WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

THESIS, 1993, вып. 1 Энтони Гидденс ДЕВЯТЬ ТЕЗИСОВ О БУДУЩЕМ СОЦИОЛОГИИ* Anthony Giddens. Nine Theses on the Future of Sociology.

In: A.Giddens. Social Theory and Modern Sociology.

Cambridge: Polity Press, 1987, ch.2, p.22–51.

© Anthony Giddens, 1987 Перевод к.ф.н. Е.В.Якимовой В последнее время в некоторых кругах нелестно отзываются о со циологии. И это неудивительно, поскольку речь идет о дисциплине, на долю которой, в конечном счете, выпало, наверное, больше упреков, чем она того заслуживала. Социология – при условии, что ею занима ются надлежащим образом, – обречена в некотором отношении всегда оставаться наукой, вносящей сумятицу в умы. Она не годится для по творства предрассудкам, которые интуитивно защищают люди, не склонные к размышлению. Однако определенную долю скептицизма в отношении социологии высказывают те, кто имеет к ней непосредст венное отношение и потому сознает, что социология не оправдала обе щаний, провозглашенных ее лидерами прошлого поколения. Сейчас многим кажется, что еще 10–15 лет назад в социологии все обстояло благополучно, но с тех пор дисциплина явно сбилась с пути. Если вы дающиеся социологи прошлого шли в авангарде развития интеллекту альной культуры вообще, то сегодня складывается впечатление, что социология переместилась на задворки социальной науки. Положение поистине незавидное, если сопоставить его с заявлениями некоторых пионеров дисциплины, предполагавших, что социология станет цен тральной социальной наукой и объединит вокруг себя всех тех, кто за нимается изучением человека и его творений.

Разумеется, это чувство разочарования, более или менее глубокое, в определенной мере есть отражение тех не вполне благоприятных мате риальных обстоятельств, в которых оказалось сегодня большинство ра ботающих в социологии. Именно в тот момент, когда, казалось бы, крайне необходимы новаторские социальные исследования – в обста новке глобального спада и далеко идущих социальных и культурных изменений, в условиях кризиса институтов социального благосостоя ния в западных странах, – в этот момент во многих университетах ми ра уменьшается приток свежих сил в социологию, сокращается фи нансирование эмпирических разработок. И хотя в других социальных науках дело обстоит не лучше, социология в буквальном смысле слова превращается в дисциплину, которую преподают седовласые мужи преклонного возраста. Выстроившись в боевом порядке, они олице * В основу данной статьи положена лекция, прочитанная автором на пле нарном заседании собрания Социологической ассоциации восточных штатов в Нью-Йорке в апреле 1986 г. (Прим. ред.) THESIS, 1993, вып. творяют собой наследников канувшего в Лету широкого наступления социологии по всему университетскому фронту. Если к этим обстоя тельствам присовокупить еще и интеллектуальный упадок социологии, то ее перспективы окажутся поистине удручающими.

Следует ли в таком случае тем из нас, кто называет себя социолога ми, предаваться тоске и унынию? Я думаю, нет. Я полагаю, что, не смотря на реальность нынешних материальных тягот, выпавших на долю социологии во многих странах, ее интеллектуальный закат реаль ностью не является. Рассуждения о том, что социология впала в ересь, с моей точки зрения, суть результат неверной интерпретации развития социальных наук в последние годы – интерпретации, которая почти противоположна тому, что происходило на самом деле.

Во-первых, произошло и продолжает происходить проникновение социологического мышления и социологического видения в контекст тех социальных дисциплин, которые до сих пор держались в стороне.

Влияние социологии, последствия которого до конца еще не ясны, можно сегодня проследить в таких областях, как история, философия, политология, социальная география, международные отношения, а также в других сферах научного знания. Особо следует отметить соци альную антропологию. Хотя в рамках университетской структуры фа культетов эта дисциплина нередко существует отдельно от социологии, их интеллектуальное сближение, провозглашенное много лет назад, в последнее время продвигается особенно быстро. Разумеется, процесс интеллектуального движения, который сближает социологию с прочи ми науками, нельзя назвать односторонним. Социология в равной мере выигрывает от этих контактов и обогащает их.

В качестве примера, выбранного более или менее произвольно, можно было бы указать на развитие исследований, посвященных се мье. В данном случае использование социологических идей, а также методов, заимствованных как из социологии, так и из социальной ан тропологии, способствовало возникновению, по существу, новой суб дисциплины в рамках социальной истории;

кроме того, второе дыха ние обрели уже существовавшие ранее интерпретации. Сегодня мы знаем о семье несравнимо больше, чем раньше. Мы были вынуждены подвергнуть радикальной переоценке свое понимание природы ны нешних семейных институтов под воздействием более систематическо го и более адекватного проникновения в их прошлое. Изучение семьи, которое было принято считать скучнейшим занятием, оказалось одним из самых увлекательных и захватывающих предприятий.

Во-вторых, заметно оживило и обогатило социологию ее обращение к ряду социальных движений, которые как бы бросали вызов ее ин терпретаторским возможностям. Хотя некоторые из этих движений уже имеют долгую историю, в настоящий момент они вновь приобрели особую важность. Я имею в виду, прежде всего, женское движение, экологическое движение и движение за мир. Конечно, эти процессы имеют разную форму в разных странах и регионах, поэтому одна из задач, которую они ставят перед социологией, состоит в том, чтобы объяснить, как и почему эти движения развивались именно так, а не иначе. Вместе с тем современные социальные движения помогают вы явить существенные недостатки в сложившейся структуре социологи THESIS, 1993, вып. ческого мышления. Несомненно, например, что за последние два деся тилетия влияние женского движения весьма плодотворно сказалось как на содержании социологии, так и на ее понятийном аппарате. Ес ли это нуждается в иллюстрации, можно еще раз обратиться к исследо ванию семьи. Женское движение убедительно подтвердило правомер ность анализа семейных институтов и в то же время показало, что изу чение семьи и осмысление феномена пола – это далеко не одно и то же.

В-третьих, с перечисленными выше процессами связана и эволюция нашего понимания самой социологической работы. Именно в тот пери од, когда могло показаться, что звезда социологии закатилась, произош ла трансформация ее методологии. На протяжении ряда лет обруши ваться с яростными нападками на прежние способы социологического мышления было более легким делом, чем выявлять плодотворность их результатов. В период господства в социологии симбиоза натурализма и функционализма (который в одной из своих работ я назвал «ортодок сальным консенсусом») создавалось впечатление, что в рамках дисцип лины существует, как минимум, всеобщая согласованность позиций. На рушение «консенсуса» сопровождалось появлением большого числа тео ретических школ, каждая из которых была занята тем, что действовала вразрез с другими. Я думаю, что этот период в любом случае уже позади.

Хотя профессиональное единство мнений относительно теории и мето дов в целом не свойственно социологам (по причинам, о которых я ска жу позже), сегодня намечаются некоторые точки соприкосновения, свя занные с поиском наилучших способов понимания социальной жизни и социальных институтов. По окончании нынешних дебатов социология, бесспорно, станет гораздо более искушенной наукой, чем в их начале.

Упомянутые процессы не могли не повлиять на жесткую однознач ность той демаркационной линии, которая многим представлялась не обходимой границей, отделяющей социологию от родственных ей дис циплин. Некоторым нравилось связывать «особенность» социологии с ее специфическим аппаратом объяснения, которым, как считалось, не располагает никакая другая социальная наука. При этом предполага лось, что отличительная черта социологической позиции состоит в на глядном доказательстве того факта, что наша деятельность в основном детерминируется социальными воздействиями, а не нашей волей (хотя мы можем этого и не осознавать). Изменения в социальной теории, о которых я только что говорил, свели на нет эту точку зрения. Другие видели специфику социологии в ее преимущественном интересе к та кому особому объекту, как «общество». Справедливость данного наблю дения также вызывает сомнения. Несмотря на то что термин «общест во» постоянно фигурирует в рассуждениях социологов, он по большей мере остается неисследованным. В современном мире «общество» – это национальное государство, которое связано с другими национальными государствами в единую мировую систему (см.: Giddens, 1985). Какие бы наилучшие способы концептуализации национального государства мы ни придумывали, в любом случае ясно, что оно представляет собой территориальное и политическое образование, которое не может со ставлять компетенцию какой-либо одной дисциплины, будь то социо логия, политическая наука или экономика.

Мы должны признать, что сохранение в социологии абсолютной чет кости ее границ и «неприкосновенности владений» не только невоз THESIS, 1993, вып. можно, но и нежелательно. Эта «четкость» была достойна доверия толь ко во времена альянса натурализма и функционализма. Тогда можно было утверждать, что, с одной стороны, «научность» социологии отли чает ее от всех гуманитарных наук, а с другой – что объект ее изуче ния, – «общество», – будучи четко очерченным единым образованием, ясно определяет предмет этой дисциплины. С моей же точки зрения, занятия социологией предполагают концентрацию профессионального внимания на тех институтах и жизненных стилях, которые обязаны своим существованием «современности», то есть широкому спектру разнообразных социальных изменений по преимуществу европейского происхождения, принявших сегодня глобальный характер и ответст венных за создание нынешних институтов. Социология, конечно, обла дает некоторым набором понятий и теорий, которые, по всей вероят ности, составляют ее исключительную прерогативу, но в методологиче ском отношении она далеко не так прочно изолирована от остальных социальных и гуманитарных наук, как многие были склонны считать.

