WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 1/14 ББК 87/3 Г 96 Редакционная коллекция серии «Классика философии»:

Сальников В. П. (председатель), Анохин П. В., Глушаченко С. Б., Мушкет И. И., Ромашов Р. А., Сальников П. П., Степашин С. В.

Ответственный редактор Слинин Я. А.

Данное издание выпущено в рамках проекта «Translation Project» при поддержке Института «Открытое общество» (Фонд Сороса) — Россия и Института «Открытое общество» — Будапешт Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 03 03 00268 д ФЕДЕРАЛЬНАЯ ЦЕЛЕВАЯ ПРОГРАММА «КУЛЬТУРА РОССИИ» (подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России») © Издательство «Владимир Даль», 2004 © Санкт Петербургский университет МВД России, 2004 © Фонд поддержки науки и образова ния в области правоохранительной деятельности «Университет», 2004 © Д. В. Скляднев, перевод, 2004 © Я. А. Слинин, статья, 2004 ISBN 5 93615 017 8 © П. Палей, оформление, 2004 ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ «Кризис европейских наук и трансцендентальная фено менология» — последняя большая работа Гуссерля. Главная рукопись датируется 1935–1936 гг.1 Над проблемной обла стью «Кризиса» Гуссерль работал с 1934 по 1937 г. Внешним поводом к началу работы над сочинением было приглаше ние Wiener Kulturbund [Венского культурного союза] высту пить с докладом, который Гуссерль прочел в Вене 7 мая 1935 г. и, следуя единодушному желанию публики, повто рил 10 мая. Доклад назывался «Философия в условиях кри зиса европейского человечества». В письме от 10 июля 1935 г. Гуссерль писал Р. Ингардену о своем венском выступ лении:

«В Вене все вышло примечательным образом. Собственно, я прибыл туда без готовой рукописи, чему виной слишком за поздалое решение выступить там, к тому же после отсрочки пражских докладов, а кроме того и другие препятствия. Я пре возмог усталость и 7 мая говорил с неожиданным успехом.

В главном мне удалось высказаться. „Философия и кризис ев ропейского человечества“. Первая половина: философская идея европейского человечества (или „европейской культу ры“), проясненная из телеологическо исторических истоков (из философии).

Хранится в Лувенском архиве Гуссерля под сигнатурами M III 5 III и M III 5 III 2.

ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ Вторая часть: основание кризиса, развернувшегося с кон ца XIX века, основание несостоятельности философии и ее ветвей, современных частных наук,— их неспособности ис полнить свое призвание (свою телеологическую функцию):

дать нормативное руководство более высокому человеческо му типу, который как идея должен был развиться в Европе ис торически. Первая часть сама по себе оказалась завершенным докладом, на который понадобился целый час. Поэтому я хо тел было закончить и извинился, что взял слишком простран ную тему. Но публика во что бы то ни стало хотела, чтобы я продолжал, что я и сделал после небольшого перерыва и на шел живой интерес также и ко второй части. Этот двухчаст ный доклад мне пришлось еще раз повторить двумя днями позже,1 снова при распроданных местах — и на это вновь ушло два с половиной часа».

В ноябре того же года, по приглашению Cercle Philosophique de Prague pour les recherches sur l'entendement humain [Пражского философского кружка по исследованиям человеческого разума], Гуссерль прочел два доклада в Не мецком и два — в Чешском университете Праги,2 которые он позднее развернул собственно в работу о кризисе.

В первом номере журнала Philosophia, выпущенном в Белграде Артуром Либертом, Гуссерль опубликовал в 1936 г.

начало работы о кризисе (части I и II).3 7 января 1937 г. он На самом деле Гуссерль повторил этот доклад 10 мая.

Первый доклад состоялся 14 ноября.

Появившийся в Philosophia текст «Кризиса» был снабжен Гуссерлем следующим вводным словом:

«В сочинении, которое я начинаю предлагаемой публикацией и на мереваюсь завершить рядом дальнейших статей в Philosophia, делается попытка путем телеологическо исторического осмысления истоков кри тической ситуации, сложившейся в нашей науке и философии, обосно вать неукоснительную необходимость трансцендентально феноменоло гического поворота в философии. Оно становится, таким образом, само стоятельным введением в трансцендентальную феноменологию.

Это сочинение выросло в ходе разработки идей, составивших суще ственное содержание цикла докладов, которые я прочел в гостеприим ных залах Немецкого и Чешского университетов Праги в ноябре 1935 г., следуя дружескому приглашению Cercle Philosophique de Prague pour les recherches sur l'entendement humain».

ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ получил чистовой экземпляр печати. Должна была выйти в свет и третья, собственно центральная часть сочинения (IIIA и IIIB), но Гуссерль придержал рукопись в целях ее переработки. Вплоть до августа 1937 г., когда разразилась болезнь, от которой ему предстояло умереть, он неустанно работал над «Кризисом». По сохранившимся манускрип там эту работу можно проследить месяц за месяцем. И все же главный текст остался незаконченным. В эти годы у Гус серля сложились очень тесные отношения с Эйгеном Фин ком, его тогдашним ассистентом, который участвовал в подробном обсуждении работы и переписывал со стено граммы главный манускрипт. Финку принадлежит набро сок продолжения работы, публикуемый в настоящем томе в приложении XXIX. Скорописная рукопись главного тек ста не сохранилась, поскольку Гуссерль, по видимому, уничтожил ее после того как она была переписана Финком.

От I и II части главного текста даже машинописная версия сохранилась лишь в отрывках, так как после опубликова ния в Philosophia Гуссерль использовал ее в качестве бумаги для черновиков.

Рукописи последних лет, все так или иначе связанные с проблематикой «Кризиса», после смерти Гуссерля были со браны Х. Л. ван Бреда в группу K III. Это размещение нико им образом не носило систематического характера, а про сто служило для однозначной архивной маркировки вновь найденных стенограмм 1934–1937 г., которые не были уч тены при упорядочении рукописей, предпринятом Фин ком и Ландгребе в 1935 г.

Речь здесь идет прежде всего о так называемых «иссле довательских рукописях». Уже в предшествующих издани ях1 указывалось, что гуссерлевские манускрипты можно разделить на три группы: рукописи, которые Гуссерль сам определил к опубликованию;

рукописи, которые, подобно, например, лекционным манускриптам, предназначались См. предисловие Х. Л. ван Бреда к первому тому «Гуссерлианы».

ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ для третьих лиц, причем автор непосредственно не по мышлял об их издании;

и наконец рабочие и исследова тельские рукописи, которые Гуссерль писал для себя, ста раясь прояснить какой либо вопрос, поскольку он, как из вестно, привык всегда фиксировать свои размышления в письменном виде.

По легко понятным причинам руководство Лувенского архива приняло решение начать с опубликования первой группы манускриптов. Первоначально планировалось продолжить эту работу лекционными рукописями, а в за вершение опубликовать исследовательские. Публикация исследовательских рукописей ставит перед издателями особые задачи. Ход мысли здесь зачастую скачкообразен.

Гуссерль намечает проблему, однако, подготавливая разра ботку поставленного вопроса, позволяет увлечь себя ка кой либо скрытой проблеме, которая теперь становится центральной;

затем он приводит более обширные форму лировки для того только, чтобы удержать в уме предыду щие размышления. Если при постановке какого либо во проса он заходит в тупик, нередко бывает, что он вновь и вновь возвращается к нему, повторяется, поправляет и кри тикует себя или попросту отвергает написанное.

Никто не станет отрицать, что такие тексты представля ют интерес для того, кто изучает философию Гуссерля;

во прос лишь в том, способны ли они дать непосредственный доступ к феноменологии;

не приведут ли эти зачастую весьма разветвленные пути, эти различные, перекрещи вающиеся способы постановки вопроса, это уклонение от главного намеченного пути и движение по заросшим тра вой окольным, скорее, к путанице, так что тот, кто следует за Гуссерлем, собьется с верного направления. Конечно, имеется возможность путем компоновки и отбора соста вить из исследовательских рукописей в некотором смысле новые рукописи. Но это решение было отвергнуто руко водством Гуссерлевского архива. Чт при жизни Гуссерля и находясь в постоянном контакте с ним могли позволить ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ себе или даже исполнить по его просьбе его помощники, нам сегодня уже не разрешено. Если уж публиковать иссле довательские манускрипты, то только в их изначальном виде. Во всяком случае, можно сделать выборку из иссле довательских рукописей и сгруппировать выбранное во круг какой либо определенной темы. В данном случае это и было сделано. Исследовательские рукописи публикуют ся во взаимосвязи с главным текстом, который был пред назначен для издания Гуссерлем. Главный текст очерчивает те пределы, в которых удерживается гуссерлева постановка вопроса, относящаяся к соответствующему периоду;

ис следовательские рукописи дополняют и обогащают изло жение, а с другой стороны, заставляют отчетливее высту пить те трудности, которые ему приходилось преодолевать.

Все же здесь следует подчеркнуть, что упорядочение иссле довательских рукописей было предпринято издателем и что сам Гуссерль не имел намерения публиковать их в пред лагаемом виде.

Поскольку объем исследовательских рукописей в дан ном случае оказался весьма значительным, их публикацию пришлось ограничить одной определенной группой, а именно группой K III. Выбор предстояло сделать даже из этой группы, охватывающей 32 рукописи, среди которых иные насчитывают свыше 200 страниц. Остается надеять ся, что при последующем издании представится возмож ность опубликовать и другие манускрипты из этой группы.

Не нужно скрывать, что такой выбор является риско ванным делом и отнюдь не стоит выше всякой критики. Во избежание того, чтобы при отборе стали слишком заметны издательские интересы, принцип его со всей определенно стью извлекался из самог главного текста, и в тексте каж дой исследовательской рукописи, публикуемой в виде приложения, помещалась отсылка к тому параграфу (или параграфам) главного текста, с которыми он связан. Ко нечно, ссылки нельзя рассматривать как относящиеся ис ключительно к данному месту, скорее, такие указания ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ лишь приблизительны. Чем дальше мы проникаем в гус серлевскую постановку вопроса, тем отчетливее просмат ривается разветвленность проблематики и тем менее опре деленными оказываются ссылки на параграфы. Следует еще упомянуть, что были отобраны и такие манускрипты, которые находятся в связи не с одним только текстом «Кризиса», но и с развертыванием гуссерлевского фило софствования вообще.

