WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |

«ББК 87.3 Д28 РЕДАКЦИЯ ПО ИЗДАНИЮ БИБЛИОТЕКИ «ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ» Редколлегия серии: ...»

-- [ Страница 10 ] --

Третье правило: человек, когда он ведет себя таким образом — по возможности руководствуясь разумом, дол¬ жен принимать во внимание, что все блага, коими он не владеет, полностью и без исключений находятся также за пределами его власти: с помощью такого рассуждения он приучает себя не желать их;

а ведь не что иное, как жела¬ ние в соединении с сожалением или раскаянием способно помешать нашему чувству удовлетворенности. Однако если мы всегда будем в своих поступках подчиняться дик¬ тату нашего разума, у нас никогда не возникнет повода к раскаянию;

пусть даже события покажут нам впослед¬ ствии, что мы допустили ошибку, это вовсе не будет нашей виной. Обстоятельством, мешающим нам желать, к приме¬ ру, большего количества рук или языков, чем то, коим мы обладаем, но одновременно помогающим нам, в добрый час, желать более крепкого здоровья или большего богат¬ ства, является не что иное, как представление о том, что наши поступки могут помочь нам достичь этих благ или же что эти блага присущи нам от природы. Отбросить подобное представление нам помогает мысль, что, постоян¬ но следуя указаниям нашего разума, мы не упустили ничего находящегося в нашей власти, болезни же и неудачи не менее присущи природе человека, чем процветание и здоровье.

В конце концов, любого рода желания совместимы с блаженством;

несовместимы с ним лишь те, что сопро¬ вождаются нетерпением и печалью. Нет также необходи¬ мости в том, чтобы разум наш ни в чем не заблуждался.

Достаточно, если наша совесть нам говорит, что мы никогда не испытывали недостатка в решимости и добродетели для выполнения дел, представляющихся нам наилучшими;

таким образом, одной лишь добродетели достаточно для того, чтобы дать нам удовлетворенность в сей жизни.

Однако в силу того, что добродетель, не просвещенная разумом, может оказаться ложной, т. е. воля и решимость в отношении благих дел могут привести нас к дурной цели, которая лишь кажется нам благой, проистекающее отсюда удовлетворение бывает непрочным;

а поскольку добродетель эту обычно противопоставляют удовольствиям, вожделениям и страстям, ее очень трудно применить на практике. Напротив, правильное употребление разума, дающее истинное познание блага, препятствует доброде¬ тели стать на ложный путь и, более того, согласуй добро детель с дозволенными удовольствиями, настолько облег¬ чает ее применение и так ограничивает наши желания, позволяя понять наше естественное состояние, что следует признать зависимость наивысшего благополучия человека от упомянутого правильного употребления разума;

а зна¬ чит, исследование, помогающее этого добиться, — самое полезное из всех существующих занятий и в то же время, безусловно, самое приятное и сладостное.

Вследствие этого, как мне кажется, Сенека должен был бы преподать нам все главные истины, знание которых облегчает применение добродетели и упорядочение наших желаний и страстей, дабы таким образом мы могли достичь естественного благополучия. Это сделало бы его книгу самой лучшей и полезной из всех когда-либо напи¬ санных языческими философами. Однако это всего лишь мое мнение, которое я предлагаю на суд Вашего высоче¬ ства;

и если Ваше высочество сделает мне милость указать, в чем я здесь погрешаю, я буду весьма Вам обязан и, исправив свою ошибку, тем самым засвидетельствую, что остаюсь, сударыня, нижайшим и покорнейшим слугой Вашего высочества.

Декарт ДЕКАРТ — ЕЛИЗАВЕТЕ [34] Эгмонд, 18 августа 1645 г.

[...] Прежде я говорил о том, что именно, на мой взгляд, должен был бы изложить Сенека в своей книге;

теперь же я буду исследовать, что он там пишет в действи¬ тельности. В целом я отмечаю лишь три момента: во-пер¬ вых, он пытается объяснить, что такое высшее благо, и дает различные его определения;

во-вторых, он высту¬ пает против мнения Эпикура, и, наконец, в-третьих, он отвечает тем, кто упрекает философов в несоответствии их образа жизни предписываемым ими правилам. Однако, дабы более ясно усмотреть, каким образом он трактует эти вопросы, я остановлюсь несколько подробнее на каждом разделе.

В первой главе он порицает тех, кто следует скорее обычаю и примеру, нежели разуму. Nunquam de vita iudi¬ catur, говорит он, semper creditur [35]. Правда, он выражает одобрение тем, кто советуется с лицами, почитающимися более мудрыми, однако он хочет, чтобы люди опирались также на собственное суждение в исследовании своих мне¬ ний. В данном случае я с ним совершенно согласен: ведь хотя большинство людей не способно самостоятельно найти верный путь, тем не менее очень мало таких, кои были бы не способны признать этот путь, когда он им ясно указан кем-то другим. Как бы то ни было, совесть людская должна испытывать удовлетворение, и у человека должна появ¬ ляться уверенность в высшей справедливости и приемле¬ мости мнений, касающихся морали, когда вместо слепого подчинения примеру он дает себе труд позаботиться о том, чтобы получить совет людей многоопытных, и использует все силы своего ума, чтобы исследовать примеры, достой¬ ные подражания. Однако Сенека, выказывая здесь стрем¬ ление украсить свою речь, не всегда бывает достаточно точен в выражении своей мысли;

например, когда он гово¬ рит: Sanabimur, si modo separemur a coetu [36], он по видимо¬ сти учит, что для достижения мудрости потребна экстра¬ вагантность, хотя намерение его иное.

В главе второй он лишь как бы повторяет в других выражениях то, что уже изложил в первой, и только до¬ бавляет, что вещи, обычно почитаемые благом, не являются таковым.

Затем, в главе третьей, потратив множество лишних слов, он наконец высказывает свое мнение относительно высшего блага: а именно, он говорит, что оно rerum naturae assentitur и что ad illius legem exemplumque formari sapien tia est, а также, что beata vita est conveniens naturae sui [37].

Все эти пояснения представляются мне весьма туманны¬ ми;

ведь, без сомнения, под природой он не подразумевает наши естественные наклонности, ибо эти последние обычно побуждают нас следовать вожделению, против которого он выступает. Дальнейшее его рассуждение показывает, что под rerum natura он понимает порядок, учрежденный Богом для всех сущих в мире вещей, и, рассматривая этот порядок как непогрешимый и не зависящий от нашей воли, он говорит: rerum naturae assentiri et ad illius legem exemplumque formari, sapientia est — мудрость состоит в том, чтобы сообразоваться с [естественным] порядком ве¬ щей и делать то, для чего, как мы считаем, мы рождены;

иначе говоря, если воспользоваться христианским спосо¬ бом выражения, мудрость заключается в подчинении себя воле Божией и следовании ей во всех своих деяниях;

a beata vita est conveniens naturae suae означает, что блаженство состоит в упомянутом следовании мировому порядку и бла¬ гоприятном восприятии всего того, что с нами случается.

Однако это почти ничего не объясняет и не позволяет также усмотреть достаточную связь с тем, что он добавляет тотчас же вслед за указанными словами, а именно, что подобное блаженство наступает лишь в том случае, nisi sana mens est [38] и т. д. — разве только он при этом считает, что secundum naturam vivere [39] значит жить в соответ¬ ствии с истинным разумом.

В главах четвертой и пятой он дает другие опреде¬ ления высшего блага, имеющие некоторое отношение к смыслу предыдущего, однако ни одно из них не поясняет его в достаточной мере. Разнобой, царящий в этих опре¬ делениях, вызывает ощущение, что Сенека не вполне ясно отдавал себе отчет в том, что ему хотелось сказать: ведь чем лучше мы что-то понимаем, тем более стремимся выражать это однозначно. Самой удачной его находкой является, на мой взгляд, определение, данное в главе пятой, где он говорит: beatus est qui пес cupit пес timet beneficio rationis и beata vita est in recto certoque iudicio stabilitas [40]. Но так как он не приводит причин, по которым мы не должны ничего ни жаждать, ни страшиться, все это мало чем нам помогает.

В этих же главах он начинает выступать против тех, кто полагает, что блаженство заключено в наслаждении, и про¬ должает этот спор в последующих разделах. Поэтому прежде, чем исследовать указанные разделы, я выскажу здесь свое мнение по этому вопросу.

Прежде всего замечу, что есть различие между блажен¬ ством, наивысшим благом и конечной целью, к коей дол¬ жны быть устремлены наши действия: ведь блаженство вовсе не равнозначно высшему благу, хотя первое предпо¬ лагает второе и является удовлетворенностью или доволь¬ ством духа, проистекающим от сознания обладания выс¬ шим благом. Что же до цели наших деяний, то под нею подразумевается и то и другое: ведь высшее благо, несом¬ ненно, есть то, что мы должны иметь в виду в качестве цели всех наших поступков;

довольство же духа, наступающее в результате поступков, представляя собой приманку, ко¬ торая заставляет нас добиваться указанной цели, также с полным правом именуется нашей целью.

Замечу помимо того, что слово «наслаждение» (volupte) употребляется Эпикуром в ином смысле, нежели теми, кто вел с ним спор. Ведь все его противники ограничивали значение этого слова чувственными удовольствиями, он же, напротив, понимал его в смысле всевозможной удовлетво¬ ренности духа, как можно судить по тому, что о нем пишут Сенека и некоторые другие.

У философов-язычников существуют три главных мне ния относительно высшего блага и цели наших поступков, а именно: мнение Эпикура, полагавшего, что высшее бла¬ го — наслаждение;

мнение Зенона [41], утверждавшего, что высшее благо — добродетель;

и мнение Аристотеля, вклю¬ чавшего в понятие высшего блага все совершенства, как телесные, так и духовные. Три этих мнения, как мне пред¬ ставляется, могут считаться истинными и согласными между собой при условии правильного их истолкования.

Ведь Аристотель, рассматривая высшее благо всей че¬ ловеческой природы в целом или, иначе говоря, то совер¬ шеннейшее благо, которое может быть достигнуто всеми людьми, был прав, включая в него все совершенства, при¬ сущие природе человека;

однако это не приносит нам ни¬ какой пользы.

Напротив, Зенон рассматривал благо, коим может обла¬ дать каждый человек в отдельности;

именно поэтому он также был совершенно прав, утверждая, что благо это со¬ стоит единственно в добродетели, ибо она одна среди благ, коими мы можем располагать, полностью зависит от нашей свободной воли. Однако он изобразил эту добродетель столь суровой и в такой мере враждебной наслаждению (уравняв при этом все пороки), что, на мой взгляд, лишь меланхоли¬ ки или же умы, полностью отрешенные от тела, могли бы стать его последователями.

Наконец, Эпикур, исследуя, в чем состоит блаженство и какова побудительная причина, или цель, к которой уст¬ ремлены наши действия, не ошибался, говоря, что это — наслаждение в общем смысле слова, или, иначе говоря, довольство духа. Ибо, хотя одно только осознание своего долга могло бы заставить нас совершать добрые дела, это, однако, не дало бы нам никакого чувства блаженства, если в результате наших поступков мы не испытали бы ника¬ кого удовольствия. Но поскольку слово «наслаждение» часто применяется к ложным удовольствиям, связанным с вытекающими из них беспокойством, досадой и сожале¬ ниями, многие посчитали, что это положение Эпикура учит пороку;

да и в самом деле, оно не возвещает нам доброде¬ тель. Однако, как в карточной игре, те, кто вытянет карту, получают выигрыш, а у тех, кому указывают на этот выиг¬ рыш, возникает желание вытянуть карту, но они не полу¬ чают выигрыша, если карта им не достается, в то время как лица, высмотревшие карту, вовсе не имеют стимула ее вытянуть, если им не известно, что за это положен выиг¬ рыш, так и добродетель, которую можно здесь приравнять к карте, будет не слишком желанна, если она предстанет нашему взору сама по себе;

удовлетворенность же — награ¬ да за добродетель — не может быть нами достигнута, если мы не идем по пути добродетели.

Вот почему, полагаю я, можно заключить, что блажен¬ ство состоит именно в удовлетворенности духа, или, иначе говоря, в общей удовлетворенности. Ведь хотя существуют виды удовлетворенности, зависящие от тела, и другие ее виды, вовсе от него не зависящие, тем не менее все они без исключения принадлежат духу;

но для того чтобы достичь прочной удовлетворенности, необходимо идти по пути до¬ бродетели, т. е. иметь сильную и твердую волю к выполне¬ нию всего, что мы почитаем наилучшим, и употреблять всю мощь нашего разума для вынесения верных суждений.

Рассмотрение того, что писал Сенека по этому поводу, я откладываю до следующего раза: письмо мое и так уже чересчур растянуто и у меня остается лишь столько места, сколько потребно для уведомления, что я остаюсь, сударыня, нижайшим и покорнейшим слугой Вашего высочества.

Декарт ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [42] Эгмонд, 1 сентября 1645 г.

[...] Поскольку в ответ на мои слова относительно бла¬ женства, целиком и полностью зависящего от свободы во¬ ли, и существующей для всех людей возможности достичь этого блаженства без какой-либо помощи извне Вы очень верно заметили, что бывают болезни, уничтожающие спо¬ собность рассуждать и тем самым — возможность для здра¬ вомыслящего ума испытывать довольство, это Ваше заме¬ чание указало мне, что написанное мной обо всех людях в целом может распространяться лишь на тех, кто свободно пользуется своим разумом и благодаря этому понимает тот путь, которого они должны держаться, дабы достичь упо¬ мянутого блаженства. Ведь не существует людей, кои не устремлялись бы к счастью, однако многим неведомо сред¬ ство его достижения, а часто телесные недомогания пре¬ пятствуют свободному проявлению нашей воли. То же са¬ мое происходит, когда мы спим, ибо величайший философ в мире не может воспрепятствовать своим дурным снам, когда его предрасполагает к ним его темперамент. Однако опыт учит, что, если нас часто посещала какая-то мысль в свободном состоянии нашего разума, она возвращается к нам и потом, какие бы недомогания ни испытывало наше тело;

так, я могу сказать, что мои сны никогда не являют мне ничего досадного и безусловно огромным преимущест¬ вом является долголетняя привычка к полному отсутствию печальных мыслей. Но лишь тогда мы можем полностью за себя отвечать, когда мы в своем уме, и утрата жизни — меньшая потеря, нежели утрата возможности располагать своим разумом. Ведь даже без религиозных поучений одна лишь естественная философия дает нашей душе надежду на более счастливое состояние после смерти, нежели то, в каком душа находится сейчас;

философия эта учит ее более всего на свете страшиться сопряженности с телом, полностью лишающей ее присущей ей свободы.

Что касается других недугов, не повреждающих пол¬ ностью наш рассудок, но лишь изменяющих наш настрой и делающих нас особенно склонными к печали, желчности или каким-то иным страстям, то, конечно, они причиняют боль, однако могут быть преодолены и способны даже да¬ вать нашей душе повод к тем большей удовлетворенности, чем труднее их победить. Подобным же образом я сужу обо всех внешних препятствиях, таких, как блеск высокого рождения, придворные церемонии, превратности, а также высокое благоволение фортуны, обычно тем более мешаю¬ щей человеку войти в роль философа, чем меньше он испы¬ тывает ее немилость. Ибо, когда нам постоянно сопутствует удача и исполнение всех желаний, мы забываем размыш¬ лять о себе, и, если впоследствии судьба наша изменяется, мы бываем тем более сражены, чем больше мы прежде ей доверялись. В общем и целом можно сказать, что не суще¬ ствует вещи, способной полностью лишить нас средств к достижению счастья, если только эта вещь не повреждает наш разум;

притом далеко не всегда самыми вредоносными являются те вещи, кои представляются на первый взгляд самыми досадными.