До сих пор мои наблюдения касались прошлого социологии и ее на стоящего. Между тем в данной дискуссии от меня ждут оценки ее ве роятного будущего. Из моих предшествующих замечаний можно сде лать вывод, что социология переживает сегодня период весьма ради кальных изменений, многие из которых, на мой взгляд, будут иметь продолжение. Однако маловероятно, что будущее социологии окажется чистой экстраполяцией тенденций, заложенных в настоящем;

социоло ги должны это знать лучше, чем кто бы то ни было. Строить догадки относительно будущего – дело рискованное, и поэтому я не буду зани маться долгосрочными прогнозами. Я собираюсь поговорить о том, что, по всей вероятности, ждет нас в ближайшие 10 лет или около того. Со временем эти прогнозы потребуют дополнений. При обсуждении темы, вынесенной в название статьи, невозможно удержаться от соблазна выдать желаемые перемены в социологии за самые достоверные ее перспективы. Поэтому в последующих рассуждениях я довольно бес церемонно собираюсь обрисовать именно те направления в развитии дисциплины, которые я считаю для нее наиболее полезными. Мои за мечания – это скромная попытка повлиять на будущее социологии и набросать «демографический проект» ее общего облика в ближайшие годы. Я хочу предложить девять тезисов о будущем социологии, кото рые частично станут развитием соображений, изложенных выше.

1. СОЦИОЛОГИЯ ПОСТЕПЕННО УТРАТИТ СОЦИАЛЬНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ПРИВКУС МИНУВШЕГО СТОЛЕТИЯ Социология теснейшим образом связана с «проектом современно сти». Это составляло и будет составлять суть ее самостоятельных раз думий. Однако общепринятые способы, к которым мы прибегаем, на деясь понять траектории развития современного общества, в значи тельной степени обусловлены – и ограничены – социально теоретическим контекстом их формирования в Европе XIX – начала XX столетия. «Классическая социальная теория» продолжает удерживать позиции и вне первоначальных условий своего возникновения. Девят надцатый век был ключевым в интеллектуальном развитии социоло THESIS, 1993, вып. гии. Появление первых узнаваемых признаков дисциплины можно от нести и к более раннему периоду, но только в XX в. социология получи ла наивысшее признание. Тем не менее на протяжении всего нынеш него столетия она сохраняла отпечаток той интеллектуальной ситуа ции, в которой впервые обозначались ее общие контуры.

«Пережитки прошлого» в социологии крайне разнообразны, и я про слежу только некоторые из них. Так, широкое распространение и значи тельное влияние, сказавшееся на последующем развитии дисциплины, получил такой аспект ее социально-политического наследия, как при знание экономических факторов в качестве движущей силы современ ного мирового развития. Экономические силы вызывают инфраструк турные сдвиги, которые влекут за собой изменения в других социальных институтах. Самый давний спор в социологической науке касается во проса о том, является ли современный мир следствием капиталистиче ской экспансии или же результатом распространения индустриализма.

Одна группа теорий, к которой, в частности, относятся марксизм и не омарксизм, по существу, отождествляет современность с капитализмом.

Утверждается, что капиталистические институты обеспечивают посту пательный ход современной истории, в основе которого лежит тенден ция капиталистического предпринимательства к экспансии в мировом масштабе. Для сторонников данной позиции индустриализм есть просто продолжение капитализма. Капитализм предшествует зарождению ин дустриализма, последний же расценивается как результат давления ка питалистических экономических механизмов, требующих максимально го увеличения производства. Те же, кто считает ведущим фактором формирования современных институтов индустриализм, занимают об ратную позицию. С их точки зрения, мы живем в индустриальном (а се годня, видимо, уже в пост-индустриальном) обществе;

капитализм же – это всего лишь организация индустриализма, к тому же он образует спе цифический и относительной краткий исторический период.

Участники данного спора являются заложниками общего для них типа аргументации, отмеченного печатью социологического стиля мышления минувшего столетия. По всей вероятности, содержание этой полемики неадекватно даже в ее собственных терминах. Вместо того чтобы сводить индустриализм к капитализму или наоборот, следовало бы признать, что и тот и другой влияют на современное развитие более или менее самостоятельно и независимо друг от друга. Но еще важнее для нас вовсе отказаться от экономического редукционизма, который, невзирая на его утонченную форму, явно присутствует в каждом из названных подходов. Современность – гораздо более сложное понятие, чем допускает любая из сторон, и социология будущего непременно увидит эту сложность. К воздействию капитализма и индустриализма мы должны прибавить по крайней мере еще три главных параметра современности (Giddens, 1985, ch.3). Один из них – это развитие адми нистративной власти, блестяще исследованное Фуко (Foucault, 1977).

Как я уже говорил, то, что социология подразумевает под «обществом», является одновременно и государством. Усиление административной власти государства, включая, в особенности, использование информа ционных ресурсов, составляет одну из самых характерных черт совре менной эпохи. Современные государства и мировая система в целом THESIS, 1993, вып. предполагают громадное ускорение процессов производства и органи зации информации. Хотя считается, что только сейчас, на исходе XX столетия, мы выступаем в информационную эру, современное об щество с самого начала было «обществом информационным».

Следующее изменение современности, которое по большей части осталось незамеченным в социологической традиции, причем по при чинам, которые опять-таки уходят своими корнями в минувший век, связано с войной и военной властью.

Не вызывает сомнений тот очевидный факт, что формирование со временных государств самым непосредственным образом было связа но с военной властью и войнами, в которых эти государства участво вали. Однако это обстоятельство, как правило, оставалось за предела ми основного содержания социологического мышления и исследований (так же обстояло дело и в других социальных науках, кроме теории международных отношений). И вновь социология XX в. подхватила идею, имевшую широкое хождение среди социальных мыслителей предшествующего столетия. С их точки зрения, капитализм (или инду стриализм) должен был прийти на смену военным обществам прошло го. Военная власть, таким образом, ассоциировалась не с современными, а с традиционными обществами;

экономические же преобразования, которые формируют современность, мыслились как мирные. Иначе го воря, предполагалось, что экономические обменные операции, которые приведут к взаимной зависимости партнеров, заменят милитаристские общества прежних эпох. Тем не менее в некоторых важнейших отноше ниях это оказалось вовсе не само собой разумеющимся;

значение воен ной власти и вооруженного насилия в современном мире по-прежнему очевидно для всех, за исключением разве что социальных теоретиков.

Сказанное может быть резюмировано в одной короткой, но впечатляю щей фразе. Распад традиционного мира под натиском современности не является следствием капитализма или индустриализма или даже кон центрации административных ресурсов в руках государства;

он пред ставляет собой совокупный итог всех этих процессов в сочетании с со временными способами использования военной силы и ведения войны.

Наконец, существует и такая непростая вещь, как культурное изме рение современности. Анализ этого измерения в том или ином виде давно занимал социологов. Появление своей собственной дисциплины они рассматривали как отражение усиливающегося «рационализма» и «расколдовывания мира» на фоне секуляризации общества. Но видимо, нелишне еще раз напомнить, что культура современности понималась все же преимущественно как отражение капитализма или индустриа лизма. Даже Макс Вебер, пытавшийся заявить о независимости «идей», сконцентрировал внимание на тех условиях, которые дали толчок раз витию капитализма, вместо того, чтобы наделить постоянной ролью частично автономную современную культуру (Вебер, 1990). Нынешние споры по поводу явления, которое некоторые именуют «постсовремен ностью», следует, вероятно, расценивать как первый шаг в реализации честолюбивого замысла набросать теоретическую схему культурного универсума, возникающего в результате окончательного распада тра диционного мира. Как минимум, в этой полемике по меньшей мере нашло свое выражение стойкое ощущение несостоятельности сложив шихся способов культурологического анализа.

THESIS, 1993, вып. Борьба за освобождение от теоретических оков минувшего столетия подразумевает отказ от убеждения, что фокус социологических инте ресов составляют непрекращающиеся споры с марксизмом. В той ме ре, в какой это убеждение отражает нынешнее положение дел в социо логии, оно лишний раз доказывает ограниченность принятых интер претаций современности, о чем уже говорилось. Марксизм обладает та кой жизнестойкостью, которая позволила его разнообразным ипостасям благополучно сохраняться, несмотря на многократное провозглашение их кончины. Но социология будущего не будет более поглощена изучени ем организующих принципов марксизма. Если же это все-таки случится, диапазон оценок современности, доступный социологическому вообра жению, окажется гораздо беднее, чем ему следовало бы быть.

2. ВОЗНИКНЕТ ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ СИНТЕЗ, КОТОРЫЙ ВНОВЬ ПРИДАСТ СВЯЗНОСТЬ СОЦИОЛОГИЧЕСКИМ ДИСКУССИЯМ Идея унификации теоретического языка социологии отнюдь не но ва;

она с самого начала в той или иной степени совпадала с исходными мотивами развития социологии. Эта идея непосредственным образом вытекает из предпосылок натурализма, поскольку принято считать, что различные естественные науки обладают концептуальным единст вом. Если контовская классификация наук с социологией как ее вер шиной служила наиболее ярким выражением данной идеи в XIX в., то в XX в. самым влиятельным ее защитником в англоязычном мире стал Толкотт Парсонс. Несмотря на внимание Парсонса к «волюнтаризму» человеческих действий, нетрудно заметить, что упомянутый выше аль янс натурализма и функционализма получил в его системе наилучшую разработку. Парсонс явно стремился создать единый концептуальный язык не только для социологии, но и для всех прочих социальных наук.

