за это отрицание: а именно, существует не¬ кий смысл, не имеющий даже тени бытия вне интеллекта.

Но не так обстоит дело с идеей Бога, по крайней мере с той, что ясна и отчетлива, поскольку нельзя сказать, будто она относится к вещи, коей она не соответствует.

Однако что касается смутных идей богов, измышляемых идолопоклонниками, я не вижу, почему бы их нельзя было назвать материально ложными — ведь они дают матери¬ альный повод для ложных суждений. Разумеется, те идеи, что либо не дают никакого повода для ошибки в суждении, либо дают крайне ничтожный, по-видимому, не могут быть с таким же правом названы материально ложными, как те, которые дают значительный повод;

а что одни идеи дают больший повод заблуждаться, чем другие, легко показать на примерах. В самом деле, этот повод не столь велик у смутных идей, произвольно порождаемых фантазией на¬ шего ума (каковы идеи ложных божеств), сколь он значи¬ телен у смутных идей, доставляемых нам чувствами (ка¬ ковы идеи тепла и холода), по крайней мере, если верно высказанное мной соображение, что они не являют ничего реального. Но наибольший повод для заблуждения дают идеи, возникающие из чувственного вожделения: напри¬ мер, идея жажды у больного водянкой — разве она не дает ему действительно повод к ошибке, побуждая его к суж¬ дению о полезности для него питья, в то время как оно ему крайне вредно?

Но досточтимый муж настойчиво просит объяснить, что именно являет мне указанная идея холода, которую я назвал материально ложной. Ведь если, говорит он, она являет собой отрицание, значит, она истинна;

если же она представляет положительное бытие, значит, она — не идея холода. Правильно, но я именую ее материально ложной лишь по той причине, что в силу ее темноты и смутности я не могу решить, являет ли она мне нечто положитель¬ ное, лежащее за пределами моего ощущения, или же нет;

таким образом, у меня есть повод считать ее чем-то поло¬ жительным, хотя, быть может, она есть всего лишь отри¬ цание.

Поэтому не надо спрашивать, какова причина того объективно положительного бытия, которая, согласно мое¬ му утверждению, делала бы данную идею материально ложной: ведь я не говорю, будто идея эта оказывается ма¬ териально ложной на основе некоего положительного бы¬ тия, но утверждаю, что это происходит лишь по причине туманности, которая, однако, имеет в качестве основания нечто положительное, а именно само ощущение.

Действительно, это положительное бытие есть во мне, поскольку я — истинная вещь;

указанная же туманность, одна только дающая мне повод считать идею ощущения холода представляющей некий находящийся вне меня объект, не имеет реальной причины, но возникает лишь по причине неполного совершенства моей природы.

Однако это никоим образом не рушит мои основания.

Но я мог бы опасаться — поскольку я никогда не тратил слишком много времени на чтение книг философов, — как бы не случилось, что я не вполне точно следовал их спосо¬ бу выражения, когда сказал, что идеи, дающие нашему суждению повод к ошибке, материально ложны. Тем не ме¬ нее у первого же автора, книга которого попала мне в руки, я нашел слово «материально», употребленное точно в таком же смысле: смотри Ф. Суарес. «Метафизические рассужде¬ ния», IX, раздел 2, № 4.

Но перейдем к тому, что больше всего порицает наш до¬ сточтимый муж, хотя мне это кажется менее всего заслужи¬ вающим порицания. Это относится к следующим моим словам: нам позволительно думать, будто Бог некоторым образом являет в отношении самого себя то же самое, что действующая причина — в отношении своего следствия.

Такими словами я отверг то, что досточтимому мужу ка¬ жется грубым и ложным, а именно что Бог есть действую¬ щая причина самого себя — поскольку выражением неко¬ торым образом являет я показал, что считаю это разными вещами;

а предпосылая здесь слова нам позволительно думать, я дал понять, что мое объяснение лишь следствие несовершенства человеческого разума. И в остальной части моего труда я всюду подтвердил то же самое. Ведь в са¬ мом начале, там, где я говорю, что не существует вещи, относительно которой нельзя было бы исследовать ее дей¬ ствующую причину, я добавляю: либо, если таковой нет, по¬ пытаться установить, почему указанная вещь в ней не нуж¬ дается;

слова эти достаточно ясно показывают, что я до¬ пускаю существование вещи, не нуждающейся в действую¬ щей причине. Но что это может быть за вещь, кроме Бога?

Несколько ниже я пишу: в Боге заложена столь великая и неисчерпаемая потенция, что он никогда не нуждался ни в чьем содействии для своего бытия и не нуждается в нем теперь для своей сохранности;

таким образом, он в каком-то смысле является собственной своей причиной.

Слова собственная своя причина ни в коем случае нельзя понимать в смысле действующей причины, но лишь в том смысле, что бесконечное могущество Бога является причи¬ ной, или основанием, вследствие которого он не нуждается в причине. И так как эта неисчерпаемая потенция, или бесконечность бытия, является в высшей степени положи¬ тельной, я утверждаю, что основание, или причина, по ко¬ торой Бог не нуждается в причине, положительны. Но нельзя сказать то же самое ни об одной конечной вещи, пусть даже она в своем роде будет наисовершеннейшей;

если в отношении нее будет сказано, что она существует сама по себе, это можно будет понять лишь отрицательно — поскольку нельзя привести никакого основания, связан¬ ного с ее положительной природой, вследствие которого мы бы считали, что она не нуждается в действующей причине.

И во всех других местах я таким образом сопоставил формальную причину, или основание, связанное с сущно ностью Бога (вследствие которого он не нуждается в при¬ чине ни для своего бытия, ни для своей сохранности), с действующей причиной, без которой невозможно бытие конечных вещей, — чтобы из моих слов всюду было понят¬ но, что указанная формальная причина отлична от при¬ чины действующей. При этом я нигде не говорил, будто Бог сохраняет себя с помощью положительного воздей¬ ствия, наподобие созданных им вещей, но сказал лишь, что положительным началом является бесконечность его могу¬ щества, или сущности, вследствие которой он сам в храни¬ теле не нуждается.

Итак, я могу допустить все приводимое досточтимым мужем для доказательства положения, гласящего, что Бог не является действующей причиной себя самого и не со¬ храняет себя с помощью какого бы то ни было положитель¬ ного воздействия или постоянного воспроизведения себя самого;

это единственный вывод из его аргументов. Но я надеюсь, что даже он не станет отрицать ту бесконечную потенцию, благодаря которой Бог не нуждается для своего бытия в причине, как положительное в нем начало, а также признает, что нельзя постичь в каких бы то ни было других вещах ничего положительного в этом роде, благодаря чему они не нуждались бы для своего существования в дейст¬ вующей причине. Только это я и хотел отметить, когда ска¬ зал, что всякую вещь, за исключением Бога, можно постичь в качестве существующей самое по себе не иначе как отри цательно. Для разрешения предложенного сомнения я не нуждался ни в каких других допущениях.

Но поскольку досточтимый муж столь серьезно указы¬ вает мне на то, что едва ли найдется теолог, которого не оскорбит положение, гласящее, что Бог положительно про¬ исходит сам от себя как от причины, я несколько подробнее изложу, почему этот способ выражения представляется мне весьма полезным в данном вопросе и даже необходимым, а также далеким от какого бы то ни было оскорбления.

Я знаю, что католические теологи, трактуя о божествен¬ ном, а именно когда речь идет о выявлении лиц Святой Троицы, не применяют слова причина и предпочитают там, где греки употребляют выражения и пользо¬ ваться словом начало, как наиболее общим по смыслу, дабы не дать кому-либо повода ставить Сына ниже Отца. Но там, где не может быть никакой опасности подобной ошибки и речь идет не о Боге как Троице, но лишь о его единой сути, я не вижу, почему надо до такой степени избегать слова причина, особенно в тех местах, где употребление его полезно и почти необходимо.

Ведь не может быть более высокой пользы от этого сло¬ ва, нежели тогда, когда оно направлено на доказательство существования Бога;

нет также более высокой необходимо¬ сти, нежели та, которая возникает, если без этого слова су¬ ществование Бога не может быть доказано достаточно ясно.

Но я считаю для всех очевидным, что рассмотрение дей¬ ствующей причины — это первое и главное, если не ска¬ зать — единственное, наше средство доказательства бытия Бога. Однако мы не сумеем тщательно исследовать этот вопрос, если не разрешим нашему разуму искать во всех вещах и даже у самого Бога действующие причины;

да и по какому праву мы исключим из такого рассмотрения Бога, прежде чем будет доказано, что он существует? Итак, относительно любой вещи следует ставить вопрос, суще¬ ствует ли она сама по себе или же происходит от другой вещи: по крайней мере, таким путем можно прийти к вы¬ воду о существовании Бога, даже если не будет четко объя¬ снено, как надо понимать существование какой-либо вещи самой по себе. Все, кто руководствуется исключительно естественным светом, непосредственно образует себе в этом случае некое общее понятие действующей и формальной причины, означающее, что вещь, происходящая от другой вещи, зависит от нее как от действующей причины, а то, что существует само по себе, зависит как бы от формальной причины или, иначе говоря, сущность его такова, что оно не нуждается в действующей причине. Поэтому я не разъя¬ снял этого специально в моих «Размышлениях» и опустил как само собой разумеющееся.

Но поскольку те, кто привык считать, будто ничто не может служить действующей причиной самого себя, и по¬ тому строго отличают эту последнюю от причины формаль¬ ной, полагают, что надо ставить вопрос, существует ли что либо само по себе, получается, что, имея в виду лишь дей¬ ствующую причину в собственном смысле этого слова, они полагают, будто это само по себе следует понимать не в.смысле причины, но лишь отрицательно, как не имеющее причины или, иначе говоря, в том смысле, что существует некая вещь, о причине существования которой мы не дол¬ жны спрашивать. Если допустить такое толкование выра¬ жения само по себе, у нас не будет ни одного аргумента, основанного на следствиях, с помощью которого доказы¬ валось бы существование Бога, как это правильно указано автором Первых возражений: а посему такое толкование никоим образом не может быть принято.

Чтобы дать здесь надлежащий ответ, я полагаю необхо¬ димым показать, что между действующей причиной в соб¬ ственном смысле этого слова и отсутствием причины суще¬ ствует некое промежуточное звено, а именно, положитель¬ ная сущность вещи, на которую понятие действующей при¬ чины может распространяться таким же образом, как в гео¬ метрии мы привыкли распространять понятие максималь¬ но большой окружности на понятие прямой линии или по¬ нятие многоугольника, образованного отрезками прямой с неопределенным числом сторон, — на понятие круга.

И мне кажется, я не мог объяснить это лучше, чем такими словами: значение действующей причины нельзя в этом вопросе ограничивать теми причинами, которые отличны от своих следствий или предшествуют им во времени, — как потому, что это было бы пустой болтовней (ибо кто же не знает, что одна и та же вещь не может ни предшество¬ вать сама себе, ни от самой себя отличаться), так и потому, что одно из этих двух условий может быть снято и тем не менее понятие действующей причины сохранится незыб¬ лемым.

Но так как не требуется, чтобы действующая причина предшествовала по времени своему следствию, из этого ясно, что она может иметь значение причины лишь до тех пор, пока производит следствие, как это и было у меня ска¬ зано.

Однако из того, что не может быть снято также и второе условие, следует сделать вывод, что речь идет здесь о дей¬ ствующей причине не в собственном смысле слова — это я признаю;

но в то же время это не значит, будто такая причина ни в коем случае не является положительной, как можно было бы заключить по аналогии с действующей причиной, — а только в этом и состоит цель данного изло¬ жения. На основе того же самого естественного света, бла¬ годаря которому я постигаю, что я даровал бы себе все со¬ вершенства, некоей идеей которых я обладаю, если бы я сам даровал себе бытие, я также понимаю, что ни одна вещь не может дать самой себе бытие тем способом, с каким обычно сопряжено значение действующей причины в соб¬ ственном смысле этого слова, — иначе говоря, так, чтобы одна и та же вещь, поскольку она дает себе бытие, была отлична от самой себя, поскольку она это бытие принимает:

ведь одно и то же и не одно и то же, или различное, — это взаимоисключающие понятия.

Поэтому, когда ставится вопрос, может ли какая-то вещь сама себе дать бытие, это следует понимать не иначе, как если бы спрашивалось, может ли природа, или сущ¬ ность, какой-либо вещи быть таковой, чтобы эта вещь для своего существования не нуждалась в действующей при¬ чине.

Когда же к этому добавляют: если бы какая-то вещь была таковой, она даровала бы себе все те совершенства, идеей которых обладала бы — в случае если бы этих совер¬ шенств у нее ранее не было, слова эти означают, что немыс¬ лимо, чтобы эта вещь не обладала актуально всеми осо¬ знанными ею совершенствами, поскольку с помощью есте¬ ственного света мы понимаем, что бытие, сущность коего столь бесконечна, что для своего существования оно не нуждается в действующей причине, не нуждается в ней также и для обладания всеми им осознанными совершен¬ ствами, и собственная его сущность дарует ему преимуще¬ ственно все то, что, по нашим представлениям, способна дать другим вещам действующая причина.

Слова если оно пока не имеет чего-то, оно само себе это даст содействуют лишь лучшему разъяснению вопроса, поскольку благодаря тому же естественному свету мы по¬ стигаем, что в настоящее время это бытие не может обла¬ дать ни силой, ни желанием дать себе что-либо новое, одна¬ ко сущность его такова, что оно извечно имеет все, что, по нашим нынешним представлениям, оно бы себе дало, если бы пока этим не обладало.

Тем не менее все эти способы выражения, полученные по аналогии с действующей причиной, в высшей степени необходимы для того, чтобы дать естественному свету такое направление, которое позволило бы нам все это ясно по¬ нять. Точно таким же образом у Архимеда некоторые по¬ ложения относительно сфер и других криволинейных фи¬ гур доказываются путем сопоставления с фигурами, образо¬ ванными отрезками прямой линии, в противном же случае эти доказательства едва ли могли бы быть понятны. И по¬ добно тому как такого рода доказательства вполне допу¬ стимы, хотя сфера рассматривается в них как многогран¬ ник, я полагаю, что и меня нельзя здесь упрекнуть, если я по аналогии с действующей причиной объясняю то, что присуще формальной причине, т. е. самой сущности Бога.