Однако, чтобы точно знать, каким образом каждая вещь может способствовать нашей удовлетворенности, необхо¬ димо исследовать причины, вызывающие эту последнюю, и в этом одновременно состоит главное знание, способное облегчить выработку навыка к добродетели: ведь все дея¬ ния нашей души, стяжающие нам какое-то совершенство, исполнены добродетели, и вся наша удовлетворенность состоит в одном только внутреннем сознании того, что нам предстоит обрести некое совершенство. Таким образом, мы никогда не сможем осуществить на деле никакую добро¬ детель (или, иначе говоря, поступать так, как настоятельно советует нам наш разум), не испытывая при этом удовле¬ творения и удовольствия. Но существуют удовольствия двоякого рода: одни из них присущи одному лишь уму, другие же — человеку или, иначе говоря, его уму по¬ стольку, поскольку он связан с телом;

последние, смутно являясь нашему воображению, часто кажутся гораздо бо¬ лее сильными, чем это есть на самом деле, особенно до того, как мы их обретаем, что и является источником всех зол и заблуждений человеческой жизни. Ибо, согласно правилу разума, каждое удовольствие должно было бы измеряться величием создаваемого им совершенства, и именно таким образом мы измеряем удовольствия, причины которых мы знаем. Однако часто страсть заставляет нас считать неко¬ торые вещи гораздо лучшими и более желанными, чем они есть в действительности;

в дальнейшем, когда мы за¬ трачиваем изрядную толику труда на их достижение и те¬ ряем при этом случай овладеть другими, более подлин¬ ными, благами, мы, пользуясь первыми, познаём их недо¬ статки, и отсюда проистекают сожаления, чувство презре¬ ния и раскаяние. Вот почему истинной обязанностью ра¬ зума является исследование подлинной ценности всех тех благ, приобретение которых представляется нам завися¬ щим каким-то образом от нашего поведения — дабы мы никогда не упустили случая затратить все наши усилия, чтобы попытаться доставить себе те блага, кои в действи¬ тельности наиболее желанны;

при этом, даже если судьба восстает против наших стремлений и мешает им осуще¬ ствиться, мы, по крайней мере, будем испытывать удовле¬ творение от сознания, что ничего не утратили по своей вине, и не упустим возможности пользоваться всем тем естественным блаженством, обретение коего находится в нашей власти.

К примеру, желчность способна иногда возбудить в нас столь свирепую жажду мести, что это заставляет нас усмо¬ треть большее удовольствие в наказании своего врага, не¬ жели в сохранении своей чести или жизни, и ради этой мести неразумно подвергать риску как то, так и другое.

Между тем, если разум исследует, что представляет собой благо, или совершенство, на котором основано удоволь¬ ствие, извлекаемое из мести, он не найдет ничего другого (по крайней мере когда месть не направлена на преду¬ преждение возможности причинить нам вред снова), кроме того, что месть позволяет нам вообразить себя обладаю¬ щими неким превосходством и преимуществом перед тем, кому мы отомстили. Однако часто это лишь фикция на¬ шего воображения, которая ничего не стоит в сравнении с честью или с жизнью и даже с удовлетворением от созна ния господства над своим темпераментом, когда мы воздер¬ живаемся от мести.

То же самое происходит и со всеми другими страстями:

ведь среди них нет ни одной, которая не представляла бы нам благо, к коему она устремлена, в гораздо более ярком ореоле, чем оно того заслуживает, и не заставляла бы нас воображать удовольствия гораздо более сильные — до того, как мы их получим, — нежели мы испытаем позже, когда они окажутся в нашем распоряжении. Вот почему обычно бранят наслаждение, ибо словом этим пользуются для обо¬ значения удовольствий, обманывающих нас своей видимо¬ стью и заставляющих из-за этого пренебрегать другими, гораздо более серьезными радостями, ожидание которых действует на нас менее сильно: таковыми обычно являются одни лишь радости духа. Я сказал «обычно», ибо не все духовные радости бывают похвальными, поскольку они мо¬ гут быть основаны на каком-либо ложном мнении, — на¬ пример, удовольствие, получаемое от злословья и основан¬ ное исключительно на представлении, будто мы сами заслу¬ живаем тем больше уважения, чем меньше его заслужи¬ вают другие. Такие удовольствия тоже могут обмануть нас своей видимостью, когда они сопровождаются неко¬ ей сильной страстью, как это бывает, когда мы тще¬ славны.

Однако главное различие между телесными и духов¬ ными удовольствиями заключено в том, что тело подвер¬ жено постоянной изменчивости, от которой зависят даже его сохранность и благополучие, а посему все телесные удовольствия кратковременны;

они доставляют телу кое что ему полезное в тот момент, когда оно эти удовольствия испытывает;

когда их полезное действие прекращается, исчезает и само удовольствие, тогда как духовные удоволь¬ ствия могут быть бессмертными, как сама душа, если толь¬ ко основание их столь прочно, что ни познание истины, ни какие-либо ложные убеждения его не разрушают.

Наконец, правильное использование разума для опре¬ деления своего жизненного поведения заключается лишь в бесстрастном исследовании и рассмотрении самоценности всех совершенств — как телесных, так и духовных, — кои могут быть приобретены благодаря тому или иному нашему поведению: поскольку мы обычно бываем вынуждены ли¬ шать себя одних благ, дабы обрести другие, мы могли бы всегда избирать лучшие. И поскольку телесные блага — самые ничтожные, можно в целом сказать, что без них вполне можно стать счастливым. Однако я вовсе не дер жусь взгляда, что их следует полностью презирать, ни того мнения, что надо совершенно избавиться от страстей: до¬ статочно только подчинить их разуму, и, когда мы их таким образом укрощаем, они бывают иногда тем больше полезны, чем больше им свойственны излишества. Что до меня, то я не мог бы иметь более сильной страсти, нежели та, что ведет к уважению и почитанию, кои я к Вам питаю, и за¬ ставляет меня быть, сударыня, нижайшим и покорнейшим слугой Вашего высочества.

Декарт ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [43] Эгмонд, 15 сентября 1645 г.

Милостивая государыня, Ваше высочество столь точно отметили все причины, помешавшие Сенеке ясно изложить нам свое мнение от¬ носительно высшего блага, и Вы дали себе труд столь тща¬ тельно изучить его книгу, что я опасался бы показаться докучливым, если бы продолжал здесь рассматривать по порядку все его главы, и это заставляет меня отложить ответ на вопрос, который Вам угодно было мне предло¬ жить — относительно путей укрепления своего разума для определения наилучшего образа действий во всех случаях нашей жизни. Поэтому, не затрагивая более Сенеку, я по¬ стараюсь лишь объяснить мое собственное мнение каса¬ тельно этой темы.

Мне кажется, что для постоянной наклонности к здра¬ вому суждению [44] могут требоваться лишь две вещи: одна из них — знание истины, другая же — привычка припо¬ минать это знание и считаться с ним всякий раз, когда того требуют обстоятельства. Однако, поскольку один лишь Бог в совершенстве знает все вещи, мы должны удовлетво¬ риться знанием того, что более всего нам полезно.

Среди такого рода познаний первое и главное состоит в понимании, что существует Бог, от которого зависят все вещи и совершенства которого безграничны, могущество необъятно, а повеления непреложны: это научит нас при¬ нимать как благо все, что с нами случается, ибо все это явно послано нам Богом. А поскольку истинным объектом любви является совершенство, то, когда мы возвышаем свой дух до созерцания божественного совершенства таким, каково оно есть, мы естественно обретаем столь великую склонность его любить, что извлекаем радость даже из наших печалей при мысли о том, что в нашей причастности к ним вопло¬ щается Божья воля.

Второе, что следует знать, — это природа нашей души в той мере, в какой она существует без тела и является значительно более благородным началом, способным испы¬ тывать бесконечное множество удовольствий, не находя¬ щих себе места в сей жизни: ведь подобное знание пре¬ пятствует страху смерти и настолько уничтожает нашу привязанность ко всему мирскому, что мы начинаем с пре¬ зрением смотреть на все дары, коими владеет фортуна.

Для этой цели настолько важно достойное суждение относительно божественных дел, что в 3-й книге моих «Первоначал» я попытался объяснить следующее: если представлять себе, что за пределами небес нет ничего, кро¬ ме воображаемого пространства, и что все эти небеса соз¬ даны лишь ради Земли, а Земля — ради человека, такие представления склоняют к мысли, что Земля есть наше главное обиталище, а эта жизнь — наше высшее благо;

при этом вместо познания наших истинных совершенств мы приписываем другим тварям несовершенства, им не присущие, дабы над ними возвыситься, и, впадая в дерз¬ кое предубеждение, притязаем на роль советников Бога, разделяющих с ним обязанность управлять миром, что не¬ сет с собой бесчисленные пустые беспокойства и досадные разногласия.

Познав, таким образом, благость Бога, бессмертие на¬ ших душ и величие универсума, мы с большой пользой для себя, как мне кажется, должны усвоить еще одну истину, а именно: хотя каждый из нас представляет собой особую личность, интересы которой, следовательно, некоторым образом отличны от интересов всех остальных людей, мы должны все же подумать о том, что нам не дано существо¬ вать в одиночку и что на самом деле каждый из нас — ча¬ стица универсума и — более того — одна из частиц данной земли, данного государства, данною общества и данной семьи, с которой мы связаны единым местопребыванием, общей присягой, а также по рождению. Притом всегда сле¬ дует предпочитать интересы целого, частью коего мы явля¬ емся, своим собственным, личным;

однако надо соблюдать определенную меру и сдержанность, ибо было бы ошибкой подвергать себя большому несчастью с целью доставить лишь малое благо своим родным или своей стране;

в слу¬ чае когда человек один стоит большего, нежели все осталь¬ ные жители его города, вместе взятые, для него было бы неразумным стремиться к погибели ради спасения прочих.

Но если мы будем примерять все вещи к самим себе, мы не побоимся сильно повредить другим людям, когда захотим извлечь из этих вещей какое-то небольшое преимущество для себя, и тогда мы лишим себя всяких истинных друже¬ ских чувств, всякой верности и вообще какой бы то ни было добродетели. В то же время, рассматривая себя как частицу общества, мы обретаем удовольствие совершать благие дела в пользу целого мира и при этом не опасаемся посвятить свою жизнь служению другому лицу, когда к этому пред¬ ставляется случай;

мы даже предпочитаем погубить свою душу, если это может спасти других. Подобное соображе¬ ние является источником и началом всех самых героиче¬ ских деяний, кои когда-либо свершаются людьми, ибо что до тех, кто идет на смерть из тщеславия и надежды стяжать этим похвалу или по глупости, так как не чует опасности, то, мне кажется, они более достойны жалости, нежели уважения. Но когда кто-то подвергает себя смертельной опасности, считая, что в этом состоит его долг, или когда он терпит какое-то иное зло, дабы извлечь из этого благо для других людей, — пусть даже он сознательно и не при¬ нимает в соображение причину своего поступка, состоя¬ щую в том, что он большим обязан обществу, частицей которого является, нежели самому себе как частному лицу, — тем не менее он делает свое дело под влиянием тако¬ го соображения, смутно бродящего в его мыслях. Сообра¬ жение это естественно возникает у нас, когда мы надлежа¬ щим образом познаём и любим Бога: ведь тогда, полностью полагаясь на волю Божью, мы отрекаемся от личных своих интересов и единственной нашей страстью остается стрем¬ ление быть угодным Богу;

вследствие этого мы обретаем духовное довольство и удовлетворенность — вещи несрав¬ ненно более ценные, чем все маленькие преходящие радо¬ сти, зависящие от чувств.

Помимо этих истин, относящихся в целом ко всем на¬ шим действиям, следует также знать некоторое число дру¬ гих, в частности касающихся каждой из них. Главными здесь мне кажутся положения, отмеченные мною в моем последнем письме, а именно, что все наши страсти являют нам блага, к поискам которых они нас подстрекают, несрав¬ ненно более ценными, чем то есть на самом деле, а также что телесные удовольствия никогда не бывают столь дли¬ тельными, как духовные, ни также столь сильными, когда мы их обретаем, как они представляются нам, пока мы их жаждем. Мы должны крепко-накрепко это заметить, дабы, когда нас возбуждает, как мы это чувствуем, какая-то страсть, мы воздерживались от суждения вплоть до мо¬ мента, когда наша страсть утихнет;

при этом мы не должны также давать благам этого мира обмануть нас своей ложной видимостью.

Ко всему этому мне нечего добавить, разве лишь что необходимо также изучить все особенности нравов той местности, где мы живем, дабы понять, насколько им надо следовать. И даже если мы не сможем получить полностью достоверные доказательства, мы тем не менее должны вой¬ ти в курс дела и усвоить наиболее правдоподобные, с нашей точки зрения, мнения, относящиеся к принятым обычаям, дабы не испытывать нерешительности во всех случаях, когда от нас потребуются активные действия. Ведь и сама нерешительность может быть причиной раскаяния и сожа¬ лений.

Наконец, выше я сказал, что помимо познания истины для постоянной склонности к здравому суждению требу¬ ется также навык. Ведь поскольку мы не можем постоянно уделять внимание чему-то одному, то, сколь бы ясными и очевидными ни были основания, убедившие нас ранее в какой-то истине, нас в дальнейшем может отвратить от веры в нее некая ложная видимость, если только мы вслед¬ ствие долгих и частых размышлений не запечатлеем дан¬ ную истину в нашем сознании настолько, что это перей¬ дет в стойкую привычку. Именно в этом смысле верно школьное утверждение, гласящее, что добродетели суть наши навыки: в самом деле, теоретически нам обычно до¬ стает понимания того, что следует делать, но именно лишь теоретически, а не на практике, или, иначе говоря, нам часто недостает прочного навыка, заставляющего нас ве¬ рить в данную истину. Таким образом, тем, что, исследуя здесь эти истины, я одновременно укрепляю в себе при¬ вычку к ним, я особенно обязан Вашему высочеству, разре¬ шающему мне эти поучения, и я почитаю наилучшим упо¬ треблением моего досуга эту возможность засвидетельство¬ вать Вам, что являюсь, сударыня, нижайшим и покорней¬ шим слугой Вашего высочества.

Декарт ЕЛИЗАВЕТА - ДЕКАРТУ [45] [Рисвик], 30 сентября [1645 г.] Господин Декарт, хотя Ваши соображения по поводу мнений Сенеки относи¬ тельно высшего блага доставили мне чтение более полезное, нежели я могла бы ожидать от этого моего руководителя, я вовсе не досадую на то, что могу изменить эти мнения благодаря необходимым истинам, помогающим укреплять рассудок (entendement), ради умения различать наилуч¬ шее во всех делах нашей жизни — но не досадую лишь при условии, что Вы добавите к этому разъяснение полезности предложенных Вами познаний, которого требует моя не¬ понятливость.

Познание бытия Бога и его атрибутов может дать нам утешение в тех наших бедах, что проистекают из обычного хода природы и из установленного в ней Богом порядка — таких, как потеря имущества из-за бурь, здоровья — по причине заразы, носящейся в воздухе, или друзей — в ре¬ зультате смерти;

однако это познание не объясняет зла, причиняемого нам людьми, чья воля представляется нам совершенно свободной, и одна только вера может нас убе¬ дить в том, что Бог озабочен руководством человеческими волеизъявлениями и что он предопределил судьбу каждого из нас еще до сотворения мира.

Бессмертие души и знание того, что душа наша зна¬ чительно благороднее нашего тела, способны заставить нас искать смерти, а также ее презирать, ибо нельзя сомне¬ ваться в том, что будущая наша жизнь, лишенная болез¬ ней и телесных страстей, окажется более счастливой. И я поражена, что люди, уверявшие, будто они убежде¬ ны в этой истине, но жившие без богооткровенного зако¬ на, предпочитали горестную жизнь преимуществам смерти.

Огромная протяженность универсума, показанная Ва¬ ми в третьей книге Ваших «Первоначал», отвращает наши привязанности от того, что мы в нем усматриваем;

но она также отделяет частное провидение, являющееся основой теологии, от нашей идеи Бога.