Предлагаемый том разделен на две части: главный текст и дополнительные тексты. Из дополнительных текстов са мостоятельные статьи были в свою очередь отделены от приложений. Статьи призваны прояснить становление проблематики «Кризиса», хотя, конечно, и здесь при пуб ликации приходилось действовать экономно, чтобы не на рушить равновесие между главным текстом и дополнения ми. Первая статья относится ко времени между 1926 и 1928 гг. В ней рассмотрена проблема идеализации, которой в «Кризисе» придается особая важность. Вторая, написан ная около 1930 г. (предположительно между 1928 и 1930 гг.), посвящена различию естественнонаучной и духовнонауч ной установок, которое образует центральный пункт II час ти «Кризиса». Третья статья содержит текст Венского док лада 1935 г. Структура шестого тома «Гуссерлианы» имеет следующий вид: пуб ликация основного (титульного) текста предварена «Предисловием из дателя» [Einleitung des Herausgebers];

далее следует текст самого «Кризи са», в классическом делении на три части, из которых последняя имеет два подраздела (III A и III B);

дальнейшее содержание озаглавлено «До полнительные тексты» [Ergnzende Texte], которые, в свою очередь, под разделены на две части: «Статьи» [Abhandlungen] и «Приложения» [Beilagen], обоснование этих текстов как раз и содержится в издатель ском предисловии;

завершается том «Критикой текста» [Textkritischer Anhang], содержащей текстуально критические примечания (варианты и конъектуры) к основному тексту, к дополнительным текстам, а также именной указатель и указатель соответствующих страниц оригинала.

Кроме того, в целях кодификации опубликованного текста в академиче ском издании «Гусселианы» применена построчная нумерация как в главном тексте, так и в дополнительных. Поскольку первое издание тек ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ * * * Да будет позволено высказать некоторые замечания и о содержательной стороне работы. Это первое из опублико ванных сочинений, где Гуссерль открыто занимает пози цию по отношению к истории и вообще тематически обсу ждает вопрос об историчности философии. Определенное понимание истории лежит уже в основе Венского доклада.

ста «Кризиса» на русском языке не ставило перед собой академических задач, перевод и публикация «Дополнительных текстов» не были преду смотрены. Решение ограничиться одним только основным текстом мо жет быть лучше всего мотивировано рассуждениями немецкого издате ля, содержащимися в публикуемом «Предисловии». Прежде всего это ка сается «Приложений». Они, несомненно, очень важны для понимания хода авторской мысли, но, по всей видимости, не могут рассматриваться в качестве неотъемлемого, самим автором для этой цели предназначенного комментария к основному тексту, и потому текст «Кризиса» (хотя он и остался неоконченным по другим причинам) вполне можно считать са мостоятельным без ссылок на «Приложения». Из указаний Бимеля вид но, что он не имел в виду жесткую связь определенных фраз или парагра фов титульного сочинения с выбранными им в качестве «Приложений» рукописными текстами, при которой эти фразы, эти параграфы требова ли бы необходимого для их смысла комментария, а, скорее, наоборот, опре деленные места из обширного рукописного наследия Гуссерля, относя щегося к периоду работы над «Кризисом», были поставлены в примерное соответствие к параграфам основного текста. В силу этого «Приложе ния» действительно имеют отношение не только к титульному тексту, но, как справедливо говорит немецкий издатель «Гуссерлианы», «к развер тыванию гуссерлевского философствования вообще», и могут отчасти рассматриваться тоже как самостоятельные тексты, подобно, например, знаменитым «Началам геометрии» («Приложение III») Мы надеемся, что в дальнейшем, после опубликования и обсуждения перевода основного текста, издание «Кризиса» в России может быть расширено публикацией также и дополнительных текстов, относящихся к его проблематике, в первую очередь — «Приложений».

В разделе статей Бимелем были помещены три небольшие работы Гуссерля: 1) «Наука реальности и идеализация. Математизация приро ды», 2) «Естественнонаучная и духовнонаучная установка. Натурализм, дуализм и психофизическая психология» и 3) «Кризис европейского че ловечества и философия».— Примеч. ред ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ История понимается здесь как преодоление естественной (естественно практической) установки, в которой рас сматривается непосредственно данное, и как развертыва ние философской qeora, которая, в понимании Гуссерля, представляет собой своего рода эпох в отношении изна чально заинтересованной жизни, а в позитивном аспек те — постижение сущего в его целостности. С этим притя занием на тотальность только и возникает вообще идея бесконечного, имеющая решающее значение для западно го человечества. Этот поворот, с которым, согласно Гус серлю, происходит одновременно и преодоление мифиче ского, впервые создает возможность для возникновения европейских наук, которые в дальнейшем все более выхо дят на передний план и перестают сознавать свою связь с философией.

Здесь нет места попыткам критиковать то, как Гуссерль понимал историю или, скажем, суть греческой антично сти;

важнее, быть может, понять, отчего Гуссерль склонен рассматривать античность определенным образом и поче му сущность истории раскрывается ему так, как это явству ет из сочинения о кризисе и из исследовательских рукопи сей соответствующего периода. В центре гуссерлевского вопрошания стоит вопрос: каким образом при столь вели колепном развитии новых наук дело все же могло дойти до их кризиса, который знаменует одновременно и кризис ев ропейского человечества? Ради этого он с особой тщатель ностью прослеживает возникновение науки Нового време ни у Галилея. Хотя в первой редакции части II Галилею был посвящен всего один параграф, при доработке рукописи он разросся настолько, что составил половину этой части (§ 9). Вслед за Галилеем Гуссерль подробно рассматривает Декарта, поскольку находит у него соединение двух на правлений — физикалистского объективизма и трансцен дентального субъективизма,— которым, по их позднейшем разделении, предстояло сыграть роковую роль в филосо фии. Вторая часть работы так и называется: «Прояснение ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ истоков возникающей в Новое время противоположности между физикалистским объективизмом и трансценден тальным субъективизмом». Важны для истолкования Де карта и публикуемые в приложениях пояснения Гуссерля.

В изложение всей европейской философии Нового време ни (с особым вниманием к английской философии), кото рое всюду нацелено на выявление оснований несостоя тельности новоевропейской науки, здесь нет смысла углуб ляться — ведь речь идет только о том, чтобы очертить мас штаб гуссерлевского вопрошания. Во всех этих размышле ниях Гуссерлем постоянно руководит тайное прозрение от носительно того, что телос, явившийся европейскому че ловечеству с началом греческой философии,— телос, «со образно которому оно хочет стать человечеством на основе философского разума и может пребыть только в качестве такового»,— оказался утрачен, а с ним и смысл философии как развертывающегося в истории «выявления универ сального разума, „врожденного“ человечеству как таково му». Снова сделать этот телос зримым, показав, как науки, отбирающие место у философии, неизменно оказываются несостоятельными, поскольку от них остается (и не может не остаться) скрытым их собственный смысловой фунда мент, поскольку иссякает их притязание на тотальность в объяснении сущего,— это составляет собственную основ ную задачу Гуссерля.

В эту эпоху его мышления Гуссерля вновь и вновь зани мает проблема онтологии жизненного мира, т. е. мира, ко торый всегда уже доступен нам прежде всякой науки, так что сама наука может быть понята только исходя из некого превращения жизненного мира (в смысле его идеализа ции). В противоположности между «жизненным миром» и «по себе истинным миром» (миром науки) вес с научного постижения сущего как якобы истинного мира следует пе ренести на жизненный мир. Не затем, однако, чтобы про сто ограничиться выявлением структур «жизненного мира», а потому, что в ходе становления жизненного мира ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ можно ясно увидеть работу трансцендентального ego. Соб ственно говоря, раскрыть эту работу и дать доступ к ней должна была психология. Однако последняя не смогла это го сделать, поскольку ее всюду понимали по образцу есте ственных наук, и потому сущность субъекта не могла даже предстать перед нею.

Гуссерль убежден в том, что этот существенный недо статок, находящий свое выражение как раз в раздвоении на объективизм и субъективизм, преодолевается только трансцендентальной феноменологией, в ходе высвобож дения изначального телоса, который можно разглядеть по сле обнаружения трансцендентального ego. Развитие мета физики Нового времени может быть понято, по его мне нию, только как развитие в направлении к феноменоло гии. Поэтому работа о кризисе, которая должна, таким об разом, выявить основания европейского жизненного кри зиса, задумана в то же время как введение в трансценден тальную феноменологию. В рассмотрении этого комплек са вопросов феноменология, собственно, и должна утвер диться как фундаментальная философия, т. е. как осущест вительница притязаний на универсальное знание: как универсальная наука.

Эта направляющая функция работы о кризисе отчетли во выражена в заголовках разделов А и В части III: «Путь в трансцендентальную феноменологию от жизненного мира» и «Путь в трансцендентальную феноменологию от психологии».1 Это означает не просто, что на этот путь можно ступить со стороны жизненного мира или психоло гии, но что феноменология только и дает доступ к тому, чт, собственно, подразумевается под жизненным миром и чем, собственно, должна быть психология. От понятых таким образом жизненного мира и психологии естествен ный путь ведет далее к феноменологии. Мы должны, сле Аутентичные гуссерлевские наименования разделов выглядят не сколько иначе (см. Оглавление);

Бимель дает их сокращенную формули ровку, не меняющую сути дела.— Примеч. ред.