В этой части не может быть никакой опасности заблу¬ ждения, поскольку то единственное, что присуще дейст¬ вующей причине и может быть распространено на при¬ чину формальную, содержит в себе явное противоречие, и потому ни у кого не может вызвать доверия: а именно, невозможно поверить, будто какая-то вещь может быть от¬ личной от самой себя или, иначе говоря, может быть одно¬ временно той же самой и не той же самой.

Следует также отметить, что мы придали Богу значение причины таким образом, что из этого никак не вытекает несовершенство следствия. Подобно тому как теологи, го¬ воря о том, что Отец есть начало Сына, не признают на этом основании, что Сын имел начало, так и я, хотя и допустил, что Бог может быть некоторым образом назван причиной самого себя, нигде, однако, не назвал его следствием са¬ мого себя: ведь обычно следствие связывают преимуще¬ ственно с действующей причиной и считают его чем-то менее значительным в сравнении с нею, хотя часто оно бывает значительнее иных причин.

Когда я принимаю здесь чистую сущность вещи за фор¬ мальную причину, я лишь иду по стопам Аристотеля, кото¬ рый, опустив в гл. 11 2-й книги своей «Второй аналитики» материальную причину, называет первой причиной или, как переводят это католические фило¬ софы, причину формальную;

Аристотель распространяет это понятие на все сущности всех вещей, поскольку он пишет в этом месте не о причинах природы в целом (чего и я здесь не делаю), но главным образом о тех причинах, из коих может быть извлечено какое-то знание.

Доказательством того, что в этом вопросе едва ли воз¬ можно избежать необходимости применить к Богу имя причины, может служить хотя бы попытка досточтимого мужа иным путем достичь намеченной мною цели — по¬ пытка, которую я, по крайней мере, ни в коей мере не могу признать удачной. Ибо после того как он многословно по¬ казывает, что Бог не является действующей причиной себя самого (поскольку от действующей причины по смыслу требуется, чтобы она была отлична от своего следствия), а также что он не может положительно проистекать от себя самого (под словом «положительно» здесь подразу¬ мевается положительное воздействие причины) и сам себя действительно сохранять (слово сохранность употребля¬ ется здесь в смысле непрерывного воспроизведения ве¬ щи) — а все это я с готовностью допускаю, — он снова пы¬ тается доказать, что Бога нельзя называть действующей причиной себя самого, ибо, говорит он, действующая при¬ чина любой вещи выясняется лишь с точки зрения суще¬ ствования этой вещи, а не ее сущности... но для сущности бесконечного бытия существование или, если угодно, со¬ хранность существования имеет такое же значение, как для сущности треугольника — равенство трех его углов двум прямым;

таким образом, когда ставится вопрос, почему су¬ ществует Бог, на него не следует отвечать, исходя из дей¬ ствующей причины, так же как и на вопрос о том, почему три угла треугольника равны двум прямым. Этот силло¬ гизм можно легко обратить против самого автора вот каким образом: хотя нельзя искать действующую причину с точки зрения сущности, ее тем не менее можно искать с точки зрения существования;

у Бога же не различаются суще¬ ствование и сущность;

следовательно, относительно Бога можно ставить вопрос о действующей причине.

Но чтобы примирить эти две точки зрения, следует сказать, что тому, кто выясняет причину существования Бога, следует отвечать, исходя не из действующей причины в собственном смысле этого слова, но лишь из самой сущ¬ ности вещи, т. е. из причины формальной, которая, вслед¬ ствие того что у Бога существование совпадает с сущно¬ стью, совершенно аналогична действующей причине, а по¬ тому и может именоваться ее подобием.

Наконец, досточтимый муж добавляет: тому, кто выяс¬ няет действующую причину Бога, следует отвечать, что Бог в ней не нуждается. Тому же, кто станет упрямо доиски¬ ваться, почему он в ней не нуждается, надо сказать: «пото¬ му что Бог — бесконечное бытие, существование которого и есть его сущность»;

ведь в действующей причине нужда¬ ется лишь то, в чем можно отличить актуальное существо¬ вание от сущности. Он уверяет, будто из-за этого рушится следующее мое утверждение: даже если бы я считал, что ни одна вещь никоим образом не может быть по отношению к самой себе тем же самым, чем действующая причина является по отношению к своему следствию, все же я ни в коем случае в своем исследовании причин вещей не при¬ шел бы к некоей первопричине всего сущего. Однако мне вовсе не кажется, что это мое положение рушится либо что его удалось как-то поколебать или ослабить;

а ведь от него зависит главная сила не только моего, но и всех вообще аргументов, какие могут быть приведены для доказатель¬ ства существования Бога, основанного на действующих причинах. При этом почти все теологи утверждают, что здесь могут быть приведены лишь те аргументы, которые основываются именно на действующих причинах.

Итак, досточтимый муж ни в коей мере не проясняет доказательство, касающееся Бога, поскольку он не допус¬ кает, чтобы к самому Богу была применена аналогия с дей¬ ствующей причиной, и скорее даже мешает читателям по¬ нять это доказательство, особенно в конце, где он заключа¬ ет: если бы я считал, что надлежит искать действующую причину или ее подобие для какой бы то ни было вещи, я искал бы причину, отличную от любой намеченной вещи.

Но каким образом те, кто еще не познал Бога, станут иссле¬ довать действующую причину других вещей — дабы таким образом прийти к познанию Бога, — если они не уверены в том, что можно исследовать действующую причину любой вещи? И как они положат конец своим исканиям, признав первопричиной Бога, если они будут считать, что для лю¬ бой вещи необходимо искать причину, от этой вещи отлич¬ ную?

Право, мне кажется, что досточтимый муж в этой части сделал то же самое, что сделал бы Архимед, если бы, говоря о своих доказательствах, основанных на аналогии сферы с вписанными в нее прямолинейными фигурами, сказал:

когда бы я думал, что нельзя принять сферу за прямоли¬ нейную или как бы прямолинейную фигуру с бесконечным числом граней, я не придал бы никакого значения этому доказательству, поскольку оно подходит только для сферы как прямолинейной фигуры с бесконечным числом граней, но не для криволинейной сферы. Досточтимый муж, говорю я, не желая называть сферу сферой и стремясь тем не менее сохранить доказательство Архимеда, мог бы сказать: если бы я полагал, что сделанный Архимедом вывод относитель¬ но прямолинейной фигуры с бесконечным числом граней должен быть понятен, я бы не допустил того же вывода в отношении сферы, ибо мне доподлинно известно, что сфера никоим образом не является прямолинейной фигурой. Ра¬ зумеется, подобным рассуждением он не добился бы того, к чему пришел Архимед, но отвратил бы и себя и других от верного понимания его доказательства.

Быть может, я остановился на этом гораздо подробнее, чем того требовала суть дела, но я хотел показать, насколь¬ ко я опасаюсь, как бы в моем сочинении не отыскался хоть малейший намек на то, что заслуженно могло бы вызвать порицание теологов.

Наконец, я не впал в порочный круг, когда сказал, что для нас истинность вещи, воспринимаемой нами ясно и от¬ четливо, становится несомненной лишь потому, что сущест¬ вует Бог;

однако для нас не может быть несомненным су¬ ществование Бога, если мы не воспринимаем это существо¬ вание ясно и отчетливо. Я уже достаточно подробно объяс¬ нил это в Ответе на Вторые возражения (пункты 3 и 4), а именно путем различения того, что ясно воспринимается нами само по себе, и того, что мы вспоминаем как ясно воспринятое нами раньше. И прежде всего, мы знаем, что Бог существует, потому что обращаем внимание на доводы, доказывающие его существование;

а кроме того, нам доста¬ точно припомнить, что мы ясно воспринимали какую-то вещь, для того чтобы обрести уверенность в ее истинности;

однако этого было бы недостаточно, если бы мы не знали, что Бог существует и что он не обманщик.

Что касается моего утверждения, что в нашем уме, по¬ скольку он — вещь мыслящая, не может оставаться ничего не осознанного, то оно представляется мне само собой ра¬ зумеющимся, ибо в уме, рассматриваемом таким образом, не может быть ничего, что не было бы мыслью или чем-то зависящим от мысли;

в противном случае оно не имело бы никакого отношения к уму — вещи мыслящей;

и у нас не может быть ни одной мысли, которую мы бы не осознавали в тот самый момент, как она у нас появляется. А посему я не сомневаюсь в том, что ум, с того самого мгновения, как он внедряется в тело младенца, начинает мыслить и одно¬ временно осознавать свои мысли, хотя позднее об этом не вспоминает, поскольку такого рода мысли не удерживают¬ ся в его памяти.

Однако следует отметить, что мы всегда актуально осоз¬ наем акты, или действия, нашего ума. Наши способности, или потенции, мы осознаем не всегда, разве лишь потен¬ циально;

происходит это таким образом: когда мы решаем воспользоваться какой-то нашей способностью, мы внезап но — если способность эта присуща нашему уму — ак¬ туально ее осознаем;

поэтому мы можем отрицать ее налы чие в уме, если не способны ее осознать.

О ТОМ, ЧТО МОЖЕТ ЗАДЕТЬ ТЕОЛОГОВ Я восстал против первых доводов досточтимого мужа, от последующих же уклонился: ведь я полностью разделяю то, что засим следует, кроме последнего аргумента, в от¬ ношении которого я надеюсь легко склонить на свою сторо¬ ну моего оппонента.

Итак, я полностью согласен с тем, что содержание моего «Первого размышления», как, впрочем, и остальных, до¬ ступно не для всех умов;

я сам засвидетельствовал это всю¬ ду, где к тому представлялся повод, и буду продолжать это утверждать в дальнейшем. Сие и послужило единственной причиной, почему я не трактовал об этих предметах в «Рас¬ суждении о методе», написанном по-французски, но оста¬ вил это для данных «Размышлений», кои, согласно моему предупреждению, предназначались лишь способным и образованным читателям. Нельзя сказать, что я поступил бы правильнее, если бы не стал писать того, что не следует читать весьма многим;

ведь я считаю эти вещи настолько необходимыми, что, по моему глубокому убеждению, без них в философии никогда не может быть установлено ни¬ чего основательного и прочного. И хотя игра с огнем и ост¬ рым железом опасна для малолетних и неразумных, тем не менее никто не согласится от этих вещей отказаться, ибо они полезны для жизни.

А что в «Четвертом размышлении» я писал только о заблуждении, возникающем при различении истины и лжи, но не о том, которое возникает, когда мы стремимся к благу или злу, а также всегда исключал то, что относится к вере и к повседневной жизни — коль скоро я заявляю, что мы должны соглашаться лишь с тем, что мы ясно постигаем, — показывает с очевидностью контекст всего моего сочине¬ ния. Я также четко разъяснил это в своем Ответе на Вторые возражения (в пункте 5), да и в «Кратком обзоре» пре¬ дупреждал о том же. Таким образом, я заявляю, насколько я считаюсь с мнением досточтимого мужа и как приемлемы для меня его советы.

Остается вопрос о таинстве причастия, с которым, по мнению досточтимого мужа, не согласуются мои мнения, поскольку, говорит он, религия учит нас верить, что после удаления субстанции хлеба из просфоры в последней оста ются одни акциденции;

однако он считает, что я не допус¬ каю никаких реальных акциденций, но одни только моду¬ сы, кои невозможно постичь без какой-то субстанции, кото¬ рой бы они были присущи, а потому они без нее и не могут существовать.

Я очень легко могу парировать это возражение, сказав, что до сих пор я никогда не отрицал реальные акциденции;

ибо, хотя в «Диоптрике» и «Метеорах» я не пользовался ими для объяснения того, о чем там шла речь, тем не менее я в четких выражениях сказал в «Метеорах» (с. 164), что я их не отрицаю. В этих же «Размышлениях» я, правда, предположил, что пока не познал реальные акциденции, но это не значит, будто я думаю, что их не существует. Ведь аналитический способ изложения, коим я пользовался, допускает, чтобы иногда предполагалось то, что пока еще недостаточно выяснено, подобно тому как это было допуще¬ но в «Первом размышлении», где я высказываю предполо¬ жительно многое, в дальнейшем изложении мной опровер¬ гаемое, й конечно, я не собирался здесь утверждать о при¬ роде акциденций ничего, кроме вещей как бы самоочевид¬ ных. Да и, наконец, из того, что я указал на непостижи¬ мость модусов без какой-то субстанции, коей они были бы присущи, нельзя делать вывод, будто я отрицаю, что боже¬ ственным могуществом эти модусы могут быть даны без нее, ибо я решительно утверждаю и верю, что Бог способен совершить многое такое, чего мы не постигаем.

Но дабы быть здесь откровеннее, я не утаю, что убеж¬ ден: на наши чувства может воздействовать одна лишь по¬ верхность, являющаяся границей объема того тела, которое мы ощущаем;

ведь контакт осуществляется только с по¬ верхностью — это утверждаю не я один, но почти все фило¬ софы, включая и самого Аристотеля. Так, к примеру, хлеб или вино могут ощущаться лишь постольку, поскольку их поверхность соприкасается с органом чувства либо непо¬ средственно, либо (как я это предполагаю) через посредст¬ во воздуха или других каких-то тел, либо, наконец, как ут¬ верждают многие философы, через посредство интенцио нальных видов.

Однако следует заметить, что, определяя эту поверх¬ ность, следует принимать в расчет не только внешнюю фор¬ му тел, которую мы осязаем, но и все малейшие промежут¬ ки между крупицами муки, из которой выпечен хлеб, а также между частицами спирта, воды, уксуса, гущи или осадка, из которых состоит винная смесь, точно так же как и все те мелочи, что попадаются в составе остальных тел.