Соображение, что мы — часть универсума, из чего мы должны стараться извлечь для себя преимущества, безу¬ словно, является источником благородных поступков;

но я усматриваю большие трудности в условиях, которые Вы при этом предписываете. Как соразмерить несчастья, кото¬ рые мы взваливаем на себя ради общества, с должен¬ ствующим проистекать из этого благом без того, чтобы это зло казалось нам тем большим, чем отчетливей представля¬ ется нам его идея? И каким правилом должны мы руко¬ водствоваться для сравнения столь по-разному известных нам вещей, как наши собственные заслуги и заслуги тех, с кем мы живем? Заносчивая натура всегда перетянет чашу весов, тогда как скромный человек оценит себя ниже своих заслуг.

Дабы извлечь пользу из частных истин, о которых Вы пишете, необходимо точно знать все страсти и интересы, большинство из которых неощутимы. Наблюдая обычаи страны, в коей мы обитаем, мы обнаруживаем иногда весь¬ ма неразумные нравы, которым, однако, необходимо следо¬ вать, дабы избежать еще больших неполадок.

С тех пор как я здесь нахожусь, я набралась довольно горького опыта: я ведь хотела извлечь пользу из деревен¬ ского образа жизни для досуга, посвященного научным за¬ нятиям, а между тем я нахожу здесь несравненно меньше для этого времени, чем в Гааге, из-за докук со стороны людей, которым нечего делать;

и хотя было бы совсем бес¬ полезно лишать себя реальных благ ради того, чтобы дать этим людям воображаемые, я связана необходимостью уступать бесцеремонным законам вежливости, заведенным для того, чтобы я не наживала врагов. [...] Всегда готовая к Вашим услугам, Елизавета ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [46] Эгмонд, 6 октября 1645 г.

Милостивая государыня, временами я сам перед собою ставил вопрос: быть мо¬ жет, лучше оставаться веселым и довольным, воображая блага, коими мы располагаем, более ценными и значитель¬ ными, чем они есть на самом деле, и не ведая или не при¬ нимая во внимание те блага, коих нам недостает, нежели вдаваться в углубленное исследование и познание ради выяснения подлинной ценности тех и других, впадая при этом в печаль. Если бы я думал, что высшим благом явля¬ ется радость, я бы не сомневался в том, что любой ценой надо стремиться к радости, и одобрял дикость людей, пы¬ тающихся утопить свои огорчения в вине или приглушить их курением табака. Но я разумею, с одной стороны, выс¬ шее благо, состоящее в упражнении добродетели, или, что то же самое, в обладании всеми благами, приобретение ко¬ торых зависит от нашей свободной воли, а с другой — то довольство духа, которое вытекает из такого приобретения.

Вот почему, считая знание истины большим совершен¬ ством, чем неведение, — даже если знание это направлено к нашей невыгоде — я признаю, что испытывать радость не так важно, как обладать большими знаниями. Таким обра¬ зом, высшая степень веселости далеко не всегда означает высшую удовлетворенность нашего духа;

напротив, вели¬ кие радости обычно сдержанны и серьезны, и лишь посред¬ ственные, преходящие удовольствия сопровождаются сме¬ хом. Поэтому-то я вовсе не одобряю, когда кто-либо, питаясь иллюзиями, старается себя обмануть: ведь все проистекающие из этого удовольствия задевают лишь по¬ верхность нашей души, испытывающей между тем вну¬ треннюю горечь от сознания их ложности. И хотя, может статься, постоянные развлечения мешают ей хоть на миг сосредоточиться на горьких мыслях, она не достигнет та¬ ким путем блаженства, о котором здесь идет речь, посколь¬ ку последнее по необходимости зависит от нашего поведе¬ ния, а вышеупомянутое состояние — лишь дело случая.

Но так как можно иметь различные соображения, равно истинные, одни из которых содействуют нашей удовлетво¬ ренности, другие же, наоборот, ей препятствуют, мне пред¬ ставляется, что благоразумие требует от нас придержи¬ ваться главным образом тех, что помогают нам испытывать довольство;

более того, поскольку почти все вещи на свете таковы, что их можно рассматривать с точки зрения их благости и одновременно с иной точки зрения, позволяю¬ щей отметить их недостатки, я полагаю, если мы где-то должны проявлять сноровку, то главным образом для того, чтобы суметь распознать привходящие обстоятельства, помогающие нам усматривать для себя в этих вещах наи¬ высшую пользу;

однако при этом мы должны избегать ошибок.

Таким образом, поскольку Ваше высочество понимает причины, по которым Вы могли располагать гораздо более обширным досугом для воспитания своего разума, чем по¬ давляющее большинство Ваших сверстниц, если Вам угодно будет также подумать о том, насколько лучше Вы восполь¬ зовались своим досугом, нежели эти последние, я уверен, у Вас будет повод испытать удовлетворение. При этом я не вижу, почему вы предпочитаете сравнивать себя с ними и тем давать себе повод для сетований, в то время как подоб¬ ное сравнение может принести Вам только удовлетворен¬ ность. Ведь по природе мы устроены так, что ум наш нуж¬ дается в больших передышках, дабы иметь возможность с пользой употребить какие-то моменты на поиски истины;

если бы он чрезмерно предавался исследованиям, он скорее пресытился бы, нежели просветился;

поэтому мы должны сравнивать время, которое мы можем использовать для своего образования, не с количеством часов, коими мы рас¬ полагаем для собственного досуга, но скорее, как мне ка жется, с тем временем, которое обычно затрачивают на это другие, дабы установить предел, как правило положенный человеческому уму.

[...] Я уже изложил в моем последнем письме свое мне¬ ние касательно вопроса, предложенного Вашим высочест¬ вом, а именно, не более ли правы люди, соотносящие все с самими собой, нежели те, кто принимает мученичество за других. Ведь, если бы мы думали только о нас самих, мы могли бы пользоваться лишь теми благами, кои рас¬ пространяются на нас как на частных лиц, в то время как, рассматривая себя в качестве частицы некоей другой кор¬ порации, мы становимся причастны благам, присущим этой последней, не лишаясь при этом ни одного из благ, принадлежащих нам лично. В отношении зол дело обстоит иначе: ведь философия учит, что зло не содержит в себе никакой реальности, но одно только лишение, и, когда мы огорчаемся из-за зла, выпадающего на долю наших дру¬ зей, мы тем самым вовсе не разделяем ущерба, составля¬ ющего данное зло;

какую бы печаль и боль мы ни испыты¬ вали в подобной ситуации, она никогда не может быть столь же сильной, как внутренняя удовлетворенность, постоянно сопровождающая добрые дела, особенно те, что вытекают из чистой любви к ближнему, которую мы никак не относим к самим себе, иначе говоря, когда речь идет о христианской добродетели, именуемой милосердием. Таким образом, да¬ же стеная и испытывая сильную боль, можно чувствовать большее удовольствие, нежели предаваясь отдыху и ве¬ селью.

Легко доказать, что душевная радость, в коей заключено блаженство, не является нераздельной с весельем и телес¬ ным покоем: этому учат как трагедии, доставляющие нам тем большее удовольствие, чем более они возбуждают нашу печаль, так и телесные упражнения — например, охота, игра в лапту и т. п., — кои не лишены приятности, хоть они и очень трудны;

часто даже бывает, что именно труд и уто¬ мление увеличивают нашу радость. Причина же удовле¬ творенности, испытываемой душой во время таких упра¬ жнений, состоит в том, что они показывают ей силу, лов¬ кость или какое-то иное совершенство тела, с коим она сопряжена;

та же удовлетворенность, которую она испыты¬ вает, плача во время представления какого-нибудь жало¬ стного или мрачного театрального действа, проистекает главным образом от того, что ей мнится, будто она совер¬ шает некий добродетельный поступок, сочувствуя стражду¬ щим;

вообще же она радуется, ощущая в себе волнение страстей, какой бы природы эти страсти ни были, — при условии, что она остается их госпожой и повелительницей.

Однако мне надо более детально исследовать указанные страсти, дабы иметь возможность их определить;

это мне будет легче сделать здесь, чем в письме к какому-либо дру¬ гому лицу;

ведь Ваше высочество уже дали себе труд про¬ честь набросанный мною ранее трактат, касающийся при¬ роды животных [47], и Вам уже известна моя концепция формирования различных впечатлений в их мозгу: одни из этих впечатлений формируются внешними объектами, приводящими в движение чувства, другие — внутренними состояниями тела или следами прежних впечатлений, сохра¬ нившимися в памяти, либо также возбуждением исходя¬ щих от сердца животных духов или — у человека — воз¬ действием души, имеющей некоторую власть изменять впе¬ чатления, заложенные в мозгу, как и, наоборот, эти впе¬ чатления способны возбудить в душе мысли, совершенно не зависящие от ее воли. Вследствие этого в целом можно именовать страстями все мысли, возбужденные в душе подобным образом — без участия воли, а следовательно, и без какого бы то ни было волеизъявления, путем одних только впечатлений, заложенных в мозгу, — ибо все, что не является действием, есть не что иное, как страсть. Одна¬ ко обычно это наименование привязывают к мыслям, выз¬ ванным неким частным возбуждением животных духов.

Ибо впечатления, проистекающие от внешних объектов или от внутреннего состояния тела, — такие, как восприятие красок, запахов, звуков, голод, жажда, тоска и т. п., — име¬ нуются ощущениями, одни — внешними, другие — вну¬ тренними. Те же, которые зависят лишь от того, что пред¬ шествующие впечатления оставили свой след в нашей па¬ мяти, или от обычного возбуждения животных духов, суть не что иное, как грёзы — являются ли они нам во сне или в состоянии бодрствования, — и душа наша лениво устре¬ мляется вслед за впечатлениями, хранящимися в мозгу, не будучи к этому предопределена никакими собственными побуждениями. Но когда она пользуется своей волей, дабы отдаться какой-то мысли, которая не только постигается умом, но и является плодом воображения, мысль эта про¬ изводит новое впечатление в нашем мозгу, и это уже не просто страсть души, но некое действие, именуемое вообра¬ жением в собственном смысле этого слова. Наконец, когда обычное течение [животных] духов таково, что оно вообще возбуждает печальные, или веселые, или какие-то другие им подобные мысли, это относится не к страсти, но лишь к характеру или настрою того, в ком эти мысли возбужде¬ ны, и тогда говорят, что один человек — печального нрава, другой — веселого и т. д. Таким образом, остаются мысли, проистекающие от какого-то особого возбуждения духов, результат которого ощущается как бы в самой душе, и это-то именуется страстями в собственном смысле слова.

Верно и то, что у нас почти никогда не бывает страстей, которые не зависели бы сразу от нескольких причин, толь¬ ко что разобранных мною;

но именуют их по той из причин, которая является главной или которую более всех при¬ знают. Поэтому многие смешивают чувство скорби со стра¬ стной тоской или ощущение от щекотки со страстным чув¬ ством, которое они именуют также вожделением или на¬ слаждением, а ощущения голода или жажды — с жаждой еды или питья, являющейся страстью: ведь обычно при¬ чины, вызывающие печаль, вместе с тем возбуждают и [животные] духи таким образом, что это ведет к возбужде¬ нию тоски, а те, что вызывают ощущение щекотки, возбу¬ ждают наши духи таким образом, что это ведет к возбу¬ ждению радости — и так во всех прочих случаях.

Иногда также смешивают наклонности или привычки, располагающие к какой-либо страсти, с самой страстью, а между тем это легко различить. Ведь, к примеру, когда в городе говорят, что враги собираются его осадить, первое суждение, выносимое жителями относительно зла, которое их ожидает, есть действие их души, а вовсе не страсть.

И хотя это суждение высказывается многими, они вовсе не все одинаковым образом возбуждены, но одни больше, другие меньше — в соответствии с присущей им большей или меньшей наклонностью предаваться страху. До того как душа испытает волнение, в коем одном только и состоит страсть, надо, чтобы она вынесла это суждение или, по крайней мере, чтобы без всякого суждения она поняла опасность и запечатлела этот образ в мозгу (что происходит в силу другого действия, именуемого воображением), а также чтобы при помощи того же самого средства она по¬ будила духи, текущие от мозга по нервам в мышцы, влиться в те из них, что служат сужению пор нашего сердца, а это в свою очередь замедляет циркуляцию нашей крови. В ре¬ зультате все сердце становится вялым, холодным и тре¬ пещущим, и новые духи, исходящие от него в направлении мозга, возбуждаются таким образом, что не могут содей¬ ствовать формированию в нем иных образов, кроме тех, что вызывают в душе страстное чувство страха: все эти про¬ цессы протекают в такой близости друг от друга, что они представляются нам единым действием. И при возникно¬ вении других страстей происходит некое частное возбу¬ ждение духов, исходящих от сердца.

Вот то, что я задумал уже восемь дней тому назад на¬ писать Вашему высочеству, причем в мое намерение вхо¬ дило добавить к этому отдельное объяснение всех стра¬ стей;

но, столкнувшись с затруднением при их перечисле¬ нии, я был вынужден отпустить курьера без моего письма;

получив между тем письмо, коим удостоили меня Ваше высочество [48], я имел новый повод для ответа, обязываю¬ щий меня отложить до другого случая вышеупомянутое исследование страстей, дабы здесь отметить, что все доводы в пользу существования Бога и того, что он есть первая и незыблемая причина всех следствий, не зависящих от свободного выбора человека, как мне кажется, доказывают таким же образом, что он — причина и всех тех следствий, какие от этого выбора зависят. Ведь нельзя доказать, что он существует, если только не рассматривать его как в высшей степени совершенное бытие;

а бытие это не было бы в выс¬ шей степени совершенным, если бы в мере происходило что-либо, что от него не полностью зависит. Правда, только вера учит нас тому, что такое благодать, с помощью которой Бог поднимает нас на вершину сверхъестественного бла¬ женства;

но достаточно одной лишь философии для позна¬ ния, что никакая, даже самая ничтожная, мысль не может прийти на ум человеку без того, чтобы Бог хотел и пожелал этого от века. А различение между всеобщими и частными причинами, проводимое в школах [49], здесь совсем ни при чем: ведь то, что, к примеру, заставляет солнце, являю¬ щееся всеобщей причиной существования всех цветов, не быть одновременно причиной отличия тюльпанов от роз, есть зависимость произрастания этих цветов и от некото¬ рых других, частных, причин, не подчиняющихся этой все¬ общей причине;

однако Бог является всеобщей причиной в таком смысле, что одновременно он является и тотальной причиной универсума;

таким образом, ничто не может произойти без его на то воли.

Верно, что понимание бессмертия души и тех бла¬ женств, кои она способна испытывать вне этой жизни, мо¬ жет дать повод тем, кто устал от жизни, желать из нее уйти — если бы они были уверены в том, что в будущем им достанутся все эти блаженства;

однако нет никаких осно¬ ваний быть в этом уверенным, и лишь сложная философия Гегесия (чья книга была запрещена Птолемеем, потому что многие, прочтя ее, кончали жизнь самоубийством) [50] стре мится доказать, что земная жизнь исполнена зла;

истинная же философия, совсем напротив, учит, что даже среди са¬ мых печальных событий и тягостных горестей можно все таки жить в состоянии удовлетворенности, если только умело пользоваться своим разумом.

Что касается обширности универсума, то я не понимаю, почему, усматривая ее, мы должны склоняться к отделению частного провидения от той идеи, кою мы имеем о Боге:

ведь Бог — это совсем иное понятие в сравнении с конеч¬ ными силами;

последние могут быть исчерпаны, и мы, видя, как они используются для достижения многих вели¬ ких свершений, вправе считать неправдоподобным, чтобы их хватило также и на незначительные свершения;

однако, чем более великими мы почитаем деяния Бога, тем скорее замечаем безграничность его мощи, и, чем более она ста¬ новится нам понятной, тем сильнее мы бываем уверены, что она распространяется даже на самые частные поступки людей.

