WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

.:

..

, « »,. I II,., 1905–1906 I Розанов еще далеко не оценен по достоинству. У него много врагов, особенно политических.

«Левые» не могут простить ему его реакционное происхожде ние: свою публицистическую карьеру он начал в рядах самых злостных и злобных эпигонов славянофильства. «Правые» нена видят его как анархиста, который расшатывает священные ос новы государственности: церковь, брак и семью.

Идейно Розанов, конечно, гораздо опаснее для правых, чем для левых. В то время как русская революция правильно осаж дает крепость пресловутой уваровской триады извне, Розанов, с присущим ему невинным лукавством или, вернее, лукавой не винностью, вносит яд разрушения и дух мятежа изнутри, в ряды самих осажденных.

Правда, разобраться в обильных сочинениях Розанова нелег ко. Слишком многогранны, даже хаотичны его писания. Вот уж поистине не классический писатель! Гениальность его сплошь да рядом переходит в тривиальность, мудрость — в первобытную наивность, высокая художественность — в почти непереноси мую грубость. И к этой внутренней сложности и романтической несоразмерности мыслей присоединяется еще необыкновенный, присущий одному Розанову стиль.

Как бы ни относиться к идеям Розанова, нельзя не поддаться обаянию его стиля. Тут Розанов истинный творец новых ценнос тей. Трисотэны всех толков, конечно, найдут много «ошибок» и неловкостей в стиле Розанова. Читатель, привыкший к чте нию наших интеллигентско газетных статей, теряется, читая Ро занова. Так цветист, ярко индивидуален его стиль. При нашей тенденции к «обобществлению» не только орудий производства, но и орудий мысли — слова — резкая индивидуальность языка запугивает и мешает оценить значение Розанова в истории рус ской речи. После Пушкина, Тургенева, Достоевского, когда, ка залось, русский язык достиг предела своей яркости и богатства, Розанов нашел новые его красоты, сделал его совсем иным, — и притом без всякого усилия, без всякой заботы о «стиле». Флобер иногда целыми днями бился над одной фразой. Так же упорно работали над языком Тургенев, Мопассан. Розанов его творит бессознательно, по вдохновению, как по наитию он творит и свои самые драгоценные идеи. Иногда он с поразительной непринуж денностью выступает в публику «не причесавшись», не смуща ясь теми условными законами «приличия», которыми связаны даже самые радикальные представители русского общества. За это он не раз — и довольно заслуженно — встречал упреки в цинизме, в «юродстве», в «неграмотности». Но Розанова не пере делаешь. Заставить его переделать свою статью нельзя никаки ми силами. Он написал ее как написалось, и никакие ее исправ ления, даже технические, невозможны.

Но всякий, кто сумеет преодолеть внешнюю причудливость Розанова, — его стиль, так тесно слитый с внутренним его со держанием, — тот непременно вместе с Розановым подойдет к страшным загадкам человеческого духа и заглянет в самую глу бину мирового бытия. Розанов с отвагой человека, не видящего близких опасностей, возможных срывов, даже собственной гибе ли, взбирается на самые недоступные вершины. Его громадный опыт должен послужить всем идущим по пути искания вечных ценностей. Среди срывов его мистики и подлинных религиоз ных подъемов люди нового религиозного сознания должны уви деть верную, но тяжелую тропу восхождения… II В последней книге Розанова собраны самые лукавые, недо сказанные статьи.

Читатель, незнакомый с сочинениями Розанова, подумал бы, что автор просто стремится к некоторым реформам духовного образования, православной церковной жизни, — и больше ниче го. Таковы, например, статьи «О священническом совете при епископе», «О неудобстве частых перемещений в духовном ве домстве», «О пенсиях духовенству» и т. п. (т. I).

Надо думать, что это внешнее простодушие не что иное, как та овечья шкура, которою автор надеется прикрыть свою при родную хищность. Прием в смысле тактическом, может быть, и достигающий известной, ближайшей цели.