Модель классической механики, вдохновлявшую и Конта, он избрал в качестве директивы, которой социология должна следовать в своем развитии.

Распад «ортодоксального консенсуса» – в парсоновском или других, менее изысканных его вариантах – открыл дорогу разноголосице тео ретических школ, о которой я говорил. В целом можно, видимо, ска зать, что теоретические школы в большинстве своем стремились под черкнуть субъективные аспекты человеческого поведения. Их сторон ники выступали против преувеличенного, на их взгляд, представления о власти социальных институтов над поведением индивидуального агента. Однако подобная реакция ни в коей мере не была всеобщей.

Так, структуралистская «децентрация субъекта» даже в крайней фор ме, предложенной Альтюссером, находила своих приверженцев. И все же общим для соперничающих версий социальной теории было непри ятие той позиции, которую они расценивали как неоправданный со циологический детерминизм.

Среди социальных мыслителей всегда находились такие, кто видел в создании для социологии единых теоретических рамок sine qua non ее научной репутации. Однако были и другие, иногда только что рас ставшиеся с первой точкой зрения, новообращенные энтузиасты, ко торые громко приветствовали множество новых теоретических подхо THESIS, 1993, вып. дов. Под влиянием философии естествознания Фейерабенда или неза висимо от нее они стремились доказать желательность теоретического плюрализма. Поскольку сама социальная реальность многогранна, под черкивали они, утверждение в социологии какой-либо одной теорети ческой позиции свидетельствовало бы об авторитарном подавлении всех конкурирующих с ней идей (Фейерабенд, 1986 [1975]). Единое ви дение социальной реальности возможно только в условиях тоталита ризма. В обществе же, где процветает неоднородность взглядов и жиз ненных стилей, социология (и прочие социальные науки) будет отли чаться разнообразием.

К этой позиции следует отнестись серьезно. Представление, будто в социологии существует прямой путь к «построению теории», который приведет к теоретическому консенсусу, без сомнения, неадекватно.

Это еще одна жертва исчезающих натуралистических концепций со циологии. Социология не является (и не может являться) совокупно стью исследований и теорий, которые создаются и существуют изоли рованно от своего «предмета» – социального поведения людей. В есте ствознании присутствует только одна «герменевтика». Ученые разраба тывают теории относительно «данного» мира вне зависимости от того, в какой мере техническое воплощение их теорий позволяет изменять этот мир и контролировать его. Социальные науки оперируют в преде лах двойной герменевтики, которая подразумевает двусторонние связи с исследуемыми действиями и институтами. Точность описания соци альных процессов социологом-наблюдателем зависит от непрофессио нальных концепций и понятий. В то же время агенты постоянно асси милируют в своем поведении теории и понятия социальной науки, тем самым потенциально изменяя его характер. Это привносит нестабиль ность в процесс социологического теоретизирования, что, в свою оче редь, неизбежно отдаляет этот процесс от той «совокупной и неоспо римой» модели, которую имели в виду натуралистически ориентиро ванные социологи. На это еще не все. Социальный мир – это мир, пол ный внутренней борьбы, мир, который пронизан разногласиями дей ствующих в нем индивидов и групп, чьи мировоззрения различны, а интересы противоположны. Конституирующий характер связей между социальным миром и социальными науками с неизбежностью означа ет, что эти разногласия жестко задают ту теоретическую перспективу, которую избирает для себя социолог-наблюдатель (и это не только во прос недостатка «объективности»). Если к сказанному добавить тради ционные трудности эмпирической проверки социологических теорий (репродукция и контроль за переменными и т.п.), мы, без сомнения, должны скептически отнестись к попыткам добиться профессиональ ной согласованности социологических теорий и понятий.

Однако это вовсе не означает, что единственной альтернативой та кой согласованности является намеренное культивирование разнород ных теоретических позиций. Различающиеся теоретические подходы можно сравнить с точки зрения их плодотворности и точности, а цен ность разных теорий всегда можно определить с помощью эмпириче ских наблюдений. Умножение числа теоретических традиций, имевшее место прежде, было реакцией на упадок «ортодоксального консенсуса», поэтому маловероятно, что этот процесс в таком экстремальном его THESIS, 1993, вып. выражении станет постоянным спутником социологии в ближайшие годы. Как я уже говорил, мы выходим из этой фазы. Миновало то вре мя, когда казалось, что приверженцы противоборствующих теоретиче ских школ обитают в герметически закрытых, изолированных друг от друга мирах. Новый синтез, весьма вероятно, будет отличаться от прежнего не только в содержательном отношении;

его особенностью станет признание того факта, что ключевые аспекты интерпретации социальной жизни, видимо, в любой момент могут стать предметом по лемики. Тем не менее частичное «прекращение прений» будет, без со мнения, воспринято сегодня большинством социологов как желатель ное и своевременное. К настоящему моменту уже достаточно ясно, как именно будет выглядеть современный синтез. Отказавшись от натура лизма, социологи убедятся, что их дисциплина не тождественна чисто «интерпретаторской» деятельности, но подразумевает объяснение со циальной жизни, отличное от ее толкования самими социальными субъектами. Обоснованием социологических обобщений будет тща тельное эмпирическое наблюдение;

однако эти обобщения в принципе могут видоизменяться, когда окажутся вплетенными в ткань социаль ной жизни. Новый синтез откажется от всех форм объяснений, кото рые допускают, что человеческое поведение есть в прямом смысле следствие социальных причин (такой смысл принимал детерминизм в социальных науках). В то же время этот синтез признает важное зна чение факторов институционального принуждения и тех параметров, которые влияют как на условия, так и на результат индивидуального действия. Все это изменит «самовосприятие» социологии, поскольку формирующаяся сегодня новая позиция основывается на связях меж ду социальной наукой и предметом ее изучения. Социологические по нятия, теории и открытия вплетаются в социальную жизнь и вычле няются из нее. При этом они не образуют постоянно прирастающего корпуса знания.

3. ГЛАВНЫЙ ОБЪЕКТ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА БУДЕТ СУЩЕСТВЕННО ПЕРЕОСМЫСЛЕН Социологи традиционно считали предметом своей дисциплины изу чение «общества». Термин «общество» не является однозначным. Под «обществом» может подразумеваться «социальное объединение», или «социальное взаимодействие» вообще, либо какая-то четко отграничен ная социальная система во всей ее полноте. Хотя социологи иной раз намеренно используют эту двусмысленность, все же, говоря об «обще стве», они преимущественно имеют в виду последнее. Это касается всех жанров социологического теоретизирования, несмотря на то что в одном случае речь идет, например, о функционально интегрированной систе ме, а в другом – о внутренне расчлененной «общественной формации».

Рассмотрение «общества» в качестве главного предмета социологии имеет несколько следствий. Во-первых, это представление стимулирует преимущественный интерес к эндогенным моделям социального изме нения. Здесь я имею в виду такие социологические концепции, кото рые предполагают, что исходные побудительные импульсы социальной трансформации проистекают «изнутри» общества. Общества обладают своей «логикой», которая движет их в определенных направлениях, де THESIS, 1993, вып. терминируемых собственными структурными возможностями этих обществ. Ограниченность такой позиции очевидна. Все типы социаль ных систем, начиная от малых дописьменных культур и аграрных госу дарств и кончая современными социальными образованиями, всегда существуют в контексте интерсоциальных систем, который самым серь езным образом влияет на их природу и траектории развития. Во-вторых, утверждение о том, что главный объект социологии – это определенные четко выделяемые «общества», плохо согласуется с характером допись менных культур и аграрных государств прежних эпох, то есть тех «об ществ», с которыми была связана большая часть исторической жизни человечества. Аграрные государства, как правило, отличались крайней сегментарностью и внутренней гетерогенностью;

они не обладали преде лами в современном смысле слова, а скорее имели размытые, подвиж ные «рубежи». Что же касается дописьменных культур, то для большин ства из них – вопреки антропологической традиции, отождествляющей «общество» с ограниченной локальной общиной, – крайне трудно опреде лить, где кончается одна культурная единица и начинается другая.

Как я уже говорил, когда социологи рассуждают об «обществе», они обычно ссылаются на современные национальные государства. На циональные государства действительно имеют четкие пределы, кото рым соответствует административная сфера государственного аппа рата. Они действительно представляют собой более или менее целост ные, интегрированные системы и нередко обладают достаточно гомо генной культурной идентичностью, отличающей их от окружающих государств. Однако, несмотря на то что обычно именно в таком толко вании «общество» рассматривается как фокус социологического анали за, национальные государства до сих пор не получили удовлетвори тельного теоретического осмысления в социологическом дискурсе. Как следует из самого термина, национальные государства конституируют ся политически, кроме того, они являются территориальными образо ваниями, идентичность которых обусловлена не только собственными внутренними процессами, но и их причастностью к системе нацио нальных государств. Специфическое разделение труда внутри соци альных наук, где политология монополизировала анализ механизмов государственного управления, а теория международных отношений – изучение внешних условий существования государств, частично объ ясняет неумение социологии концептуализировать те факты, которые и делают изучаемое ею общество «обществом».