Я не думаю также, что под тем частным божественным провидением, которое Ваше высочество именует основой теологии, Вы подразумеваете некие перемены, случающие¬ ся в велениях Бога по поводу действий, зависящих от нашей свободной воли. Ведь теология вовсе не допускает таких перемен;

и когда она обязывает нас молиться Богу, то это вовсе не для того, чтобы мы сообщали Богу о своих нуждах или пытались умолить его изменить что-либо в том порядке вещей, который он установил от века своим провидением:

то и другое было бы кощунством;

молитва служит лишь тому, чтобы мы могли получить для себя блага, от века учрежденные им, как ответ на наши мольбы. Я полагаю, что в этом согласны между собой все теологи, даже арми ниане [51], которые, по-видимому, более всех уповают на свободную волю.

Я признаю, что трудно точно измерить, до какого пре¬ дела разум повелевает нам интересоваться общественными делами;

однако это не такой вопрос, в котором надо быть чересчур точным: достаточно удовлетворять требованиям своей совести, и можно многое здесь поставить в зависи¬ мость от своих склонностей. Ибо Бог установил такой по¬ рядок вещей и связал людей столь тесной общностью, что, даже если бы каждый соотносил все вещи лишь с самим собой и не проявлял никакого милосердия к другим людям, он все равно обычно не упускал бы случая хлопотать о них, насколько это в его власти, если только ему свойст¬ венно благоразумие и особенно если он живет во времена неиспорченных нравов. А кроме того, поскольку делать добро другим — вещь значительно более возвышенная и похвальная, нежели забота лишь о самом себе, наиболее возвышенные души имеют к этому наивысшую склонность и меньше всего значения придают своему собственному благосостоянию. Лишь слабые и низменные натуры чтут самих себя превыше своих заслуг;

они напоминают те со¬ суды скудельные, кои можно заполнить всего тремя ка¬ плями. Я знаю, что Ваше высочество не принадлежит к их числу, и, в то время как эти низкие души можно побудить заботиться о другом человеке лишь при условии, что они извлекут из этого пользу для себя, в интересах Вашего высочества следует заметить, что Вы не сможете в течение долгого времени быть полезной любимым людям, если бу¬ дете небрежно относиться к себе самой, и потому я прошу Вас заботиться о своем здоровье.

Все это делает меня, сударыня, нижайшим и покорней¬ шим слугой Вашего высочества.

Декарт ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [52] Эгмонд, 3 ноября 1645 г.

[...] Я, конечно, признаю, что трагедийная скорбь не доставляла бы нам удовольствия — как это обычно быва¬ е т, — если бы мы опасались, что она примет крайние формы и принесет нам недомогание. Но так как я сказал, что суще¬ ствуют страсти, кои бывают тем полезнее, чем более край¬ ние формы они принимают, я хотел здесь говорить лишь о тех, которые носят абсолютно благой характер;

об этом свидетельствует мое добавление, что страсти должны быть подчинены разуму. Ведь существуют два рода крайностей:

одни из них, изменяя природу вещи и превращая ее из благой в плохую, мешают нам подчинять ее разуму;

другие же, лишь усиливая меру ее благости, только превращают ее из благой в еще лучшую. Так, дерзость оказывается преуве¬ личением отваги лишь в том случае, если она переходит границы разума;

но если она остается в их пределах, она может иметь своим следствием другое преувеличение, со¬ стоящее в полном отсутствии какой бы то ни было нереши¬ тельности или страха.

[...] Что же до свободы воли (libre arbitre), я признаю, что, соотнося ее мысленно лишь с нами самими, мы не мо¬ жем не считать ее независимой;

но когда мы думаем о без¬ граничном могуществе Бога, мы не можем не верить, что от него зависят все вещи, а следовательно, и наша свободная воля не является здесь исключением. Ведь она заключает в себе следующее словесное противоречие. Бог создал при¬ роду человека такой, что волеизъявления людей не зависят от его воли;

а это все равно что сказать, будто его могуще¬ ство одновременно безгранично и имеет границы: имеет их, потому что существует нечто от него совсем не зависящее, и не имеет их, ибо он сумел создать нечто от него не зави¬ сящее. Но как познание бытия Бога не должно лишать нас уверенности в свободе своей воли, поскольку мы убежда¬ емся в ней на опыте и ее чувствуем, так и познание нашей свободы воли не должно нас заставлять сомневаться в су¬ ществовании Бога. Ведь испытываемая нами на опыте не¬ зависимость, делающая наши поступки похвальными или же достойными порицания, вовсе не является несовмести¬ мой с зависимостью, которая имеет иную природу, согласно коей все подчинено Богу.

Что касается состояния души в загробной жизни, то здесь я обладаю гораздо меньшими познаниями, чем г-н Дигби [53];

ибо, оставляя в стороне то, чему нас здесь учит вера, я признаю, что в свете одного лишь естественного разума мы можем строить какие угодно догадки в свою пользу и питать благие надежды, но не можем располагать даже тенью уверенности. А поскольку тот же естественный разум учит нас, что в этой жизни у нас гораздо больше благ, нежели несчастий, и что нам не следует оставлять надежное состояние ради ненадежного, он тем самым пока¬ зывает нам, что мы поистине не должны бояться смерти, но не должны также нарочно ее искать.

Мне нет нужды отвечать на возражение, кое мне могут сделать теологи по поводу обширных размеров, приписы¬ ваемых мной универсуму, поскольку Ваше высочество уже дали за меня этот ответ. Добавлю только, что если эта об¬ ширность могла бы сделать менее достоверными таинства нашей религии, то и размеры, приписываемые астроно¬ мами во все времена небесам, могли бы послужить тому же, ибо они рассматривали их как столь великие, что Земля в сравнении с ними представлялась всего лишь точкой;

а между тем никто против этого не возражал.

Наконец, я не сомневаюсь, что, будь благоразумие го¬ сподином события, Ваше высочество не исчерпали бы свои силы в задуманных Вами предприятиях;

но тогда сле¬ довало бы, что все люди без изъятия должны быть абсо¬ лютно мудры, дабы, зная, что им надлежит делать, они могли быть уверены в том, что они еовершат. Или же сле довало хотя бы знать настрой тех, с кем надо решать какие то дела;

и все же этого было бы недостаточно, если учесть, что они, кроме того, располагают свободной волей, побуж¬ дения которой известны одному только Богу. А из-за того что мы обычно судим о будущих поступках других на осно¬ вании того, что хотелось бы сделать самим на их месте, часто случается, что пошлые и посредственные умы, будучи подобны тем, с которыми они имеют дело, лучше проникают в их замыслы и легче добиваются успеха в своих начинаниях, нежели умы самые возвышенные, кои, имея дело лишь с теми, кто стоит неизмеримо ниже их по своим познаниям и рассудку, судят иначе, чем они, о делах. [...] ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [54] Эгмонд, январь 1646 г.

Милостивая государыня, я не могу отрицать, что был поражен, узнав, что Ваше высочество имели неприятности, вплоть до ущерба здоровью, из-за дела, которое большин¬ ство людей сочли бы благим [55], а множество сильных дово¬ дов может сделать извинительным в отношении других лиц. Ведь все представители религии, к которой я при¬ надлежу (составляющие в Европе несомненное большин¬ ство), вынуждены это одобрять, пусть они и усматривают здесь обстоятельства и мотивы, явно заслуживающие осу¬ ждения;

мы ведь верим, что Бог пользуется различными средствами для привлечения к себе наших душ, и одним из таких средств является уход в монастырь с недобрым наме¬ рением лица, которое впоследствии ведет там святую жизнь. Тем, кто принадлежит к другой вере, если они го¬ ворят об этом дурно, можно извинить их суждение, ибо, как и во всех прочих случаях, где существуют различные пар¬ тии, немыслимо угодить одним, не вызвав недовольства у других. Подумай они о том, что не принадлежали бы к своей религии, если бы они либо их отцы или деды не оста¬ вили римско-католической церкви, у них не было бы повода насмехаться и называть изменниками тех, кто расстается с их верой.

[...] Перехожу к вопросу, который Ваше высочество задали относительно свободной воли, зависимость и сво¬ боду которой я попытаюсь объяснить путем сравнения.

Если какой-то король, запретивший дуэли, с высокой сте¬ пенью уверенности знает, что два дворянина его королев¬ ства, живущие в разных городах, находятся между собою в ссоре, причем они настолько восстановлены друг против друга, что нет той силы, которая помешала бы им сра¬ зиться, коль скоро они встретятся, — если, говорю я, этот король дает одному из них поручение отправиться в опре¬ деленный день в город, где проживает другой, или этому другому дает поручение в определенный день отправиться туда, где находится первый, он отлично знает, что встреча их неизбежна, как неизбежна и их дуэль, и что, таким обра¬ зом, они нарушат его запрет. Однако он вовсе их к этому не принуждает: и его знание обстоятельств, и даже его воля, направленная на то, чтобы предопределить эти обсто¬ ятельства таким образом, не препятствуют тому, что, когда они встретятся, они будут сражаться так же добровольно и свободно, как это было бы в том случае, если бы он ничего об этом не знал. Вдобавок им мог представиться другой случай для встречи;

таким образом, справедливо будет по¬ карать их за нарушение его запрета. Но то, что некий король может в данном случае предпринять относительно некоторых волеизъявлений и их следствий, Бог, обладаю¬ щий безграничным предвидением и могуществом, безоши¬ бочно предпринимает в отношении всех произволений лю¬ дей. И до того, как он послал нас в этот мир, он точно знал, каковы будут все побуждения нашей воли: ведь он сам их в нас вложил и он же распределил все вещи, находящиеся вне нас, заставив те или иные объекты являться нашим чувствам в определенное время и предопределив такую, а не иную реакцию на эти объекты нашей свободной воли;

так он пожелал, однако он не пожелал тем самым ее огра¬ ничить. И подобно тому как у вышеназванного короля можно обнаружить две различные ступени воли — одну, заставившую его желать сражения между двумя этими дво¬ рянами — ибо он сделал так, чтобы они встретились, — и другую, в силу которой он этого не желал, поскольку он запретил дуэли, так теологи и у Бога различают абсолют¬ ную и независимую волю, благодаря которой он желает, чтобы все вещи происходили так, как они и происходят, и другую волю, относительную, соотносящуюся с заслу¬ гами и провинностями людей и повелевающую покорность его законам.

Мне необходимо здесь различать также два рода благ, дабы согласовать то, что я написал ранее (а именно, что в этой жизни нам всегда выпадает на долю больше благ, нежели несчастий), с возражением Вашего высочества по поводу всех жизненных неприятностей. Когда мы рассма¬ триваем идею блага с целью сделать ее руководящим пра¬ вилом нашего поведения, мы принимаем за благо все то совершенство, которое может быть присуще вещи, именуе¬ мой благой, и сравниваем его с прямой линией — един¬ ственной среди бесчисленных кривых, с которыми мы сопо¬ ставляем зло. Именно в этом смысле философы обычно говорят, что bonum est ex integra causa, malum ex quovis defectu [56]. Но когда мы рассматриваем блага и то дурное, что может содержаться в той же самой вещи, дабы оценить все это по достоинству, как я это сделал, говоря о ценности, придаваемой нами сей жизни, — мы принимаем за благо все то, что дает нам здесь некоторое благополучие, злом же мы именуем лишь вещи, приносящие нам неприятности;

при этом другие содержащиеся в них изъяны мы попросту не учитываем. Так, к примеру, когда кому-нибудь предла¬ гают какую-то службу, он рассматривает, с одной стороны, почести и выгоды, которые из нее последуют, как блага, а с другой стороны, учитывает ее тяготы, опасности, потерю времени и другие подобные вещи как неизбежное зло;

срав¬ нивая это зло с этими благами с точки зрения того, на¬ сколько они перевесят зло, он принимает предложенную службу или отвергает. Но меня заставило сказать, в этом последнем смысле, что в сей жизни нам на долю выпадает всегда больше благ, нежели горя, как раз то, что я придаю малое значение (как, по моему мнению, мы все должны делать) всем внешним по отношению к нам объектам, кото¬ рые совершенно не зависят от нашей свободной воли, в сравнении с теми, что от нее зависят: эти последние мы всегда можем сделать благими, если мы умеем ими пра¬ вильно пользоваться, и мы можем с их помощью воспрепят¬ ствовать приходящему к нам извне злу — как бы велико оно ни было — влиять на наши души больше, нежели та печаль, которую в них возбуждают комедианты, когда они пред¬ ставляют нам мрачные происшествия;

правда, я признаю, что для достижения подобного состояния надо быть силь¬ ным философом. Но в то же время я верю, что даже те, кто дает своим страстям сильно себя увлекать, в глубине души считают, что эта жизнь несет нам больше благ, нежели горя, хотя сами для себя они этого и не замечают: ведь если им и случается иногда призывать к себе смерть — под влиянием сильной печали, — то лишь с целью облег¬ чить таким образом свое бремя, как об этом пишется в басне, но они вовсе не стремятся на самом деле к утрате жизни;

а если и есть некоторые, желающие ее действитель¬ но утратить и кончающие ее самоубийством, то происхо¬ дит это в силу ошибки их разума, а вовсе не благодаря здравому рассуждению или мнению, заложенному в них самою природой, которая в действительности повелевает ставить блага этой жизни выше страха перед ее злом.

Основание, заставляющее меня считать, что люди, де¬ лающие все исключительно в своих личных интересах, должны не меньше остальных трудиться в пользу другого человека и стараться, насколько это в их силах, всем до¬ ставлять удовольствие, если только они хотят сохранить благоразумие, состоит в том, что мы видим обычно, как лица, считающиеся всегда готовыми доставить другим удовольствие, получают взамен множество добрых услуг от других, даже от тех, которых они ни к чему не обязывали, причем они не получали бы этих услуг, если бы люди ду¬ мали, что они настроены по-иному и что тяготы, несомые ими ради того, чтобы доставить другим удовольствие, во¬ все не столь велики, сколь преимущества, извлекаемые ими из дружбы с лицами, которые их знают. Ведь от нас ожи¬ дают лишь тех услуг, какие мы способны оказать с удоб¬ ством для себя, и мы от других ожидаем не большего;

од¬ нако часто случается, что услуга, немногого стоящая кому то, приносит нам немалую пользу и может даже иметь для нас жизненно важное значение. Правда, иногда бывает, что, оказывая благодеяние, мы утрачиваем свою скорбь и, наоборот, что мы что-то выигрываем от причиненного зла;

но это никак не меняет правила благоразумия, отно¬ сящегося к самым частым случаям. Что до меня, то мак¬ сима, которой я более всего руководствовался в своем жиз¬ ненном поведении, состоит в том, чтобы всегда идти по столбовой дороге и верить, что величайшая тонкость жизни заключена в том, чтобы не стремиться использовать ника¬ кие тонкости. Общественные законы, все без исключения направленные на взаимные благодеяния или, по крайней мере, на то, чтобы не делать друг другу зла, как мне ка¬ жется, так правильно учреждены, что всякий, кто открыто им следует, без утайки и хитрых уловок, ведет жизнь более счастливую и уверенную, нежели те, кто извлекает для себя прибыль иными путями, иногда, правда, ведущими их к ус¬ пеху из-за невежества других людей и благосклонности судьбы;

но гораздо чаще их ждет неуспех, и, полагая, что они хорошо устроились, они терпят крах. С вышеупомя¬ нутой искренностью и откровенностью, которую я делаю символом всех моих деяний, я готов также служить Вашему высочеству и проч.

ДЕКАРТ — ЕЛИЗАВЕТЕ [57] Май, 1646 г.

Милостивая государыня, по опыту я признаю, что у меня есть основания поме¬ щать [стремление к] славе в разряд страстей: ведь я не могу не испытывать волнение при мысли о благосклонном суждении, вынесенном Вашим высочеством о небольшом трактате, написанном мной о страстях [58]. При этом я ни¬ сколько не удивлен, что Ваше высочество обнаружили в нем и погрешности, ибо я не сомневался в том, что их там немало, поскольку я ранее никогда не занимался этим во¬ просом и это был лишь черновой набросок, без красок и ук¬ рашений, которые потребовались бы для предъявления его менее проницательному взору, нежели тот, что присущ Вашему высочеству.