ПРЕДИСЛОВИЕ НЕМЕЦКОГО ИЗДАТЕЛЯ довательно, стать на почву феноменологии, чтобы сначала составить себе понятие о жизненном мире и психологии, а затем, исходя из них, обратить свой взор к самой почве (т. е. к феноменологии). С достижением подлинного пони мания жизненного мира выявляется и то основание, на котором, не видя его, всегда уже стоят науки. Феномено логия способствует, таким образом, обретению науками понимания самих себя;

а с достижением подлинного по нимания психологии, которое состоит в раскрытии транс цендентальной субъективности, она дает возможность по новому понять отношение между субъектом и сущим, преодолеть роковой разрыв между объективизмом и субъ ективизмом. Все это, по замыслу Гуссерля, должно в конце концов привести к тому, чтобы вновь воскресла вера в че ловеческий разум, которая впервые заявила о себе у гре ков, а в эпоху Возрождения господствовала среди людей, и тем самым — вера в философию как область самоосущест вления разума. Ибо в этом аспекте философия историче ски представляет собой движение человеческого разума к самому себе, в ней исполняется ответственность человече ского рода перед самим собой. Отсюда вытекает и этиче ская функция философии: указывать человечеству, чем оно должно быть.

Работа о кризисе осталась незаконченной. Предусмот ренная в наброске Финка часть IV — «Идея возвращения всех наук в единство трансцендентальной философии» — не была разработана. Зато хорошо сохранились многочис ленные записи, в которых Гуссерль характеризует существо философии именно во взаимосвязи с историей. Одна из них, содержащая также всеобъемлющий обзор проблемы, помещена в конце сочинения (§ 73), многие другие разра ботки приводятся в виде приложений. Если, таким обра зом, текст «Кризиса» заканчивается высказываниями, в которых Гуссерль предстает наследником великих рацио налистов, то это не должно тем не менее давать повод к тому, чтобы рассматривать его в односторонней перспек ВАЛЬТЕР БИМЕЛЬ тиве. Правильнее будет, зачастую даже вопреки собствен ным формулировкам Гуссерля, как раз увидеть и понять скрытую многогранность его мышления, чтобы благодаря этому дело его принесло плоды. Быть может, этому поспо собствует и публикация исследовательских рукописей, предпринимаемая здесь впервые.

Кельн, декабрь 1953 г. Вальтер Бимель Часть I КРИЗИС НАУК КАК ВЫРАЖЕНИЕ РАДИКАЛЬНОГО ЖИЗНЕННОГО КРИЗИСА ЕВРОПЕЙСКОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА § 1. Действительноли существует кризис наук при их постоянных успехах?

Я должен быть готов к тому, что в этом посвященном наукам месте уже само название этих докладов — «Кризис европейских наук и психология»1 — вызовет возражение.

Кризис наших наук как таковой — можно ли об этом гово рить серьезно? Не преувеличены ли эти столь часто раздаю щиеся сегодня речи? Ведь кризис какой либо науки по меньшей мере означает, что под вопросом оказалась ее под линная научность, весь тот способ, каким она ставила пе ред собой свою задачу и вырабатывала для нее свою мето дику. Это может относиться к философии, которой в наше время и впрямь грозит гибель от скепсиса, иррационализма и мистицизма. То же самое справедливо для психологии в той мере, в какой она еще выдвигает философские притяза ния и не желает быть всего лишь одной из позитивных наук.

Но как можно напрямую и вполне серьезно говорить о кри зисе наук вообще, а значит, и позитивных наук, в том числе о кризисе чистой математики, точных естественных наук, которыми мы не перестаем восхищаться как образцами строгой и в высшей степени плодотворной научности? Ко Так первоначально назывался Пражский цикл докладов.

ЧАСТЬ I. § нечно, в общем стиле их систематической теоретики и ме тодики они обнаружили свою изменчивость. Совсем не давно они преодолели то оцепенение, которое под титулом классической физики грозило им в этом отношении как якобы классическое завершение их проверенного веками стиля. Но означает ли победоносная борьба против идеала классической физики, равно как и все еще продолжаю щийся спор о подлинной по смыслу форме построения чистой математики, что предшествующие физика и мате матика еще не были научными или что они, пусть даже отя гощенные кое где неясностями и темными местами, не достигли все же в своем рабочем поле очевидных усмотре ний? Разве не обязательны эти усмотрения также и для нас, избавившихся от этих неясностей? Разве теперь, вновь пе реносясь в установку классицистов, мы не вполне понима ем, как состоялись в ее рамках все те великие и имеющие непреходящую значимость открытия, а также множество технических изобретений, которые давали столь веское ос нование восхищаться предшествующими поколениями?

Представлена ли физика Ньютоном, Планком, Эйнштей ном, или, в будущем, кем либо еще, она всегда была и оста ется точной наукой. Она остается таковой, даже если правы те, кто полагает, что нам никогда не дождаться, никогда не достичь абсолютного, окончательного оформления стиля, общего для построения всех теорий.

Нечто подобное имеет силу, по видимому, и для другой обширной группы наук, которые мы обычно причисляем к позитивным, а именно для конкретных наук о духе, как бы ни обстояло дело с их спорной соотнесенностью с идеалом естественнонаучной точности;

впрочем, такая спорность затрагивает уже и отношение биофизических, «конкрет ных» естественнонаучных дисциплин к дисциплинам ма тематически точного естествознания. Строгий характер научности всех этих дисциплин, очевидность их теорети ческих достижений и неизменно убедительных успехов не подлежит сомнению. Не столь уверены мы будем, пожа ЧАСТЬ I. § луй, только в отношении психологии, насколько она пре тендует быть абстрактной фундаментальной наукой, даю щей последнее объяснение конкретным наукам о духе. Но расценив явное отставание в методе и достижениях как особенность ее развития, по природе более медленного, можно все же и за ней признать почти всеобщую значи мость. В любом случае нельзя не заметить контраста, кото рый «научность» этих групп наук образует с «ненаучно стью» философии. Поэтому мы заранее признаём право мерным тот первый внутренний протест, который заголо вок этих докладов вызовет среди ученых, уверенных в сво ем методе.

§ 2. Позитивистская редукция идеи науки к науке всего лишь о фактах. «Кризис» науки как утрата ее жизненной значимости Но, быть может, при другой направленности рассмотре ния, а именно, если исходить из всеобщих сетований о кризисе нашей культуры и из той роли, которая при этом приписывается наукам, нам все же представятся мотивы для того, чтобы подвергнуть научность всех наук серьезной и весьма необходимой критике, не отказываясь ради этого от первого смысла их научности, неоспоримого в том, что ка сается правомерности их методических достижений.

Намеченное таким образом изменение направленности всего рассмотрения мы и хотим осуществить на деле. При ступив к этому, мы вскоре поймем, что спорность, которой психология больна не только в наши дни, но уже на протя жении нескольких столетий,— свойственное ей состояние «кризиса» — имеет центральное значение для появления загадочных, неразрешимых неясностей в современных, даже математических, науках, а вместе с тем и для возник новения особых мировых загадок, которых не знали более ранние времена. Все они приводят как раз к загадке субъек тивности и потому неразрывно связаны с загадкой психоло ЧАСТЬ I. § гической тематики и метода. Таково лишь первое указание на более глубокий смысл намерения, содержащегося в этих докладах.

Мы станем исходить из того поворота во всеобщей оцен ке наук, который произошел на пороге текущего столетия.

Он касается не их научности, а того, чт они, чт наука во обще означала и может означать для человеческого вот бы тия [Dasein]. Исключительность, с которой во второй поло вине XIX века все мировоззрение современного человека стало определяться позитивными науками и дало себя осле пить достигнутым благодаря им «prosperity»,1 знаменовала равнодушное отстранение от тех вопросов, которые имеют решающую важность для подлинного человечества. Науки всего лишь о фактах формируют людей, заботящихся лишь о фактах. Переворот в публичной оценке стал в особенно сти неизбежен после войны и породил, как мы знаем, пря мо таки враждебную настроенность среди молодого поко ления. Эта наука, говорят нам, ничем не может нам помочь в наших жизненных нуждах. Она в принципе исключает как раз те вопросы, которые являются животрепещущими для человека, подверженного в наши злосчастные времена крайне судьбоносным превратностям: вопросы о смысле или бессмысленности всего этого человеческого вот бы тия. Разве в силу своей всеобщности и необходимости для всех людей они не требуют также и всеобщего осмысления и ответа, основанного на усмотрении разума? В конце кон цов, они затрагивают человека как существо, свободно оп ределяющее себя в своем отношении к окружающему чело веческому и внечеловеческому миру, свободное в своих воз можностях придавать себе и окружающему миру разумную форму. Что может наука сказать о разуме и неразумии [Unvernunft], что может она сказать о нас, людях, как субъ ектах этой свободы? Наука всего лишь о телах, разумеется, ничего, ведь она абстрагируется от всего субъективного.

«Просперити»: процветание (англ.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ I. § Что касается, с другой стороны, наук о духе, где человек во всех специальных и общих дисциплинах рассматривается все же в его духовном вот бытии и, стало быть, в горизонте его историчности, то их строгая научность требует, как го ворят, чтобы исследователь тщательно исключал все оце ночные позиции, все вопросы о разуме и неразумии тема тически рассматриваемого человечества и произведений его культуры. Научная, объективная истина есть исключи тельно установление того, чем фактически является мир, как физический, так и духовный. Но может ли мир и чело веческое вот бытие в нем обладать поистине каким либо смыслом, если науки признаю истинным только то, что т может быть таким способом объективно установлено, если история может научить только одному — тому, что все фор мы духовного мира, все когда либо составлявшие опору че ловека жизненные связи, идеалы и нормы возникают и вновь исчезают, подобно набегающим волнам, что так было всегда и будет впредь, что разум вновь и вновь будет обора чиваться бессмыслицей, а благодеяние — мукой? Можем ли мы смириться с этим, можем ли мы жить в этом мире, где историческое свершение представляет собой не что иное, как непрерывное чередование напрасных порывов и горь ких разочарований?