Возьмите, например, большую двухтомную книгу Розанова «Семейный вопрос в России». Чего только в ней нет! Добрая половина книги в 800 страниц занята интимнейшими излия ниями добровольных сотрудников и сотрудниц на тему о браке.

Одна правдивая женщина написала даже целый трактат в защи ту… ялтинских проводников, всех этих Ахметок и Сулейманов, каждый из которых останется «светлым воспоминанием до кон ца ее жизни» (т. II, с. 254).

Окружив религиозную и метафизическую проблему пола чис то социальными атрибутами, поставив ради тактических сообра жений знак равенства между браком и полом, Розанов думал хоть несколько притупить остроту вопроса, сделать его более приемлемым и менее трагичным.

Социальная жизнь может быть реформирована, брак можно обставить более рационально, облегчить развод, озаботиться судь бой незаконнорожденных и т. д., и т. д., словом, феноменальные изъяны брачной жизни могут быть замазаны при помощи раз ных, чисто внешних, мероприятий. Простые люди, страдающие именно от этих внешних, феноменальных неустройств жизни, девушки с незаконными детьми, женщины, заразившиеся дур ной болезнью от собственных мужей, мужья, имеющие рано со старившихся жен, и т. д., как неизлечимо больные, узнавшие о новых чудесных способах лечения, накинулись на Розанова, по несли ему все свои болести с пламенной надеждой на помощь. И Розанов во многом помог им. Новые законы о незаконнорожден ных, некоторые облегчения развода достигнуты отчасти благо даря его энергии и благодаря тому, что вопрос о разводе он под нял с якобы «православной» точки зрения, нашел в пользу него аргументы, убедительные для синодальных и консисторских чиновников.

Но надо сказать, что все эти жаждущие исцеления пациенты донельзя запутали вопрос. Заслуга Розанова, конечно, не в том, что он возбудил вопрос о преобразовании социальной стороны пола. Тут он в сущности нового ничего не сказал, и его робкие попытки реформ кажутся весьма жалкими в сравнении с теми, к которым стремятся, например, социалисты. Не касаясь мета физической сущности пола, все социальные реформаторы пози тивистического толка лишь высвобождают эту сущность от свя зывающих и извращающих ее путь социальных противоречий, условностей и предрассудков. Работа Розанова начинается толь ко там, где кончается работа социалистов, потому что он ставит вопрос пола вовсе не социально, а мистически, как проблему вечную, лежащую вне исторических и бытовых ее воплощений.

И когда он, сознательно или бессознательно, суживает свою за дачу до уровня вопроса социального, он не только вредит себе, затемняя свою писательскую сущность, но и сбивает с толку читателей. Такие статьи, как «Из загадок человеческой приро ды», «Звезды», «В мире неясного и нерешенного», «Дети со лнца», наконец, многие страницы из большого его исследования о «юдаизме», где вопрос о поле трактуется в плоскости мисти ческой и религиозной, имеют гораздо больше значения для мя тущегося человечества, нежели облегчение развода и улучше ние быта незаконнорожденных, эти реформочки, которые могут провести в жизнь даже синодальные чиновники. Подобные со циальные предрассудки для людей мало мальски внутренне сво бодных просто не существуют, а если и существуют, то как чис то эмпирическое зло, которое устранится само собою, с коренным обновлением социального строя.

Да простит мне автор, но его возня с разводом и незаконно рожденными напоминает мне возню благотворительных дам с проституцией. Это все гомеопатия, домашнее лечение, психоло гически несколько успокаивающее больного, но отнюдь его не излечивающее. «Левые», эти истые аллопаты, энергичные хи рурги, или добродушно посмеиваются над филантропией Роза нова, или подозревают его в… эротоманстве. «Правые» же ин стинктивно чувствуют, что тут где то неладно: не для того ли Розанов так щедро раздает свои гомеопатические крупинки, чтобы приобрести армию преданных клиентов и при помощи их в кон це концов подкопаться под незыблемые основы «православной семьи», основы, столь дорогие нашим охранителям?