Я не изложил также всех основ физики, коими я поль¬ зовался для выявления движения крови, сопровождающего каждую страсть, ибо я не могу сделать этого, не объясняя строения всех частей человеческого тела — а это предмет до того сложный, что пока я не осмеливаюсь за него взяться, тем более что сам я почти удовлетворен истинностью прин¬ ципов, изложенных мною в этом сочинении. Главные из них следующие: функцией печени и селезенки является под¬ держание постоянного запаса крови, менее очищенной, не¬ жели та, что течет по венам;

жар сердца должен постоянно поддерживаться либо соками пищи, поступающими непо¬ средственно из желудка, либо, за отсутствием таковых, указанной запасной кровью — поскольку другая кровь, содержащаяся в венах, очень легко увеличивается в объеме;

при этом между нашей душой и телом существует такого рода связь, что мысли, сопровождавшие некоторые дви¬ жения нашего тела с самого начала нашей жизни, про¬ должают сопровождать их и ныне, так что, если и впредь подобные же движения возбуждаются в нашем теле ка¬ кими-то внешними причинами, движения эти вызывают те же самые мысли в нашей душе, и, наоборот, если у нас воз¬ никают такие же мысли, они влекут за собой те же дви¬ жения;

наконец, механизм нашего тела устроен так, что одна-единственная радостная, любовная или подобная им мысль достаточна для того, чтобы разослать животные духи по сухожилиям во все мышцы, предназначенные для воз¬ буждения различных движений крови, сопровождающих, как я утверждаю, страсти. Правда, я затруднялся разли¬ чать движения, принадлежащие каждой страсти в отдель ности, ибо движения эти никогда не бывают одиночными;

тем не менее, поскольку объединяются между собой вся¬ кий раз не одни и те же движения, я попытался отметить изменения, происходящие в теле, когда движения его пе¬ рестраиваются. Так, например, если бы любовь всегда была связана с радостью, я не мог бы понять, к которой из них надо отнести жар и расширение, вызываемые ими в области еердца;

но поскольку любовь иногда бывает сопряжена с печалью и при этом мы испытываем тот же жар, но не испытываем расширения сердца, я решил, что сердечный жар вызывается любовью, а расширение сердца — радо¬ стью. Далее, хотя желание как будто всегда сопряжено с любовью, они тем не менее не всегда связаны в одинако¬ вой степени: ведь при сильной любви бывает слабое жела¬ ние — тогда, когда не питаешь никакой надежды;

и по¬ скольку в этих случаях полностью отсутствуют стреми¬ тельность и проворство, кои имели бы место, если бы желание было более сильным, следует считать, что проис¬ ходят они от желания, а не от любви.

Я уверен, что печаль лишает многих людей аппетита;

однако, поскольку я всегда на себе испытывал, что она его повышает, я сообразовывал с этим свои поступки. И я по¬ лагаю, что существующая здесь между людьми разница проистекает из того, что первой причиной печали у некото¬ рых людей в начале их жизни был недостаток в питании, у других же — вредоносность питания, которое они полу¬ чали. Поэтому у последних движение [животных] духов, лишающее их аппетита, происходит всегда после того, как оно было сопряжено с аффектом печали. Мы также видим, что и движения, сопровождающие другие страсти, не впол¬ не подобны у всех людей, что может быть отнесено за счет сходной причины.

Что до восхищения, то хотя оно зарождается в мозгу и одно только состояние крови не может вызвать его, по¬ добно тому как оно часто вызывает радость или печаль, од¬ нако восхищение может посредством впечатления, произ¬ водимого им в мозгу, воздействовать на тело, как никакая другая страсть, и даже в чем-то сильнее, поскольку содер¬ жащийся в нем момент удивления вызывает самые живые движения. И подобно тому как рукой или ногой можно совершить движение как бы в тот же момент, когда мы мысленно собираемся это движение произвести — по¬ скольку идея такого движения, образующаяся в нашем мозгу, посылает [животные] духи в мышцы, служащие для выполнения этого движения, — так и идея чего-то прият ного, воздействуя на наш ум, тотчас же посылает духи в сухожилия, раскрывающие сердечные поры;

при этом вос¬ хищение только усиливает, благодаря удивлению, движе¬ ние духов, возбуждающее радость, и вызывает внезапное расширение сердечных пор, помогая тем самым крови, входящей в сердце через полую вену и выходящей через артериальный сосуд, внезапно расширять легкие.

Те же внешние признаки, кои обычно сопровождают страсти, могут быть иногда вызваны и другими причинами.

Так, краска бросается в лицо далеко не всегда от стыда: ее может вызвать жар огня или физические упражнения. То же, что именуют сардоническим смехом, есть не что иное, как конвульсия лицевых сухожилий. Точно так же можно иногда вздыхать по привычке или по причине болезни, но это не мешает тому, чтобы вздохи являлись и внешними признаками печали или желания, когда эти страсти их вызывают. Мне никогда не случалось слышать или заме¬ чать, чтобы вздохи вызывались и переполненностью же¬ лудка, но если это бывает, я полагаю, что природа пользу¬ ется таким средством для быстрейшего отправления пи¬ щевых соков к сердцу, дабы таким образом поскорее освобо¬ дить от них желудок. Ведь вздохи, возбуждая легкие, заста¬ вляют содержащуюся в них кровь быстрее переходить по венечной артерии в левую часть сердца, и таким образом новая кровь, образуемая пищевым соком и текущая из же¬ лудка через печень и сердце в легкие, может быть легко ими принята.

Что до лечебных средств против излишеств страстей, я признаю, что применение их сложно и, более того, что они годятся не столько для устранения нарушений, возни¬ кающих в нашем теле, сколько — и единственно — для успокоения нашей души и сохранения у нее свободного суждения. Я не считаю, что для этого необходимо точно знать истину всех вещей или предвидеть, в частности, все возможные последствия, — ведь это конечно же немысли¬ мо;

достаточно представлять себе в общем последствия бо¬ лее неприятные, нежели те, что есть в данный момент, и быть подготовленным к тому, чтобы их перенести. Я также не считаю большим грехом сильное стремление к вещам, необходимым для жизни;

упорядочивать нужно лишь порочные или чрезмерные вожделения. Ведь вожделения, направленные лишь на благо, могут, я думаю, считаться тем более благими, чем они сильнее;

и хотя я стремился оправдать свой собственный недостаток, относя некоторую пассивность к извинительным страстям, я тем не менее гораздо выше ценю прилежание тех, кто с неизменным жаром направляют свои усилия на свершение дел, почитае¬ мых ими своим долгом, — пусть они даже и не очень наде¬ ются на успех.

Я веду столь уединенную жизнь и всегда был так да¬ лек от вовлеченности в дела, что я уподобился бы в назой¬ ливости и наглости тому философу, который вздумал в при¬ сутствии Ганнибала обучать других долгу полководца, если бы взялся здесь излагать максимы, коим надо следовать в общественной жизни. И я нисколько не сомневаюсь, что максима, предложенная Вашим высочеством, наилучшая из всех, а именно, что в этой области следует больше пола¬ гаться на опыт, нежели на разум, ибо мы редко имеем дело с людьми абсолютно разумными — настолько разумными, чтобы можно было судить о том, что они сделают, на осно¬ вании одного лишь рассмотрения их долга делать то или другое;

при этом часто бывает, что самые лучшие советы оказываются не самыми удачными. Поэтому мы вынуж¬ дены рисковать и положиться на власть фортуны, которая да будет столь же покорна Вашим желаниям, как покорен им я, и проч.

ДЕКАРТ - КЛЕРСЕЛЬЕ [59] [Эгмонд, июнь или июль 1646 г.] [...] Добавлю только, что слово принцип можно пони¬ мать в двух смыслах, и одно дело — искать общее понятие, которое было бы настолько ясным и всеохватывающим, чтобы служить принципом доказательства бытия всех сущностей (Entia), кои мы познаем апостериори, а дру¬ гое — искать сущность, бытие которой нам известно лучше, нежели бытие каких-либо иных вещей, и рассматривать ее как принцип, помогающий нам их познать.

В первом смысле можно сказать, что impossibile est idem simul esse et non esse [60]— это принцип, и в сущности он вообще может служить не тому, чтобы помочь познать бытие какой-либо вещи, но лишь тому, чтобы, зная эту вещь, подтвердить истину с помощью следующего рассуж¬ дения: Немыслимо, чтобы существующая вещь не сущест¬ вовала;

но я знаю, что такая вещь существует;

итак, я знаю, что немыслимо, чтобы ее не было. Однако такое рассужде¬ ние имеет очень малое значение и ничуть не делает нас более учеными.

В другом смысле первый принцип гласит, что наша душа существует, ибо нет вещи, существование которой было бы нам лучше известно.

Добавлю также, что не следует предъявлять к первому принципу требование, чтобы все другие положения могли быть к нему сведены и на его основе доказаны: достаточно, если он может служить для доказательства нескольких положений, а также если не существует другого принципа, от которого бы он зависел, и нельзя найти лучший. Ведь может случиться, что принципа, к коему одному можно было бы свести все вещи, вообще не существует;

прием, с помощью которого сводят все прочие положения к макси¬ ме impossibile est idem simul esse et non esse, является из¬ лишним и бесполезным;

наоборот, весьма полезно, когда начинают с того, что убеждаются в существовании Бога и — как следствие — в существовании всех тварей, путем созерцания своего собственного существования. [...] ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [61] Ноябрь 1646 г.

Милостивая государыня, Ваше высочество одарили меня великой милостью, по¬ скольку Вы пожелали письменно сообщить мне об успехе Вашего путешествия и о том, что Вы благополучно при¬ были туда, где, будучи высоко ценимы и обласканы своими сородичами, Вы получили все те блага, на которые мы мо¬ жем с полным правом рассчитывать в этой жизни. Ведь, зная человеческие дела, мы бы чересчур досаждали судьбе, если бы ожидали от нее столь великой милости, чтобы у нас никогда не было, даже в воображении, никакого повода для огорчения. И когда нет ничего оскорбляющего наши чувства и никакого телесного недомогания, которое причи¬ няло бы беспокойство, здравомыслящий ум может легко этим удовлетвориться. При этом нет нужды, чтобы он в си¬ лу удовлетворенности забывал об отдаленных делах или пренебрегал ими;

достаточно, если он старается не ис¬ пытывать никаких страданий от вещей, могущих его огор¬ чить: это вовсе не противоречит милосердию, ибо гораздо чаще мы находим средства против зла, хладнокровно его исследуя, нежели тогда, когда мы этим злом удручены. Но как здоровье тела и присутствие приятных предметов во многом помогают душе изгнать прочь все страсти, содей¬ ствующие печали, и открывают доступ тем, что содейст¬ вуют радости, так и, наоборот, когда ум исполнен радости, это весьма содействует лучшему самочувствию тела и более приятному впечатлению от присутствующих объектов.

Я также смею считать, что внутреннее чувство радости обладает некоей таинственной силой, помогающей нам снискать большую благосклонность судьбы. Я не стал бы это писать людям слабого духа — из опасения склонить их к какому-то суеверию, но в отношении Вашего высочества я могу только опасаться, что Вы посмеетесь над тем, что я становлюсь чересчур суеверным. Тем не менее у меня самого было несчетное число таких случаев, и вдобавок мое мнение подкрепляет авторитет Сократа. Я нередко от¬ мечал на опыте, что дела, предпринимаемые мной с легким сердцем и без всякого внутреннего сопротивления, обычно имеют для меня счастливый исход, вплоть до того что даже в азартных играх, где царит одна лишь фортуна, она ока¬ зывалась ко мне более благосклонной, когда у меня были поводы радоваться, нежели тогда, когда я был огорчен.

И ведь не чем иным было и то, что обычно именуют гением Сократа: Сократ имел привычку следовать своим внутрен¬ ним побуждениям, и, когда им владело тайное чувство ра¬ дости, он верил в успешный исход своих предприятий, тогда как, напротив, в печали он считал его неизбежно не¬ счастным. Однако справедливо, что верить в это так истово, как это делал он, есть знак чрезмерного суеверия: ведь, по сообщению Платона [62], Сократ даже не выходил из своего дома, когда его гений предостерегал его от этого. Но если речь идет о важных поступках в тех случаях, которые столь сомнительны, что благоразумие не может определить верную линию поведения, мне кажется, есть все основания следовать совету своего гения;

при этом полезно быть впол¬ не убежденным в том, что дела, предпринимаемые без вну¬ треннего сопротивления и с той свободой, которая обычно сопровождает радостное настроение, непременно будут иметь для нас успешный исход.

Итак, я осмеливаюсь побуждать Ваше высочество, вви¬ ду того что Вы находитесь в таком месте, где близкие пред¬ меты дают Вам одно лишь удовлетворение, чтобы Вы сами попытались стать довольной. Мне кажется, Вам это легко удастся, если Вы будете мысленно задерживаться лишь на близких вещах и думать о делах только тогда, когда гото¬ витесь отправить курьера. И я думаю, то обстоятельство, что книги Вашего высочества не были доставлены Вам в надлежащий момент, — это счастье, ибо чтение их вовсе не располагает к укоренению радости в сердце, а, напротив, служит возврату печали — особенно книга этого ученого о князьях [63], который, изображая лишь трудности, стоящие на пути государей, и жестокие предательства, кои он им советует, заставляет частных лиц, читающих эту книгу, не столько завидовать положению князей, сколько о нем сожалеть.

[...] Ваше высочество также отлично заметили, что секрет чудесного источника состоит в том, что есть нема¬ лое число бедняков, заявляющих о его достоинствах и, быть может, нанятых теми, кто надеется извлечь из этого исто¬ чника выгоду. Ведь достоверно известно, что нет того ле¬ карства, которое могло бы излечивать все недуги;

однако многие, воспользовавшись этими водами и пойдя после этого на поправку, хвалят их, а о других мы ничего не слышали. [...] ДЕКАРТ - МЕРСЕННУ [64] Эгмонд, 2 ноября 1646 г.

[...] Уже давно я заметил, что, когда пристально смо¬ тришь на какой-нибудь сильно освещенный предмет и после этого закрываешь глаза в темноте, образ этого пред¬ мета сохраняется некоторое время в глазах. Причем он кажется разноцветным. В некоторых местах «Диоптрики» или в «Метеорах», как мне кажется, я дал объяснение этому факту: объясняется он не чем иным, как тем, что окончания глазного нерва, уходящие в основание глаза, сильно возбуждаются ярким светом и сохраняют свое дви¬ жение некоторое время спустя;

а по мере того как движе¬ ние это утихает, оно являет нам разные тона.

Уже давно я также поставил опыт с курицей, подобный тому, какой Вы мне рекомендуете: если провести перед ее глазами кончиком пальца несколько линий, ее воображение настолько затормаживается, что она остается полностью неподвижной. Что же до формирования цыплят в яйце, то уже пятнадцать лет тому назад я читал об этом у Фабриция из Аквапенденте [65] и даже несколько раз сам разбивал яйца, дабы убедиться в этом на опыте. Однако любопытство мое простиралось дальше: я велел некогда зарезать корову, которая, как я знал, недавно затяжелела, — как раз для того, чтобы рассмотреть зародыш. А узнав несколько позже, что мясники в этой местности часто убивают и стельных ко¬ ров, я сделал так, что они доставили мне более дюжины брюшин, содержавших зародышевых телят — одни из них были величиной с мышь, другие — с крысу, а некоторые — как маленькие щенята;

здесь у меня оказалось гораздо больше материала для наблюдения, чем над курами, ибо органы телят значительно больше по своим размерам и бо¬ лее различимы. [...] ДЕКАРТ [МАРКИЗУ НЬЮКАСЛУ] [66] Эгмонд, 23 ноября 1646 г.