Наконец, современные национальные государства, отличаясь в не которых отношениях гораздо большим внутренним единством по срав нению с предшествующими формами социального порядка, все же значительно более регионализированы, чем это принято считать. Эт нические различия с давних пор интересовали социологию, но до по следнего времени она обходила своим вниманием внутреннюю регио нальную дифференциацию национальных государств, связанную, на пример, с размещением производства, классовой структурой и прочи ми принципами социальной организации. «Системность» современных обществ нередко в большей степени детерминируется государственно административными мерами их унификации, нежели инфраструкту рой социального порядка. Более того, формы региональной дифферен циации и социально-культурные отношения и связи, которые разнооб разят отдельные общества изнутри, не замыкаются в пределах их госу THESIS, 1993, вып. дарственных границ. Этот факт признают специалисты международники, когда рассуждают о роли «народной дипломатии» и «межправительственных организаций» в современных условиях. Одна ко до сих пор он почти не фигурировал в социологическом анализе.

Все это меняет наше представление о том, как социология должна изучать «общество». Социологи, без сомнения, должны серьезно отне стись к геополитическим факторам, которые влияют на интересующие их типы социальной организации и социальных изменений. Мы долж ны будем в большей степени, чем прежде, сосредоточить свои усилия на теоретическом осмыслении национальных государств и системы национальных государств. Нам, кроме того, надо будет обратить более пристальное внимание на процесс внутренней регионализации даже са мых непротиворечивых из современных государств, а также взаимосвя зи этого процесса с теми формами социальной организации и социаль ных связей, которые выходят за национально-государственные рамки.

4. СОЦИОЛОГИЯ БУДЕТ УДЕЛЯТЬ БОЛЬШЕЕ ВНИМАНИЕ ИЗУЧЕНИЮ МИРОВОЙ СИСТЕМЫ, ЧЕМ ДО СИХ ПОР Включенность отдельных обществ и культур в различные межсоци альные системы – это факт, который всегда имел гораздо большее зна чение, чем склонны признавать социологи. Право преимущественного изучения крупномасштабных географических связей было предостав лено историкам типа Тойнби и Броделя (хотя в их работах крупные «общества»-цивилизации нередко просто-напросто подменяли более мелкими социальными единицами, изучением которых занимались другие) (Toynbee, 1962;

Braudel, 1949, 1969). Усиливающаяся взаимо зависимость компонентов современного мира не тождественна связям, существовавших внутри традиционных цивилизаций, так как сфера влияния последних ограничивалась определенными ареалами земного шара. Сегодня же многие отношения, связывающие отдельные госу дарства, носят поистине глобальный характер. Все это, конечно, само собой разумеющиеся вещи, о которых не стоило бы говорить, если бы социология, отгородившаяся дисциплинарными барьерами от теории международных отношений и поглощенная «эндогенными» социаль ными моделями, по-прежнему не игнорировала бы это очевидное об стоятельство.

Некоторые социологические традиции, в особенности марксизм, уже давно подчеркивают экспансионистский характер западного спо соба производства и западной культуры. Они делают упор на то, что особенности «менее развитых» регионов земного шара частично обу словлены распространением господства западного капитализма. В этой связи марксизм менее рьяно, чем другие социологические школы, доказывал первостепенную роль общества (общественной формации) как средоточия социологического исследования. Совсем недавно на арене социальной мысли появилось новое направление (прямо отожде ствляемое с марксистской позицией, но не избежавшее сильного влия ния Броделя), где изучение мировой системы однозначно выдвигается на первый план. Это работы Уоллерстайна и его последователей (Wallerstein, 1979).

THESIS, 1993, вып. Ценность исследования Уоллерстайна состоит как раз в том, что его автор решительно порывает с той эндогенно ориентированной скон центрированностью на внутреннем развитии «обществ», которой охва чена большая часть социологии. Но к сожалению, изучение «мировой системы» в настоящий момент отождествляется исключительно с рабо тами Уоллерстайна. Плачевный результат такого отождествления – воз рождение былого противопоставления теории международных отно шений, вместе с ее объектом, остальным социальным наукам. Кроме того, способы, какими Уоллерстайн формулирует понятие мировой сис темы и изучает ее эмпирически, совершенно неудовлетворительны.

Выступая против концепций эндогенного изменения, он ударяется в противоположную крайность. Мировая система даже в исходных сво их формах предстает столь же целостной и всеохватной, каковыми сплошь и рядом оказываются отдельные общества в зарисовках социо логов. Уоллерстайн склонен неизменно приписывать воздействию ми ровой системы все процессы, которые происходят в пределах отдель ных государств и даже в метрополии западного капитализма. Более того, в его работах находит продолжение то «редукционистское» толко вание современности, с которым давно следует расстаться. Все и вся рассматривается здесь как результат глобального распространения ка питалистических отношений;

на экономических же факторах зиждет ся и то структурирование мировой системы, включающей центр, полу периферию и периферию, которое предлагает Уоллерстайн. Его пози ция, так же как и позиция традиционных социологических школ, не дает адекватного ответа на вопрос, почему вообще существуют отдель ные «общества» как дискретные национальные государства.

Одна из важных проблем, которая в будущем должна привлечь к себе внимание социологов, заключается как раз в установлении того, в чем же состоит «системность» мировой системы. Не только в работах Уоллер стайна, но и вообще в социологии под социальной системой обычно по нимается набор взаимосвязанных частей, где каждая часть имеет отно шения с другой частью в пределах целого. Но очень часто точнее было бы изображать социальные системы в виде сетей, «системность» которых не предполагает их полную внутреннюю взаимосвязанность. Такой под ход позволит установить несколько перекрещивающихся, но при этом частично независимых друг от друга наборов связей внутри некоторого целого, которое тем не менее остается «системой». Я лично не сомнева юсь, что сегодня имеет смысл говорить о существовании мировой систе мы, причем такой, которая имеет достаточно глубокие исторические корни. Но при этом компоненты ее «системности» включают все те изме рения, которые я обозначил как главные признаки современности.

Измерения мировой системы, которые ждут своего тщательного анализа и концептуального осмысления, сводятся, как минимум, к сле дующему. Прежде всего, это возрастающая сложность международного разделения труда, лишающего автономии многие национальные эко номики и влияющего, в частности, на глобальные региональные сдвиги в производстве. Расширение капиталистических рынков и деятель ность транснациональных корпораций поддерживают этот процесс. На него также влияет гегемонистская позиция Соединенных Штатов, ко торую эта страна удерживает в мировой экономике на протяжении THESIS, 1993, вып. всего послевоенного периода. Данная позиция базируется на опреде ленных политических убеждениях, согласно которым свобода между народной торговли в общем и целом выгодна тем, кто в ней участвует (Keohane, 1984). Это один, но, разумеется, не единственный аспект взаимодействия между международным разделением труда и распре делением власти в глобальной системе национальных государств, яв ляющимся второй главной ее осью. Ее третья ось – это мировой воен ный порядок, то есть сеть военных союзов и объединений оборонного характера. Хотя военная власть в любом случае тесно связана с уров нем экономического развития, между ними никогда не наблюдается полного соответствия.

Утверждая, что социологи должны будут все больше и больше зани маться мировой системой, я не хочу сказать, что социология охватит всю сферу изучения международных отношений. Должны быть огово рены определенные академические области, которыми занимаются связанные друг с другом социальные науки, образующие в своей сово купности единый корпус социального знания. Для социологов было бы вполне естественно сосредоточить самое пристальное внимание на ключевых аспектах того процесса, посредством которого включение отдельных обществ или типов обществ в мировую систему влияет на траектории их развития. В будущем социологам станет все сложнее игнорировать это влияние как в теоретической, так и в эмпирической работе. Те же, кто все же поступит так, рискуют существенно ослабить или вообще подорвать силу своих идей.

5. ПРЕЖНИЕ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ГРАНИЦЫ В СОЦИАЛЬНЫХ НАУКАХ ПОСТЕПЕННО УТРАТЯТ БЫЛУЮ ЧЕТКОСТЬ Я повторю, что внутри социальных наук, очевидно, должны сущест вовать особые зоны профессиональных интересов и профессиональной специализации, которые охватывают весь обширный предметный диа пазон социального знания. Однако происходящие в последнее время сдвиги в границах между социологией и прочими социальными наука ми свидетельствуют о некоторых весьма существенных изменениях в интеллектуальной и предметной структуре социального знания. Ны нешние дисциплинарные деления внутри социальных наук – в том ви де, в каком они получили институциональное закрепление в универси тетских учебных курсах, – по преимуществу обязаны своим происхож дением опять-таки XIX в. Становление социологии в значительной ме ре протекало в процессе критики политической экономии в обоих ее измерениях – политическом и экономическом. В отношении первого из них социология утвердила свою дисциплинарную идентичность, дока зав, что формы правления, или государство, опираются на институ циональную инфраструктуру гражданского общества (а по некоторым воззрениям, являются его эпифеноменом). Что же касается экономиче ского измерения, то здесь формирование социологии в качестве само стоятельной науки было связано с демонстрацией тех широких инсти туциональных и нормативных рамок, в которых существуют экономи ческие действия и рыночные отношения. В итоге возник новый объект социального знания (правомерность которого всегда оспаривал мар THESIS, 1993, вып. ксизм со своих более «энциклопедических» позиций) – совокупность институтов, образующих систему гражданского общества. «Общество», признанное дисциплинарным фокусом социологии, с тех пор широко понимается как «гражданское общество».