Разумеется, эти частицы, поскольку они обладают различ¬ ными очертаниями и движениями, ни в коем случае не мо¬ гут быть соединены и пригнаны друг к другу так точно, чтобы между ними не сохранялось множества промежут¬ ков, кои не остаются пустыми, но заполнены воздухом либо другой какой-то материей: в хлебе, например, мы на глаз различаем довольно большие промежутки, кои могут быть заполнены не только воздухом, но даже водой или вином, а также любыми другими жидкостями. А поскольку хлеб всегда остается одним и тем же, хотя воздух или какая-либо другая материя, содержащаяся в его порах, меняется, ясно, что материя эта не присуща его субстанции. Итак, поверх¬ ностью хлеба является не та, что кратчайшим образом ох ватывает его целиком, но та, что охватывает собой каждую его частицу.

Следует также заметить, что эта поверхность переме¬ щается не только целиком, когда весь хлеб переносят из одного места в другое, — она имеет и частичные движения, когда на некоторые части хлеба воздействует воздух или какие-то другие тела, проникающие в его поры;

таким обра¬ зом, если какие-то тела обладают природой, позволяющей постоянно перемещаться либо некоторым, либо всем их частям (а это, по-моему, верно как для большинства частей хлеба, так и для всех частей вина), то понятно, что поверх¬ ности таких тел находятся в некоем постоянном движении.

Наконец, надо заметить, что под поверхностью хлеба, или вина, или какого-либо иного тела здесь подразумевает¬ ся не какая-то часть субстанции, не часть количества того же самого тела и даже не часть окружающих тел, но всего лишь та граница, которая воспринимается как промежу¬ точная между отдельными частицами этого тела и окру¬ жающими его частицы телами и которая не имеет иной сущности, кроме модальной.

Но поскольку контакт осуществляется в пределах одной лишь этой границы и ничто не ощущается иначе как по¬ средством контакта, из одного того, что субстанции хлеба и вина считаются переходящими в субстанцию какой-то другой вещи таким образом, что эта новая субстанция про¬ должает полностью удерживаться в тех же границах, в ка¬ ких содержались прежде хлеб и вино, или находится точно в том же месте, в котором они прежде находились, а точнее (поскольку границы их подвижны), в том месте, в котором они находились бы, если бы были в наличии, — из одного этого необходимо следует, что указанная новая субстанция должна точно таким же образом воздействовать на все на ши чувства, каким воздействовали бы на них хлеб и вино, если бы даже не произошло никакого пресуществления.

Однако церковь учит (Тридентский собор [21], сессия 13, кан[оны] 2 и 4), что происходит полное превращение суб¬ станции хлеба в субстанцию тела Господа нашего Христа, при сохранении лишь внешнего образа хлеба. Я не вижу, что иное может здесь подразумеваться под внешним обра¬ зом хлеба, кроме той поверхности, которая является про¬ межуточной между отдельными частицами хлеба и окру¬ жающими его телами.

Как только что было сказано, контакт осуществляется лишь через эту поверхность;

а по признанию самого Ари¬ стотеля, не только чувство, именуемое осязанием, предпо¬ лагает соприкосновение, но точно так же и остальные чувства (см. «О душе», кн. 3, гл. 13):

Нет никого, кто считал бы, будто под внешним образом здесь подразумевается нечто иное, а не то, что требуется для воздействия на чувства. Точно так же никто не поверит превращению хлеба в тело Христово, если он одновременно не будет считать, что это тело ограничено в точности той же самой поверхностью, которая охватывала бы и хлеб, если бы он здесь находился, пусть даже он находился бы в дан¬ ном месте не в собственном смысле этого слова, но в сакра¬ ментальном, т. е. существовал бы таким способом, который мы едва ли можем выразить словами, однако способны по¬ стичь нашей мыслью, просветленною верой, как возмож¬ ный для Бога и в который мы должны самым твердым обра¬ зом верить. Все эти вещи получили столь подходящее и вер¬ ное объяснение в свете моих основоположений, что я не только не опасаюсь оскорбить ортодоксальных теологов, но, напротив, я ожидаю от них большой благодарности, по¬ скольку я изложил в области физика мнения, гораздо луч¬ ше согласующиеся с теологией, чем общераспространен¬ ные. Ведь, насколько я знаю, церковь никогда и нигде не учила, будто образы хлеба и вина, сохраняющиеся в таинст¬ ве причастия, являются некими реальными акциденциями, кои после удаления их субстанции чудесным образом со¬ храняются как таковые.

Но так как первые теологи, попытавшиеся истолковать этот вопрос на философский лад, быть может, настолько твердо убедили самих себя, будто акциденции, воздейст¬ вующие на органы чувств, суть нечто реально отличное от субстанции, что не замечали даже сомнения, какое относи¬ тельно этого могло возникнуть, то они без всякого исследо вания и без правильного доказательства предположили, что образ хлеба есть такого рода реальная акциденция;

после этого они целиком посвятили себя объяснению того, каким образом эти акциденции могут существовать без субъекта. Здесь они столкнулись с огромным количеством трудностей и из одного этого должны были бы понять (по¬ добно путникам, спотыкающимся о кочки и попавшим в совершенно непроходимые места), что сбились с верной дороги.

Прежде всего, они не могут оставаться себе верны (по крайней мере, те, кто соглашается, что любое чувственное восприятие осуществляется через контакт), когда предпо¬ лагают, что для воздействия на наши чувства объектам требуется нечто иное, кроме их различным образом распо¬ ложенных поверхностей;

ведь само собой понятно, что для контакта достаточно одной поверхности. И если кто-то это¬ го не признает, он не может по этому вопросу привести ни¬ чего, что имело бы хоть какое-то подобие истины.

Далее, человеческий ум не может думать, будто акци¬ денции хлеба реальны и, однако, способны существовать без его субстанции, если этот ум не воспринимает их вместе с тем в качестве субстанций. Таким образом, он, по-видимо¬ му, подразумевает, что субстанция хлеба изменяется цели¬ ком и полностью, как в это и верит церковь, а между тем остается и нечто реальное, первоначально наличествовав¬ шее в хлебе;

и поскольку нельзя постичь ничего реально остающегося, кроме того, что действительно существует, то, хотя это и именуется словом «акциденция», восприни¬ мается оно как сущность. Таким образом, получается, как если бы говорили, что вся субстанция хлеба изменяется, и тем не менее сохраняется та часть субстанции, которую именуют реальной акциденцией, а это означает противо¬ речие если не в терминах, то по сути.

По-видимому, это главная причина, по которой некото¬ рые разошлись в данном вопросе с римской церковью. Ведь кто станет отрицать, что там, где разрешено не признавать некоторые мнения и никакие аргументы — ни теологичес¬ кие, ни философские — не принуждают нас с ними согла¬ шаться, следует выбирать те из них, кои не дадут другим ни случая, ни предлога для того, чтобы отклониться от рели¬ гиозной истины? Я, полагаю, достаточно ясно показал здесь, что мнение, допускающее реальные акциденции, не соответствует теологическим аргументам. Что оно пол¬ ностью противоречит философским доводам, я надеюсь с очевидностью доказать в «Сумме философии» [22], уже под готовленной мною к печати;

там же я покажу, каким обра¬ зом цвет, вкус, сила тяжести и все прочее, воздействующее на чувства, зависит единственно лишь от внешней поверх¬ ности тел.

Наконец, нельзя предположить наличие реальных ак¬ циденций без того, чтобы не добавить без нужды к чуду пресуществления, единственному, относительно которого можно сделать вывод на основе слов, сопровождающих освящение, еще и другое чудо, совершенно непостижимое, с помощью которого пресловутые реальные акциденции получили бы такое существование без субстанции хлеба, при котором сами они не превратились бы между тем в суб¬ станции;

это противно не только человеческому разуму, но и аксиомам теологов, утверждающих, что упомянутые слова освящения не производят ничего, кроме своего значе¬ ния, и не желающих приписывать чуду то, что может быть объяснено с помощью естественного света. Все указанные трудности полностью снимаются объяснением, которое я даю этому факту: согласно моему пониманию, не требуется никакого чуда, направленного на сохранение акциденций после удаления субстанции, и наоборот, без нового чуда (с помощью которого, следовательно, были бы изменены раз¬ меры хлеба) эти акциденции не могут быть уничтожены.

Сохранилось предание, что некогда это случилось во время обряда освящения, когда на месте хлеба в руках у священ¬ ника оказалось мясо или маленькое дитя;

но никогда не верили, будто это произошло из-за прекращения чуда, — наоборот, это считалось безусловным следствием нового чуда.

Кроме того, нет ничего непостижимого и трудного в том, что Бог, творец всех вещей, способен превратить одну суб¬ станцию в другую, а также в том, что эта последняя остает¬ ся заключенной в ту же самую поверхность, какая охваты¬ вала и первую. И нельзя представить себе ничего более сообразного с разумом и ничего более общепринятого у фи¬ лософов, чем представление о том, что не только любое ощущение, но и любое взаимодействие двух тел происходит путем контакта, который может осуществляться только через поверхности;

отсюда с очевидностью следует, что одна и та же поверхность, хотя находящаяся под ней суб¬ станция и изменяется, всегда и действует и испытывает воздействие одинаковым образом.

Поэтому — если только можно молвить правду, не вы¬ зывая недоброжелательства, — я смею надеяться, что при¬ дет время, когда теологи осудят мнение, допускающее ре альные акциденции, как чуждое разуму и непостижимое, а также не безопасное для веры, и вместо него будет приня¬ та моя точка зрения, как несомненная и достоверная. Я и не подумал утаивать здесь эту надежду, дабы, насколько это от меня зависит, предупредить клевету со стороны тех, ко¬ торые, желая показаться более учеными, чем другие, с тру¬ дом выносят, когда в науке появляется что-то новое, по¬ знанное до них: этого они не могут себе даже представить.

Часто они тем резче ополчаются против нового, чем более истинным и значительным оно им кажется;

а так как они не могут опровергнуть его убедительными аргументами, они без всякого основания начинают кричать, будто оно враж¬ дебно Священному писанию и истинам религии. Несомнен¬ но, они действуют здесь как нечестивцы, ибо пытаются использовать авторитет церкви для опровержения истины.

Но я апеллирую не к ним, а к благочестивым и правовер¬ ным теологам и с великой охотой отдаю себя на их суд и строгую критику.

ПЯТЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ [23] Пьер Гассенди шлет высокочтимому мужу Рене Декар¬ ту привет.

Достославный муж!

Наш Мерсенн осчастливил меня, дав мне возможность ознакомиться с твоими возвышенными размышлениями о первой философии. Значительность темы, острота твоего ума и изящество изложения мне чрезвычайно понравились.

Вот почему я от всего сердца поздравляю тебя с тем, что ты со столь выдающимся мужеством и так успешно взялся за расширение границ наук и за исследование вещей, кои бы¬ ли неизвестны прошлым векам. Меня огорчило только од¬ но — то, что Мерсенн, пользуясь правом дружбы, потребо¬ вал, чтобы я написал тебе, в случае если бы у меня зароди¬ лись или остались какие-либо сомнения. Ведь я предчувст¬ вовал, что обнаружу лишь недостаток ума, если не согла¬ шусь с твоими доводами, или, еще того более, легкомыслие, если осмелюсь хотя бы пикнуть им в возражение.

Тем не менее я уступил настояниям нашего друга, ибо полагал, с одной стороны, что ты справедливо оценишь намерение, исходящее скорее от него, чем от меня;

я знал, что свойственное тебе чистосердечие побудит тебя легко поверить, что я не имел иного намерения, как только откро¬ венно изложить тебе основания моих сомнений. И того, клянусь тебе, будет предовольно, если у тебя хватит терпе¬ ния дочитать это изложение до конца. Ибо я очень далек от мысли, что мои сомнения должны заставить тебя хоть в ма¬ лой степени извериться в своих доводах или потратить вре¬ мя (которое ты можешь употребить с большей пользой) на ответ.

Я даже не смею иначе как с краской стыда высказать тебе мои сомнения, будучи уверен, что нет ни одного из них, которое во время твоих размышлений не возникало бы перед тобой, но ты по определенным соображениям счел необходимым пренебречь ими либо их скрыть. Итак, я из¬ лагаю мои сомнения, но лишь в желательных мне преде¬ лах: я хочу, чтобы они касались не тех положений, которые ты взялся доказывать, а метода и убедительности доказа¬ тельств. Ибо поистине я признаю и существование всемо гущего Бога, и бессмертие наших душ и сомневаюсь лишь в вескости аргументов, коими ты доказываешь как эти, так и другие метафизические положения.

ПРОТИВ «ПЕРВОГО РАЗМЫШЛЕНИЯ» О том, что может быть подвергнуто сомнению Что касается «Первого размышления», то нет надобно¬ сти долго останавливаться на нем, ибо я одобряю постав¬ ленную тобою задачу — отделаться от всякого рода пред¬ рассудков. Одного лишь я не могу как следует понять, а именно: почему ты не захотел просто и в немногих словах признать недостоверность всего того, что ты знал до сих пор (с тем чтобы потом отделить то, что окажется истинным), а предпочел признать все это ложным и таким образом не столько отделаться от старого предрассудка, сколько под¬ пасть под власть совершенно нового? И заметь, для того чтобы уверить самого себя в правильности своего метода, тебе пришлось выдумать Бога-обманщика или невесть ка¬ кого злого гения, который потешается над тобой, хотя ясно, что вполне достаточно было привести такое основание, как темнота человеческого ума или даже одна только слабость человеческой природы. Ты, кроме того, воображаешь себя спящим, для того чтобы иметь повод подвергнуть все сом¬ нению и считать иллюзией все, что происходит в этом мире.

Однако можешь ли ты таким образом заставить себя по¬ верить, что ты не бодрствуешь и все, что существует и про¬ исходит перед твоими глазами, недостоверно и ложно? Что бы ты ни говорил, ты никого не уверишь, будто ты убежден, что никогда не познал ничего истинного и что чувства, или сон, или Бог, или какой-то злой гений тебя непрерывно обманывали. Разве не более достойно искренности филосо¬ фа и любви к истине — мог бы кто-нибудь тебе возразить — говорить о вещах просто, искренне и представлять их таки¬ ми, каковы они есть, чем прибегать к хитросплетениям, гнаться за призраками, искать увертки? Тем не менее, так как тебе это нравится, я не хочу больше против этого спорить.