§ 3. Обоснование автономии европейского человечества с новой концепцией идеи философии в эпоху Ренессанса Не всегда дело обстояло так, что свое требование стро гой обоснованности истины наука понимала в смысле той объективности, которая методически господствует в на ших позитивных науках и, выходя в своем воздействии да леко за их пределы, создает опору философскому и миро воззренческому позитивизму и способствует его повсеме стному распространению. Не всегда специфически челове ческие вопросы изгонялись из царства науки, а их внутрен ЧАСТЬ I. § няя связь со всеми науками, даже с теми, в коих (как, на пример, в естественных) темой является не человек, оста валась без внимания. До тех пор, пока дело еще обстояло иначе, наука могла притязать на свое значение для евро пейского человечества, принимающего совершенно новый облик со времен Ренессанса, и даже, как нам известно, на ведущее значение в формировании этого нового облика.

Почему она утратила эту ведущую роль, почему дело дошло до существенной перемены, до позитивистского ограниче ния идеи науки,— понять это соразмерно более глубоким мотивам важно для замысла этих докладов.

Как известно, в эпоху Ренессанса европейское челове чество совершает в самом себе революционный переворот.

Оно обращается против своего прежнего, средневекового способа вот бытия, оно обесценивает этот способ и хочет свободно сформировать свой новый облик. Свой удиви тельный прообраз оно находит в античном человечестве.

Его способу вот бытия оно и стремится подражать.

Что схватывается им в античном человеке как сущест венное? После некоторых колебаний — не что иное как «философская» форма вот бытия, состоящая в том, чтобы из чистого разума, из философии свободно устанавливать правила для себя самого, для всей своей жизни. Теоретиче ская философия есть первое. Нужно перейти к более вы сокому уровню рассмотрения мира, свободному от связей с мифом и с традицией вообще, к универсальному позна нию мира и человека, абсолютно лишенному предрассуд ков, в самом мире познающему, в конце концов, внутрен не присущий ему разум и телеологию и его высший прин цип — Бога. Как теория, философия делает свободным не только исследователя, но всякого философски образован ного человека. За теоретической автономией следует прак тическая. В идеале, который руководит Ренессансом, ан тичный человек есть человек, формирующий себя в усмот рении свободного разума. Для обновленного «платониз ма» это означает, что не только себя самого, в этическом ЧАСТЬ I. § смысле, но весь окружающий человека мир, политиче ское, социальное вот бытие человечества нужно заново сформировать из свободного разума, из усмотрений уни версальной философии.

Соразмерно этому античному прообразу, утверждающе муся поначалу среди одиночек и в узких кругах, должна вновь возникнуть теоретическая философия — не переня тая в слепом следовании традиции, а возникающая заново на основе своего собственного исследования и критики.

Упор здесь нужно сделать на том, что перешедшая от древних идея философии не есть привычное для нас школьное понятие, охватывающее лишь группу дисцип лин;

хотя она довольно существенно меняется уже вскоре после того, как была перенята, все же в первые века Нового времени она формально удерживает смысл одной всеохва тывающей науки, науки о тотальности сущего. Науки во множественном числе, все те, которые еще предстоит ко гда либо обосновать, и те, что уже находятся в работе, суть лишь несамостоятельные ветви Единой Философии.

В дерзком, даже чрезмерном превознесении смысла уни версальности, начинающемся уже у Декарта, эта новая фи лософия стремится не менее как к тому, чтобы со строгой научностью охватить все вопросы, которые вообще имеют смысл, в единстве теоретической системы, с помощью ос нованной на аподиктических усмотрениях методики и при бесконечном, но рационально упорядоченном прогрессе исследования. Единственное, возводимое от поколения к поколению и возрастающее до бесконечности строение окончательных, теоретически взаимосвязанных истин должно было, таким образом, дать ответ на все мыслимые проблемы — проблемы фактов и разума, временности и вечности.

Таким образом, в историческом аспекте позитивист ское понятие науки в наше время является остаточным по нятием [Restbegriff]. Из него выпали все те вопросы, кото рые прежде включались то в более узкое, то в более широ ЧАСТЬ I. § кое понятие метафизики, и среди них все вопросы, кото рые недостаточно ясно именуются «высшими и последни ми». При точном рассмотрении они, как и вообще все ис ключенные вопросы, обнаруживают свое нерасторжимое единство в том, что явно или имплицитно, в своем смысле, содержат в себе проблемы разума — разума во всех его осо бых формах. В явном выражении разум является темой дисциплин о познании (а именно об истинном и подлин ном, разумном познании), об истинной и подлинной оценке (подлинные ценности как ценности разума), об этическом поступке (истинно добрый поступок, действие из практического разума);

при этом «разум» выступает как титульное обозначение «абсолютных», «вечных», «надвре менных», «безусловно» значимых идей и идеалов. Если че ловек становится «метафизической», специфически фило софской проблемой, то вопрос ставится о нем как о разум ном существе, а если встает вопрос о его истории, то дело идет о «смысле», о разуме в истории. Проблема Бога явно содержит в себе проблему «абсолютного» разума как те леологического источника всякой разумности в мире, «смысла» мира. Естественно, что и вопрос о бессмертии — это тоже вопрос разума, равно как и вопрос о свободе. Все эти в широком смысле «метафизические», а в обычном словоупотреблении специфически философские вопросы выходят за пределы мира как универсума голых фактов.

Они превосходят его именно как вопросы, в смысле кото рых заключена идея разума. И все они претендуют на бо лее высокое достоинство по сравнению с вопросами о фактах, которые и в порядке вопрошания располагаются уровнем ниже. Позитивизм, так сказать, обезглавливает философию. Уже в античной идее философии, единство которой состоит в неразрывном единстве всего бытия, предполагался и осмысленный порядок бытия, а следова тельно и бытийных проблем. Сообразно этому метафизи ке, науке о высших и последних вопросах, подобало досто инство царицы наук, чей дух только и сообщал последний ЧАСТЬ I. § смысл всем познаниям, достигнутым в остальных науках.

Обновляющаяся философия переняла и эту черту, она даже верила в то, что ею был открыт истинный универ сальный метод, с помощью которого могла быть построе на такая систематическая философия, достигающая в ме тафизике своей высшей точки, и притом построена всерьез, как philosophia perennis. Отсюда нам становится понятен тот порыв, который во одушевлял все научные предприятия, в том числе и на более низкой ступени фактических наук, порыв, который в XVIII столетии, что само себя называло философским, вдохновлял все более широкие круги современников на за нятия философией и всеми частными науками как ее от ветвлениями. Отсюда то пылкое стремление к образова нию, то рвение в философском реформировании системы воспитания и всех форм социального и политического вот бытия человечества, которое внушает такое почтение к этому часто поносимому веку Просвещения. Непреходя щим свидетельством этого духа остается для нас величест венный гимн «К радости», созданный Шиллером и Бетхо веном. Ныне мы лишь со скорбным чувством можем вни мать этому гимну. Нельзя и представить себе что либо более контрастирующее с нашей сегодняшней ситуацией.

§ 4. Несостоятельность поначалу успешно развивавшейся новой науки и непроясненный мотив этой несостоятельности Если же новое человечество, воодушевленное и окры ленное этим высоким духом, оказалось несостоятельным, то это могло произойти лишь потому, что оно утратило пи тавшую этот порыв веру в свой идеал универсальной фило софии, в широту действия нового метода. Так и случилось в действительности. Оказалось, что этот метод мог привести Вечная философия (лат.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ I. § к несомненным успехам только в позитивных науках. Ина че дело обстояло в метафизике, т. е. при рассмотрении соб ственно философских проблем, хотя и здесь не было недо статка в обнадеживающих и будто бы вполне удачных на чинаниях. Универсальная философия, в которой эти про блемы — довольно неясным образом — были связаны с науками о фактах, принимала вид внушительных, но, к со жалению, не смыкающихся воедино, а сменяющих друг друга философских систем. Пусть в XVIII столетии еще можно было сохранять убеждение, что удастся прийти к единению, от поколения к поколению возводя теоретиче ское здание, потрясти которое не сможет никакая критика, как это бесспорно и ко всеобщему восхищению произошло в позитивных науках,— надолго это убеждение не могло удержаться. Вера в философский и методический идеал, направлявший движения с начала Нового времени, начала колебаться;

и не только в силу внешнего мотива, не потому, что контраст между постоянными неудачами метафизики и неуклонным, все более мощным наплывом теоретиче ских и практических успехов позитивных наук возрос не обычайно. Все это производило впечатление на стороннего наблюдателя, а также воздействовало на ученых, которые по мере специализации позитивных наук все более удаля лись от философии как специалисты. Но и среди исследо вателей, исполненных духа философии и потому сосредо точивших свой интерес на высших вопросах метафизики, установилось все более отчетливое ощущение несостоя тельности, выраставшее у них из наиболее глубоких, хотя и совершенно непроясненных мотивов и заставлявшее их все громче протестовать против прочно укоренившихся, само собой разумеющихся моментов правящего идеала. Насту пает долгий, начавшийся с Юма и Канта и продолжаю щийся до наших дней, период страстной борьбы за ясное уразумение истинных оснований этой вековой несостоя тельности;

борьбы, которая, конечно же, разыгрывалась в умах весьма немногих званных и избранных, в то время как РАЗДЕЛ I. § прочая масса быстро находила и продолжает находить фор мулировки, коими можно успокоить себя и своих чита телей.

§ 5. Идеал универсальной философии и процесс еговнутреннегоразложения Неизбежным следствием был своеобразный поворот всего мышления. Философия сделалась проблемой для са мой себя, и прежде всего, разумеется, в виде вопроса о воз можности метафизики, что, в соответствии со сказанным выше, имплицитно затрагивало смысл и возможность всей проблематики разума. Что касается позитивных наук, то они поначалу оставались неприступными. И все же про блема возможной метафизики eo ipso включала в себя и проблему возможности наук о фактах, ведь именно в не разрывном единстве философии последние обретали свой соотносительный смысл, свой смысл в качестве истин для отдельных областей сущего. Можно ли разделить разум и сущее там, где познающий разум определяет, чт есть сущее?