Отношения социологии с историей и с антропологией всегда имели сложный и изменчивый характер. В первом случае специалисты обеих дисциплин в массе своей придерживались единого мнения, что социо логия занимается общим, а история – особенным, причем первая по глощена днем сегодняшним, а вторая – делами давно минувшими. Это противопоставление двух дисциплин иногда принимало очень острые формы, в особенности в тот период, когда натуралистические версии социологии расценивались как антипод подробного исторического из ложения. С некоторыми оговорками можно утверждать, что времена «ортодоксального консенсуса» совпали с самыми жесткими дисципли нарными барьерами между социологией и историей. В некоторых слу чаях, как, например, во Франции, где историки, занимающиеся самы ми длительными периодами, бережно сохраняли и развивали нацио нальные традиции социологической истории, контакты двух дисцип лин были очень тесными. Но очень часто социологи, обращаясь к более или менее далекому прошлому, оказывались в плену эволюционизма.

Выделение эволюционных этапов развития совсем не обязательно при водит к детальному историческому анализу или пониманию историче ской случайности. Если же социологи и отказывались от эволюциониз ма, они делали это под предлогом развития социологии как обобщаю щей дисциплины. Ни та ни другая позиция не способствовали сколько нибудь внимательному отношению к работе историков.

Что касается контактов между социологией и антропологией, то они в одних странах также оказались более тесными и продолжительными, чем в других. В качестве примера снова можно привести Францию, где со времен Дюркгейма связи между двумя дисциплинами были весьма плодотворными, хотя антропология – несмотря на широкую известность Леви-Строса и некоторых других, была здесь менее развита, чем в анг лоязычном мире. Не требуется особой проницательности, чтобы заме тить, что истоки современной антропологии и ее отделение от социоло гии связаны с колониализмом. Для Великобритании это была деятель ность в ее имперских владениях, для Соединенных Штатов – покорение и переселение коренных народов внутри страны. Разумеется, ни социо логия, ни антропология не были грубо этноцентричны, хотя образование двух самостоятельных предметов, первый из которых ассоциируется с изучением «нас» (то есть белых), а второй – с исследованием «их» (то есть не-белых), создает стимул для развития обеих дисциплин именно в этом направлении. Антропологи очертили контуры исчезающего культурного мира, одновременно показав, как важно сохранить понимание аутен тичных стилей человеческого существования во всем их разнообразии.

Дисциплинарные барьеры, установленные однажды, способствовали возникновению жестких структур обучения, влияние которых на интел лектуальную социализацию, видимо, настолько велико, что специалисты, воспитанные каждый в своей мыслительной традиции, с трудом обща ются друг с другом. Поэтому не следует недооценивать трудности, свя занные с преодолением дисциплинарных различий или изменением су THESIS, 1993, вып. ществующей профессиональной организации социальных наук. Вместе с тем упомянутые выше социальные и интеллектуальные сдвиги повлекут за собой серьезные изменения в отношениях между социальными науками, что, по большей мере, явится развитием уже наметившихся тенденций.

Если когда-то имелись интеллектуальные причины для отделения социологии от антропологии, то сегодня они, без сомнения, исчезли.

Существование обособленных факультетов в учебной структуре уни верситетов может сохраняться довольно долго, тогда как попытки их объединения, – там, где они будут иметь место – не всегда приведут к успеху. Но если антропология не собирается быть чем-то вроде особой истории культуры, ее научные интересы должны неизбежно совпасть с интересами социологии. Кто может сейчас сказать, какое название лучше всего подойдет для нового синтеза этих дисциплин, возникнове ние которого неизбежно? Поскольку слово «социология» с давних пор преимущественно связывается с изучением «развитых» частей мира, ему можно было бы отдать предпочтение. С другой стороны, этот тер мин в некотором смысле всегда оставался «незаконнорожденным», то гда как «антропология», или изучение человеческих социальных инсти тутов, имеет более благородное происхождение. Что в данном случае не подлежит сомнению, так это обоюдный выигрыш, в котором окажутся обе дисциплины, ассимилируя теоретические традиции и исследова тельские методы друг друга. Даже если признать, вслед за Леви Стросом, что понятия и методы, предназначенные для исследования небольших дописьменных культур, должны отличаться от тех, которые используются для изучения более крупных цивилизаций, разделенных на классы, и в особенности современных обществ (Леви-Строс, 1983), несхожесть этих предметов будет тем более продуктивна в плане непо средственного анализа и детализации.

Конечно, нельзя ожидать столь же полного слияния социологии с ис торией. Если принять во внимание, что настоящее то и дело незаметно переходит в прошлое, то нельзя однозначно утверждать, что социолог имеет дело с первым, а историк – со вторым. Социолог не может позво лить себе действовать «не в такт» с историческим моментом, тогда как специальность историка – занятия преходящим. Но «воссоздание про шлого» как основная работа историка подразумевает возврат к исход ному состоянию, то есть искусство, которым, как правило, не должен владеть социолог. Социолог главным образом занят тем прошлым, ко торое задержалось в настоящем, войдя в его плоть и кровь. Таким об разом, здесь налицо интеллектуальное разделение труда, которое, од нако, ни в коем случае не может считаться абсолютным и не предпола гает каких-либо логических и даже существенных методологических различий между историей и социологией. Возражения историков про тив «социологизации» их науки справедливы в тех случаях, когда под этим понимается наивное привнесение в исторический анализ старого «ортодоксального консенсуса» (Elton, 1967). Но подобные возражения не могут служить оправданием настойчивых попыток отстоять обособ ленность и четкость дисциплинарной идентичности истории, для чего к ним порой прибегают. Включение в историческую науку социологи ческих представлений нельзя оценивать с точки зрения полемики ме жду «институциональным» и «повествовательным» вариантом истори THESIS, 1993, вып. ческого метода. Вопросы, затронутые в этой полемике, столь же умест ны в социологии, как и в истории, причем их изучение протекало имен но в рамках первой из названных дисциплин – в ходе дискуссий, кото рые последовали за ниспровержением натурализма и функционализма.

Социология не станет разновидностью «всеядного» социального зна ния, которое поглотит политическую науку и экономику. Но нынешнее обособление социологии как исследования (неэкономической) инфра структуры от аналитического осмысления механизмов государственно го управления выглядит совершенно неприемлемым. Во-первых, если «общества» действительно являются первостепенным объектом социо логического анализа (в чем я пытался усомниться), то как националь ные государства они по преимуществу организованы политически. Их границы определились в ходе геополитического распределения терри тории, а их внутренняя целостность в большей или меньшей степени обусловлена политической властью или зависит от нее. Во-вторых, дав но уже ясно всем, кроме значительной части профессиональных со циологов, над которыми все еще довлеют традиции XIX в., что влияние государства и механизмов управления на прочие социальные институ ты по крайней мере равносильно обратному влиянию этих институтов.

Тот долгий окольный путь, который пришлось преодолеть марксизму, чтобы обнаружить «относительную независимость» государства от его предполагаемого «экономического базиса», показывает, какие огром ные усилия требуются для того, чтобы освободиться от мертвого груза идей, унаследованных от прошлых поколений.

Политическая наука имеет свои собственные внутренние сложности и проблемы. Она продолжает оставаться ареной борьбы между теми, кто связывает ее предмет со сравнительным эмпирическим изучением и теоретической интерпретацией различных систем управления, и их оппонентами, которые хотели бы видеть в качестве концептуального ядра своей дисциплины нормативную политическую философию. По скольку обсуждавшиеся выше прогрессивные изменения в социальной теории подразумевают крушение честолюбивых устремлений «пове денческой политологии», которая служит моделью для первой из на званных точек зрения, эти изменения способствуют сближению двух оппозиционных концепций. Сегодня все труднее становится различать между собой «политическую науку» и «политическую социологию». И если все-таки не происходит их полного отождествления, то только по тому, что огромное влияние и первостепенное значение, которыми об ладают политика и государственное управление во всех сферах соци альной жизни, обеспечивают им ни с чем не сравнимый уровень вни мания специалистов. В период изменения междисциплинарных гра ниц социология не должна придерживаться империалистической уста новки в отношении политической науки. При условии, что ключевая роль политической власти в формировании современных социальных институтов носит столь явный характер, такое империалистическое соподчинение двух дисциплин легко может быть перевернуто.

Из всех проблем, связанных с дифференциацией социального зна ния, наиболее сложными, видимо, являются те, которые касаются от ношений между социологией и экономикой. Современная экономика, по крайней мере в ее доминирующей неоклассической форме, выгля дит сегодня едва ли ни самой обособленной социальной дисциплиной.