ПРОТИВ «ВТОРОГО РАЗМЫШЛЕНИЯ» О природе человеческого ума: о том, что ум легче познать, нежели тело [1.] Что касается «Второго размышления», то я заме¬ чаю, что ты все еще находишься во власти иллюзии;

тем не менее, хоть ты и продолжаешь себя обманывать, ты по крайней мере замечаешь, что ты существуешь;

поэтому ты устанавливаешь, что всякий раз, как ты произносишь или мыслишь положение: «Я есмъ, я существую», это положе¬ ние истинно. Однако я не вижу, чтобы для этого тебе по¬ надобилось такое построение, ибо ты, несомненно, сущест¬ вовал и в силу других причин, и то, что ты существуешь, было достоверным;

ведь тот же вывод ты мог сделать на основании любого другого своего действия, ибо естествен¬ ный разум говорит нам: все, что действует, существует.

Ты добавляешь к этому, что пока еще недостаточно хо¬ рошо понимаешь, что ты есть. Знаю, что ты говоришь это вполне серьезно, и охотно даже уступаю тебе здесь, потому что в этом-то и заключается вся трудность. И конечно, именно этот вопрос требовалось, как мне кажется, исследо¬ вать ясно и недвусмысленно, без всех твоих хитроспле¬ тений.

Затем ты хочешь рассмотреть, чем ты считал себя до сих пор, исключив все сомнительное, дабы оставить лишь то, что достоверно и непреложно. Это твое намерение всякий, конечно, одобрит. Приступив к делу и исходя из того, что ты всегда считал себя человеком, ты спрашиваешь: что такое человек? Намеренно отбросив затем общераспростра¬ ненное определение, ты отбираешь все то, что раньше бро¬ салось тебе в глаза с первого взгляда, например, что у тебя есть лицо, руки и другие члены, кои ты объединял под име¬ нем «тело»;

далее, ты питаешься, ходишь, чувствуешь, мыслишь — эти свойства ты относил за счет души. Пусть будет так;

но надо быть осторожным с различением, кото¬ рое ты проводишь между душой и телом. Ты говоришь, что не отдавал себе тогда ясного отчета в том, что такое душа, и лишь воображал себе нечто наподобие ветра, огня или эфира, разлитого по твоим более грубым членам. Это при¬ мечательно. В отношении же тела ты не сомневался, что его природа состоит в способности принимать определен¬ ные очертания, быть ограниченным, заполнять пространст¬ во, из которого оно вытесняет всякое другое тело, быть вос¬ принимаемым осязанием, зрением, слухом, обонянием, вкусом и различным образом приходить в движение. Эти свойства ты можешь, конечно, и теперь приписывать те¬ лам, хоть и не все — всякому телу: ветер — тело, однако он не воспринимается зрением;

с другой стороны, ты не дол¬ жен исключать прочие указанные свойства, ибо ветер, огонь и многие подобные тела движутся.

Что же касается твоего дальнейшего замечания — что ты отрицал за телом способность двигаться самопроизволь¬ но, то я не вижу, каким образом ты мог бы продолжать на этом настаивать: как будто всякое тело должно быть не¬ подвижным по самой своей природе и любое его движение должно исходить от бестелесного начала! Словно без помо¬ щи бестелесного двигателя и вода не течет, и не ступает животное.

2. Затем ты рассматриваешь, можешь ли ты, предпола¬ гая, что ты был до сих пор введен в заблуждение, утверж¬ дать, что в тебе имеется какое-нибудь из тех свойств, кои ты считал относящимися к природе тела? После вниматель¬ нейшего исследования ты утверждаешь, что ничего подоб¬ ного в себе не находишь. Тут уже ты рассматриваешь себя не как цельного человека, а как его самую глубинную и наиболее сокровенную часть — ту, которой ты до сих пор считал его душу. И вот я спрашиваю тебя, о Душа, или как тебе еще угодно именоваться: разве ты внесла теперь по¬ правку в то представление, согласно которому ты раньше воображала себя неким ветром или чем-то подобным, на¬ полняющим наши члены? Конечно, нет. Почему бы тебе и впредь не быть ветром или, вернее, тончайшим жизненным духом, который создан из чистейшей крови теплотой серд¬ ца или какой-то другой причиной и который, сохраняясь, распространяется по членам, дает им жизнь, помогает ви¬ деть глазами, слышать ушами, мыслить мозгом и выпол¬ нять все другие функции, которые тебе обычно приписы¬ вают? И если это так, почему ты не можешь иметь те же очертания, что и все твое тело, подобно тому как воздух принимает очертания того сосуда, в коем он заключен?

Почему не считать тебя ограниченной тем же вместили¬ щем, что и твое тело, или кожей, покрывающей это тело?

Почему не думать, что ты заполняешь пространство или те части пространства, кои грубое тело или его части не запол¬ няют? В самом деле, грубое тело имеет поры, по которым ты рассеиваешься, так что там, где находились бы твои части, не могло бы быть частей этого тела, подобно тому как в смеси из вина и воды части одного вещества не бывают там, где находятся части другого, хотя наше зрение и не может их отличить друг от друга. Почему тебе не дано вы¬ теснять другое тело из занимаемого тобой пространства так, чтобы ни в одной из частиц этого пространства не мог¬ ли одновременно находиться части грубого тела? Почему бы не думать, что ты способна двигаться самым различным образом? Ибо, раз ты сообщаешь всевозможные движения членам, как могла бы ты это делать, если бы не двигалась сама? Разумеется, будучи неподвижной, ты не можешь со¬ общать движение, ибо для этого потребно усилие;

с другой стороны, ты не можешь не двигаться, когда движется само тело. Наконец, если все это верно, как можешь ты утверж¬ дать, что в тебе нет ни одного из свойств, относящихся к природе тела?

3. Далее ты утверждаешь, что не находишь в себе также и некоторых из тех свойств, кои приписываются душе, а именно способности питаться и ходить. Но, во-первых, нечто может быть телом и в то же время не питаться. Затем, раз ты такое тело, которое мы охарактеризовали выше как жизненный дух, почему, если указанные более грубые чле¬ ны питаются более грубой субстанцией, ты, представляя собой нечто более тонкое, не можешь питаться более тонкой субстанцией? И разве ты не растешь вместе с ростом того тела, которому принадлежат указанные члены, и не дрях¬ леешь, когда оно дряхлеет? Что касается хождения, то, по¬ скольку члены двигаются благодаря твоему содействию и не перемещаются без того, чтобы ты их не направляла и не перемещала, как может это происходить без твоего собст¬ венного движения? Ведь я же, говоришь ты, не обладаю телом, а потому все это лишь игра воображения. Если ты шутишь или смеешься над нами, тогда не стоит на этом за¬ держиваться. Если же ты утверждаешь это серьезно, то те¬ бе следует доказать, что ты не обладаешь никаким телом, которому ты придавала бы форму, и не принадлежишь к такого рода вещам, которые способны сами ходить и пи¬ таться.

Ты утверждаешь далее, что ты и не чувствуешь. Но, не¬ сомненно, именно ты видишь цвета, слышишь звуки и т. д.

Это, говоришь ты, может происходить лишь при посредстве тела. Охотно верю, но, во-первых, ты сама обладаешь телом и находишься в глазу, который, конечно, не может видеть без твоего содействия;

затем, ты можешь быть тонким те¬ лом, которое действует при помощи органа чувств. Мне, говоришь ты, казалось, что во сне я чувствую многое, чего после, как я замечал, я вовсе не чувствовал. В самом деле, ты обманываешься, когда тебе кажется, что, не пользуясь глазами, ты чувствуешь то, что на самом деле без глаз чув¬ ствовать невозможно;

однако ты не всегда впадала в подоб¬ ный самообман;

и конечно, ты пользовалась глазами, с по¬ мощью которых ты чувствовала и почерпала те образы, которыми ты теперь можешь пользоваться без их содейст¬ вия.

Наконец, ты замечаешь, что мыслишь. Этого в самом де¬ ле нельзя отрицать;

однако тебе надо еще доказать, что способность мышления настолько выше природы тела, что ни жизненный дух, ни какое-либо другое подвижное, чи¬ стое и тонкое тело не может иметь такого строения, которое позволяло бы ему мыслить. Одновременно тебе следует до¬ казать, что бестелесны и души животных, ибо животные мыслят или, иначе говоря, кроме функций внешних чувств они обладают еще некоторым внутренним сознанием не только тогда, когда бодрствуют, но и тогда, когда спят. На¬ конец, тебе следует доказать, что наше грубое тело нисколь¬ ко не содействует твоему мышлению (хотя без него ты ни¬ когда не существовала и, будучи от него отделенной, ни¬ когда ничего не мыслила), и потому ты мыслишь незави¬ симо от него, причем независимость эта доходит до того, что тебя не может стеснять или угнетать даже отвратительный и грубый чад или испарения, которые вносят иногда столь сильное расстройство в наш мозг.

4. Ты приходишь к следующему заключению: Итак, я безусловно — вещь мыслящая, т. е. ум, дух, интеллект, разум. Тут я признаю, что болтал вздор. Ибо я полагал, что разговариваю с человеческой душой, или с тем глубинным началом, благодаря которому человек живет, чувствует, двигается, мыслит;

оказывается, однако, что я разговари¬ вал с самим умом, который совлек с себя не только тело, но и самое душу. Может быть, ты следуешь в этом, достойней¬ ший муж, примеру тех древних, кои, полагая, что душа рассеяна по всему телу, тем не менее считали, что ее самая важная часть, [24], имеет свое местонахожде¬ ние в определенной части тела, например в мозгу или в сердце? Они не думали, будто души нет в этой части тела, но полагали, что разум как бы прибавляется здесь к душе и соединяется с ней, образуя единое целое. В самом деле, я должен был бы помнить об этом в связи с тем, что ты об¬ суждаешь в своем трактате «О методе». Ибо там, как мне кажется, ты держишься взгляда, будто все функции, при¬ писываемые как растительной, так и чувственное душе, совершенно независимы от души разумной и могут даже выполняться до ее присоединения к телу, точно так, как они выполняются животными, которые, как ты утверж¬ даешь, совершенно лишены разума. Не знаю, право, как я мог забыть об этом, разве лишь потому, что я оставался в сомнении относительно того, хочешь ли ты назвать душой начало, благодаря которому мы, как и животные, живем и чувствуем, или же ты считаешь, что имя это соответствует только нашему уму;

однако это начало считается одушев¬ ляющим, ум же служит нам лишь для мышления — ты сам это утверждаешь. Как бы там ни было, именуйся отныне Умом и будь непременно мыслящей вещью.

Ты добавляешь, что только мышление не может быть от тебя отделено. Этого в самом деле нельзя отрицать, особен¬ но если ты — чистый ум и вдобавок утверждаешь, что меж¬ ду твоей субстанцией и субстанцией души существует лишь умозрительное различие. Однако я не уверен: когда ты говоришь, что мышление от тебя неотделимо, значит ли это, что, пока ты существуешь, ты не перестаешь мыслить?

Если так, то, конечно, это вполне соответствует высказыва¬ ниям знаменитых философов, кои, желая доказать бессмер¬ тие души, предполагали, что она находится в непрестанном движении или, как я это толкую, непрестанно мыслит. Од¬ нако это не убедительно для тех, кто не постигает, каким образом ты мог бы мыслить, находясь в летаргическом сне или во чреве матери. Вот почему я и здесь остаюсь в недо¬ умении, не зная, полагаешь ли ты, что ты был внедрен в твое тело или какую-либо его часть во чреве матери или, по твоему мнению, это произошло в момент зачатия? Однако я не хочу более докучать тебе такого рода допросом;

не стану также выпытывать, помнишь лы ты, что именно ты мыслил во чреве матери или в первые дни, месяцы и годы после твоего зачатия;

и, если бы ты ответил, что все это забыл, я не стал бы спрашивать, как это могло случиться. Я лишь предлагаю тебе представить себе, сколь смутным, слабым, почти ничтожным должно было быть в то время твое мыш¬ ление.

Ты говоришь затем, что ты — не сопряжение членов, именуемое человеческим телом. С этим, конечно, следует согласиться, ибо ты рассматриваешься здесь лишь как мыслящая вещь и как часть сложной человеческой сущно¬ сти, отличная от ее внешней и наиболее грубой части. Я также, говоришь ты, не разреженный воздух, разлитый по членам, не ветер, не огонь, не пар, не дыхание и не что-либо иное в этом роде, что я мог бы себе вообразить, ибо я допу¬ стил, что всего этого не существует, а допущение мое оста¬ ется в силе. Остановись же здесь, о Ум! И пусть сгинут наконец твои допущения или, вернее, измышления! Я, го¬ воришь ты, не воздух и не что-либо иное в этом роде;

одна¬ ко, если вся душа есть нечто подобное, то почему же тебя, которого можно считать самой благородной частью души, нельзя считать как бы ее венцом, ее тончайшей, наиболее чистой и самой активной частью? Быть может, говоришь ты, то, что я считаю ничем, на самом деле есть нечто и ни¬ сколько не отличается от моего я, мне известного. Не знаю и покамест об этом не сужу. Но если ты этого не знаешь, ес¬ ли ты об этом не судишь, как можешь ты утверждать, что не принадлежишь к подобным вещам? Я знаю, говоришь ты, что я существую;

знание этого факта решительно не может зависеть от того, чего я не знаю. Пусть так;

однако вспом¬ ни: ты еще не доказал, что ты не воздух, не пар и не что либо иное в этом роде.

5. Ты последовательно описываешь то, что ты назы¬ ваешь воображением. Ты говоришь: Воображать означает не что иное, как созерцать форму или образ телесной вещи.

Отсюда ты хочешь сделать вывод, что свою природу ты познаешь посредством иного вида мышления, чем вообра¬ жение. Однако, хотя тебе и позволительно определять во¬ ображение так, как тебе заблагорассудится, скажи на ми¬ лость: если ты телесен — а ведь ты еще не доказал против¬ ного, — почему бы не мог ты созерцать себя в виде фигуры, или телесного образа? И скажи также, что иное представ¬ ляется тебе, когда ты себя созерцаешь, если не некая чис¬ тая, прозрачная и тонкая субстанция, нечто вроде дунове¬ ния, проникающего все твое тело или, по крайней мере, мозг либо какую-то его часть, одушевляющего их и вы¬ полняющего там все твои функции? Я узнаю, говоришь ты, что ни одна из вещей, кои я могу представить себе с по¬ мощью воображения, не имеет отношения к имеющемуся у меня знанию о себе самом. Однако ты не говоришь, каким образом ты это познаешь, и так как несколько раньше ты заявил, что еще не знаешь — может быть, все эти вещи и имеют к тебе отношение, то скажи, пожалуйста: на основа¬ нии чего ты теперь делаешь такой вывод?