Этого вопроса достаточно, чтобы заранее, намеком, дать понять, что весь исторический процесс протекает в весьма примечательном виде, который открывается только благо даря выявлению скрытой внутренней мотивации, а не в виде плавного развития, не в виде непрерывного накопле ния непреходящих духовных завоеваний или объясняемо го случайными историческими ситуациями превращения духовных форм, понятий, теорий и систем. Определенный идеал универсальной философии и соответствующего ей ме тода составляет начало в качестве, так сказать, изначально го учреждения [Urstiftung] философского Нового времени и всех линий его развития. Однако вместо того чтобы вопло титься на деле, этот идеал претерпевает внутреннее разло жение. В противоположность попыткам его дальнейшего проведения, обновления и упрочения, это разложение служит мотивом революционных, и притом более или ме ЧАСТЬ I. § нее радикальных новообразований. Теперь внутренней движущей силой всех исторических движений в филосо фии становится собственно проблема подлинного идеала универсальной философии и ее подлинного метода. Но это означает, что сообразно тому смыслу, в котором науки Нового времени были некогда обоснованы как ветви фи лософии и который они потом долго носили в себе, все они оказались, в конце концов, охвачены своеобразным, производившим все более загадочное впечатление кризи сом. Этот кризис не затрагивает область специальных наук в том, что касается их теоретических и практических успе хов, и все же основательно потрясает весь смысл их истин ности. При этом речь идет не о какой либо особой куль турной форме, «науке» или «философии», свойственной европейскому человечеству наряду с другими. Ведь, со гласно вышеизложенному, изначальное учреждение новой философии есть изначальное учреждение европейского человечества Нового времени, и притом как такого чело вечества, которое, в противоположность прежнему, сред невековому и античному, хочет достичь радикального об новления посредством своей новой философии и только посредством нее. Поэтому кризис философии знаменует собой и кризис всех нововременных наук как звеньев фи лософской универсальности, некий поначалу скрытый, а затем все явственнее проступающий кризис самог евро пейского человечества в совокупной осмысленности его культурной жизни, в его совокупной «экзистенции».

Скепсис в отношении возможности метафизики, кру шение веры в универсальную философию, способную дать руководство новому человеку, говорит именно о крушении веры в «разум», понятый в том смысле, в каком в древности «эпистеме» противопоставлялось «докса». Только разум в конечном счете придает всему, что считают сущим, всем вещам, ценностям, целям их смысл, а именно их норматив ную соотнесенность с тем, что со времени начала филосо фии обозначается словом «истина» — истина по себе — и ЧАСТЬ I. § коррелятивным ему словом «сущее» — ntws n.1 Вместе с тем пропадает также и вера в «абсолютный» разум, из кото рого мир получает свой смысл, вера в смысл истории, смысл человечества, в его свободу, понимаемую как спо собность человека придавать разумный смысл своему ин дивидуальному и всеобщему человеческому вот бытию.

Если человек утрачивает эту веру, то это означает, что он утрачивает веру «в самого себя», в свое собственное истин ное бытие, которым он не обладает всегда, уже в силу оче видности «я есмь», но обладает и может обладать лишь в борьбе за свою истину, за то, чтобы самому сделаться ис тинным. Истинное бытие всюду составляет идеальную цель, задачу, возложенную на «эпистеме», на «разум», в противоположность всего лишь мнимому бытию, пред ставляющемуся в «докса» бесспорным и «само собой разу меющимся». В сущности, каждому знакомо это различие, связанное с его истинной и подлинной человечностью, по скольку и понимание истины как цели, как задачи, не чуж до нам уже в повседневности, пусть даже здесь лишь в раз розненном и относительном виде. Но философия оставля ет позади этот предварительный образ (как в первом ори гинальном акте изначального учреждения это сделала ан тичная философия), обретая всеохватывающую идею уни версального познания, направленного на всю совокуп ность сущего, и полагая ее себе как свою задачу. Между тем именно при попытке выполнить эту задачу — и это ощуща ется уже в противоборстве древних систем — ее наивный и само собой разумеющийся характер становится все менее разумеющимся. История философии, рассматриваемая изнутри, все более приобретает характер борьбы за вот бы тие — борьбы, которую философия, с наивной верой в ра зум отдавая все силы выполнению своей задачи, ведет с от рицающим или эмпирически обесценивающим ее скепси сом. Последний все время придает значимость фактически Истинно сущее (др. греч.) – Примеч. ред.

ЧАСТЬ I. § переживаемому миру, миру действительного опыта, как миру, в котором нельзя найти ни разума, ни его идей. Сам же разум и его «сущее» — разум как придающий из себя смысл сущему миру и, если посмотреть с противополож ной стороны, мир как сущий из разума — становятся все более загадочными, до тех пор пока осознанно выступившая мировая проблема глубочайшей сущностной связи между разумом и сущим вообще, эта загадка всех загадок, не ста новится, наконец, собственной темой философии.

Мы интересуемся здесь только философским Новым временем. Но оно не является всего лишь фрагментом только что охарактеризованного величайшего историче ского феномена — борьбы человечества за понимание им самого себя (ибо все остальное заключено в этом выраже нии). Поскольку философия заново учреждается в это вре мя как наделенная новой универсальной задачей и, в то же время, смыслом возрождения древней философии, оно, скорее, оказывается сразу и неким повторением, и неким универсальным смысловым превращением. При этом оно считает своим призванием положить начало новому време ни, сохраняя полную уверенность в своей идее философии и истинного метода, и будучи уверенным также в том, что благодаря радикализму своего нового начинания оно пре одолело всякую прежнюю наивность и тем самым всякий скепсис. Но поскольку неприметно для себя оно обремене но своей собственной наивностью, его судьба состоит в том, чтобы на пути постепенного саморазоблачения, моти вы которого возникают в новой борьбе, искать прежде все го окончательную идею философии, ее истинную тему, ее истинный метод, чтобы прежде всего обнаружить и при вести на путь разрешения подлинные мировые загадки.

Нам, современным людям, сформировавшимся в ходе этого развития, грозит величайшая опасность утонуть во всемирном потопе скепсиса и упустить тем самым свою собственную истину. Размышляя посреди этого бедствия, мы обращаем взоры назад, к истории нашего нынешнего ЧАСТЬ I. § человечества. Понять самих себя и, следовательно, обрести внутреннюю опору мы сможем только прояснив смысл единства истории, с самого начала присущий ей вместе со вновь учрежденной задачей, выступающей как движущая сила философских начинаний.

§ 6. История философии Нового времени как борьба за смысл человека Если мы задумаемся о воздействии развития философ ских идей на человечество в целом (в том числе и не занятое философским исследованием), то должны будем сказать следующее.

Внутреннее понимание бурного, но при всей своей про тиворечивости единого движения философии Нового вре мени от Декарта до наших дней только и создает возмож ность для понимания самой этой нашей современности.

Истинные, единственно значительные битвы нашего вре мени — это битвы между уже сломленным человечеством и человечеством, которое еще опирается на твердую почву, но ведет борьбу за нее или за обретение новой. Подлинные духовные битвы европейского человечества как такового разыгрываются как битвы философий, а именно как борьба между скептическими философиями или, скорее, «нефи лософиями», сохранившими только название философии, но не поставленную перед ней задачу,— и действительны ми, все еще живыми философиями. Живы они, однако, по тому, что борются за свой подлинный и истинный смысл и тем самым за смысл подлинного человечества. Привести скрытый разум к пониманию им его возможностей и тем самым усмотреть возможность метафизики как истинно возможной — таков единственный способ стать на много трудный путь действительного осуществления метафизи ки, или универсальной философии. Только от этого зави сит, окажется ли врожденный европейскому человечеству ЧАСТЬ I. § со времен греческой философии телос, сообразно которо му оно хочет стать человечеством на основе философского разума и может пребыть только в качестве такового, в бес конечном движении от скрытого разума к явному и в бес конечном стремлении нормировать само себя через истин ность и подлинность своей человечности,— окажется ли этот телос всего лишь историко фактической иллюзией, случайным завоеванием случайной человеческой общно сти, окруженной совсем иными человеческими и истори ческими общностями;

или же, напротив, в греческом чело вечестве впервые прорывается то, что как энтелехия по су ществу заключено в человечестве как таковом. Человечест во вообще есть по существу бытие человеком в человече ских общностях, скрепленных родовыми и социальными связями, и если человек существо разумное (animal rationale),1 то лишь в той мере, в какой разумна вся его чело веческая общность — скрыто ориентированная на разум или открыто ориентированная на пришедшую к себе са мой, ставшую для себя явной и отныне в силу сущностной необходимости сознательно руководящую человеческим становлением энтелехию. Философия, наука была бы тогда историческим движением выявления универсального разума, «врожденного» человечеству как таковому.

Так было бы в действительности, если бы до сих пор еще не завершенное движение оказалось энтелехией, подлин ным и правильным способом осуществляющей свое чистое воздействие, или если бы разум на деле стал полностью осознанным и явным для самого себя в свойственной его существу форме, т. е. в форме универсальной философии, развертывающейся в последовательных аподиктических усмотрениях и аподиктическим методом нормирующей са мое себя. Только тогда можно было бы решить, действи тельно ли европейское человечество несет в себе абсолют ную идею, а не является всего лишь эмпирическим антро Разумное животное (лат.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ I. § пологическим типом, подобным «Китаю» или «Индии», и, с другой стороны, обнаруживает ли зрелище европеизации всех чуждых Европе человеческих общностей некий власт вующий в нем абсолютный смысл, соотносимый со смыс лом мира, а не с его исторической бессмыслицей.

Сейчас мы уверены в наивности рационализма XVIII ве ка и того способа, каким он стремился обрести потребную европейскому человечеству твердую почву. Но можно ли вместе с этим наивным, а при последовательном продумы вании даже абсурдным рационализмом отбросить и подлин ный смысл рационализма? Как обстоит дело с тем, чтобы всерьез прояснить эту наивность, эту абсурдность, и как оно обстоит с рациональностью превозносимого и требуе мого от нас иррационализма? Не придется ли последнему, если мы станем к нему прислушиваться, использовать ра зумные соображения и обоснования, для того чтобы нас убедить? Не обернется ли в конце концов его иррациональ ность малодушной и ущербной рациональностью, худшей, нежели рациональность старого рационализма? Более того, не есть ли это рациональность «ленивого разума», который уклоняется от борьбы за прояснение последних предданно стей и тех целей и путей, которые истинным и предельно рациональным образом очерчиваются исходя из них?