THESIS, 1993, вып. Повсеместное использование математического моделирования резко выделяет экономику из ряда остальных социальных наук, где матема тика еще не применяется или где более, чем в экономике, очевидна беспочвенность заверений в ее целесообразности. Претензии неоклас сических экономистов на исключительность своей науки не следует рассматривать как обусловленные только институциональным отделе нием рынков – в капиталистической экономике – от прочих сфер со циальной деятельности. Эти претензии скорее являются следствием более широкой теоретической позиции, согласно которой анализ раз мещения товаров и ресурсов особенно эффективен, когда его объектом становятся границы предпочтений производителей и потребителей.

Такой анализ позволяет «заключить в скобки» как предпосылки, так и внеэкономические последствия этих процессов.

Хотя предпринимались попытки более широкого распространения данной точки зрения в социальном знании, ее преимущественное ис пользование в экономике придало этой дисциплине ярко выраженную концептуальную обособленность, не свойственную в такой степени ни какой другой социальной науке. Как долго продолжится это состояние «гордой изоляции» экономики, будет зависеть от того, насколько сохра нит в ней свое влияние нынешняя неоклассическая точка зрения. В данный момент экономическая теория находится в состоянии расте рянности, которое очень напоминает недавнее положение в социаль ной теории. Сейчас трудно сказать, разрешится ли эта ситуация в эко номической науке крушением ее собственного «ортодоксального кон сенсуса». Но если это все же произойдет, вполне вероятно, что эконо мика повернет назад, к более «институциональным» ориентирам. Без такой внутренне обусловленной смены направления ориентации вся кое rapprochement (сближение) между социологией и экономикой (за исключением экономики марксистской, которая в этом отношении всегда стояла особняком) неизбежно будет носить более осторожный характер, чем контакты других социальных наук. Но можно не сомне ваться, что разнообразие обновленных связей между двумя дисцип линами в ближайшем будущем вызовет самый живой интерес специа листов.

6. СОЦИОЛОГИ ВНОВЬ ЗАИНТЕРЕСУЮТСЯ КРУПНОМАСШТАБНЫМИ ДОЛГОВРЕМЕННЫМИ ПРОЦЕССАМИ СОЦИАЛЬНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ Одной из реакций социологии, оказавшейся в последние годы в стесненных обстоятельствах, стал поворот к скрупулезным эмпириче ским исследованиям. Этот поворот можно также рассматривать как реакцию на бесперспективную, как казалось многим, разноголосицу теоретических позиций, соперничающих друг с другом. Если сторон ники различных теоретических подходов не могут договориться даже о самых основных понятиях социального анализа, почему бы им вообще не оставить в стороне все концептуальные споры и не попытаться пре успеть в конкретном изучении социального мира? В социологии всегда наблюдалась сильно выраженная тенденция к «безмозглому эмпириз му», как презрительно охарактеризовал эту тенденцию Ч.Р.Миллс. Его критика, однако, не возымела должного действия, так что в данный THESIS, 1993, вып. момент эта тенденция, во всяком случае в Соединенных Штатах, уси лилась (Mills, 1970).

Позицию Р.Мертона, который в своей знаменитой декларации в за щиту социологических обобщений «среднего уровня» призвал своих коллег к «построению теории», по всей вероятности, надо признать бо лее серьезной (Merton, 1963). Манифест Мертона первоначально был частью более широкого протеста социологов против претенциозных стремлений классиков к построению общих теорий социальной транс формации. Как и Миллс, Мертон скептически относился к попыткам консолидации разноплановых социальных исследований без использо вания теоретического мышления. Но трезвый подход требует, чтобы эмпирическая работа действительно была увязана с работой теорети ческой и руководствовалась надлежащей теоретической информацией.

Спекулятивные идеи защитников всеохватывающих социальных тео рий слишком тесно связаны с той или иной философией истории, то есть с совокупностью идей, которые, по определению, сопротивляются эмпирической проверке. В лучшем случае отсюда можно позаимство вать отдельные соображения, которые удастся свести к чему-то менее величественному. Сейчас не подлежит сомнению, что во всем этом есть немало здравых и плодотворных идей. Работы Мертона вполне право мерно были источником вдохновения для целого поколения социоло гов. И тем не менее я собираюсь без зазрения совести вернуть социоло гии ее грандиозные проблемы. В данном случае я, вероятно, особенно бесцеремонно навязываю в своих прогнозах то, что желал бы видеть реализованным в социологии будущего. Как бы ни были достойны вос хищения критические положения Мертона в целом, с его стороны было ошибкой предполагать, что изучение всего крупномасштабного и дол госрочного в социальной жизни неразрывно связано с философией ис тории (если под последней понимать склонность к кабинетным док тринам, которые так удобно избавлены от эмпирических деталей). Он также заблуждался, утверждая, что теории «среднего уровня» легче поддаются эмпирической проверке и потому более пригодны для воз ведения сложного теоретического здания профессиональной социоло гии, чем разработки более высокой степени общности. Недавние дис куссии в философии науки показали, что «проверяемость» теории – это нечто гораздо более сложное, чем было принято считать. Представление о том, что проверяемо лишь нечто, ограниченное в своих масштабах, не сет на себе явный отпечаток эмпиризма (не в миллсовском, а, скорее, в философско-техническом значении этого термина).

Я призываю всех раз и навсегда покинуть свои кабинеты (или, по крайней мере, делать это время от времени), чтобы окунуться в дейст вительность внешнего мира. Однако, всецело поддерживая стремление к свободе от социально-теоретических традиций прошлого века, я в данный момент хочу встать на защиту этих традиций, точнее, некото рых целей, которые они преследовали. Мы живем в мире, где с начала нынешнего столетия возросли темпы социальных изменений. Это мир, отличительной особенностью которого все явственнее становится все охватывающая «системность». Как же мы может питать надежду, что сумеем постичь природу и последствия всех этих феноменов, если мы сегодня пытаемся воздерживаться от всяких изображений социальных институтов, за исключением миниатюр, нарисованных тонкой кистью?

THESIS, 1993, вып. Я полагаю, что с логической точки зрения уязвимы обе позиции – как идея «построения теории», так и представление о том, что обобще ние явлений социального мира (на «среднем уровне» или в любом дру гом виде) составляет главную задачу социологии. «Построение теории» несет с собой образ кропотливого конструирования разных пластов со циологического обобщения, которые сцементированы совокупностью эмпирических наблюдений. Адекватность такого представления сомни тельна даже для естественных наук. Наивно думать, что оно будет уме стно в социальных науках. Отчасти это связано с традиционными труд ностями социального познания (контроль за влиянием переменных, вос произведение явлений внешнего мира и т.п.), но главная причина состо ит в рефлексивном характере отношений, которые связывают социаль ные науки и человеческую деятельность. Обобщения, которые делает со циолог-наблюдатель (кроме тех, которые касаются исключительно про шлого), если они вообще новы и интересны, могут стать достоянием не профессиональных субъектов социального действия, что, по-видимому, изменяет исходные условия, в которых эти обобщения формулирова лись. Предсказуемость социальной жизни во многом не требует от на блюдателя какого-либо нового знания для своего объяснения. Эта пред сказуемость есть следствие обобщений (обычно в форме само собой ра зумеющихся соглашений), которые применяют в своем социальном по ведении его агенты. Концептуальное обновление (вкупе с эмпирически ми исследованиями), по крайней мере столь же важно в социальных науках, как и формулировка новых обобщений. Ибо это обновление мо жет содержать в себе такие «способы видения» социального мира, кото рые недоступны непрофессионалу. Оно позволяет увидеть скрытые воз можности данного набора социальных институтов и обнаружить такие их аспекты, о существовании которых никто не подозревал.

Если сегодня мы не будем искать посильных ответов на вопрос о том, как нам лучше всего определить современность, каковы ее исто ки, в чем состоят главные перемены, воздействующие на современные траектории развития мировой истории, и т.п., то социология быстро лишится значительной части своей интеллектуальной заостренности.

Сказанное ни в коем случае не означает сомнений в целесообразности дальнейшего изучения массы менее внушительных проблем. Но иссле дования такого рода не могут автоматически превратиться в конгло мерат данных, значимых для осмысления более крупных вопросов. Ес ли идея «построения теории» является несостоятельной, вряд ли можно ожидать, что мы сумеем взобраться на растущую пирамиду обобщений «среднего уровня» в надежде в конце концов реализовать свои более честолюбивые устремления.

С учетом всего этого я убежден, что нас ждет переоценка отноше ний между изучением «крупных» и «малых» форм. Мертоновские обоб щения «среднего уровня» имели мало общего с принятым разграниче нием микро- и макросоциологических исследований. Противополож ность, которая, как считается, существует между ними, не означает, что они полностью разнородны. Те, кто посвятил себя изучению непо средственных контекстов социального взаимодействия, часто скепти чески воспринимают «реальность» более масштабных типов социальной организации и социальных изменений. Per contra, те, кто имеет дело с THESIS, 1993, вып. более крупными формами институционального порядка, стремятся из бежать «микросоциологии» как чего-то крайне тривиального. Феноме нология и этнометодология сделали более рельефными недостатки обе их соперничающих позиций. Оказалось, что мелочи жизни вовсе не лишены интереса и не чужды социальных последствий. Многие харак терные особенности обыденных социальных действий теснейшим об разом связаны с длительными и масштабными процессами воспроиз водства социальных институтов. В то же время «макроструктурные» свойства социальных систем воплощены в самых случайных и мимо летных локальных интеракциях. Здесь существует немало сложных теоретических и эмпирических проблем, которые ждут своего обсуж дения. Но можно с достаточной долей уверенности утверждать, что их решение будет связано с анализом рекурсивной природы социальной жизни (Giddens, 1984, ch.5 and passim.).