6. Ты продолжаешь: Разум следует тщательно отвле¬ кать от всех этих вещей, с тем чтобы он возможно более яс¬ но познал свою собственную природу. Это правильно;

но, прошу тебя, растолкуй, насколько ясно воспринял ты свою природу после того, как самым тщательным образом от¬ влек себя от всех упомянутых выше вещей? Ибо, говоря, что ты — мыслящая вещь, и только, ты напоминаешь о функции, о которой мы все раньше имели ясное представ ление;

но что это за функционирующая субстанция, ка¬ кова ее внутренняя структура, каким образом она столь многообразно приспособляет себя к столь разнообразным свершениям — этого, как и многих других, прежде нам не¬ ведомых вещей, ты нам не объясняешь.

Ты говоришь: Постигай интеллектом то, что не может быть постигнуто воображением (которое ты считаешь иден¬ тичным с обычным чувством). Но, добрейший Ум! Можешь ли ты доказать, что у нас есть много внутренних способно¬ стей, а не единая и простая способность, с помощью кото¬ рой мы все и познаем? Когда я созерцаю солнце открытыми глазами, это — явное ощущение. Когда я затем, закрыв гла¬ за, внутренне мыслю солнце, это явное внутреннее позна¬ ние. Но как мне различить, воспринимаю ли я солнце с по¬ мощью обычного чувства, или способности воображения, либо с помощью ума, или интеллекта? И каким образом провести это различие так, чтобы я мог по произволу вос¬ принимать солнце то посредством понимания, которое не есть воображение, то посредством воображения, которое не есть понимание? Конечно, если бы в случае расстройства мозга и способности воображения интеллект продолжал выполнять свои собственные, только ему присущие функ¬ ции, тогда можно было бы утверждать, что понимание в той же мере отлично от воображения, в какой воображение от¬ лично от внешнего ощущения;

но так как в действительно¬ сти дело происходит иначе, то совсем не легко провести между ними точное разграничение.

Правильно будет сказать, как, впрочем, ты и делаешь:

когда мы созерцаем образ телесной вещи, действует вообра¬ жение. Ты сам видишь: поскольку иным путем нельзя со¬ зерцать тела, отсюда следует, что тела могут познаваться лишь с помощью воображения;

по крайней мере, от него нельзя отличить какую-либо другую способность познания.

Ты говоришь, что все еще не можешь отделаться от мы¬ сли, будто телесные вещи, образы которых формируются нашим мышлением и как бы проверяются чувствами, вос¬ принимаются нами гораздо отчетливее, нежели то неведо¬ мое в тебе, что недоступно воображению;

при этом ты счи¬ таешь странным, что сомнительные и чуждые тебе вещи познаются и воспринимаются яснее и отчетливее. Но, во первых, ты отлично делаешь, когда называешь это свое свойство неведомым, ибо ты в самом деле не знаешь, что это за свойство и какова его природа, а следовательно, не можешь быть уверен, что действительно ли оно таково, что не способно воздействовать на воображение. Кроме того, все наше знание, как это совершенно очевидно, берет свое начало от чувств;

и хотя ты отрицаешь, что все, что есть в интеллекте, должно быть ранее дано в чувстве, это положе¬ ние тем не менее верно, ибо всякое наше понятие рождается в результате внезапного «натиска», или, как говорят греки, а затем совершенствуется посредством аналогии, сочетания, разделения, увеличения, уменьшения и еще многими другими подобными способами, о которых нет необходимости здесь упоминать. Поэтому ничего удиви¬ тельного нет в том, что вещи, которые сами собой воздейст¬ вуют на наше чувство и его поражают, производят более сильное впечатление в нашем уме, чем те случайно выбран¬ ные им вещи, которые он сам себе представляет и которые постигает. И хотя ты называешь телесные вещи сомнитель¬ ными, все же, если ты будешь говорить по совести, то дол¬ жен будешь признать, что не меньше уверен в существова¬ нии тела, внутри которого ты пребываешь, и в существова¬ нии всего того, что тебя окружает, чем в своем собственном.

И если ты удостоверяешься в своем собственном существо¬ вании на основании одного лишь действия, именуемого мышлением, то чего стоит этот признак в сравнении с само¬ выявлением вещей? Ибо они проявляют себя не только бла¬ годаря разнообразным действиям, но, кроме того, благода¬ ря многим очевиднейшим акциденциям — величине, очер¬ таниям, плотности, цвету, вкусу и т. п., так что, хотя они находятся вне тебя, нет ничего удивительного, если ты все же познаешь и постигаешь их отчетливее, чем себя самого.

Но возможно ли, чтобы ты познавал постороннюю вещь лучше самого себя? Отвечу: это возможно, ведь точно так же глаз не видит самого себя, видя все остальное.

7. Итак, говоришь ты, что же я есмь? Мыслящая вещь.

А что это такое — вещь мыслящая? Это нечто сомневающе¬ еся, понимающее, утверждающее, отрицающее, желающее, не желающее, а также обладающее воображением и чувст¬ вами. Ты перечисляешь тут многое;

на каждой из этих функций я останавливаться не буду, остановлюсь лишь на том, что ты называешь себя ощущающей вещью. Это осо¬ бенно странно, ибо только что ты утверждал прямо проти¬ воположное. Может быть, ты хотел этим сказать, что кроме тебя есть еще телесная способность — в глазах, ушах и дру¬ гих органах чувств, которая восприятием образов чувствен¬ ных вещей открывает акт ощущения, который ты завер¬ шаешь, и в действительности не кто иной, как ты, видит, слышит и испытывает все прочие ощущения? Именно по этой причине, я полагаю, ты делаешь как ощущение, так и воображение видами мышления. Пусть будет так;

однако подумай: не свойственно ли ощущение и животным? И пос¬ кольку оно сходно с твоим ощущением, оно может также называться мышлением, а значит, и за животными надо признать ум, сходный с твоим. Я, говоришь ты, будучи сосредоточен в мозгу, воспринимаю все, что мне передается по нервам жизненными духами;

таким образом во мне со¬ вершается акт ощущения, который считается функцией всего тела. Пусть так;

однако и у животных есть нервы, есть жизненные духи, есть мозг, а в мозгу — познаватель¬ ное начало, которое таким же образом воспринимает то, что сообщается через посредство жизненных духов, и за¬ вершает акт ощущения. Ты говоришь: Это начало в мозгу животных есть не что иное, как фантазия, или способность воображения. Но докажи сначала, что ты сам в человечес¬ ком мозгу представляешь собой нечто иное, а не человечес¬ кую фантазию, или воображение. Несколько раньше я про¬ сил тебя указать критерий, с помощью которого ты мог бы доказать, что действительно являешься чем-то иным;

не думаю, однако, чтобы ты мог это сделать. Ты, конечно, ска¬ жешь, что это доказывается твоими действиями, носящими более возвышенный характер, чем действия, выполняемые животными. Но подобно тому как человек, будучи самым значительным из животных, не исключается тем не менее из их числа, точно так же, если ты и попытаешься в силу этого доказать, что ты — самая значительная из фантазий, все же ты этим не исключишь себя из числа последних. Ибо особое имя — ум, которое ты себе даешь, может быть, более благородно, но отсюда вовсе не следует, что оно иной при¬ роды. В самом деле, чтобы доказать, что ты совершенно иной (т. е., как ты утверждаешь, бестелесной) природы, ты должен был бы выполнять некоторые действия совсем иначе, чем их выполняют животные, — если не вне мозга, то, по крайней мере, независимо от мозга;

однако ты этого не делаешь. Ибо если мозг пришел в расстройство, то и ты приходишь в расстройство;

если мозг находится в угнетен¬ ном состоянии, то и ты угнетен;

и если из него исчезают об¬ разы каких-нибудь вещей, то и в тебе не остается от них следа. У животных, говоришь ты, все происходит в силу слепого импульса жизненных духов и различных органов, точно таким же образом, как совершаются движения в ча¬ сах или каком-либо другом механизме. Однако если это верно в отношении таких функций, как питание, биение артерий и т. д., т. е. тех, которые выполняются сходным об¬ разом и в человеческом организме, то можешь ли ты ут верждать, будто акты чувств, или того, что называется страстями души, выявляются в слепом импульсе только у животных, а у нас как-то иначе? Кусок мяса посылает свое изображение в глаз собаки;

это изображение, передаваясь в мозг, словно некими крючочками прикрепляется к душе, и сама душа, и все связанное с ней словно какими-то цепоч¬ ками тело влечется к куску мяса. Или, скажем, камень, ко¬ торым грозят собаке, посылает свое изображение, и оно, словно некий рычаг, отталкивает ее душу, а вместе с ней и тело и заставляет собаку бежать.

Но разве не то же самое происходит с человеком? Или тебе известен другой способ, каким совершаются эти акты?

В таком случае ты бы нас очень обязал, если бы его указал нам. Ты говоришь: Я свободен, в моей власти удержать че¬ ловека как от бегства, так и от преследования. Однако то же самое выполняет у животного указанное выше познава¬ тельное начало;

и если собака иногда, не боясь угроз и уда¬ ров, бросается на замеченный кусок мяса, то как часто де¬ лает то же самое человек! Собака, говоришь ты, лает в силу чистого импульса, а не избирательно, так, как говорит че¬ ловек. Однако есть основания полагать, что и человек го¬ ворит в силу импульса, ибо то, что ты приписываешь выбо¬ ру, имеет своим источником просто более сильный им¬ пульс;

но и у животного бывает свой выбор там, где налицо более сильный импульс. В самом деле, я видел собаку, кото¬ рая так приспособляла свой лай к звукам трубы, что подра¬ жала всем их изменениям — от высокого звука до низкого, от замедленного до ускоренного, хотя они то ускорялись, то замедлялись совершенно произвольно и неожиданно.

Животные, говоришь ты, лишены разума. Да, бесспорно, они лишены человеческого разума, но они разумны по своему, так что их можно назвать лишь по сравнению с нами, или с нашим, человеческим, видом, ибо помимо этого или разум, является, по-видимому, такой же общей способностью и так же может быть приписан живот¬ ным, как познавательная способность или внутреннее чув¬ ство. Животные не рассуждают, говоришь ты. Это верно лишь постольку, поскольку они рассуждают не так совер¬ шенно и не о стольких предметах, как рассуждают люди;

однако они все же рассуждают, и разница между нами и ими в этом отношении, по-видимому, лишь чисто количест¬ венная. Животные, утверждаешь ты, не обладают способ¬ ностью речи;

однако, хотя они и не издают человеческих звуков (ну да, они не люди), тем не менее они издают свои собственные и пользуются ими так же, как мы своими. Да же слабоумный человек, говоришь ты, способен соединять звуки так, чтобы получился некоторый смысл, между тем как на это не способно и умнейшее из животных. Подумай, однако, достаточно ли справедливо ты поступаешь, требуя от животных человеческих слов и не обращая внимания на их собственный способ речи. Но все это требует более дли¬ тельного исследования.

8. Ты приводишь затем пример с воском, и тут ты очень многословен, стараясь дать понять, что одно дело — то, что именуют акциденциями воска, другое же — самый воск, или его субстанция. А составить себе ясное и отчетливое понятие о самом воске, или его субстанции (считаешь ты), можно лишь при помощи ума, или интеллекта, но не при помощи чувства, или воображения.

Прежде всего, это обычно признается всеми — а именно, что понятие воска, или его субстанции, можно абстрагиро¬ вать от понятий его акциденций. Но разве в результате это¬ го мы яснее представляем себе самое субстанцию, или при¬ роду, воска? Мы, правда, представляем себе, что кроме цве¬ та, очертаний, плавкости и прочих свойств воска имеется еще нечто, являющее собой субъект этих акциденций и наблюдаемых изменений. Однако, что это такое и каково это нечто, мы не знаем. Ибо оно всегда от нас скрыто и мы лишь как бы догадываемся, что должен существовать ка¬ кой-то субъект. Вот почему я и дивлюсь тому, что ты ут¬ верждаешь, будто, совлекши с воска все его формы, слов¬ но одежду, ты воспринимаешь его сущность совершеннее и отчетливее. Правда, ты можешь понять, что воск, или его субстанция, должен быть чем-то отличным от вышеуказан¬ ных форм;

но что это такое, ты — если только ты не задался целью ввести нас в заблуждение — представить себе не можешь. И субстанция эта не открывается тебе, как может открыться человек, на котором мы сперва замечаем лишь плащ и шляпу и, только сняв с него эти вещи, узнаём, кто он и что собой представляет. Далее, раз уж ты полагаешь, что составил себе какое-то представление об этой субстан¬ ции, то скажи на милость, как именно ты ее себе представ¬ ляешь? Ведь не представляешь же ты ее в виде точки, пусть даже такой, которая то расширяется, то сужается? Затем, так как это расширение не бывает бесконечным, а имеет свои границы, то не мыслишь ли ты себе эту субстанцию как-то очерченной? Кроме того, так как тебе при этом ка¬ жется, будто ты ее видишь, разве не придаешь ты ей в своем понимании некоторого, хотя и очень смутного и неясного, цвета? Нет сомнения, что ты представляешь ее себе и более плотной, и более зримой, чем пустое пространство, как та¬ ковое, из чего следует, что твое понимание есть своего рода воображение. Если ты утверждаешь, что мыслишь субстан¬ цию воска лишенной протяженности, очертаний и цвета, скажи по совести: какова же она?