[...] Что касается разумения (entendement) или мысли, приписываемых Монтенем и некоторыми другими живот¬ ным, то я не могу с ними согласиться. Это не значит, что я ограничиваюсь обычным мнением, что человек обладает абсолютной властью над всеми прочими живыми сущест¬ вами, ибо я признаю, что среди этих последних есть гораздо более сильные особи, нежели мы, и допускаю, что могут найтись и такие, которые от природы наделены хитростью, способной обмануть самых утонченных представителей нашего рода. Но я усматриваю, что они подражают нам или превосходят нас лишь в тех наших действиях, коими вовсе не руководит мысль: ведь часто случается, что мы шагаем или едим без всякой мысли о том, что мы делаем, и наш разум настолько непричастен к нашему отталкива¬ нию от себя вещей, нам досаждающих, или в отражении на¬ носимых нам ударов, что, как бы явно мы ни желали не заслонять лицо руками перед падением, мы не можем себе в этом воспрепятствовать. Я также считаю, что, если бы у нас не было никакого мышления, мы ели бы так же, как звери, не сознавая этого;

и говорят, что те, кто бродит во сне, переплывают иногда водные потоки, в которых они утонули бы, если бы их разбудили. Что до движений наших страстей, то пусть они и сопровождаются у нас мыслью — поскольку мы обладаем способностью мыслить, — тем не менее совершенно очевидно, что они от этой способности не зависят, ибо часто совершаются вопреки нашей воле, а следовательно, они могут быть и у зверей, причем даже значительно более сильными, нежели у людей, хотя нельзя из этого заключить, будто звери обладают мышлением.

Наконец, в наших внешних действиях нет ничего, что позволило бы тем, кто их внимательно рассматривает, удо¬ стовериться, что наше тело не просто машина, двигающая¬ ся сама собой, но что в ней есть также душа, имеющая мысли, — ничего, кроме слов или других знаков, произво¬ димых по поводу предстающих перед нами предметов без¬ относительно к каким бы то ни было страстям. Я говорю «кроме слов или других знаков», ибо немые пользуются знаками таким же образом, как мы пользуемся голосом, причем знаки эти вполне уместны, исключая речь попугаев и не исключая речи безумцев, которая относится к пред¬ стающим пред ними объектам, хотя она и не связана с разумом. Я добавлю, что слова эти и знаки не должны отно¬ ситься ни к какой страсти, причем исключаются не только восклицания радости, горя и т. п., но и все то, на что могут быть искусственно обучены животные. Ведь, если научить сороку говорить «здравствуй» своей хозяйке при ее при¬ ближении, этого можно добиться не иначе как связывая произнесение этого слова с проявлением какой-либо ее страсти;

например, это может быть проявление надежды получить пищу, если ее постоянно приучают к какому-то лакомству, когда она говорит это слово;

точно так же все штуки, которым обучают собак, лошадей и обезьян, суть не что иное, как проявления их страха, надежды или их ра¬ дости, причем они могут проделывать все, чему их обучили, без единой мысли. Мне же кажется весьма примечатель¬ ным, что слово, определенное вышеуказанным образом, присуще только человеку. Ибо хотя Монтень и Шаррон [б7] говорят, что бывает большая разница между двумя людьми, нежели между животным и человеком, тем не менее не нашлось столь совершенного животного, которое использо¬ вало бы какие-то знаки, дабы дать понять другим живот¬ ным нечто не имеющее никакой связи с его страстями, и не существует также настолько несовершенного человека, который бы подобными знаками не пользовался;

более того, те, кто глух и нем, изобретают особые знаки, помогающие им выразить свои мысли. Это представляется мне весьма сильным аргументом, доказывающим, что причина того, что животные не разговаривают, подобно нам, заключается в том, что у них нет ни единой мысли, а вовсе не в том, что им недостает каких-то органов речи. И нельзя говорить, будто они разговаривают между собой, хотя мы их не пони¬ маем: ведь, подобно тому как собаки и некоторые другие животные выражают нам свои страсти, они выражали бы нам также свои мысли, если бы их имели.

Я хорошо знаю, что животные многое делают значи¬ тельно лучше нас, но это меня не изумляет: ведь именно это показывает, что они действуют естественно, с помощью природных пружин, подобно часам, гораздо лучше показы¬ вающим время, нежели нам могло бы помочь это сделать наше суждение. И несомненно, что, когда ласточки при¬ летают по весне, они действуют при этом подобно часам.

Все, что выполняют пчелы, имеет ту же природу, точно так же как правильный ряд журавлей при полете и порядок, соблюдаемый обезьянами во время боя — если только вер¬ но, что они его соблюдают;

наконец, инстинкт, заставляю¬ щий пчел погребать своих мертвых, не более удивителен, чем инстинкт собак и кошек, скребущих землю, чтобы зако¬ пать в нее свои экскременты, хотя они почти никогда не выполняют этого до конца — последнее показывает, что их действиями руководит лишь инстинкт, а не мысль. Можно только сказать, что, хотя животные не выполняют ника¬ ких действий, кои могли бы убедить нас в том, что они мыс¬ лят, тем не менее, поскольку органы их тел не очень отли¬ чаются от наших, можно предполагать, что с этими орга¬ нами — в чем мы на опыте убеждаемся и в отношении нас самих — сопряжено какое-то мышление, хотя такого рода мышление животных гораздо менее совершенно, нежели наше. На это мне нечего возразить, кроме одного, а именно, если бы животные мыслили так, как мы, они, как и мы, обладали бы бессмертной душой;

однако это невероятно, ибо нет никаких оснований делать подобное предположе¬ ние для некоторых животных, не предполагая того же са¬ мого для всех, но среди животных слишком много несовер¬ шенных видов — таких, как устрицы, губки и т. д., — чтобы можно было в это поверить.

ДЕКАРТ - ШАНЮ [68] Эгмонд, 1 февраля 1647 г.

Сударь, любезное письмо, которое я только что от Вас получил, не позволяет мне взять себе передышку раньше, нежели я Вам отвечу. И хотя Вы предлагаете мне в нем вопросы, кои и более ученые люди, чем я, едва ли могли бы исследо¬ вать за короткий срок, тем не менее, поскольку я хорошо знаю, что, даже затратив много времени, я не смог бы их полностью разрешить, я предпочитаю поскорее письменно изложить то, что продиктует мне мое рвение, нежели размышлять об этом на досуге и все равно не написать потом ничего лучшего.

Вы желаете знать мое мнение по трем вопросам:

1. Что такое любовь? 2. Один ли только естественный свет учит нас любви к Богу? 3. Которое из двух нарушений умеренности и из дурных привычек хуже — любовь или ненависть?

Отвечая на первый вопрос, я скажу, что провожу раз¬ личие между чисто интеллектуальной, или разумной, любовью и страстью. Первая, на мой взгляд, имеет сле¬ дующее значение: когда наша душа замечает какое-то благо — наличествующее или отсутствующее, которое она признает для себя удобным, она как бы добровольно сливается с ним или, иначе говоря, начинает рассмат¬ ривать себя совокупно с ним как единое целое, коего оно является одной частью, а она — другой. Вследствие этого, если данное благо наличествует или, иначе говоря, если душа им располагает либо, наоборот, оно ею владеет, наконец, если она сливается с ним не только в силу своей воли, но и реально, на самом деле, таким способом, какой ей подходит для слияния с ним, ее волевой аффект, сопровождающий сознание, что она обладает тем, что для нее есть благо, является радостью;

если же оно отсут¬ ствует, волевым аффектом души, сопровождающим созна¬ ние, что она этого блага лишена, будет печаль;

аффек¬ том же, сопровождающим сознание души, что для нее было бы хорошо этого блага достигнуть, является жела¬ ние. И все эти волевые аффекты, из коих складывается любовь, — радость, печаль и желание — постольку, по¬ скольку это разумные мысли, а не страсти, могли бы находиться в нашей душе, даже если бы она вовсе не имела тела. Ведь, к примеру, если бы она заметила, что в природе можно познать много прекрасных вещей, воля ее непре¬ ложно была бы направлена на то, чтобы любить такое познание или, иначе говоря, чтобы рассматривать его как принадлежащее ей. Если же она при этом увидит, что обладает таким познанием, она испытает от этого радость;

а заметив, что она такого познания лишена, она испытает печаль;

когда же она усмотрит, что для нее хорошо достичь такого познания, она испытает желание. Во всех этих волевых аффектах для нее не будет ничего темного, такого, чего бы она в совершенстве не знала — лишь бы она заду¬ малась над своими мыслями.

Но пока наша душа сопряжена с телом, эта разумная любовь обычно сопровождается другой любовью, которую можно назвать чувственной или сенситивной и которая, как я уже подытожил на с. 461 моего французского изда¬ ния «Первоначал» в отношении страстей, вожделений и чувств, есть не что иное, как смутная мысль, возбуж¬ даемая в нашей душе неким нервным аффектом и распо¬ лагающая ее к указанной более ясной мысли, в коей заключена разумная любовь. Ведь, как при жажде ощуще¬ ние сухости в глотке есть смутная мысль, располагающая нас к желанию пить, но в то же время не есть само это желание, так и в любви ощущают некий жар в области сердца и прилив крови к легким, заставляющий нас даже раскинуть руки как бы с намерением что-то обнять, и это создает в нашей душе готовность и волю к слиянию с яв¬ ляющимся ей объектом. Однако мысль, заставляющая душу ощущать этот жар, отлична от той, что вызывает ее слияние с объектом;

иногда даже случается, что такое чув¬ ство любви живет в нас без того, чтобы воля наша стреми¬ лась любить какой-то объект — ибо мы не встречаем объект, достойный, по нашему мнению, любви. Может статься и наоборот, что нам известно какое-то очень ценное благо и мы сливаемся с ним добровольно, не испытывая к нему никакой страсти, поскольку наше тело к ней не расположено.

Однако обычно эти два вида любви встречаются вместе:

ведь между тем и другим существует такая связь, что, когда душа считает какой-то объект достойным своего вни¬ мания, это немедленно располагает сердце к аффектам, возбуждающим любовную страсть, а когда сердце находит¬ ся в таком состоянии по другим причинам, это заставляет душу усматривать приятные качества в объектах, в кото¬ рых в другое время она заметила бы одни недостатки.

Поэтому нельзя считать чудом, когда определенные дви¬ жения сердца таким образом естественно сливаются с опре¬ деленными мыслями, с которыми у них нет ни малейшего сходства. Ведь благодаря тому, что природа нашей души допускает ее соединение с телом, душа обладает также свойством сопрягать каждую свою мысль с некоторыми аффектами или другими состояниями своего тела таким образом, что, когда те же состояния наступают в теле в другой раз, они побуждают душу к подобной же мысли;

и наоборот, когда в душу возвращается та же мысль, она подготавливает тело к состоянию, подобному прежнему.

Точно так же когда изучают какой-то язык, то буквы или произношение определенных слов, являющиеся вещами материальными, связывают с их значениями, кои суть мысли, так что, когда позднее опять слышат те же слова, подставляют те же значения;

наоборот, воспринимая те же значения, мы вспоминаем те же слова.

Однако ранние состояния нашего тела, которые сопро¬ вождали наши мысли при появлении нас на свет, должны были, несомненно, слиться с ними более тесным образом, нежели те состояния, которые сопровождали наши мысли потом. Дабы исследовать происхождение того жара, кото¬ рый мы ощущаем в области сердца, а также других состоя¬ ний тела, сопровождающих любовь, я принимаю во внима¬ ние, что с первого же момента сопряжения нашей души с телом она, как это весьма вероятно, испытала радость, а непосредственно вслед за этим любовь, как затем, воз¬ можно, и ненависть и печаль;

я считаю также, что те же состояния тела, вызывавшие в тот момент в душе эти страсти, впоследствии естественным образом продолжали сопровождать наши мысли. Я полагаю, что первой стра¬ стью души была радость, ибо невозможно поверить, что душа была помещена в тело, не допустив, что оно было к этому расположено, а поскольку существовала такая расположенность, это естественно давало нам радость.

Я также утверждаю, что любовь приходит к нам позже по той причине, что материя нашего тела постоянно сна¬ шивается и утекает, подобно речной воде, и потому необ¬ ходимо, чтобы она восстанавливалась за счет притока новой материи;

следовательно, было бы невероятно, чтобы наше тело находилось в здоровом состоянии, если бы оно не располагало некоей новой материей, способной служить ему источником питания, с которой душа наша добро¬ вольно сливалась бы, испытывая к ней при этом чувство любви;

точно так же, если впоследствии такой источник питания будет отсутствовать, душа испытает чувство печали. И если вместо этой материи у тела будет другая, неспособная его питать, душа испытает к своему телу ненависть.

Это суть четыре страсти, кои я считаю у нас первичны¬ ми, единственными, какие мы имели в себе до рождения;

я также полагаю, что они представляли собой тогда лишь очень смутные ощущения или мысли. Ведь душа наша тогда была настолько тесно сопряжена с материей, что не располагала свободой для чего-либо другого, кроме раз¬ личных телесных впечатлений;

и хотя через несколько лет она начинает приобщаться к иным радостям и видам любви — не тем, что зависят лишь от здорового строения тела и его соответствующего питания, — однако все, что в этих новых радостях и любовных чувствах есть интел¬ лектуального, всегда сопровождается первичными ощуще¬ ниями, которые она получила от тела, а также наличество¬ вавшими в нем тогда движениями или естественными функциями. Таким образом, поскольку до рождения наша любовь имела своей причиной подходящее питание, которое, в изобилии поступая в печень, сердце и легкие, вызывало в них более высокий жар, нежели обычно, ныне этот жар всегда сопровождает любовь, хотя последняя проистекает совсем от иных причин. Если бы я не опасался быть чересчур многословным, я бы обстоятельно показал, что все прочие состояния нашего тела, сопряженные в са¬ мом начале нашей жизни с этими четырьмя страстями, сопровождают их и поныне. Но скажу лишь, что именно смутные ощущения нашего младенчества, оставаясь сопря¬ женными с разумными мыслями, побуждающими нас любить то, что мы считаем достойным любви, являются причиной того, что нам трудно познать природу этого чувства. Добавлю к этому, что многие другие страсти — такие, как радость, печаль, желание, страх, надежда и т. п., — смешиваясь различным образом с любовью, затрудняют понимание ее значения. Особенно примеча¬ тельно это в отношении желания: его так часто принимают за любовь, что это служит причиной различения двух видов любви: одна из них именуется благосклонностью, и в ней желание не играет значительной роли, другую же называют вожделением, и она представляет собой чрезмер¬ ное желание, основанное зачастую на слабой любви.

Однако для изложения всего, что относится к этой страсти, надо было бы написать пухлый том;

и хотя при¬ рода ее побуждает к самому активному общению, так что я склонен попытаться сказать Вам о ней более того, что я знаю, я лучше от этого воздержусь, дабы мое длинное письмо не вызвало у Вас скуку. Итак, я перехожу ко вто¬ рому Вашему вопросу, гласящему: Один ли только естест¬ венный свет учит нас любви к Богу и можно ли любить Бога под влиянием этого света? Я полагаю, что существуют две веские причины, чтобы в этом сомневаться. Первая состоит в том, что рассматриваемые обычно атрибуты Бога настолько высоки по сравнению с нами, что мы никоим образом не постигаем, что они могут иметь к нам какое-то отношение, а посему исключается наше добровольное с ни¬ ми слияние. Вторая причина следующая: в Боге нет ничего доступного нашему воображению, а это приводит к тому, что, хотя к Богу можно питать некую интеллектуальную любовь, немыслимо испытывать к нему любовь чувствен¬ ную: ведь эта последняя должна была бы пройти через воображение на своем пути от рассудка к чувству. Поэтому я не удивляюсь, когда некоторые философы склоняются к тому, что одна лишь христианская религия помогает нам возлюбить Бога — тем, что учит нас таинству причастия, через которое Бог как бы снисходит до уподобления себя людям;

философы эти также считают, что те, кто, не ведая этого таинства, казалось бы, испытывали любовь к какому то Божеству, на самом деле испытывали ее не к истинному Богу, но всего лишь к неким идолам, коим они давали имя Божества: ведь точно так же Иксион [69], если верить поэтам, обнимал облако вместо царицы богов. Тем не менее Я нисколько не сомневаюсь в том, что мы способны испы¬ тывать истинную любовь к Богу силою одной лишь нашей природы. Я не утверждаю, что любовь эта без благодати будет достойной — я оставляю этот вопрос на усмотрение теологов;

но я осмеливаюсь сказать, что по сравнению с земной жизнью это самая восхитительная и самая полез¬ ная страсть, какую мы только способны испытывать;

она может стать также самой сильной, хотя для этого требуется самая внимательная медитация, ибо наше внимание постоянно отвлекается присутствием иного рода объектов.