7. УЧАСТИЕ СОЦИОЛОГИИ В ФОРМИРОВАНИИ ПРАКТИЧЕСКОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ И ПРОВЕДЕНИИ РЕФОРМ СТАНЕТ БОЛЕЕ АКТИВНЫМ Правомерно ли подобное утверждение в тот момент, когда социоло гия, по всей видимости, терпит полное фиаско в качестве директивно го источника практической политики? Как я себе представляю, обсуж дение этой темы включает несколько разнообразных вопросов, одни из которых довольно быстро себя изживут, решение же других окажется делом более хлопотным. Недолгим будет, вероятно, нынешнее увлече ние некоторых правительственных кругов Запада вполне определен ным видом экономических доктрин, постулирующих всемогущество рынка. До тех пор, пока рынок считается самым рациональным эко номическим регулятором распределения ресурсов, который, к тому же, оптимален с моральной точки зрения, роль социальных исследований и социологической мысли в социальной политике будет второстепенной.

Если под социальной политикой понимается преднамеренное практи ческое вмешательство в сложившееся положение вещей, с тем чтобы добиться желаемых перемен, то она совершенно недейственна на тех обширных пространствах социальной жизни, которые доступны игре рыночных сил.

Что касается меня, то я не верю во всемогущество рынка. Я также считаю маловероятным, что политические стратегии, исходящие из подобных доктрин, окажутся сколько-нибудь долговременными. С ис чезновением таких ориентаций забудутся и те грубые, порой разруши тельные предрассудки, которые они питали. Это не значит, что просто напросто вернутся прежние трактовки соотношения социологии и со циальной политики. Учитывая описанные выше изменения в понима нии природы самой социологии, ее отношения с политической практи кой также нуждаются в серьезном переосмыслении.

Представление о систематических социальных исследованиях как о непосредственной преобразующей силе, которая сможет помочь в ус тановлении надлежащего социального порядка, как бы этот порядок ни определялся (начиная с революционных сценариев марксизма и кончая более шаблонными схемами социальных улучшений), послужи ло одним из главных стимулов для бурного расцвета социологии и дру THESIS, 1993, вып. гих социальных наук после второй мировой войны. Их стремительное развитие шло рука об руку с изменением социальной роли правитель ственных структур, о чем свидетельствовало расширение государст венного участия в сферах промышленности и социального благосос тояния. Социальные исследователи, по крайней мере те, кто придержи вался немарксистских позиций, надеялись, что результативные изыска ния в области социологии, политологии и экономики будут содейство вать более обоснованной разработке политических курсов правительства и администрации, а это, в свою очередь, будет способствовать социаль ному прогрессу и экономическому процветанию. Отношения между ис следовательской работой и политикой трактовались чисто инструмен тально – первая понималась как средство действенного практического контроля в области социальной организации и социальных изменений.

На практике данный тип ориентации не слишком отличался от мил лсовского «безмозглого эмпиризма», поскольку упор по большей части делался на такие исследования, которые были бы привязаны к извест ным и строго ограниченным политическим целям. В практическом смысле суть социально-исследовательской работы сводилась к тому, чтобы дать возможность творцам практической политики лучше по нять социальный мир и воздействовать на него более надежными средствами, чем те, которыми они могли бы воспользоваться в против ном случае. Данная позиции не оставляла социальному исследователю сколько-нибудь значительных функций в разработке политики;

эти функции сводились к обеспечению действенных средств для реализа ции уже сформулированных целей.

Социологические исследования, без сомнения, сыграли заметную роль в осуществлении самых разноплановых политических целей. В то же время итоги многих социально-исследовательских программ вызва ли повсеместное разочарование, которое нельзя приписать исключи тельно росту популярности упомянутых выше «рыночных моделей».

Разговоры о том, что желающие извлечь практическую пользу из науч ного социального исследования крайне редко находят там нужные ре комендации, давно уже стали общим местом. Социологи то и дело сталкиваются с тем, что политики в своей организационной и практи ческой деятельности попросту игнорируют их работу или сводят ее к набору банальностей. Проведенные недавно исследования, посвящен ные стыковке социальных наук с целями практической политики, при вели к весьма плачевным выводам. Так, анализируя научные исследо вания в Соединенных Штатах, Вайсс констатирует, что лишь в счи танных случаях выводы, сформулированные специалистами, оказыва ли информационное и практическое содействие той или иной полити ческой стратегии. «Сообщество ученых иногда было просто не в со стоянии ответить на настойчивый призыв предоставить какое-либо политически значимое знание;

когда же это удавалось, ответ либо за паздывал, либо был неадекватен, либо вовсе не относился к делу. Если и было что-то, что могли взять на вооружение политические деятели, они порой этого вовсе не замечали» (Weiss, 1980, p.47).

Сегодня неувязки такого рода носят, разумеется, более частный ха рактер. Существует целое исследовательское направление – «реализа ционный анализ» (implementation analysis), которое занимается про блемой согласования научных изысканий с требованиями практики.

Однако исследования подобного рода исходят из предположения, что THESIS, 1993, вып. «результаты исследования» нейтральны по отношению к своей интер претации, так что все трудности касаются исключительно практиче ского их применения. Считается также, что окружающая среда соци ального действия статична, поэтому условия реализации этих результа тов могут быть указаны в самой обобщенной форме. Такая расстановка акцентов будет неизбежной, пока мы не откажемся от инструменталист ской трактовки соотношения исследовательской работы с целями (кото рую можно было бы назвать моделью контроля) и не попытаемся создать новую интерпретацию практического воплощения социологии, или мо дель диалога. Я бы сказал, что подобная смена моделей вполне в духе тех изменений в социальной теории, на которые я ссылался ранее. Она вос станавливает в правах фундаментальную практическую роль социально го анализа, которая соответствовала прежней точке зрения.

Диалогическая модель вводит представление о том, что наиболее эф фективная форма связи между социальным исследованием и практиче ской политикой вырабатывается в процессе расширяющейся коммуни кации между учеными, политиками и теми, кого затрагивают обсуж даемые вопросы. Эта модель переворачивает традиционное представле ние, согласно которому избранные политические цели должны опреде лять характер проводимых исследований. Теперь же приоритет, видимо, будет принадлежать социальным исследованиям, которые опережают выработку политических целей, причем признается взаимное влияние обоих процессов. В быстро меняющемся мире непрерывная исследова тельская работа помогает обнаружить те пласты социальной жизни, где концентрируются наиболее сложные практические проблемы, и одновре менно предлагает научные структурные рамки для поиска их решений.

Основой диалогической модели могли бы послужить три гипотезы, каждая из которых тесно связана с переменами внутри социальной тео рии. Во-первых, социальные исследования нельзя просто «приложить» к некоторому объекту, который существует как независимая данность.

Они должны содержать в себе потенциальную возможность убедить ак теров в необходимости расширить или видоизменить те формы знаний и верований, из которых они исходят при организации контекста своих действий. То обстоятельство, что в противном случае политические ме роприятия могут оказаться неэффективными, в данном случае второ степенно. Важно же здесь признание того факта, что все социальные агенты в принципе способны как постичь новое знание, полученное пу тем социального исследования, так и использовать его в своей деятель ности. Установление контактов между социальным исследованием и практической политикой не обязательно предусматривает «идеальную речевую ситуацию», как ее понимает Хабермас. Но оно, как минимум, включает в себя не совпадающую с фактическим положением вещей оценку наиболее вероятных стратегий поведения соответствующих инди видов, которые эти индивиды избрали бы в том случае, если бы им были доступны результаты данного социального исследования. Кроме того, здесь особо подчеркивается желательность долгосрочных консультаций со стороны социальных исследователей в тех случаях, когда это возможно.

Во-вторых, необходимо еще раз подтвердить, что «опосредующая роль культурных условий» в совокупности с концептуальными нововве дениями по крайней мере столь же важна для практических результа THESIS, 1993, вып. тов социально-исследовательской работы, как и социальные обобще ния. Говоря о роли культурных условий, я имею в виду процесс пере дачи (посредством социального исследования) информации об одной культуре и присущих ей жизненных стилях субъектам другой культу ры. Практические следствия этого «антропологического аспекта» соци ально-исследовательской работы нельзя недооценивать. Так как он со ставляет предпосылку диалогических отношений между учеными, по литиками и субъектами, чье социальное поведение подлежит изуче нию, то с антропологическим моментом связан едва ли не самый цен ный вклад, который социальное исследование может внести в разра ботку практической политики. Поскольку воля к изменению к лучшему предполагает «возможные миры», которые могли бы быть реализованы через программы социальных реформ, то концептуальная инновация имеет существенное значение. Новые концептуальные подходы откры вают возможные сферы действия, которые ранее не были видны поли тикам и агентам действия.