То, что ты говоришь о людях, которых мы смогли увидеть либо воспринять умом как таковых, хотя мы видели лишь их шляпы или плащи, не доказывает, будто суждение вы¬ носит ум, а не воображение. В самом деле, и собака, у кото¬ рой ты не допускаешь ума, равного твоему, судит подобным.же образом, когда видит всего лишь шляпу или плащ своего хозяина. Больше того, стоит ли хозяин, сидит, лежит, сги¬ бается, поджимает ли ноги или вытягивается, собака всегда его узнает, пусть он и является — подобно воску — во всех этих видах, а не преимущественно в одном из них. Или когда собака гонится за убегающим зайцем и видит его сна¬ чала живым, затем мертвым, а еще позже освежеванным и разрезанным на куски, то, думаешь ты, собака не знает, что все это — один и тот же заяц? Вот почему, когда ты говоришь: восприятие цвета, твердости и тому подобных качеств есть не зрение и не осязание, а лишь умозрение, то я с этим согласен в том случае, если ум не отличается от воображения. Когда же ты добавляешь: указанное умозре¬ ние может быть несовершенным и смутным либо совершен¬ ным и ясным — в зависимости от более или менее внима¬ тельного рассмотрения составных частей воска, то этим, несомненно, доказывается следующее: не мысленное вос¬ приятие этого непонятного мне «нечто», которое существу¬ ет вне всех форм, есть ясное и отчетливое познание воска, а исследование при помощи органов чувств по возможности всех акциденций, свойственных воску, и всех изменений, каким он способен подвергаться. Благодаря такому иссле¬ дованию мы сможем понять и объяснить, что мы подразу¬ меваем под словом «воск»;

а что представляет собой чистая или, вернее, сокровенная субстанция — этого мы ни сами понять, ни другим объяснить не можем.

9. Вслед за тем ты говоришь: Однако что мне сказать об этом уме, т. е. обо мне самом? Ибо я не допускаю в себе ни¬ чего иного, кроме ума. Так что же это такое — я, который, по-видимому, столь отчетливо воспринимает этот кусок воска? Не будет ли мое познание самого себя не только бо¬ лее истинным и достоверным, но и более отчетливым и оче¬ видным? Ведь если я выношу суждение, что воск сущест¬ вует, на том основании, что я его вижу, то тем более суще¬ ствую я сам. Конечно, может статься, что видимое мною на самом деле вовсе не воск;

может также оказаться, что у ме¬ ня нет глаз, с помощью которых я могу что-либо видеть;

но когда я вижу или мысленно допускаю, что вижу (а я не делаю здесь различия), — никоим образом не может быть, чтобы сам я, мыслящий, не представлял собой нечто. По¬ добным образом, если я считаю, что воск существует, на том основании, что я его осязаю, то и отсюда следует то же самое: я существую. Если я сужу о существовании воска на том основании, что я его воображаю, или на каком бы то ни было другом, вывод будет такой же точно. Но ведь все то, что я отметил в отношении воска, можно отнести и ко всем остальным вещам, находящимся вне меня. Вот твои слова;

я привожу их, чтобы дать тебе понять, что ты, правда, от¬ четливо познаешь, что ты существуешь (на том основании, что ты ясно видишь и познаешь существование воска и всех его акциденций), однако это не показывает, что ты есть, или каков ты;

между тем это стоило бы показать, ибо в том, что ты существуешь, никто не сомневается. Заметь, кста¬ т и, — на чем я, впрочем, не хочу здесь настаивать, как я не настаивал на этом и раньше, — что, хотя ты не допускаешь в себе ничего, кроме чистого разума, и полагаешь в связи с этим, что у тебя нет ни глаз, ни рук, ни других телесных органов, ты тем не менее говоришь о воске и его акциден¬ циях так, будто ты видишь их и осязаешь. А между тем ты не можешь видеть без глаз и осязать без рук (или, как ты говоришь: думать, что ты видишь и осязаешь).

Ты продолжаешь: если мое восприятие воска показа¬ лось мне более отчетливым после того, как я его себе уяс¬ нил не только благодаря зрению или осязанию, но и благо¬ даря другим причинам, то не следует ли признать мое ны¬ нешнее познание самого себя еще намного более отчетли¬ вым? Ибо никакие причины не могут способствовать вос¬ приятию — воска ли или какого-либо иного тела, не выяв¬ ляя одновременно еще яснее природу моего ума. Но подоб¬ но тому как твои рассуждения о воске доказывают лишь, что ты познал существование ума, но не природу последне¬ го, точно так же не могут доказать ничего другого и все прочие основания. И если бы ты хотел сделать еще какой нибудь вывод из восприятия субстанции воска или иных вещей, то мог бы прийти лишь к тому, что наше понятие об уме так же смутно, как и об этой субстанции, о которой мы не знаем, что она собой представляет;

таким образом, здесь можно с полным правом применить твои слова: то неведо¬ мое мне мое я.

В заключение ты говоришь: Таким образом, я незамет но вернулся к своему исходному замыслу. Коль скоро я по¬ нял, что и самый ум, и тела воспринимаются не с помощью чувств, или способности воображения, но одним только интеллектом, причем воспринимаются не потому, что я их осязаю либо вижу, я прямо заявляю: ничто не может быть воспринято мною с большей легкостью и очевидностью, нежели мой ум.

Это твой вывод. Что же касается меня, то я не вижу, на каком основании ты заключаешь и открыто признаешь, что о твоем уме можно знать еще что-нибудь, помимо того, что он существует. Таким образом, я не вижу, чтобы было вы¬ полнено обещание, данное в самом заглавии этого «Раз¬ мышления», а именно будто там будет доказано, что человеческий ум с помощью его самого легче познать, чем тело. Ведь в твои намерения не входило доказать, что чело¬ веческий ум существует или что его существование более очевидно, чем существование тел, ибо против того, что че¬ ловеческий ум имеет бытие, или существует, никто не спо¬ рит. Несомненно, ты хотел доказать большую очевидность природы ума, чем природы тела, но этого ты не выполнил.

В отношении природы тел ты сам, о Ум, ясно видел, сколь многое мы о ней знаем: нам известно, что тела протяженны, имеют очертания, занимают место и т. д. А что же знаем мы о тебе? Что ты не сопряжение членов, не воздух, не ветер и не вещь, способная ходить, ощущать и т. д. Если даже мы все это признаем (хотя кое-что из этого ты и сам отверг), все равно мы ожидали другого. Ибо все это — отрицания, а от тебя требуется объяснить не то, чем ты не являешься, а то, что же ты все-таки есть. Итак, ты для нас подытожи¬ ваешь, что ты — вещь мыслящая, т. е. сомневающаяся, утверждающая и т. д. Но, во-первых, сказать, что ты — вещь, — значит, не сказать ничего определенного, ибо слово это общее, безразличное, неопределенное, применимое к те¬ бе не более, чем к любому предмету в мире — ко всему, что не есть совершенное ничто. Ты — вещь? Да, ты — не ни¬ что, или, что то же самое, ты — нечто. Но и камень не есть ничто, или есть нечто;

то же самое можно сказать о мухе и обо всем прочем. Говоря затем, что ты — вещь мыслящая, ты, правда, говоришь нечто определенное, однако это было из¬ вестно и раньше, да и не то от тебя требуется. Ибо кто сом¬ невается в том, что ты мыслишь? Но нам неизвестно — и именно на это мы ждем от тебя ответа, — что представляет собой твоя сокровенная субстанция, коей свойственно мы¬ слить. Вот почему и спрашивать и делать вывод следовало не относительно того, есть ли ты мыслящая вещь, а относи тельно того, что представляешь ты собой в качестве мыс¬ лящей вещи? Если бы тебя просили дать более глубокое понятие о вине, чем дается обычно, ты ведь не ограничился бы словами: «Вино есть белая или красная опьяняющая жидкость, выжатая из винограда, и т. п.», но попытался бы исследовать и объяснить нам его внутреннюю субстанцию, состоящую, как показывает наблюдение, из спирта, гущи, винного камня и других частей, смешанных между собой в том или ином количестве и пропорции. Точно так же, следо¬ вательно, когда от тебя требуется дать нам о себе не обыч¬ ное (т. е. не такое, какое мы имели до сих пор), а более глубокое понятие, недостаточно, как ты, несомненно, ви¬ дишь, объявить нам, что ты — вещь мыслящая, сомневаю¬ щаяся, понимающая и т. д., а надо постараться как бы с помощью некоего химического опыта так исследовать себя, чтобы суметь раскрыть и показать нам свою внутрен¬ нюю субстанцию. И если ты это выполнишь, мы уже сами разберемся, более ли ты нам понятен, чем тело, природу которого всесторонне выявляют анатомия, химия и другие многочисленные науки, а также все наши чувства и разно¬ образные опыты.

ПРОТИВ «ТРЕТЬЕГО РАЗМЫШЛЕНИЯ» О существовании Бога 1. Здесь на основании своего допущения, что ясное и от¬ четливое понимание положения Я — вещь мыслящая для тебя служит показателем его достоверности, ты заключа¬ ешь, что можешь установить следующий общий критерий:

истинно все, что мы воспринимаем весьма ясно и отчетливо.

Правда, до сих пор мы не сумели найти более надежного критерия истины среди тьмы вещей;

но так как мы видим, что великие умы, которые, казалось бы, должны были мно¬ гое познать весьма ясно и отчетливо, полагали, что истина скрыта либо в Боге, либо на дне колодца [25], то не дает ли это нам право подозревать, что твой критерий может быть ложен? В самом деле, принимая во внимание небезызвест¬ ные тебе аргументы скептиков, о какой истине можем мы с уверенностью говорить как о ясно и отчетливо познанной, если не о той единственной, что вещи являются такими, какими они представляются каждому из нас? Например, я ясно и отчетливо воспринимаю вкус дыни как приятный, следовательно, истинно, что вкус дыни мне таким пред¬ ставляется;

но могу ли я на этом основании утверждать в качестве истины, что такой вкус присущ самой дыне, если в детстве, будучи в здравом уме, я судил о дыне совсем ина¬ че? Нет сомнения, что я ясно и отчетливо ощущал тогда в дыне совсем иной вкус. Я замечаю также, что и многим другим людям вкус дыни кажется иным, равно как и мно¬ гим животным, обладающим тонким чутьем и весьма креп¬ ким здоровьем. Значит ли это, что истина противоречит истине? Не значит ли это скорее, что ни одна вещь не истинна сама по себе потому лишь, что она была ясно и от¬ четливо воспринята, а, наоборот, истинно лишь то, что дан¬ ная вещь, как таковая, ясна и отчетливо воспринимается?

Почти то же самое можно сказать и обо всем, что относится к уму. Некогда я мог бы поклясться, что невозможно от меньшего количества перейти к большему иначе как через равное;

точно так же я готов был поклясться, что две непре¬ рывно приближающиеся друг к другу линии в конце кон¬ цов не могут не пересечься, если продолжать их до беско¬ нечности. Эти положения казались мне настолько ясными и отчетливыми, что я считал их абсолютно истинными и бес¬ спорными аксиомами. Тем не менее впоследствии нашлись аргументы, убедившие меня в противоположном, как вос¬ принятом более ясно и отчетливо. И теперь всякий раз, когда мне приходится размышлять о природе математи¬ ческих положений, я пребываю в сомнении. Вот почему можно считать истинным, что я познаю такие-то и такие-то положения, поскольку я предполагаю, или представляю себе, что величина, линия, поверхность и т. д. именно тако¬ вы;

но, что положения эти сами по себе истинны, с уверен¬ ностью сказать нельзя. Как бы, однако, ни обстояло дело с математическими истинами, я все же спрошу тебя о других предметах, о которых идет сейчас речь: почему в отноше¬ нии этих предметов у людей бытует столько различных мнений? Каждый думает, что ясно и отчетливо понимает то, что он отстаивает. И не говори мне, будто большинство лю¬ дей не тверды в своих мнениях или дают волю своей фанта¬ зии, ибо есть такие, кто готов принять смерть за свои мне¬ ния, хотя они и видят, что другие люди идут на смерть за мнения прямо противоположные. Уж не думаешь ли ты, что, когда человек идет на смерть, это не подходящий мо¬ мент для того, чтобы из самых глубин сознания прозвучал голос истины? Да ты и сам говоришь об этой трудности, а именно, некогда ты считал весьма достоверным и очевид¬ ным многое из того, что в дальнейшем признал сомнитель¬ ным. Но при этом ты оставляешь эту трудность неразре¬ шенной и не устанавливаешь никакого критерия. Ты поль зуешься этим лишь как поводом, чтобы рассуждать об иде¬ ях, которые, возможно, тебя обманывают, поскольку они представляют в качестве существующих вне тебя некие ве¬ щи, которых вне тебя, быть может, и нет;

ты снова гово¬ ришь о Боге-обманщике, который, возможно, обманывает тебя в отношении таких положений, как «Два плюс три равно пяти», «Квадрат имеет не больше четырех сторон», — и все это для того, чтобы показать нам, что с установлением критерия следует обождать до тех пор, пока ты не дока¬ жешь, что существует Бог, не могущий быть обманщиком.

Но позволь тебя предупредить, что тебе следует не столько трудиться над установлением того критерия, с помощью которого очень легко принять ложь за истину, сколько предложить нам метод, который учил бы нас узнавать — всякий раз, когда мы полагаем, что понимаем что-либо ясно и отчетливо, —в каких случаях мы ошибаемся и в каких нет.

2. Далее, ты различаешь идеи врожденные, благоприоб¬ ретенные и образованные тобой самим (при этом ты счи¬ таешь идеи мыслями, поскольку они суть нечто подобное образам). К первому роду ты относишь свое понимание того, что есть вещь, истина, мышление;

ко второму — шум, который ты слышишь, солнце, которое видишь, огонь, кото¬ рый ощущаешь;

к третьему — свои фантастические пред¬ ставления о сиренах и гиппогрифах. К этому ты добавля¬ ешь, что, может статься, все твои идеи — либо благопри¬ обретенные, либо врожденные, либо, наконец, вымыш¬ ленные, ибо ты не имеешь пока достаточно ясного представ¬ ления об их происхождении. Однако, чтобы предотвратить ошибку, которая может вкрасться до того, как ты соста¬ вишь это представление, я считаю нужным заметить, что, по-видимому, все идеи являются благоприобретенными и проистекают от вещей, существующих вне нашего ума и воздействующих на какое-либо из наших чувств. Дело в том, что наш ум не только обладает способностью (или, вернее, он сам есть эта способность) воспринимать извне благоприобретенные идеи, как таковые (т. е. чистые и опре¬ деленные идеи, исходящие от вещей и получаемые умом через посредство чувств), но, кроме того, он обладает еще способностью различным образом сочетать и разделять их, сужать и расширять, сравнивать и т. д.