Но довольно об этом, я слишком забегаю вперед, чтобы дать почувствовать ни с чем не сравнимую значимость про яснения глубочайших мотивов кризиса, в котором уже очень рано оказалась философия и наука Нового времени и кото рый, значительно усилившись, продолжается и в наши дни.

§ 7. Исследовательский замысел этого сочинения Но для нас самих, философов этой современности, что могут и что должны для нас означать размышления, подоб ные только что проведенным. Хотим ли мы лишь слышать здесь академические речи? Можем ли мы просто вновь вер ЧАСТЬ I. § нуться к своему призванию, к прерванной работе над на шими «философскими проблемами», и стало быть к даль нейшему построению нашей собственной философии?

Можем ли мы пойти на это всерьез, будучи твердо уверены в том, что ей, равно как и философии всех философов про шлого и настоящего, уготована перспектива лишь мимо летного, однодневного бытия в растительном царстве вновь и вновь вырастающих и умирающих философий?

Ведь именно в этом заключается наша собственная нуж да, общая для всех нас, поскольку мы не принадлежим к философствующим литераторам, а, воспитанные подлин ными философами великого прошлого, живем ради исти ны и, только живя такой жизнью, пребываем и хотим пре быть в своей собственной истине. Но как философы, при надлежащие этой современности, мы впали в мучительное экзистенциальное противоречие. Мы не можем отказаться от веры в возможность философии как задачи и, следова тельно, в возможность универсального познания. Как серьезные философы мы сознаем себя призванными к этой задаче. Но как же нам удержать веру, которая имеет смысл только в связи с одной, единственной общей для всех нас целью, с самой философией?

В наиболее общих чертах мы уже поняли также, что в со вокупном человеческом вот бытии человеческое фило софствование и его результаты менее всего обладают зна чением всего лишь приватных или как либо иначе ограни ченных культурных целей. Стало быть — и как можно этим пренебречь? — в нашем философствовании мы выступаем как функционеры человечества. Целиком личная ответст венность за истинность нашего собственного, основанно го на внутреннем личном призвании бытия в качестве фи лософов несет в себе и ответственность за истинное бытие человечества, которое возможно только в стремлении к те лосу и которое если вообще и может быть осуществлено в действительности, то только через философию, т. е. через нас, если мы всерьез являемся философами. Нет ли здесь — ЧАСТЬ I. § в этом экзистенциальном «если» — какой то уступки?

И если нет, то что делать нам, чтобы мы могли верить, нам, тем, кто верит, кто не может всерьез продолжать свое прежнее философствование, от которого можно ожидать лишь философий, но не философии?

Первая попытка исторического осмысления не только прояснила для нас фактическое положение современности и его нужду как трезво установленный факт;

она также на помнила нам, что и в постановке цели, на которую указыва ет слово «философия», и в своих понятиях, проблемах и ме тодах мы как философы являемся наследниками прошлого.

Ясно,— и что еще могло бы здесь помочь? — что требуется подробное историческое и критическое осмысление пройден ного, чтобы до принятия каких бы то ни было решений позабо титься о радикальном понимании самих себя: нужно обра титься вспять и поставить вопрос о том, чего хотели от фи лософии изначально, в давние времена, и чего от нее про должали хотеть все исторически сообщавшиеся между со бой философы и философии;

при этом нужно критически взвесить то, чт в постановке цели и в методе указывает на ту последнюю изначальную подлинность, которая, будучи од нажды усмотрена, аподиктически вынуждает этого хотеть.

Пока остается неясным, как осуществить это в действи тельности и что в конечном счете следует подразумевать под аподиктичностью, которая решающим образом опре деляет наше экзистенциальное бытие как философов.

Ниже я хочу предложить те пути, по которым ходил сам, пригодность и незыблемость которых проверял десятиле тиями. Таким образом, отныне мы пойдем вместе, настро ив свой дух крайне скептически, однако вовсе не с ходу не гативистски. Мы попытаемся пробиться сквозь корку овнешненных «исторических фактов» истории филосо фии, вопрошая, выявляя, испробуя ее внутренний смысл, ее скрытую телеологию. Постепенно на этом пути — сперва едва уловимо, но затем все более настойчиво — станут заяв лять о себе возможности совершенно новых поворотов ЧАСТЬ I. § взгляда, которые будут отсылать нас в новые измерения.

Возникнут никогда прежде не возникавшие вопросы, от кроются для работы еще не исхоженные поля, обнаружатся никогда еще радикально не понятые и не схваченные кор реляции. В конце концов они вынудят нас существенно и основательно изменить совокупный смысл философии, остававшийся «само собой разумеющимся» во всех ее исто рических формах. С постановкой новой задачи и обретени ем ею универсальной аподиктической почвы появляется практическая возможность новой философии — возмож ность построения ее на деле. Оказывается также, что к это му новому смыслу философии, хотя и не сознавая того, внутренне была направлена вся философия прошлого.

В этом отношении станет, в частности, ясна и понятна тра гическая несостоятельность психологии Нового времени;

станет понятна противоречивость ее исторического вот бытия, состоящая в том, что, с одной стороны, она (по своему исторически сложившемуся смыслу) должна была притязать на статус фундаментальной философской науки, а с другой — отсюда вытекали явно абсурдные следствия так называемого «психологизма».

Я пытаюсь лишь вести за собой, а не поучать, пытаюсь лишь выявлять, описывать то, что я вижу. Я не притязаю ни на что, кроме позволения по совести и со знанием дела вы сказаться в первую очередь перед самим собой, а в меру этого также и перед другими, как тот, кто во всей ее серьез ности испытал в своей жизни судьбу философского вот бытия.

Часть II ПРОЯСНЕНИЕ ИСТОКОВ ВОЗНИКАЮЩЕЙ В НОВОЕ ВРЕМЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТИ МЕЖДУ ФИЗИКАЛИСТСКИМ ОБЪЕКТИВИЗМОМ И ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНЫМ СУБЪЕКТИВИЗМОМ § 8. Возникновение новой идеи универсальности науки в ходе преобразования математики Прежде всего теперь нужно понять то существенное превращение идеи, задачи универсальной философии, ко торое произошло в начале Нового времени при перенятии античной идеи. Начиная с Декарта новая идея управляет ходом развития всех философских движений и становится внутренним мотивом всех разногласий между ними.

Преобразованию подвергаются прежде всего особо вы дающиеся частные науки, унаследованные от античности:

евклидова геометрия и прочие области греческой матема тики, а в дальнейшем и греческое естествознание. В наших глазах они представляются фрагментами, начатками на ших развитых наук. При этом, однако, нельзя упускать из виду, сколь сильно изменился смысл, в коем прежде всего перед математикой (геометрией и формально абстракт ным учением о числах и величинах) ставятся универсальные задачи, и притом ставятся в принципиально новом, чуждом мыслителям древности стиле. Правда, руководствуясь пла тоновым учением об идеях, последние уже подвергали идеализации эмпирические числа, мерные величины, эм пирические пространственные фигуры, точки, линии, ЧАСТЬ II. § плоскости и тела и тем самым превращали положения и до казательства геометрии в идеально геометрические поло жения и доказательства. Более того, вместе с евклидовой геометрией возникла чрезвычайно впечатляющая идея по строения систематически единой дедуктивной теории, ориентированной на отдаленную и высокую идеальную цель, покоящейся на «аксиоматических» основных поня тиях и основоположениях и развертывающейся в аподик тических выводах: некое чисто рациональное целое, до ступное усмотрению в своей безусловной истинности и слагающееся из абсолютно безусловных, непосредственно и опосредованно усматриваемых истин. Но евклидовой геометрии, как и древней математике вообще, известны только конечные задачи, конечно замкнутое априори. Сюда относится и априори аристотелевой силлогистики: как то априори, которому подчинено всякое другое. До этих пре делов доходит античность;

но она никогда не идет столь да леко, чтобы постичь возможность бесконечной задачи, ко торая для нас как бы само собой разумеющимся образом связана с понятием геометрического пространства и с по нятием геометрии как соотносящейся с ним науки. В на шем понимании с идеальным пространством соотносится универсальное, систематически единое априори, беско нечная и, несмотря на бесконечность, замкнутая в себе единая систематическая теория, которая, восходя от аксио матических понятий и положений, позволяет с дедуктив ной однозначностью конструировать любой мыслимый, вписываемый в пространство гештальт. То, чт idealiter «существует» в геометрическом пространстве, заранее од нозначно решено во всех своих определениях. Поэтапно продвигаясь к бесконечности в своих понятиях, положени ях, умозаключениях и доказательствах, наше аподиктиче ское мышление лишь «открывает» то, что истинно уже за ранее, уже само по себе.

Идеально, идеальным способом (лат.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ II. § Концепция этой идеи бесконечного рационального универ сума бытия [Seinsall] и систематически овладевающей им рациональной науки неслыханно нова. Здесь зарождается бесконечный мир, мир идеальностей — такой мир, объекты которого становятся доступны нашему познанию не по от дельности, в несовершенном виде и как бы случайно, а дос тигаются рациональным, систематически единым мето дом;

и при бесконечном движении вперед каждый объект в конце концов достигается в своем полном по себе бытии [An sich sein].

Но так дело обстоит не только в отношении идеального пространства. Еще более далеки были древние от концеп ции сходной, но (поскольку она возникает благодаря фор мализующей абстракции) более всеобщей идеи — идеи формальной математики. Только с началом Нового време ни начинается подлинное завоевание и открытие беско нечных математических горизонтов. Формируются начала алгебры, математики континуумов, аналитической геомет рии. Со свойственной ему дерзостью и оригинальностью новое человечество отныне очень скоро прозревает вели кий идеал всеобъемлющей науки, рациональной в этом но вом смысле, или идею о том, что бесконечная совокуп ность всего сущего вообще [Allheit des berhaupt Seienden] в себе есть рациональное всеединство [Alleinheit], каковым можно, и притом без остатка, овладеть с помощью корре лятивной универсальной науки. Задолго до того как эта идея достигает зрелости, она в виде неясного или ясного только наполовину предчувствия уже начинает определять дальнейшее развитие. Во всяком случае одной новой мате матикой дело не ограничивается. Ее рационализм сразу же распространяется на естествознание и создает для него полностью новую идею математического естествознания, каковое долгое время по праву называлось галилеевым.