В-третьих, надо подчеркнуть практические последствия «двойной» герменевтики. Социальная наука даже в самых отдаленных своих практических аспектах не предполагает построения таких обобщений, которые могли бы быть использованы в качестве инструмента контро ля над социальным миром. Ее практические последствия связаны с по стоянным обогащением ее предмета новыми теориями и понятиями, конституирующими и реконституирующими этот «предмет». Эта особен ность, как никакая другая, доказывает важность диалогической модели, поскольку именно она принимает во внимание такую рефлексивность.

8. СОЦИАЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ БУДУТ ПО-ПРЕЖНЕМУ ИГРАТЬ ПЕРВОСТЕПЕННУЮ РОЛЬ В КАЧЕСТВЕ СТИМУЛА СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ВООБРАЖЕНИЯ Можно утверждать, что социальные организации и социальные движения – это два канала, с помощью которых в современном мире приводится в движение рефлексивное усвоение знания о социальной жизни. Социальные организации систематически аккумулируют и хра нят социальную информацию, создавая, таким образом, стабильность условий для социального воспроизводства. Социальные движения об ладают более подвижным характером и более мощным преобразую щим потенциалом, так как они противостоят сложившемуся положе нию вещей и специфическим образом сопряжены с реализацией но вых социальных проектов. Если социальные движения и не всегда ока зываются предвестниками провозглашаемого ими будущего, то они, в любом случае, привносят элемент беспокойства в настоящее. Следова тельно, как я уже говорил, социальные движения – это не только ис точник напряжения и социальных перемен, которые должны анализи ровать социологи;

они способны указать на те особенности и скрытые возможности данного институционального порядка, которые не были известны прежде. Различные социальные движения, в особенности ра бочее, политическое и религиозное, традиционно играли заметную роль в социологическом дискурсе. Но один из мощнейших стимулов ны нешней социологической рефлексии составляют социальные движе ния, которые не обязательно имеют новейшее происхождение и тем не THESIS, 1993, вып. менее крайне важны в текущий период истории. Как я уже подчерки вал выше, это – экологическое движение, женское движение и движе ние за мир.

Экологическое движение и движение за мир привлекают наше вни мание к таким измерениям современности, которые, по всей видимо сти, так и не получили должного освещения в социологии. Дебаты по поводу капитализма и индустриализма как главных факторов форми рования современности до недавнего времени не касались проблемы разрушительных последствий для среды, которые могут повлечь за со бой современные системы производства. Поставленные перед необхо димостью изучить степень распространения этих губительных результа тов, социологи открывают для себя сегодня целый спектр профессио нально интересных вопросов. В тот момент, когда мы должны решить, могут ли вообще далее существовать те способы социального и экономи ческого развития, которые функционируют уже более двух столетий, – в этот самый момент мы оказываемся вынуждены подвергнуть повторно му рассмотрению ныне действующие социальные институты. Так, со циологические объяснения труда и безработицы испытали на себе чрез мерное влияние принятых экономических дефиниций. Последние же не признают никаких форм неоплачиваемого труда или способов органи зации труда оплачиваемого, помимо тех, что подразумевают полную за нятость. Экологические движения помогли нам почувствовать все раз нообразие нюансов в отношениях человека и природы, которое в про тивном случае так и осталось бы незамеченным. С учетом этих извест ных теперь нюансов, мы должны еще раз проанализировать характер ные признаки той окружающей среды, которую мы сами создали.

Движение за мир – это оборотная сторона процесса индустриализа ции войны. Делая достоянием общественного сознания потенциальные опустошительные последствия гонки вооружений, оно способствует яс ному пониманию того факта, что социологи не могут далее игнорировать проблему военной власти как одного из параметров современности.

Движение за мир сегодня существенно влияет как на природу военной власти, так и на характер ее распределения, поэтому оно само по себе составляет достойный объект социологического анализа. Насколько это движение способно достичь своих ограниченных или более грандиозных целей;

в какой мере сохранение «мира» в обозримом будущем будет за висеть от стабильного баланса развертывания вооруженных сил сверх державами – эти вопросы не могут не быть интересны для социолога.

Еще менее вероятно, что их не заинтересует тема, которая является пер востепенной с точки зрения нашего будущего: сможет ли человечество пережить такой период своей истории, когда оно, по-видимому, станет свидетелем дальнейшей эскалации гонки вооружений?

Несмотря на то что вопросы, которые акцентирует женское движе ние, имеют не столь драматические последствия, переосмысление, ко торого оно требует от социальных наук, не менее глубоко. Истоки гос подства мужчины над женщиной, разумеется, не следует искать в со временности, хотя существуют специфически современные формы выражения этого господства. Поскольку половая асимметрия власти так глубоко укоренилась исторически и во всех культурах, то попытки ее уничтожения неизбежно должны вызвать яростное сопротивление.

THESIS, 1993, вып. Практические успехи женского движения в ослаблении неравенства также можно отделить от той тематики, которая обязана этому движе нию своим появлением на переднем плане социологических дискуссий.

Мы еще раз вынуждены признать одновременное возникновение двух феноменов – новой области социальных исследований и новых интел лектуальных вызовов. Сегодня большинство социологических про грамм включает в качестве обязательной своей части так называемые «женские исследования», хотя, конечно, исследования подобного рода не ограничиваются рамками этих программ. Не меньший интерес представляет и интеллектуальный вызов женского движения ортодок сальным позициям в социологии. Каким образом следует интерпрети ровать феномен пола с социологической точки зрения? Как именно можно и нужно связывать между собой такие понятия, как пол и со циальный класс? В какой мере социальное исследование было бездум но обращено к мужскому опыту? Эти и близкие им вопросы до сих пор не нашли сколько-нибудь удовлетворительного ответа, и мы вправе ожидать, что они приобретут особую важность в ходе будущего разви тия социологии.

Своими наблюдениями я вовсе не хочу доказать, что другие типы социальных движений уже не представляют интерес. Социальные движения – это способ выражения концентрированного конфликта, и, как совершенно очевидно для всех, традиционные «места дислокации» конфликтов не исчезли. Даже самым ярым сторонникам марксизма стало ясно, что рабочее движение не будет играть той всемирно исторической роли, которую приписывал ему Маркс. Но при этом нель зя отрицать, что рабочее движение значительно изменило прежние ти пы капиталистического развития, и что производственный конфликт, по всей вероятности, носит в индустриально развитых странах более или менее хронический характер. Вопреки мнению некоторых иссле дователей, я не убежден, что на смену рабочему движению как опре деленному типу структурированных методов борьбы постепенно при ходят «новые» формы социальных движений. Более того, те их типы, которые как будто считаются «традиционными», могут дать пищу со циологическому уму. Примером может послужить факт «исламской ре волюции», который оказался совершенно неожиданным для нашей дисциплины, где доминирует идея секуляризации.

9. СОЦИОЛОГИЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ ОСТАНЕТСЯ ПРЕДМЕТОМ ДИСКУССИЙ Дискуссионность социологии я понимаю двояко. Прежде всего это значит, что в пределах дисциплины социологии мы не достигнем же ланной цели – консенсуса относительно теории и интерпретации ре зультатов исследования. Но дисциплина, кроме того, сохранит и внеш них своих оппонентов, и недоброжелателей. Первое я уже постарался объяснить. Но будут ли ее по-прежнему оспаривать извне? В каком-то смысле я надеюсь (и думаю), что нет;

в другом смысле я думаю (и на деюсь), что да. В последнее время социологи не пользовались особой популярностью, что до некоторой степени было вызвано недовольством социальными исследованиями. Как я уже говорил, я не верю, что это продлится долго. Но существует и другой вид постоянной непопуляр THESIS, 1993, вып. ности социологии, который, как это ни парадоксально, мы должны по стараться сохранить. Это недовольство теми, кто не боится обнародо вать малоприятные истины или отстаивать такое понимание сущест вующего положения вещей, которое противоречит мнению власть пре держащих. Ведь недаром социологическая дисциплина так слабо раз вита в Советском Союзе.

ЛИТЕРАТУРА Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. В: М.Вебер. Избранные произведения. Пер. с нем. М.: Прогресс, 1990, с.61–272.

Леви-Строс К. Структурная антропология. Пер. с фр. М.: Наука, 1983.

Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархист ской теории познания [1975]. В: П. Фейерабенд. Избранные труды по ме тодологии науки. Пер. с англ. и нем. М.: Прогресс, 1986, с.125–466.

Braudel F. La Mediterranee et le monde mediterraneen a l'epoque de Philippe II.

2 vols. Paris: A.Colin, 1949, 1969.

Elton G.R. The Practice of History. London, 1967.

Foucault M. Discipline and Punish. London, 1977.

Giddens A. The Constitution of Society. Cambridge, 1984.

Giddens A. The Nation-State and Violence. Cambridge: Polity Press, 1985.

Keohane R. After Hegemony. Princeton, 1984.

Merton R.K. Social Theory and Social Structure. Glencoe, Ill., 1963.

Mills C.W. The Sociological Imagination. Harmonsworth, 1970.

Toynbee A. The Present-Day Experiment in Western Civilization. Oxford, 1962.

Wallerstein I. The Capitalist World Economy. Cambridge, 1979.

Weiss C.H. Social Science Research and Decision-Making. New York, 1980.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.