Отсюда, по крайней мере, следует, что третий установ¬ ленный тобою род идей не отличается от второго, ибо идея химеры — это не что иное, как идеи головы льва, туловища козы и хвоста змеи, слитые умом воедино, в то время как каждая из них, взятая сама по себе, в отдельности, пред¬ ставляет собой идею внешнюю. Точно так же идея гиганта, или человека, коего мы представляем себе величиной с гору или даже со вселенную, есть не что иное, как внешняя идея, т. е. идея человека обыкновенных размеров, которую наш ум произвольно увеличивает, хотя, по мере того как он ее увеличивает, он представляет ее себе все более и более смутно. И идея пирамиды, города либо какой-нибудь иной вещи, которой мы никогда не видели, есть не что иное, как внешняя идея виденных прежде пирамиды, города или какой-нибудь иной вещи, несколько искаженная и смут¬ ная, вследствие того что она подверглась известному со¬ поставлению и увеличению.

Что касается познавательных форм (species), которые ты считаешь врожденными, то такого рода форм, безуслов¬ но, не существует, те же, которые обычно считаются тако¬ выми, по-видимому, также приходят извне. Мне, говоришь ты, от природы дано понимать, что есть вещь. Я не думаю, чтобы ты здесь имел в виду саму способность понимания, относительно которой не может быть ни сомнения, ни во¬ проса;

ты скорее говоришь об идее вещи. Далее, ты не име¬ ешь в виду идею какой-либо отдельной вещи, ибо солнце, вот этот камень и все остальные отдельные предметы отно¬ сятся к тем вещам, идеи которых ты не считаешь врожден¬ ными. Следовательно, ты говоришь об идее вещи, рассмат¬ риваемой как нечто всеобщее и так, как если бы она была синонимом сущности и имела одинаковый с нею объем. Но, скажи на милость, каким образом может эта общая идея содержаться в уме, если в нем нет одновременно всех отдельных вещей и даже родов этих вещей, абстрагируясь от которых ум образует понятие, соответствующее им всем в целом, но не относящееся ни к одной из них в частности?

Если бы идея вещи была врожденной, то врожденными, несомненно, должны были бы быть идеи животного, расте¬ ния, камня и всех универсалий и нам не было бы нужды трудиться над распознаванием множества отдельных ве¬ щей для того, чтобы, отбросив все различия, получить в результате лишь общее для всех них, или, что то же самое, идею рода.

Ты говоришь также, что тебе от природы дано пости¬ гать, что такое истина, или, как я это толкую, постигать идею истины. Далее, если истина есть не что иное, как со¬ ответствие суждения той вещи, о которой оно выносится, то истина есть некое соотношение, и, следовательно, она ни¬ чем не отличается от соотношения самой вещи и ее идеи;

иначе говоря, истина ничем не отличается от идеи вещи са¬ мой по себе, поскольку эта идея обладает свойством пред¬ ставлять и самое себя, и вещь такими, каковы они есть. Вот почему идея истины есть не что иное, как идея вещи, по¬ скольку она соответствует вещи или представляет послед¬ нюю такой, какова она есть. Следовательно, если идея вещи не врожденная, а внешняя, то и идея истины будет внешней, а не врожденной. И так как сказанное относится к каждой частной истине, то оно относится и к истине вообще, ибо по¬ нятие, или идея, истины (как уже было указано в отноше¬ нии идеи вещи) извлекается из понятий, или идей, частных истин.

Ты говоришь еще, будто от природы тебе присуще по¬ стигать, что такое мышление (или, как я всегда это толкую, постигать идею мышления). Но ведь точно так же, как ум из идеи одного города образует идею другого, он может из идеи одного действия, например видения или вкушения, образовать идею другого действия, т. е. самого акта мышле¬ ния. Ибо между познавательными способностями замечает¬ ся известная аналогия, и одна такая способность легко ве¬ дет к пониманию другой. Правда, не стоит тратить труда на идею мышления;

скорее надо заняться идеей самого ума или души, ибо, если мы признаем ее врожденной, ничто не помешает утверждать то же самое и относительно идеи мышления. Вот почему следует выждать, пока это не будет доказано для самого ума или души.

3. Далее, ты, по-видимому, подвергаешь сомнению не только то, что некоторые идеи исходят от вещей, находя¬ щихся вне нас, но также и вообще то, что вне нас существу¬ ют какие-то вещи. Отсюда ты, по-видимому, заключаешь, что, хотя у тебя и есть идеи вещей, именуемые внешними, все же это не доказывает, будто эти вещи существуют, так как идеи не обязательно исходят от этих вещей: они могут исходить либо от себя самого, либо из какого-нибудь друго¬ го неизвестного источника. Именно по этой причине, как мне кажется, ты несколько выше и говоришь, что воспри¬ нимал раньше не землю, небо и звезды, но лишь идеи зем¬ ли, неба и звезд, кои могут ввести в заблуждение.

Однако если ты все еще не веришь, что существуют земля, небо и звезды, то, скажи на милость, каким образом ты ходишь по земле? Почему ты поднимаешь глаза, чтобы наблюдать солнце? Зачем приближаешься к огню, чтобы чувствовать тепло? Почему ты садишься за стол и ешь, что¬ бы утолить голод? Почему делаешь движения языком, что¬ бы разговаривать, или рукой, чтобы написать нам все это?

Конечно, твои доводы могут быть тонко задуманы и изло¬ жены, но дела вперед они не продвинут. И так как в дейст¬ вительности ты не сомневаешься, что указанные вещи вне тебя существуют, давай будем рассуждать серьезно и доб¬ росовестно и называть вещи своими именами. Разве только, допуская существование внешних вещей, ты считаешь, будто нельзя вполне доказать, что от них заимствованы те их идеи, коими мы обладаем;

в этом случае тебе необходимо ответить не только на возражения, которые ты сам себе де¬ лаешь, но также и на все те, которые могут быть выдвинуты против тебя другими.

Ты ведь признаешь: можно как будто допустить, что идеи исходят от вещей, так как этому, по-видимому, учит нас природа и, кроме того, мы из опыта знаем, что идеи не зависят от нас, или от нашей воли. Не говоря ничего о дово¬ дах и выводах, я должен, однако, заметить, что против тво¬ их положений следовало также выдвинуть следующее сом¬ нение, которое необходимо разрешить: почему у слепорож¬ денного не бывает идеи цвета, а у рожденного глухим — идеи звука? Не потому ли, что ум этих несчастных не мог получить от внешних предметов соответствующих образов?

Ведь с самого момента их рождения доступ к ним этих идей был навеки прегражден непреодолимыми прегра¬ дами.

После этого ты настойчиво приводишь пример солнца, двумя совершенно различными идеями которого мы, по твоему, обладаем: одна из них получена нами из ощуще¬ ний — она являет нам солнце весьма незначительным по размеру, другая же идея основана на астрономических положениях, и согласно этой идее солнце представляется нам огромных размеров. Из двух этих идей более правдо¬ подобна и истинна не та, что основана на показаниях чувств, а та, что получена нами из неких врожденных поня¬ тий или образована каким-то иным путем. Однако обе эти идеи-близнецы солнца подобны одна другой и в то же время истинны, т. е. соответствуют солнцу, только одна из них является большей, а другая — меньшей;

точно так же две различные идеи одного и того же человека, одну из кото¬ рых мы получаем, находясь в десяти шагах от него, а дру¬ гую — в ста или тысяче шагов, подобны одна другой и истинны, т. е. соответствуют объекту, но первая из них является большей, а вторая — меньшем. Дело в том, что идея, которая приходит с близкого расстояния, меньше подвергается искажению, чем та, которая приходит издале¬ ка, что я легко объяснил бы тебе в немногих словах, если бы это было здесь уместно и если бы тебе самому это не было достаточно ясно.

Наконец, хотя мы лишь умом воспринимаем эту огром¬ ную идею солнца, все же нельзя на этом основании выво¬ дить ее из некоего врожденного понятия. Идею солнца, ко¬ торую мы воспринимаем посредством чувств, увеличивает способность нашего ума (в соответствии с тем, чему нас учит опыт и опирающийся на него разум, а именно, что бо¬ лее отдаленные предметы представляются нам меньшими по размерам, чем те же предметы, когда они близки к нам) — увеличивает во столько раз, во сколько, как извест¬ но, от нас удалено солнце, и в соответствии с тем, скольким полудиаметрам земли равен его диаметр.

Если ты хочешь убедиться, что природа не вложила в нас ничего относящегося к этой идее, попробуй найти ее у слепорожденного. Ты убедишься, прежде всего, что идея эта в его уме бесцветна и лишена яркости;

затем, что она вовсе не округла, если только прежде кто-нибудь не обра¬ тил на это его внимание и он сам не держал перед этим в руках какого-нибудь круглого тела;

наконец, ты увидишь, что она вовсе не так велика, если только он не увеличил путем рассуждения или под влиянием чьего-либо авторите¬ та ранее воспринятую идею.

Но, между прочим, ответь мне, пожалуйста: разве у нас самих, столько раз смотревших на солнце, столько раз наблюдавших его видимый диаметр и рассуждавших об истинном, — разве наш мысленный образ солнца чем нибудь отличается от обычного? Мы вычисляем, правда теоретически, что солнце в сто шестьдесят с лишним раз больше земли, но разве мы располагаем в силу этого идеей столь огромного тела? Мы увеличиваем, насколько можем, идею, воспринятую посредством чувств, напрягаем, сколь¬ ко возможно, разум, но не достигаем ничего, кроме полной неясности;

и всякий раз, как мы хотим отчетливо мыслить солнце, наш ум вынужден вернуться к тому образу, который он воспринял посредством глаз. Уму нашему довольно признать, что в действительности солнце больше, чем оно нам представляется, и если бы наши глаза были к нему ближе, то они получили бы большую его идею. При сущест¬ вующих же условиях ему приходится довольствоваться той идеей, которой он обладает.

4. Признав затем неравноценность идей и существую¬ щее между ними различие, ты говоришь: Вряд ли подле¬ жит сомнению, что идеи, являющие мне субстанции, представляют собой нечто большее или, так сказать, содержат в себе больше объективной реальности, нежели те, что являют мне только модусы, или акциденции. С дру¬ гой стороны, те представления, посредством которых я мыслю некоего вышнего Бога — вечного, бесконечного, всемогущего творца всех сущих, помимо него самого, вещей, — все эти представления, несомненно, содержат в себе больше объективной реальности, нежели те, с помо¬ щью которых мы уясняем себе конечные субстанции.

Ты здесь очень размахнулся, вот почему тебя следует чуть-чуть придержать. Я не собираюсь, конечно, останав¬ ливаться на вопросе о том, что ты именуешь объективной реальностью [26]. Достаточно сказать: поскольку обычно говорят о субъективном, или формальном, бытии внешних вещей в самих себе, объективном же, или идеальном, в интеллекте, ты явно не имел в виду ничего иного, кроме того, что идея должна соответствовать вещи, к которой она относится;

таким образом, считаешь ты, она не должна репрезентативно содержать ничего такого, чего на самом деле в вещи нет, и она будет представлять тем больше реальности, чем больше этой реальности будет содержаться в представляемой вещи. Правда, ты тут же проводишь различие между объективной и формальной реальностью;

последняя, как я полагаю, есть идея сама по себе, т. е. идея не репрезентативная, а являющая собой некую сущность. Несомненно, однако, что ни идея, ни ее объективная реальность не должны измеряться всей формальной реальностью вещи, т. е. реальностью, которая содержится в самой вещи, но лишь той ее частью, которую интеллект познал, или, что то же самое, тем понятием о вещи, которым он обладает. Таким образом, будет считаться, что имеющаяся у тебя идея человека, коего ты часто видел и внимательно со всех сторон рассмотрел, будет совершенна, но идея человека, которого ты видел один только раз мельком и лишь в профиль, окажется, конечно, весьма несовершенной. Если же вместо самого человека ты видел лишь маску, скрывавшую его лицо, и платье, которое покрывало все его тело, следует сказать, что либо у тебя совсем нет идеи этого человека, либо если и есть какая-то, то весьма несовершенная и в высшей степени смутная.

Вот почему я утверждаю: можно иметь отчетливую и истинную идею акциденций, но идею скрывающейся за этими акциденциями субстанции лишь крайне смутную и искаженную. Таким образом, когда ты говоришь, что в идее субстанции больше объективной реальности, чем в идее акциденций, то на это, прежде всего, следует возразить, что не существует истинной идеи или истинной репрезентации субстанции и, следовательно, не может быть также никакой объективной реальности этой идеи;

затем, если и допустить, что идея субстанции обладает некоторой объективной реальностью, то все же нельзя сказать, что эта объективная реальность больше объективной реальности идей акциденций, ибо всю подобного рода реальность идея субстанции заимствует от идей акциденций;

мы уже указали выше, что субстанция постигается нами под видом или вместо акциденций и мы можем ее постигать лишь как нечто имеющее протяженность, очертания, цвет и т. д.

Что касается твоего добавления относительно идеи Бога, то, скажи на милость, как ты узнал, что идея Бога представляет нам его существом высшим, вечным, беско¬ нечным, всемогущим творцом всего, если ты не убедился еще в его существовании?! Согласись, что источник твоего представления — предварительное понятие о Боге, состав¬ ленное из тех атрибутов, о которых тебе возвещали. И разве ты сам описывал бы его таким образом, если бы до сих пор ничего подобного о нем не слыхал? Ты скажешь, что привел это лишь в качестве примера, не собираясь давать пока никакого определения. Пусть так, но берегись, чтобы это не стало у тебя впоследствии предрассудком.

Ты говоришь, что в идее бесконечного Бога больше объективной реальности, чем в идее конечной вещи.