Как только оно становится на путь успешной реализации, изменяется и идея философии вообще (как науки о мире, об универсуме сущего).

ЧАСТЬ II. § § 9. Математизация природы Галилеем Для платонизма реальное имело более или менее совер шенную причастность [Methexis] к идеальному. Это давало античной геометрии возможность примитивного прило жения к реальности. Теперь, в ходе галилеевой математи зации природы, последняя сама идеализируется под води тельством новой математики;

выражаясь современным языком, она сама становится неким математическим мно гообразием.

В чем состоит смысл этой математизации природы, как нам реконструировать ход мысли, который ее мотивиро вал?

Донаучно, в повседневном чувственном опыте мир дан в отношении к субъекту [subjektiv relativ]. У каждого из нас свои явления, и для каждого эти явления имеют значи мость действительно сущего. Общаясь друг с другом, мы давно уже осознали, что расходимся в том, чему придаем бытийную значимость. Но мы не полагаем из за этого, что существует много миров. Мы с необходимостью верим в этот [die] мир, с одними и теми же, только по разному яв ляющимися нам вещами. Неужели у нас нет ничего, кроме пустой необходимой идеи об объективно по себе сущих ве щах? Разве в самих явлениях нет содержания, которое мы должны приписать истинной природе? Ведь сюда относит ся все, чему чистая геометрия и вообще математика чистой пространственно временной формы с очевидностью абсо лютной общезначимости учит в отношении idealiter конст руируемых в ней чистых гештальтов,— не занимая сам ка кой либо позиции, я лишь описываю то, чем как «само со бой разумеющимся» мотивируется мышление Галилея.

Что заключало в себе это галилеево «само собой разу меющееся» и какие сами собой разумеющиеся для него вещи прибавились сюда впоследствии, чтобы мотивиро вать идею математического познания природы в его новом смысле,— все это нуждается в тщательном истолковании.

ЧАСТЬ II. § Мы примем во внимание, что Галилей, натурфилософ и «первопроходец» в физике, еще не был физиком в полном, теперешнем смысле этого слова, что его мышление, в отли чие от мышления наших математиков и математических физиков, еще не двигалось в сфере удаленной от созерца ния символики и что мы не должны подсовывать ему то, что благодаря ему самому и дальнейшему историческому развитию стало «само собой разумеющимся» для нас.

а) «Чистая геометрия» Рассмотрим сначала «чистую геометрию», чистую мате матику пространственно временных гештальтов вообще, предлежавшую Галилею в старой традиции и охваченную оживленным развитием,— рассмотрим ее, стало быть, в об щих чертах такой, какой она еще остается для нас самих как наука о «чистых идеальностях», а с другой стороны, в ее по стоянном практическом приложении к миру чувственного опыта. Повседневное смешение априорной теории и эмпи рии стало настолько привычным, что обычно мы не склон ны проводить различие между пространством и простран ственными гештальтами, о которых говорит геометрия, и пространством и пространственными гештальтами эмпи рической действительности, как если бы это было одно и то же. Однако, если геометрию понимать как смысловой фун дамент точной физики, то здесь, как и вообще всюду, мы должны соблюдать большую точность. Поэтому для того чтобы выяснить, как строится мысль Галилея, нам нужно будет реконструировать не только те мотивы, которыми он руководствовался сознательно. Не менее поучительно бу дет осветить и то, что имплицитно содержалось в руково дившем им образе математики, хотя и осталось скрыто от него в силу направленности его интереса, ведь в виде скры той смысловой предпосылки это, естественно, тоже долж но было войти в его физику.

ЧАСТЬ II. § В созерцаемом нами окружающем мире мы, абстраги руя и направляя свой взгляд на одни лишь пространствен но временные гештальты, познаем в опыте [erfahren] «тела» [Krper] — не геометрически идеальные, а именно те тела, которые мы действительно познаем в опыте, с тем содержанием, которое действительно есть опытное содер жание. Сколь бы произвольно мы ни обращались с ними мысленно в своей фантазии, свободные, в известном смысле «идеальные», возможности, которые мы таким способом приобретаем, суть вовсе не геометрически иде альные возможности, не вписываемые в идеальное про странство геометрически «чистые» гештальты — «чистые» тела, «чистые» прямые, «чистые» плоскости, а также про чие «чистые» фигуры и происходящие в «чистых» фигурах движения и деформации. Стало быть, геометрическое про странство — это отнюдь не пространство фантазии и, гово ря вообще, не пространство какого либо так или иначе представимого в фантазии (мыслимого) мира вообще.

Фантазия может превращать чувственные гештальты опять таки лишь в чувственные гештальты. И подобные гештальты, будь то в действительности или в фантазии, можно мыслить только в определенных градациях [Gradua litten] — как более или менее прямое, более или менее плоское, округлое и т. д.

Ведь вещи созерцаемого нами окружающего мира вооб ще и во всех своих свойствах лишь колеблются в типиче ских пределах;

их самотождественность, их равенство са мим себе и временное пребывание в этом равенстве лишь приблизительны, так же как и их равенство другим вещам.

Это сказывается на всех изменениях, в том числе и на их возможных равенствах и изменениях. Соответствующим образом дело обстоит, следовательно, и со схватываемыми в абстракции гештальтами эмпирически созерцаемых тел и их отношений. Эта градация характеризуется как степень большего или меньшего совершенства. Практически здесь, как и всюду, что либо совершенное существует попросту в ЧАСТЬ II. § том смысле, что им столь же полно удовлетворяется некий особый практический интерес. Но, поскольку интересы сменяют друг друга, того, что полностью и в точности удов летворяет один, уже недостаточно для другого, причем обычной технической способности усовершенствования (к примеру, способности сделать прямое еще прямей, плос кое еще более плоским) во всяком случае положена некая граница. Однако вместе с человечеством прогрессирует и техника, равно как и заинтересованность в разработке бо лее тонких технических приемов, и потому идеал совер шенства отодвигается все дальше и дальше. Поэтому перед нами всегда уже есть и открытый горизонт мыслимых, все далее разрабатываемых улучшений.

Не углубляясь здесь в подробное рассмотрение сущест венных взаимосвязей (что отнюдь не легко и никогда еще не проводилось систематически), мы уже понимаем, что в практике совершенствования, в свободном проникнове нии в горизонты мыслимого, «вновь и вновь» предприни маемого совершенствования, всюду вырисовываются пре дельные гештальты [Limes Gestalten], к которым как к ин вариантным и никогда не достигаемым полюсам устремляется тот или иной ряд усовершенствований. Заин тересовавшись этими идеальными гештальтами и последо вательно занимаясь их определением и конструированием новых из тех, что уже определены, мы и становимся «гео метрами». Точно так же в отношении более широкой сфе ры, охватывающей и временне измерение, мы становимся математиками «чистых» гештальтов, универсальная форма которых есть пространственно временная форма, сама тоже подвергнутая идеализации. Вместо реальной практи ки — будь это практическое действие или обдумывание эм пирических возможностей, стало быть, практика, имею щая дело с действительными и реально возможными эм пирическими телами,— мы имеем теперь идеальную практику «чистого мышления», которое удерживается ис ключительно в царстве чистых предельных гештальтов.

ЧАСТЬ II. § Благодаря давно исторически сложившемуся и практикуе мому в интерсубъективном общении методу идеализации и конструкции эти гештальты стали привычным [habituell] и готовым к использованию приобретением, с помощью ко торого можно вновь и вновь разрабатывать новое: в качест ве рабочего поля здесь предстает бесконечный и все же замкнутый в себе мир идеальных предметностей. Как и все добытые человеческим трудом культурные приобретения, они остаются объективно познаваемыми и готовыми к ис пользованию даже без того, чтобы построение их смысла каждый раз возобновлялось эксплицитно;

получив чувст венное воплощение, например, в языке или в письме, они просто схватываются апперцепцией и используются опе ративно. Подобным образом функционируют чувственные «модели», к каковым, в частности, относятся постоянно используемые в работе чертежи на бумаге, иллюстрации, печатаемые в учебной литературе и т. п. Подобно этому по нимаются, попросту «видятся» в своих специфических культурных свойствах и прочие культурные объекты (кле щи, сверла и т. д.), причем не требуется вновь воспроизво дить в созерцании то, что придало таким свойствам их соб ственный смысл. В этом обличье, как издавна понятные приобретения, математикам в их методической практике служат значения, отложившиеся, так сказать, в виде осадка в телесных воплощениях [Verkrperungen]. И тем самым они позволяют нашему уму как то освоиться в геометриче ском мире идеальных предметностей. (Здесь под геометри ей у нас всюду понимается математика пространство вре менности [Raumzeitlichkeit] в целом.) Но в этой математической практике мы достигаем того, в чем нам отказано в практике эмпирической, а именно «точности» [Exaktheit];

ибо в отношении идеальных ге штальтов возникает возможность определить их в абсолют ной тождественности, познать их как субстраты абсолют но тождественных и методически однозначно определи мых свойств. И притом не только в частностях, а всегда ЧАСТЬ II. § одинаковым методом, с помощью которого, применив его к произвольно выхваченным чувственно созерцаемым гештальтам, можно было бы всюду провести идеализацию и с объективной и однозначной определенностью впервые создать соответствующие им чистые идеальности. В этом отношении особо выделяются отдельные образования: пря мые отрезки, треугольники, круги. Однако (и в этом со стояло открытие, приведшее к созданию геометрии) посред ством упомянутых элементарных гештальтов, которые были заранее отличены как готовые ко всеобщему исполь зованию, и в ходе сообща выполняемых с их помощью опе раций можно не только вновь и вновь конструировать дру гие гештальты, которые в силу порождающего метода од нозначно определены в интерсубъективном плане. Ибо открылась наконец возможность конструктивно и одно значно, с помощью априорного, всеобъемлющего система тического метода породить все вообще мыслимые идеальные гештальты.