Путь, которым, по моему мнению, надо следовать, дабы достичь любви к Богу, — это размышление над тем, что такое ум (esprit), или вещь, которая мыслит, в чем природа нашей души имеет некоторое сходство с природой Бога. Так мы приходим к убеждению, что душа наша — это эманация высшей интеллигенции (intelligence) et divinae quasi particula aurae [70]. И даже, поскольку наше познание, как представляется, постепенно возрастает до бесконечности, а божественное познание, будучи бесконеч¬ ным, является как бы целью нашего, если мы не направим наше созерцание глубже, мы можем прийти к безрассуд¬ ному желанию стать богами и таким образом, в силу великой ошибки, возлюбить лишь божественность, но не Бога. Однако если наряду с этим мы примем в соображе¬ ние бесконечность его могущества, силою которого он создал столь великое множество вещей, малейшей части¬ цей коего мы являемся, а также беспредельность его про¬ видения, позволяющего ему охватить единой мыслью все, что было, есть, будет и может случиться, и безошибочность его решений, которые никак не нарушают нашей свободы воли, но никоим образом не могут быть отменены;

если, наконец, мы посмотрим, с одной стороны, на наше ничто¬ жество, а с другой — на величие всего созданного и отме¬ тим, насколько все это зависит от Бога, если мы будем рассматривать вещи с точки зрения его всемогущества, не ограничивая их пределами земного шара, как того жела¬ ют сторонники учения о конечности мира, созерцание всех этих вещей наполнит человека, который их хорошо понимает, столь безграничной радостью, что, сколь бы он ни был несправедлив и неблагодарен в отношении Бога — вплоть до того, что он мечтает занять его место, — он все же поймет, что достаточно пользовался милосердием Бога, позволившего ему прийти к такого рода познаниям.

Итак, полностью сливаясь с ним по доброй воле, человек любит Бога столь совершенной любовью, что больше не же¬ лает ничего на свете, кроме исполнения Божьей воли.

Это и причина того, что он не боится больше ни смерти, ни страданий, ни житейских невзгод: он знает, что с ним не может случиться ничего, помимо определенного Богом;

при этом он настолько чтит Божью волю, почитая ее спра¬ ведливой и неизбежной, и настолько сознает необходи¬ мость полной своей от нее зависимости, что, даже когда он ждет смерти или еще какого-то зла и мог бы вопреки ожиданию что-то изменить, он не желает этого делать.

Однако если он не отвергает бед или печалей, поскольку они для него исходят от Божьего провидения, то еще менее того он отвергает все блага или дозволенные, закон¬ ные удовольствия, кои он может получать в этой жизни, ибо они проистекают из того же источника;

принимая их с радостью и не опасаясь при этом никакого зла, он бывает совершенно счастлив благодаря своей любви к Богу.

Верно, что душе необходимо тщательно отвлечься от своей связи с чувствами, чтобы представить себе истины, вызывающие в ней указанную любовь;

поэтому создается впечатление, будто она не в состоянии сообщить эту лю¬ бовь нашей способности воображения, дабы возбудить эту страсть. Однако я не сомневаюсь в том, что она все-таки сообщает ей это чувство. Ибо хотя мы не можем вообразить себе никаких свойств Бога, являющегося объектом нашей любви, мы тем не менее можем вообразить саму эту любовь, состоящую в том, что мы жаждем слиться с каким-то объектом;

в отношении к Богу это означает, что мы рас¬ сматриваем себя как крохотную частичку всей необъятной массы вещей, им созданных. Ведь, поскольку объекты многоразличны, с ними можно сливаться или соединять их с собою различными способами, и одной лишь идеи этого слияния и соединения довольно для возбуждения жара в области сердца и весьма сильной страсти.

Верно также, что наше словоупотребление и правила вежливости не допускают, чтобы мы говорили тем, чье положение неизмеримо выше нашего, что мы их любим;

допустимо сказать лишь, что мы их уважаем, чтим, высоко ценим и преисполнены благоговейного рвения им служить.

Мне кажется, причина этого в том, что взаимная дружба человека с человеком делает этих людей до некоторой сте¬ пени равными, а когда мы пытаемся заслужить любовь кого-то великого, то, если мы ему говорим, что любим его, он может подумать, будто мы ставим себя с ним на корот кую ногу и тем самым наносим ему ущерб. Однако, по¬ скольку у философов не в обычае давать различные наиме¬ нования вещам, подпадающим под одно и то же опреде¬ ление, и поскольку я не ведаю иного определения любви, кроме как наименования ее страстью, заставляющей нас добровольно сливаться с каким-то объектом, не различая, равен ли нам этот объект, больше ли он нас или меньше, я полагаю, что, говоря языком философии, я должен ска¬ зать, что можно любить Бога.

И если я попрошу Вас ответить мне, положа руку на сердце, любите ли Вы или нет великую королеву, при которой Вы теперь состоите [71], Вы можете сколько угодно говорить, что испытываете к ней одно лишь уважение, преклонение и восхищение, — все равно я буду считать, что одновременно Вы испытываете к ней весьма горячее чувство. Ведь стиль Ваш так гладок, когда Вы о ней гово¬ рите, что хотя я, безусловно, верю всему тому, что Вы о ней рассказываете, ибо я знаю Вашу правдивость и слы¬ шал, как Вы то же самое говорили другим, однако я не ве¬ рю, что Вы могли бы писать о ней в таких выражениях, если бы не были преисполнены великого рвения;

трудно также поверить, что, находясь вблизи такого светоча, Вы не восприняли от него частицы тепла.

Любовь, которую мы испытываем по отношению к объ¬ ектам, стоящим выше, чем мы, бывает не меньшей, нежели наша любовь по отношению к прочим;

я полагаю, что, наоборот, по природе своей она более совершенна и застав¬ ляет нас с большим пылом соблюдать интересы того, кого мы любим. Ведь природа любви заставляет нас рассматри¬ вать себя как единое целое с любимым объектом и всего лишь как часть этого целого;

мы переносим на сохранность этого целого свою привычную заботу о самих себе таким образом, что сберегаем лично для себя лишь столь большую или столь малую часть, какой она нам представляется в том целом, коему мы подарили свое чувство. Так, если мы добровольно сливаемся с объектом, который мы почи¬ таем ниже себя — например, если мы любим цветок, пти¬ цу, строение или что-либо в этом роде, то, какого бы совер¬ шенства ни достигала такая любовь в своем истинном на¬ значении, это не может заставить нас рискнуть жизнью во имя сохранности этих вещей, поскольку они представ¬ ляют собой не более благородные части целого, составляе¬ мого ими в совокупности с нами, нежели наши ногти и на¬ ши волосы в совокупности с нашим телом: ведь было бы весьма странным рисковать всем телом ради сохранности волос. Но когда два человека взаимно любят друг друга, благорасположение требует, чтобы каждый из них ценил другого выше самого себя;

поэтому дружба их несовер¬ шенна, если они не способны сказать один в защиту дру¬ гого: Me me adsum qui feci, in me convertite ferrum [72]. Точно так же, когда частное лицо добровольно соединяется со своим государем или же со своей родиной, если любовь его совершенна, он может считать себя всего лишь мель¬ чайшей крупицей целого, возникшего из его слияния с ними;

а посему, служа им, он не боится пойти ради них на верную смерть, так же как он не боится выпустить немного крови из своей руки ради улучшения самочувст¬ вия всего тела. Можно каждодневно наблюдать примеры подобной любви даже у людей низкого звания: они охотно отдают свою жизнь во имя благополучия своей родины или ради защиты высокородного человека, коего они чтут.

Вследствие этого очевидно, что наша любовь к Богу должна быть несравненно выше и совершеннее, чем любая другая.

Я не боюсь того, что эти метафизические мысли зададут трудную задачу Вашему уму: ведь я знаю высокую меру его способностей. Но, признаюсь, они утомили мой ум, а присутствие чувственно воспринимаемых объектов не позволяет мне слишком долго на этих мыслях задер¬ живаться. Поэтому я перехожу к третьему вопросу, а имен¬ но: Которое из двух нарушений умеренности хуже — лю¬ бовь или ненависть? Однако мне труднее ответить на этот вопрос, чем на два предыдущих, поскольку здесь Вы не столь ясно изложили свое намерение;

сомнение же это можно понимать в разных смыслах, каждый из которых должен быть исследован в отдельности.

Можно сказать, что одна страсть хуже другой по той причине, что она делает нас менее добродетельными, или же потому, что она больше противоречит нашему чувству удовлетворенности;

наконец, она может довести нас до больших излишеств и заставить нас причинить больше зла другим людям.

Первый пункт я нахожу сомнительным. Ибо, рассмат¬ ривая определения этих двух страстей, я прихожу к выво¬ ду, что любовь, испытываемая нами к объекту, который ее не заслуживает, может сделать нас худшими, нежели ненависть, испытываемая нами к человеку, коего мы долж¬ ны были бы любить. Происходит это потому, что гораздо большая опасность заключена в привязанности к чему-ли¬ бо скверному и своем как бы преображении в эту вещь, нежели в добровольном отчуждении от того, что является благом. Однако когда я принимаю во внимание склонности и привычки, рождающиеся из этих страстей, я меняю свой взгляд: ибо, видя, что любовь, какой бы неумеренной она ни была, всегда содержит в себе благо для своего объекта, я уже не думаю, будто она может развратить наши нравы так, как это делает ненависть, цель которой — одно лишь зло. И мы видим на опыте, что многие добрые люди мало-помалу становятся коварными, когда они вы¬ нуждены кого-нибудь ненавидеть;

ибо, хотя их ненависть может быть справедливой, они столь часто представляют себе зло, которое им может быть причинено врагом, а так¬ же то, которое враг им желает, что это постепенно при¬ учает их к хитрости. Наоборот, те, кто отдается любви, пусть даже их любовь неумеренна и легкомысленна, часто оказываются более порядочными и добрыми людьми, нежели тогда, когда их ум занят другими мыслями.

По второму пункту я не усматриваю никакой трудно¬ сти: ведь ненависть всегда сопровождается печалью и огор¬ чением. И какое бы удовольствие ни испытывали неко¬ торые люди, причиняя зло другим, я полагаю, что в их вожделении есть нечто от дьяволов, коих всегда, согласно нашей религии, ожидает проклятие, хоть они постоянно и воображают, что отмщают Богу, терзая людей в аду.

Напротив, любовь, какой бы неумеренной она ни была, приносит нам удовольствие, и, хотя поэты часто сетуют на нее в своих сочинениях, я тем не менее полагаю, что люди естественно воздерживались бы от любви, если бы не испытывали в ней больше сладости, нежели огорчений;

ведь все печали, источником которых обычно считают любовь, исходят лишь от тех страстей, что ее сопровож¬ дают, а именно от безрассудных желаний и безоснова¬ тельных надежд.

Но если поставить вопрос, какая из двух страстей приводит нас к большим излишествам и заставляет при¬ чинять большее зло прочим людям, то, как мне кажется, надо сказать, что это любовь. Ведь ей, естественно, прису¬ ща большая сила и энергия, нежели ненависти;

при этом чувство, испытываемое к объекту малозначительному, часто бывает причиной несравненно большего числа зол, чем может причинить ненависть к более достойному чело¬ веку. Я доказываю, что ненависть имеет меньшую силу, нежели любовь, исходя из самого происхождения той и другой. Ибо если верно, что наши первые любовные чувст¬ ва возникли благодаря тому, что сердце наше получало в изобилии требующееся ему питание, то наше первичное чувство ненависти появилось, наоборот, от питания, вред¬ ного сердцу;

и поскольку ныне те же аффекты сопро¬ вождают те же самые страсти, то, как было сказано выше, когда мы любим, вся наиболее чистая кровь, очевидно, в изобилии поступает из наших сосудов в сердце, что одновременно привлекает к нашему мозгу большое количе¬ ство животных духов, — это вызывает в нас прилив сил, энергии и мужества;

в то же время, когда мы ненавидим, горечь желчи и кислота селезенки, смешиваясь с нашей кровью, становятся причиной меньшего поступления этой последней в сердце и не столь энергичного притока живот¬ ных духов к мозгу, а посему мы бываем слабее, хладно¬ кровнее и трусливей. Опыт подтверждает сказанное мной:

ведь Геркулесы, Роланды и вообще все более мужествен¬ ные люди любят более горячо, нежели другие;

наоборот, люди слабые и трусливые более всех склонны к ненависти.

Гнев, правда, может сделать людей отважными, однако при этом он заимствует свою энергию от любви, питаемой ими к самим себе, которая всегда служит им опорой;

гнев же является только спутником этой страсти. Отчая¬ ние также побуждает нас к усилиям мужества, а страх заставляет совершать жестокости;

но между этими страстя¬ ми и ненавистью есть разница.

Мне остается еще показать, что любовь, питаемая нами к незначительному объекту, может принести больше зла, если она непомерна, нежели ненависть к человеку более высоких достоинств. Основание, которое я приведу, состоит в том, что зло, проистекающее от ненависти, рас¬ пространяется лишь на ненавистный объект, в то время как неумеренная любовь ничего не щадит, кроме своего объекта, значимость которого очень невелика в сравнении со всеми другими объектами, которым такая любовь гото¬ вит гибель и катастрофу — как острую приправу к своему сумасбродному неистовству. Быть может, скажут, что ненависть — более близкая причина зол, приписываемых любви, ибо, если мы что-то любим, мы по той же причине ненавидим все противоположное нашему объекту. И все таки любовь всегда более повинна, нежели ненависть, в том зле, какое вершится подобным образом, потому что именно она — его первопричина и потому что любовь к одному объекту может вызвать ненависть ко многим другим. Помимо этого отнюдь не самым большим злом, проистекающим от любви, бывает то, которое она вершит таким образом — при посредничестве ненависти: главным и наиболее опасным видом зла является то, которое она вершит или которому попустительствует просто ради удо¬ вольствия любимого объекта или ради своего собственного удовольствия. Я вспоминаю остроту Теофиля, которую можно привести здесь как пример;

он обращает к человеку, обезумевшему от любви, такие слова:

Что за добыча для Парижа, боги!

Какой же подвиг был любовником свершен, Поджегшим Трои древние пороги!

И так его любовный пыл был укрощен! [73] Это показывает, что даже самые великие и мрачные бедствия могут иногда служить, как я сказал, приправой к неумеренной любви и делать ее более приятной, посколь¬ ку они увеличивают ожидаемую за нее награду. Не знаю, совпадают ли мои мысли по этому пункту с Вашими;

но заверяю Вас, что они совпадают с ними постольку, поскольку Вы обещали мне благосклонность и я, со своей стороны, горячо Вас люблю, и проч.

ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [74] Эгмонд, 10 мая 1647 г.

[...] Что касается покоя, который я прежде искал в этой стране, то я предвижу, что впредь он не будет столь пол¬ ным, сколь это было бы мне желательно, ибо, не получив до сих пор полного удовлетворения за оскорбления, нане¬ сенные мне в Утрехте, я замечаю вдобавок, что они влекут за собою новые и что существует компания теологов-схола¬ стов, которые образовали нечто вроде лиги, призванной задушить меня клеветой. Итак, в то время как они изобре¬ тают всевозможные средства мне досадить, я должен быть настороже и защищаться: в противном случае им будет очень легко причинить мне неприятности.