Но прежде всего, поскольку человеческий интеллект не способен постичь бесконечное, он также не может ни иметь, ни принимать во внимание идею, которая представляла бы бесконечную вещь. Следовательно, тот, кто говорит «бесконечная вещь», дает вещи, коей он не постигает, имя, которого не понимает;

ибо, как сама вещь выходит далеко за пределы его понимания, точно так же и при¬ писанная ее протяженности беспредельность не может быть понята тем, чья способность понимания всегда ограничена определенными рамками. Далее, все высокие совершенства, кои принято приписывать Богу, приписы¬ ваются ему по образцу тех совершенств, которыми мы обычно восхищаемся в нас самих: таковы, например, долголетие, могущество, знание, доброта, состояние бла¬ женства и т. п.;

сколь возможно преувеличивая эти каче¬ ства, мы говорим, что Бог вечен, всемогущ, всеведущ, всеблаг, обладает совершенным блаженством и т. д. Отсюда следует, что идея, представляющая все эти совершенства, содержит в себе не больше объективной реальности, чем совокупность конечных вещей, из идей которых эта идея Бога образована, а затем увеличена вышеуказанным обра¬ зом. Ибо и тот, кто говорит «вечный», не объемлет умом всю эту длительность, не имеющую ни начала, ни конца, и тот, кто говорит «всемогущий», не постигает всего множества возможных следствий такого могущества и т. д.

Наконец, существует ли кто-нибудь, о ком можно ска¬ зать, что он обладает подлинной идеей Бога, представляю¬ щей его таким, каков он есть? Сколь ничтожной вещью был бы Бог, если бы он был всего лишь таким, каким мы его постигаем, и обладал бы лишь теми ничтожными преимуществами, которыми обладаем мы! Разве не следует считать, что совершенства Бога во много раз больше пре¬ восходят совершенства человека, чем совершенства слона превосходят совершенства подкожного клеща? Но если стал бы посмешищем всякий, кто, образовав идею слона по образцу совершенств, замеченных им в клеще, стал бы утверждать, что это и есть подлинная идея слона, почему не смеяться над тем самодовольным глупцом, который, составив себе идею Бога по образцу совершенств человека, станет утверждать, что это и есть подлинная идея Бога? И еще спрошу я тебя: как можем мы утвер¬ ждать, что Богу присущи именно те, весьма немногочис¬ ленные, совершенства, которые мы находим в самих себе?

И если мы даже признаем это, то как мы должны тогда представлять себе сущность Бога? Разумеется, Бог беско¬ нечно выше всякого постижения, и, когда наш ум стре¬ мится к его созерцанию, он не только слепнет, но и обра¬ щается в ничто. Вот почему нельзя говорить, будто мы имеем какую-то подлинную идею Бога, которая нам его представляет. Вполне достаточно, если мы по аналогии с присущими нам качествами обретаем и образуем для себя некую идею, которая не превосходит наше понима¬ ние и не содержит в себе иной реальности, кроме той, какую мы воспринимаем в остальных вещах или через их посредство.

5. Далее ты продолжаешь: благодаря естественному свету разума ясно, что в совокупной производящей причине должно быть, по меньшей мере, столько же реальности, сколько в следствии. Говоришь ты это для того, чтобы сделать вывод: в причине идеи должно быть, по меньшей мере, столько же формальной реальности, сколько объективной реальности содержится в самой идее.

Это резкий переход, и здесь уместно несколько задер¬ жаться.

Прежде всего, то общее место, что нет ничего в след¬ ствии, чего не было бы в причине, по-видимому, должно относиться скорее к материи, чем к производящей причине, ибо эта последняя есть нечто внешнее и часто даже бывает иной природы, чем следствие. И хотя считается, что след¬ ствие получает реальность от производящей причины, оно, однако, не обязательно обладает той самой реальностью, которой обладает эта причина, а может иметь иную, заим¬ ствованную. Это с очевидностью обнаруживается в произ¬ ведениях искусства. Ибо, хотя дом получает всю свою реальность от архитектора, эту реальность архитектор черпает не в себе, а из другого источника. То же самое происходит с Солнцем, которое различным образом изме¬ няет материю на Земле и так порождает различных животных. Более того, это же можно сказать и о родителях, от которых дети, правда, получают немного материи, но получают ее не как от производящего, а как от материаль¬ ного начала. Ты приводишь в качестве возражения, что бытие следствия должно формально либо по преимуществу содержаться в причине. Это имеет лишь тот смысл, что следствие иногда обладает формой, подобной форме своей причины, а иногда — отличной от последней, но в то же время менее совершенной, так что в этом случае форма причины более совершенна, чем форма следствия. Однако отсюда вовсе не следует, что преимущественная причина дает следствию что-то от своего существа или что причина, формально содержащая свое следствие, делит с ним свою форму. Ибо, хотя кажется, что при размножении живых существ, совершающемся через семя, дело происходит именно таким образом, я полагаю, ты не станешь утвер¬ ждать, будто отец, порождая своего сына, отделяет от себя и отдает ему часть своей разумной души. Одним словом, производящая причина содержит свое следствие лишь в том смысле, что она может наметить и создать его из опре¬ деленной материи и придать ему завершенность.

Далее, по поводу твоего вывода относительно объек¬ тивной реальности я приведу в качестве примера мое изображение, которое можно видеть либо в зеркале, перед которым я становлюсь, либо на портрете, созданном живо¬ писцем. Я сам — причина моего изображения в зеркале, поскольку я посылаю в него свой образ, а живописец — причина изображения, появляющегося на картине;

точно так же, когда идея, или изображение меня самого, есть в твоем или чьем-либо еще интеллекте, можно спросить, сам ли я причина этого изображения, поскольку я посылаю свой образ в чьи-то глаза, а через их посредство — в самый интеллект, или, может быть, есть какая-нибудь другая причина, которая как бы написала кистью или начертала грифелем этот образ в интеллекте наблюдающего меня че¬ ловека? Но, по-видимому, не следует искать иной причины, помимо меня самого, ибо, хотя впоследствии интеллект может увеличивать или уменьшать, соединять с чем-либо или еще каким-либо способом обрабатывать мой образ, тем не менее я — первопричина всей той реальности, коей обладает эта идея. То, что говорится здесь обо мне, следует точно таким же образом понимать и применительно ко всем другим внешним объектам.

Теперь, ты различаешь два вида реальности, содержа¬ щейся в идее. Что до формальной реальности, то ею может быть только та тонкая субстанция, которая отделяется от меня в виде эманации и, будучи воспринята интеллектом, преобразуется в идею (если ты не желаешь считать образ, исходящий от объекта, субстанциальной эманацией, думай, как хочешь, однако ты всегда таким путем умень¬ шишь реальность идеи). Что же касается объективной реальности, то она не что иное, как представление обо мне, или то сходство, какое имеет со мной идея;

или же объек¬ тивная реальность — это симметрия, благодаря которой части идеи расположены так, что они меня воспроизводят.

Как бы ты это ни понимал, я не вижу в этом ничего реального, ибо это всего лишь соотношение между частями и их соотношение со мной, т. е. это модус формальной реальности, поскольку она организована таким, а не иным образом. Однако это не столь важно;

если угодно, пусть это именуется объективной реальностью.

Установив все вышеуказанное, ты должен был бы, думается мне, по крайней мере, сравнить формальную реальность идеи с формальной реальностью меня са¬ мого, или же с моей субстанцией, а объективную реаль¬ ность этой идеи — с симметрией частей моего тела, или с моими очертаниями и внешней формой;

однако тебе угодно сравнивать объективную реальность идеи с моей формальной реальностью.

Далее, как бы ни обстояло дело с разъяснением преды¬ дущей аксиомы, очевидно следующее: во мне содержится столько же формальной реальности, сколько объективной реальности в моей идее, и, более того, даже формальная реальность этой идеи почти ничто в сравнении с моей фор¬ мальной реальностью, т. е. с реальностью моей субстан¬ ции. Вот почему следует согласиться с тобой, что в причине идеи должно быть, по меньшей мере, столько же формаль¬ ной реальности, сколько объективной реальности содер¬ жится в самой идее, ибо все, что содержится в какой-то идее, почти ничто в сравнении с ее причиной.

6. Продолжая свое рассуждение, ты говоришь, что если у тебя есть идея, объективная реальность которой столь велика, что она не могла содержаться в тебе ни по преиму¬ ществу, ни формально, то, следовательно, ты не мог быть причиной этой идеи. Отсюда, по-твоему, необходимо сле¬ дует, что кроме тебя на свете существует еще нечто;

дру¬ гого аргумента достоверности существования вещей у тебя, считаешь ты, нет. Однако, как я уже сказал раньше, причина реальности идей не ты, а вещи сами по себе, представляемые идеями: вещи посылают тебе, как зеркалу, свои изображения. Правда, ты можешь иногда пользо¬ ваться этим, чтобы строить себе химеры. Но сам ли ты при¬ чина или не сам, разве это может заставить тебя сомне¬ ваться в том, что на свете существует еще что-то помимо тебя? Только ответь честно;

ибо, как бы ни обстояло дело с идеями, я не думаю, чтобы нужно было искать в этом случае аргументы.

Затем ты обозреваешь имеющиеся у тебя идеи;

в их числе ты кроме идеи самого себя называешь идеи Бога, телесных и неодушевленных вещей, ангелов, животных и людей;

и все это для того, чтобы отсюда заключить (по¬ скольку ты сказал, что в отношении идеи тебя самого нет никакой трудности), будто идеи людей, животных и анге¬ лов могли быть составлены из твоих идей о тебе самом, о Боге и о телесных предметах;

что касается этих послед¬ них, то они, по-твоему, могут исходить также от тебя самого. Но здесь мне кажется весьма странным твое утвер¬ ждение, будто ты имеешь идею себя самого (причем столь плодотворную, что из нее одной ты смог извлечь множество других идей) и в этом отношении не существует никакой трудности. На самом деле, как я уже имел случай заметить по поводу предыдущего «Размышления», ты либо не имеешь никакой идеи самого себя как ума, либо если имеешь, то в высшей степени смутную и несовершен¬ ную. Из всего этого ты сделал вывод, будто ничто не может быть познано тобой легче и с большей достовер¬ ностью, чем ты сам;

ну а если я докажу, что поскольку ты не имеешь и не можешь иметь идею самого себя, то любую другую вещь ты воспринимаешь с большей лег¬ костью и достоверностью, чем себя?

Поистине, когда я размышляю о том, может ли быть, чтобы ни зрение не видело само себя, ни интеллект себя не понимал, мне приходит в голову мысль, что ничто вообще не может воздействовать само на себя. Действитель¬ но, ни рука (по крайней мере, кончик пальца) не ударяет самое себя, ни нога не дает себе пинка. А так как к тому же для образования понятия о какой-либо вещи необходимо, чтобы эта вещь воздействовала на познавательную способ¬ ность, а именно, чтобы она посылала этой познавательной способности свои познавательные формы, или, иначе гово¬ ря, информировала ее, то отсюда очевидно, что позна¬ вательная способность, не имея возможности находиться вне самой себя, не может посылать себе самой свою позна¬ вательную форму и, следовательно, не может образовать понятие о самой себе, или, что то же самое, воспринять самое себя. И как объяснить, что глаз, не видя самого себя в себе, тем не менее видит себя в зеркале? Это, несомненно, обусловлено тем, что между глазом и зеркалом имеется рас¬ стояние и глаз так воздействует на зеркало, посылая ему свое изображение, что зеркало затем оказывает обратное воздействие на глаз, посылая его собственное изображение по направлению к нему. Дай мне зеркало, по отношению к которому ты сам действовал бы таким же образом, и я клянусь, что, когда это зеркало отразит и пошлет тебе обратно твой собственный образ, только тогда ты сумеешь увидеть и воспринять себя, правда не непосредственно, а отраженно. Пока же ты мне этого зеркала не дашь, нет никакой надежды, чтобы ты познал самого себя.

Я мог бы быть здесь еще настойчивее и спросить тебя:

возможно ли, чтобы ты имел идею Бога, которая была бы образована иным путем, чем описанный мною выше?

Каким образом можешь ты иметь идею ангелов, о которых ты вряд ли бы когда-либо подумал, если бы не знал о них понаслышке? Или идеи животных и всех других вещей, которые, как я почти уверен, ты никогда не имел бы, если бы эти вещи не воздействовали на твои чувства, как не имеешь ты идей тех бесчисленных вещей, которых ты ни¬ когда не видел и о которых никогда ничего не слышал?

Однако, не останавливаясь больше на этом, я допускаю, что можно таким образом сочетать существующие в уме идеи разных вещей, чтобы из них возникали формы многих других вещей, хотя тех идей, которые ты перечисляешь, недостаточно, как мне кажется, для создания из них столь великого разнообразия;

их недостаточно даже для создания отчетливой и определенной идеи какой-нибудь одной вещи.

Я задержусь здесь лишь на вопросе об идеях телесных вещей, так как немалая трудность — понять, каким обра¬ зом ты можешь вывести их из одной-единственной идеи тебя самого, в то время как ты уверяешь, что ты бестелесен, и рассматриваешь себя именно как такового. Ибо если ты знаешь лишь бестелесную субстанцию, каким образом мо¬ жешь ты постичь телесную? Разве между той и другой есть какая-либо аналогия? Ты говоришь, что сходство их в том, что обе они способны существовать. Однако это сходство нельзя понять, если прежде не постигнуты сходные между собой вещи. Ты образуешь их общее понятие, которое, од¬ нако, может быть образовано лишь на основе знания частных признаков. Конечно, если из понятия о бестелесной суб¬ станции интеллект может образовать идею телесной суб¬ станции, то не приходится сомневаться в том, что слепо¬ рожденный или человек, которого с момента рождения держали в полной темноте, способны образовать идею цвета и света. Из твоих рассуждений следует, что таким образом можно иметь идеи протяженности, очертаний, движения и других общих чувственно воспринимаемых свойств.

Но это чересчур легкомысленное утверждение. Я удив¬ ляюсь лишь, что с такой же легкостью ты не выводишь идеи света, цвета и т. д.

Однако долее не стоит на этом задерживаться.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.