III Если там, где Розанов говорит о проблеме пола, он подмени вает, из лжетактических соображений, пол — браком, то в сво их статьях, посвященных вопросам церкви, он подменивает хрис тологию — православием, личность Христа — историческим христианством.

Розанов потратил много сил на борьбу с христианским аске тизмом и, в частности, с его историческим воплощением — мо нашеством. Аскетизму приписывает он ту печаль и уныние, в которые окунулся наш мир. Аскеты монахи, брезгливо отвер нувшись от мятежного мира, унесли с собой в пустыню всю свя тость жизни, презрительно оставив мирян без религиозной по мощи;

уничтожили красоту жизни и отравили ее источники.

Прежде люди жили, любя жизнь, ее красоту. Мир представлял ся им светлым и безгрешным.

Христианство, поставив аскетический идеал, убило счастье и радость. Жизнь осталась старая;

только без радости, без искрен ней простоты. В мир вошел грех, земля потемнела.

И вот Розанов начинает свою войну против аскетизма. Он за щищает книгу свящ. Григория Петрова, где христианство про поведуется как свет и радость, он доказывает, что тот последний логический вывод, который сделали сектанты из 19 й главы Матфея — продукт плохого понимания и неверного перевода текста. Он ретиво сражается с черным духовенством и берет под свою высокую руку духовенство белое. В сущности, его послед няя книга вся посвящена борьбе с аскетическим началом в исто рической церкви. Получается такое впечатление, что во имя Христа Розанов уничтожает аскетизм как результат ложного толкования учения Христова, как коренное извращение еван гельских основ.

Многие простодушные читатели поддаются этой иллюзии. Уг нетенные «черными» архиереями, сельские священники протяги вают подобно несчастным в супружеской жизни корреспондент кам Розанова свои длани за помощью и утешением. Благочестивые миряне, не могущие вместить аскетического ригоризма, зачиты ваются его произведениями. И Розанов поддерживает в них эту иллюзию. Новая его книга — ясное тому доказательство.

Все статьи в ней подобраны так, чтобы из за борьбы со следст виями — неурядицами русской церковной жизни — не прогля дывала борьба с основной причиной, с первоисточником этих следствий. Все опасные, более существенные, христологические статьи автор обещает издать впоследствии в более или менее от даленном будущем. «Ибо все статьи, здесь собранные, вращают ся в понятных, сравнительно легчайших темах христианства, — говорит автор в предисловии к своей книге, — как бы в темах арифметических», тогда как трудные и темные (монашеские) статьи в самом деле представляют собою что то «после арифме тики», «ну, там, непрерывные дроби, что ли, христианства, его логарифмы». Он говорит так, но математическое сравнение только уловка. Можно подумать, что то самое, что доказывается в пос ледней книге Розанова на простых «арифметических» приме рах, доказывается в его будущей книге более отвлеченно, алгеб раически, но зато и с большей точностью. Каково же будет удив ление читателя, когда, прочитав такие статьи из «будущего» сборника, как, например, «Христос как Судия мира» или «Об Иисусе Сладчайшем», он увидит, что эти «логарифмы» вовсе не подтверждают «арифметических» истин, а прямо и беспово ротно их отвергают. Уж если оставаться на почве аналогий, то правильнее сравнить последнюю книгу с геометрией на плоскос ти, а будущую — с геометрией в пространстве, пангеометрией Лобачевского, где параллельные линии могут встретиться. Плос кость здесь совершенно иная, и напрасно Розанов с ненужным лукавством вводит читателя в заблуждение.