[...] В течение трех или четырех месяцев известный регент теологической коллегии в Лейдене Ревиус [75] пред¬ ставил на обсуждение четыре направленных против меня тезиса с целью извратить смысл моих «Размышлений» и заставить читателей поверить, будто я изложил там со¬ вершенно абсурдные положения, противные славе Божьей:

например, будто следует сомневаться в существовании Бога, будто я требую безусловного отрицания в течение некоторого срока существования какого бы то ни было Бога и т. п. [...] Другие тезисы были выдвинуты Три гландием, их главным профессором теологии [76]. Поэтому мои друзья, и даже те из них, кои являются теологами, решили, что эти люди, обвиняющие меня в столь великом грехе, как богохульство, замахиваются ни много ни мало на то, чтобы предать проклятию мои мнения, как крайне опасные, с помощью какого-то Синода, где бы упомянутые лица пользовались наибольшим преимуществом, а затем вызвать недоброжелательное отношение ко мне у властей, которые бы им поверили. Дабы воспрепятствовать этому, мне необходимо противостоять этим намерениям: именно по этой причине я восемь дней тому назад написал длин¬ ное письмо попечителям Лейденской академии с требова¬ нием справедливости в связи с наветами этих двух тео¬ логов. Я пока еще не знаю, каким будет ответ;

но поскольку мне известен настрой жителей этой страны и их великая почтительность не столько к достоинству и порядочности, сколько к бороде, зычному голосу и лохматым бровям их теологов, так что самые наглые и крикливые из этих по¬ следних пользуются здесь — пусть даже они кругом не¬ правы — самой большой властью (что, впрочем, обычно для всех демократий), я не ожидаю ничего, кроме поло¬ винчатых мер, которые, отнюдь не устранив причины зла, послужат только к его затягиванию и усугублению. Я, со своей стороны, считаю себя обязанным сделать все для того, чтобы получить полное удовлетворение за нане¬ сенные мне оскорбления, а заодно и за те, что были нанесе¬ ны мне в Утрехте;

в случае же, если я не добьюсь справед¬ ливости (ибо я предвижу, что задача это нелегкая), я по¬ читаю за лучшее совсем удалиться из этих мест. [...] ДЕКАРТ - ШАНЮ [77] Гаага, 6 июня 1647 г.

[...] Прежде всего, я припоминаю, что кардинал Кузан ский и многие другие ученые теологи считали мир бес¬ конечным, однако никогда не были порицаемы за это цер¬ ковью;

напротив, предполагается, что учить постигать ве¬ личие творений Бога значит прославлять Творца. Мое же мнение воспринимается легче, нежели принадлежащее им, ибо я не утверждаю, что мир бесконечен (infiny), но лишь что он неопределенно велик (indefiny). Здесь есть доволь¬ но заметное различие: ведь, чтобы сказать, что некая вещь бесконечна, для такого понимания должно иметь какое-то основание, каковое можно получить лишь от самого Бога;

но чтобы сказать, что вещь эта неопределенно велика, достаточно не иметь оснований для доказательства нали чия у нее границ. Итак, мне представляется, что нельзя ни доказать, ни даже постичь, что материя, из которой со¬ стоит мир, имеет границы. Ведь, исследуя природу этой материи, я нахожу, что таковая состоит не в чем ином, как в обладании протяженностью в длину, ширину и глубину, и, таким образом, все, имеющее три измерения, является частью данной материи;

при этом в ней не может существо¬ вать пустого пространства, т. е. пространства, не содержа¬ щего никакой материи, ибо мы не можем помыслить такое пространство, в котором мы одновременно не мыслили бы указанные три измерения, а следовательно — материю Предполагая же мир конечным, за его пределами пред ставляют себе некие пространства, обладающие тремя измерениями и, следовательно, являющиеся не чисто вооб¬ ражаемыми, как именуют их философы, но содержащими в себе материю;

а поскольку эта последняя может сущест вовать только в пределах мира, это показывает, что мир простирается за те пределы, которые ему стремятся при писать. Итак, не располагая никакими аргументами, спо¬ собными доказать ограниченность мира, и, более того, не будучи в состоянии это постичь, я именую мир беспре¬ дельным. Однако я не должен в силу этого отрицать, что он может иметь некие границы, известные Богу, пусть для меня они и непостижимы, — вот почему я избегаю безусловного утверждения, что мир бесконечен [...] [...] Теперь я перехожу к Вашему вопросу, касающе¬ муся причин, кои часто заставляют нас любить одного человека больше, нежели другого, до того как мы узнаем, что он этого заслуживает. Я отмечаю две такие причины, одна из которых проистекает из нашего ума, а другая — из тела. Однако что касается причины, коренящейся толь¬ ко в нашем уме, то она предполагает такую сложность природы наших душ, что в письме я не дерзну взяться за ее разъяснение. Я буду говорить здесь лишь о телесной причине. Она состоит в определенном расположении частей нашего мозга, внесено ли в него это расположение объек тами чувств или какой-либо иной причиной. Ведь объекты, воздействующие на наши чувства, приводят в движение, при посредстве нервов, некоторые части нашего мозга и образуют в нем как бы некие складки, которые разгла¬ живаются по мере того, как объект перестает оказывать свое воздействие. Однако часть мозга, где были образованы эти складки, в дальнейшем сохраняет предрасположение к подобному же их образованию под воздействием другого объекта, чем-то напоминающего первый, хотя и не повто ряющего его целиком. К примеру, когда я был ребенком, я любил девочку, мою сверстницу, которая немного коси¬ ла;

из-за этого впечатление, возникшее в моем мозгу при виде косящих глаз, присоединялось к впечатлению, вызы¬ вающему в нем любовную страсть, таким образом, что еще долгое время спустя при виде людей, страдающих косоглазием, я испытывал большую склонность любить их, нежели кого-то другого, — единственно по причине этого их недостатка;

вдобавок я не отдавал себе отчета в этой причине. Напротив, после того как я поразмыслил над этим и признал косоглазие недостатком, оно меня больше не волновало. Таким образом, когда мы склонны кого-то любить, не зная при этом причины нашего чувства, можно считать, что оно возникает оттого, что у данного человека есть нечто напоминающее свойство объекта, любимого нами ранее, — пусть мы этого и не осознаем. И хотя обычно тем, что влечет нас к любви, является скорее совер¬ шенство, нежели недостаток, тем не менее в случае, если это именно недостаток — как в том примере, что я при¬ ве л, — мудрый человек не должен позволять себе целиком отдаться подобной страсти, не рассмотрев предварительно достоинств личности, к которой мы питаем страсть. Но поскольку мы не можем одинаково любить всех, в ком мы замечаем равные достоинства, я полагаю, мы только обя¬ заны их всех одинаково уважать;

и так как главное благо жизни состоит в дружбе лишь с некоторыми людьми, у нас есть все основания предпочитать тех из них, с кото¬ рыми нас связывают наши тайные склонности, — при условии, что мы замечаем и присущие им достоинства.

Кроме того, поскольку причина упомянутых тайных склон¬ ностей заложена в нашем уме, а не в теле, я полагаю, им всегда надо следовать;

главный же признак, по которо¬ му они распознаются, — это взаимный характер склонно¬ стей ума, чего часто нельзя сказать о склонностях тела.

Но доказательства Вашей любви, коими я располагаю, настолько убеждают меня во взаимности испытываемой мною к Вам склонности, что я должен быть совсем уж неблагодарным и пренебречь всеми правилами, какие я почитаю необходимыми в дружбе, чтобы не заверить Вас в своем величайшем усердии и проч.

ДЕКАРТ - ЕЛИЗАВЕТЕ [79] Париж, июль 1647 г.

Милостивая государыня, путешествие мое не могло сопровождаться никакими несчастьями, ибо я имел великое счастье знать, что не за¬ быт Вашим высочеством: в высшей степени благожела¬ тельное письмо, свидетельствующее об этом, — самый дра¬ гоценный дар, какой я только мог получить в этой стране.

Оно сделало бы меня вполне счастливым, если бы не содер¬ жало сообщения, что болезнь, настигшая Ваше высочество перед моим отъездом из Гааги, оставила Вам какое-то недомогание в желудке. Избранные Вами лекарства, такие, как диета и прогулки, на мой взгляд, являются наилучшими, правда, после действий души, несомненно имеющих большую власть над телом, как это показывают большие изменения, производимые в нашем теле гневом, страхом и другими страстями. Но душа вовсе не в силу непосредственного волеизъявления приводит животные духи в те места, где они могут быть полезными или вред¬ ными;

происходит это лишь вследствие желания или мысли о какой-либо другой вещи. Ведь строение нашего тела таково, что определенные движения в нем естественно следуют за определенными мыслями: так, можно наблю¬ дать, что краска бросается в лицо вследствие чувства стыда, слезы следуют за сочувствием, смех — за радостью.

И я не знаю мысли, более полезной для сохранения здо¬ ровья, нежели та, что несет с собой твердую убежденность и нерушимую веру в добротность устройства нашего тела, мешающую тому, кто сейчас здоров, легко поддаться бо¬ лезни, если только он не допускает какого-то сильного излишества или если ему не вредит окружающий воздух либо другие внешние причины;

при этом, страдая какой-то болезнью, можно просто положиться на одну только силу природы, особенно пока мы еще молоды. Такая убежден¬ ность, несомненно, более оправданна и разумна, нежели суеверие некоторых людей, которые, основываясь на совете какого-нибудь астролога или врача, дают себя убедить, будто срок их смерти точно определен, и от одного этого заболевают и довольно часто действительно умирают, как я не раз наблюдал на примере различных лиц. Однако я не мог бы избавиться от глубокой печали, если бы пола¬ гал, что недомогание Вашего высочества длится и по сей день;

я предпочитаю надеяться, что оно полностью прошло.

Тем не менее жажда увериться в этом внушает мне страст¬ ное желание вернуться в Голландию.

Я предполагаю отбыть отсюда через четыре-пять дней, дабы направиться в Пуату и в Бретань для решения дел, кои меня сюда привели;

но как только я смогу немного привести их в порядок, я ничего не буду желать так сильно, как вернуться в места, где я счастливо пользовался честью беседовать иногда с Вашим высочеством. Ибо, хотя здесь много людей, коих я уважаю и чту, я, однако, не вижу, что бы могло меня здесь задержать. Остаюсь, сверх всего, что я мог бы сказать, и проч.

ДЕКАРТ — ХРИСТИНЕ, КОРОЛЕВЕ ШВЕЦИИ [80] Эгмонд, 20 ноября 1647 е.

[...] Мне остается здесь доказать, что наивысшее и са¬ мое прочное удовлетворение в жизни приносит именно это правильное применение свободы воли. Такое доказа¬ тельство не кажется мне затруднительным, потому что, тщательно рассматривая, в чем именно состоит наслажде¬ ние, или удовольствие, и вообще всевозможные виды удов¬ летворенности, я замечаю, прежде всего, что нет удовлет¬ воренности, которая не пребывала бы в душе полностью, хотя многие ее виды зависят от тела — точно так же как созерцает что-то душа, хотя зрение осуществляется при посредстве глаз. Затем, я примечаю, что душе может дать удовлетворение только сознание, что она устремлена к ка¬ кому-то благу, причем такое мнение у нее часто являет собой лишь очень смутное представление;

я даже вижу, что сопряженность души с телом есть причина того, что обычно она представляет себе определенные блага несрав¬ ненно большими, чем они суть на самом деле;

однако, если бы она ясно сознавала их истинную ценность, ее удов¬ летворенность была бы всегда соразмерна благу, из кото¬ рого она проистекает. Я замечаю также, что благо должно измеряться не только ценностью вещи, являющей собой это благо, но и — главным образом — характером его отно¬ шения к нам;

и помимо того, что свободная воля сама по себе является самой благородной вещью, коей мы мо¬ жем располагать, ибо она в некотором роде приравнивает нас к Богу и создает видимость, что мы изъяты из-под его подданства, а потому использование свободы воли во благо есть наивысшее из всех наших благ, — помимо этого свобода воли в собственном смысле присуща именно нам и имеет для нас огромное значение, откуда следует, что именно она — источник нашей высшей удовлетворенности. Так, мы видим, к примеру, что спокойствие духа и внутренняя удовлетворенность, испытываемая всеми, кто знает, что они никогда не преминут поступить наилучшим образом как в деле познания блага, так и в деле его обретения, — это удовольствие несравненно более сладостное, длитель¬ ное и прочное, чем любые удовольствия, проистекающие из другого источника. [...] ДЕКАРТ - МАРКИЗУ НЬЮКАСЛУ [81] [Март или апрель 1648 г.] [...] Философия, которую я разрабатываю, не является ни столь варварской, ни столь дикой, чтобы отбрасывать страсти;

напротив, лишь в них я усматриваю всю сладость и блаженство сей жизни. И хотя существуют многие стра¬ сти, излишества в которых порочны, однако есть и такие, кои я почитаю тем более высокими, чем они сильнее;

я помещаю признательность среди этих страстей, как и сре¬ ди добродетелей. Вот почему я не мог бы считать себя ни добродетельным, ни счастливым, если бы не имел стра¬ стного желания засвидетельствовать Вам на деле во всех случаях без исключения, что я не лишен этой страсти.

И поскольку в настоящее время Вы как раз предоставляете мне случай удовлетворить две Ваши просьбы, я сделаю все от меня зависящее, чтобы их как следует выполнить, хотя один из Ваших вопросов очень далек по своему содер¬ жанию от моих обычных умозрений [...] [...] Что касается другого Вашего вопроса, то Вы, как мне кажется, сами отлично на него ответили по поводу качества познания Бога в состоянии блаженства, качества, каковое Вы отличаете от нынешнего нашего его познания как нечто интуитивное. И если этот термин Вас не удовлет¬ воряет и Вы считаете, что интуитивное познание Бога подобно нашему или отличается от него лишь по количе¬ ству известных нам вещей, но не по самому характеру постижения, то, на мой взгляд, именно здесь Вы отклоняе¬ тесь от правильного пути. Интуитивное познание — это озарение (illustration) ума, благодаря которому он видит в божественном свете вещи, кои Бог пожелал ему открыть путем непосредственного воздействия этого божественного света на наше разумение, рассматриваемое в данном слу¬ чае не как нечто действующее, но лишь как восприемник божественных излучений. А все познания, которые мы можем получить в этой жизни от Бога без помощи чуда, проистекают либо от рассудка и успеха нашего рассужде¬ ния, выводящего их из принципов веры, коя туманна, либо от имеющихся у нас естественных идей и понятий, кото¬ рые, как бы ясны они ни были, всегда будут грубыми и смутными в отношении столь возвышенного предмета.

Так что те наши познания в этой области, какими мы распо¬ лагаем или какие приобретаем посредством нашего разума, характеризуются прежде всего смутностью принципов, из которых они выведены, и, более того, неуверенностью, испытываемой нами во всех наших рассуждениях.

Теперь сравните эти два вида знания и судите, есть ли что-либо общее между смутным и сомнительным восприя¬ тием, стоящим нам многих трудов и вдобавок приносящим плоды лишь в тот момент, когда мы его получили, и чистым светом — постоянным, ясным, надежным, достающимся нам без труда и всегда пребывающим с нами.

Однако Вы можете сомневаться в том, что наш ум (esprit), когда он отчужден от тела или когда это прослав¬ ленное тело не воздвигает перед нами больше препятствий, не способен испытывать подобные озарения и приобретать непосредственные познания: ведь самому этому телу наши чувства доставляют такие телесные и чувственные эле¬ менты знания, из коих наша душа уже располагает неко¬ торыми, дарованными ей Творцом, и без коих нашему уму не дано было бы рассуждать. Я признаю, что знания эти несколько затемняются примесями телесности;

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.