Опять и опять, читая статьи Розанова о реформах духовного образования и о неудобствах частых перемещений в Духовном ведомстве, можно подумать, что Розанов — самый невинный ре форматор вроде тех «32 х» священников, которые во имя чисто ты православия хотят преобразовать приход, позволить вдовым священникам жениться во второй раз, словом, совершенно не касаясь самой сущности не только христианства, но и право славия, произвести ряд невинных реформочек, сделать церковь более чистенькой и современной. Эти симпатичные реформато ры могут найти много доводов в новой книге Розанова. Одна характеристика К. П. Победоносцева («скептический ум») чего стоит!

Но Розанов — союзник неверный.

Он прежде всего не реформатор. Реформатор тот, кто призна ет «предмет», подлежащий реформе, самую основу ее, истин ным и благим. Тот же, кто отвергает самую сущность подлежа щего реформированию, кто считает силу, проявление которой в жизни должно быть упорядочено и преобразовано, не доброй, а злой, тот все что угодно, только не реформатор.

IV Главный и основной вопрос для Розанова отнюдь не церков ная реформа, а вопрос о том, добрая или злая сила христианство само по себе, христианство Христа и Евангелия, а не его исто рическое церковное воплощение. Аскетизм, «монашеское» хрис тианство, — вот то извращение Евангелия, которое губит цер ковь и христианство. Уничтожьте борьбу с плотью, поймите христианство как свет и радость, введите природу, безгрешную природу, где нет добра и зла, в церковь — и вы станете истинны ми последователями Христа.

«И всегда я думал, — говорит Розанов — как хорошо, если церковь в цветах — не только в саду, но и в окружении именно цветников. Я удли нил бы эти грядочки цветов и узкой полосой ввел бы их в церковь…» Таково благополучное, «арифметическое» решение задачи, «ad usum delphini» *.

Но когда мы обратимся к розановским «логарифмам», то уви дим, что аскетизм, монашество, грех, проклятие мира есть ре зультат вовсе не извращенного, а совершенно правильного пони мания Евангелия.

Сам основатель христианства, а вовсе не его последователи главный источник отрицания мира, главный виновник того, что мир покрылся черной пеленой греха… И если Розанов так льнет к белому духовенству, к бытовой стороне православной церкви, то именно потому, что здесь он видит бессознательное, жизненное противодействие самой под линной основе христианства.

Потому то он и отстаивает с такой любовью и батюшек, и цветочки, и плодовитую семью, что в них заключено вечное, дохристианское, языческое начало безгрешной земли. Отсюда и тяготение Розанова к миру дохристианскому, его бесконечная возня с евреями, с миквой, обрезанием и т. д. Религии семити ческие, утверждающие главным образом жизнь здесь, на земле, заменяющие бессмертие личности бессмертием рода, ему особен но дороги. Пол — вот подлинное и вечное начало борьбы со смер тью. Поэтому еврейское «обрезание», как освящение пола, для Розанова центральный пункт семитизма, альфа и омега его, от куда он и выводит свою пресловутую теитизацию пола.

«Семитизм, — говорит он, — весь уже дан в обрезании… В обрезании заключен уже целый быт, заключен уже целый мир… Вообще, тайна истинного полового сближения известна только евреям и может стать известна только на почве “Господу обрезания”: у всех остальных народов от нее остался только смрад».

Освятив пол, евреи разрешили тайну рождения, а следова тельно, и тайну существования, бытия земного. Христиане же, втолкнув пол в область греха, пришли к небытию. Мука, гроб и смерть — таково начало и конец христианства как религии. «В кресте мы посвятились в смерть;

мы почувствовали религиозно смерть. Мы священно умираем, священствуем в болезнях “исхо да” (отсюда), а евреи священствуют в радостях входа (сюда) — суть племя священнорождающееся и священнорождающее».

* для официального пользования (лат.).

Для христианина же, пока он здесь, на земле, нет «религиоз ной концепции». «Христианин — совершенный автомат: рели гиозна только лоза (розга), гонящая его отсюда. Религиозная концепция начинается там, за гробом». Цитируя эсхатологичес кое предсказание Матфея (гл. 24) о том, что к концу мира по причине умножения беззакония «охладеет любовь», что когда евангелие будет проповедано по всей вселенной, «тогда придет конец», Розанов прибавляет: «Итак, некое обледенение сердца распространится параллельно распространению проповеди некоей стеклянной любви, без родника ее, без источника, вне “обреза ния”. И когда земля застынет в этом холодном стекле, в этом стеклянном море… “Сын человеческий” сойдет тогда на землю судить живых и мертвых» (Юдаизм, гл. XX, «Новый путь», 1903, кн. 12).

Эта стеклянная христианская любовь, по мнению Розанова, куда губительнее ненависти: «Ап. Павел, убеждая евреев, ска зал субъективно: я хотел бы быть отлученным от Иисуса ради братьев моих по крови, евреев. Так он любил их. Плачем. Лобза ем золотое слово. Какая любовь! Да и везде в евангелии эта лю бовь аналогичная. Но золото то этой любви все осталось на лю бящем, во славу Павла;

а на любимом, странным образом, остался какой то чужеродный остаток: гибель и бесславие Израиля, да еще… ненависть наша к любимому… Поистине никакой гнев не совершил бы того, что эта разрушительная любовь. Да, от “люб ви” евангельской горы повалились и сравнялись с долами… мяг ко постлано, да жестко спать, так бы русский ум формулировал дело… Христианину обычно “варить козленка в молоке его ма тери”, перед чем остановился Моисей и жестоковыйный народ» (Христос — Судия мира, «Новый путь», 1903, кн. IV, с. 147–149).

Таковы «логарифмы» розановского христианства. Цитаты можно было бы умножить, а из самой «логарифмической» и страшной статьи его об «Иисусе сладчайшем» * можно было бы привести еще более характерные, еще более сильные, неоспори мые доказательства тому, что нападками на православие Роза нов лишь прикрывает свою жестокую борьбу с Христом. Право славие поняло сущность христианства, ее метафизику и мистику, совершенно так же, как и Розанов, т. е. как отрицание мира, лежащего во зле, преданного греху, проклятию и смерти, от чего основатель христианства спас людей лишь перенесением центра * В предисловии к своей книге Розанов указывает, что статья эта была напечатана в «Вопросах жизни». Это недоразумение. Статья эта напе чатана только в 1908 г. в журнале «Русская мысль».

жизни с земли, с этой юдоли плачевной — в мир потусторонний, загробный.

Борьба Розанова с христианством особенно значительна пото му, что он отнюдь не отрицает в нем сверхчеловеческой мисти ческой силы.

Позитивисты, отрицающие божественный промысел, отрица ют христианство, так сказать, «попутно». Христианство есть один из видов религии, и ясно, что для отвергающих родовое понятие религии этим самым отвергается и один из видов ее. Задача ре шается просто и даже довольно благополучно. Спорщики нахо дятся в разных плоскостях и говорят на разных языках. Штра ус старается сделать христианство приемлемым для рационалистов, Фейербах берет его как материал или символ обожествления чело вечества, Ренан с благодушием культурного скептика рисует ин тересную биографию «de ce cher docteur» *, Ницше громит христи анство как учение, из которого жрецы сделали средство для унижения человека;

социалисты видят здесь лишь жалкую идео логию «Lmpen Proletariat’a». Словом, вся эта борьба с христиан ством велась на почве чисто позитивной или, в лучшем случае, рационалистической. Для людей, мистически настроенных, эти умствования малоубедительны. Не может быть решающего со стязания, когда противники вооружены разным оружием.

Совсем другое дело Розанов.

Из всех антихристианских писателей он самый серьезный и самый глубокий. Он сражается с христианством одинаковым оружием и в одной плоскости.

Это — битва, происходящая за землю, на горных вершинах, покрытых облаками.

V Логически Розанов стоит перед следующей дилеммой: или мир есть абсолютное зло, и тогда отрицающее мир христианство есть абсолютное добро, или мир — добро, а христианство — зло.

В порядке богословской терминологии эту дилемму можно формулировать так: две первые ипостаси взаимно отрицают друг друга. Признав одну ипостась божественной, другую по необхо димости надо признать демонической. Tertium non datur **.

* этого дорогого доктора (франц.).

** третьего не дано (лат.).

Это — антитеза, синтеза которой, по убеждению Розанова, быть не может.

В метафизике эта антитеза получает характер дуализма, ко торый чистыми позитивистами попросту устраняется как нахо дящийся за пределами познания, а метафизиками более или менее удачно замазывается, в порядке отвлеченного мышления.

Для Розанова эта антитеза — факт самый реальный, жизнен ный. Как человек, обладающий богатым мистическим опытом, он сознает, что отношение к Богу самым реальным образом опре деляет жизнь, а не наоборот. В христианстве он видит не только социальное, историческое явление, которое так или иначе мо жет быть толкуемо и объясняемо, а проявление высшей мисти ческой силы, которую надо или признать, или же решительным утверждением противоположного совершенно упразднить. Хрис тианство есть несомненно служение божеству, вопрос только свет лому или темному, Ормузду или Ариману. Розанов склоняется к тому, что это есть служение божеству темному. Он вполне признает, что люди могут ему поклоняться как богу светлому, но тогда уже он требует, чтобы они были последовательны и отреклись от мира, предали его проклятию, признали первую ипостась, творческую по преимуществу, — началом демоничес ким.

Или — или.

Другого выхода нет.

Дуализм несовместим с высотой современного религиозного сознания, и Розанов настойчиво требует его разрешения путем отсечения одного из положений антитезы. В том, что Розанов именно так поставил вопрос, и сила его, и слабость.

Действительно, для христианства, только христианства, другого пути к преодолению антитезы и быть не может. Или отречение от Христа, или отречение от мира.

Аскетизм, черное, «монашеское» христианство есть подлин ная непререкаемая сущность только христианской религии, зам кнувшейся во второй ипостаси и остановившейся в своем совер шенно естественном противоположении языческо еврейскому утверждению Бога Творца, источника мировой, безличной жиз ни. Православие, членом которого Розанов был долгое время, как и всякая историческая, только христианская, религия, не могло дать Розанову ответа на мучивший его вопрос. Пора, на конец, признать, что христианство, только христианство не есть религия соборная, церковная, общественная, а только личная, индивидуальная. Все выходы исторического христианства в мир и общественность ведут к неминуемому провалу. Папизм и абсо лютизм, эти общественные выражения исторического христиан ства, так же в корне своем ложны, как и христианский социа лизм. Здесь есть contradictio in adjecto *. И как бы наши нео христиане (я имею в виду Булгакова, Эрна, Свенцицкого и их кружок) ни старались, не преодолев исторического христианст ва, никакой общественности они не создадут. Вся сущность их чисто «монашеская», «аскетическая». Розанову они возразить ничего не могут. Называя «мистическим блудом» искания со временной религиозной мысли, они проявляют много личной, но отнюдь не общественной добродетели. Для Розанова религия вовсе не «мистический блуд», а дело самой реальной жизненной необходимости. Но вместо того, чтобы принять хотя и непол ную, но несомненную истину, которая заключена в историчес ком христианстве, и, преодолев ее, обратиться лицом к гряду щему синтезу, он обратился вспять, к религиям до христианским, к религии если и безгрешной, то безличной. Освобождение от греха он купил ценою слишком легкого отречения от вечной, бессмертной, человеческой личности. Заслуга его в том, что он не побоялся дойти до последних выводов и, оставаясь в плоскос ти мистической и религиозной, показал, что христианство, «толь ко христианство» не может больше удовлетворить всех запросов пробудившегося религиозного сознания.

Сам Розанов не нашел ответа на поставленный им вопрос, но он расчистил путь для этого ответа, и дело будущей религиоз ной мысли — выйти из противоречия между миром и Христом.

1906 г.

* противоречие в определении (лат.).




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.