Геометрическая методика оперативного определения некоторых, а в конце концов и всех идеальных гештальтов из основных гештальтов как элементарных средств опре деления отсылает к методике определения размеров и вооб ще мерного определения, которая поначалу вполне прими тивным, а затем все более искусным способом применя лась уже в окружающем мире донаучного созерцания. Легко видеть, что целевое предназначение мерного определения коренится в сущностной форме этого мира. Чувственно познаваемые и мыслимые в чувственном созерцании ге штальты последнего, а также мыслимые на каждой ступе ни всеобщности типы непрерывно переходят друг в друга.

В этой непрерывности они заполняют (чувственно созер цаемую) пространство временность как свою форму. Каж дый гештальт из этой открытой бесконечности, даже если он в реальности дан созерцанию как факт, все же лишен «объективности», и тем самым его нельзя интерсубъектив но определить и в его определенности сообщить каждо ЧАСТЬ II. § му — каждому другому, если этот другой в то же самое вре мя не видит его фактически. Этому, по всей видимости, служит измерительное искусство. Речь в нем идет о мно гом, среди чего собственно измерение представляет собой лишь заключительную часть: с одной стороны, о том, что бы создать четко определенные понятия для телесных ге штальтов рек, гор, зданий и т. д., которые, как правило, ли шены таких понятий и имен;

сначала для их «форм» (в пределах образного подобия), а затем и для их величин и отношений этих величин, а также для определений их ме стоположения, посредством измерения расстояний и уг лов соотносимого с уже известными местами и направле ниями, полагаемыми в качестве неизменных. Измеритель ное искусство открывает практическую возможность вы брать в качестве мер известные эмпирические основные гештальты, конкретно устанавливаемые по эмпирически неподвижным телам, фактически находящимся в общем распоряжении, и посредством отношений, имеющих ме сто (или подлежащих обнаружению) между ними и други ми телами гештальтами, интерсубъективно и практически однозначно определить эти другие гештальты — сперва в более узких сферах (например, в землемерном искусстве), а затем и для новых гештальтных сфер. Отсюда становится понятно, что, следуя пробудившемуся стремлению к «фи лософскому» познанию, определяющему «истинное», объ ективное бытие мира, эмпирическое измерительное искус ство и его эмпирико практическая объективирующая функция при обращении практического интереса в чисто теоретический были идеализированы и в таком виде вошли в чисто геометрический способ мышления. Таким образом, измерительное искусство подготавливает путь для теперь уже универсальной геометрии и для ее «мира» чистых пре дельных гештальтов.

ЧАСТЬ II. § b) Основная мысль галилеевой физики:

природа как математический универсум Относительно развитая геометрия, предлежавшая Галилею уже в широком, не только земном, но и астрономическом своем приложении, была, таким образом, уже в силу тради ции дана ему в качестве руководства для его мышления, со относящего эмпирическое с математическими предельны ми идеями. В качестве традиции ему, естественно, предле жало и измерительное искусство, которое само уже, в свою очередь, все это время определялось геометрией, с его ин тенциональной направленностью на дальнейшее повыше ние точности измерения и, тем самым, объективного опре деления самих гештальтов. Если вначале эмпирическая, весьма ограниченная постановка задач в технической практике мотивировала их постановку в чистой геометрии, то вскоре после этого, и уже с давних пор, наоборот, гео метрия, в качестве «прикладной», стала средством для тех ники, стала руководить ею в понимании и выполнении ее задачи — в систематическом формировании методики из мерения для объективного определения гештальтов при постоянном совершенствовании, т. е. «аппроксимации» в направлении к геометрическим идеалам, предельным ге штальтам.

Все это, таким образом, предлежало Галилею, который, конечно же (и это вполне понятно) не ощущал потребно сти вдаваться в рассмотрение того, каким способом идеа лизирующее свершение [Leistung] произросло изначально (а именно на почве догеометрического чувственного мира и его практических искусств), и углубляться в вопросы происхождения аподиктической очевидности в математи ке. В установке геометра такая потребность отсутствует:

ведь геометрия была изучена, были «поняты» ее понятия и положения, хорошо усвоены операциональные методы как способы обращения с получившими определенную дефи ницию образованиями и надлежащего употребления нано ЧАСТЬ II. § симых на бумагу фигур («моделей»). Галилей был весьма далек от мысли, что геометрии как ветви универсального познания сущего (философии) когда нибудь потребуется и даже станет в корне важно проблематизировать геометри ческую очевидность, поставить вопрос о том, «как» она возникает. Почему стал настоятельно необходим такой по ворот взгляда и как «происхождение» познания стало глав ной проблемой — это приобретает для нас существенный интерес, как только мы переходим к дальнейшему рассмот рению исторического развития после Галилея.

Здесь же мы проследим, как геометрия, перенимаемая с той наивной априорной очевидностью, которая поддержи вает ход всякой нормальной геометрической работы, опре деляет мышление Галилея и приводит его к идее физики, впервые появляющейся отныне в его жизненном труде.

Исходя из того практически понятного способа, каким геометрия с самого начала позволяет осуществить одно значное определение в издавна наследуемой сфере чувст венного окружающего мира, Галилей, стало быть, сказал себе: где бы ни сформировалась такая методика, благодаря ей мы всюду преодолеваем и относительность субъектив ных воззрений, которая отныне существенна лишь для эм пирически созерцаемого мира. Ибо таким способом мы обретаем тождественную, безотносительную истину, в ко торой может убедиться каждый, кто сумеет понять и изу чить этот метод. Следовательно, здесь мы познаем само ис тинно сущее, хотя и только в форме отправляющейся от эм пирически данного и постоянно растущей аппроксимации в направлении к геометрическому идеальному гештальту, функционирующему как задающий направление полюс.

Между тем вся эта чистая математика имеет дело с тела ми и с телесным миром лишь в абстракции, а именно, лишь с абстрактными гештальтами в пространство временно сти, да и с ними только как с чисто «идеальными» предель ными гештальтами. Конкретно же, и прежде всего в эмпи рическом чувственном созерцании, действительные и воз ЧАСТЬ II. § можные эмпирические гештальты даны нам лишь как «формы» некой «материи», некой чувственной полноты [Flle], т. е. вместе с тем, что представлено в так называе мых «специфических» чувственных качествах1 — цвете, зву ке, запахе и т. п.— и обладает собственными градациями.

К конкретности чувственно созерцаемых тел, их бытия в действительном и возможном опыте, принадлежит и то, что они связаны свойственной их существу изменчивостью.

Их изменения в отношении пространственно временного местоположения, особенностей формы и полноты не слу чайны и не произвольны, а чувственно типическими спо собами эмпирически зависимы друг от друга. Такая взаи мосоотнесенность происходящих с телами изменений [Geschehnisse] сама составляет момент повседневного опытного созерцания;

в опыте она познается как то, что придает телам, сущим вместе, одновременно или последо вательно, их взаимопринадлежность, как то, что связывает их бытие [Sein] с их так бытием [Sosein]. Во многих случа Дурное наследие психологической традиции со времен Локка со стоит в том, что чувственные качества тел, действительно познаваемых в опыте повседневно созерцаемого окружающего мира,— цвета, осяза тельные качества, запахи, теплота, тяжесть и т. д., воспринимаемые в самих телах, именно как их свойства,— постоянно подменяются «чувственны ми данными», «данными ощущений», которые, не разобравшись, тоже называют чувственными качествами и, по крайней мере во всеобщем ас пекте, никак не отличают от них. Там, где чувствуют разницу (вместо того чтобы основательно описать ее в ее специфике, что крайне необхо димо), играет свою роль (и об этом мы еще будем говорить) в корне пре вратное мнение, будто «данные ощущений» суть непосредственные дан ности. И затем то, что соответствует им в самих телах, как правило, сразу же подменяется физико математическим, чувственные истоки которого мы как раз и исследуем. Стремясь верно отразить действительный опыт, мы здесь и всюду говорим о качествах, о свойствах тел, действительно воспринимаемых с этими свойствами. И если мы обозначаем их как пол нты гештальтов, то эти гештальты мы тоже берем как «качества» самих тел, и тоже как чувственные, с той лишь оговоркой, что как asqht™ koin™ они не соотносятся с соответствующими только им одним органа ми чувств, в отличие от asqht™ dia.

ЧАСТЬ II. § ях, хотя и не всегда, мы можем по связуемым ими членам с определенностью распознать в опыте эти реально каузаль ные связи [Verbundenheiten]. Там, где этого не случается и где явно происходит что то новое, мы все равно сразу спра шиваем: «Почему?» и ищем их, осматриваясь среди наших пространственно временных обстоятельств. Вещи созер цаемого нами окружающего мира (всегда принимаемые так, как они наглядно присутствуют для нас [da sind] в жиз ненной повседневности и имеют для нас значимость дей ствительных) имеют, так сказать, свои «привычки» и в типи чески сходных обстоятельствах ведут себя сходным обра зом. Если мы возьмем созерцаемый мир в целом в той текущей ежеминутности [Jeweiligkeit], в коей он только и присутствует для нас, то и в целом он обладает своей «при вычкой», состоящей именно в том, чтобы по привычке продолжаться так, как прежде. Таким образом, эмпириче ски созерцаемый нами окружающий мир обладает общим эмпирическим стилем. Какие бы превращения ни претерпе вал этот мир в нашей фантазии и как бы мы ни представля ли себе будущее течение мира в его неизвестности, «каким оно могло бы быть», т. е. в его возможностях, мы всегда с необходимостью представляем его в том стиле, в каком мир уже у нас есть и был прежде. Это мы можем отчетливо осоз нать в рефлексии и в свободном варьировании этих возмож ностей. Так мы можем сделать темой тот инвариантный все общий стиль, который этот созерцаемый мир сохраняет в потоке тотального опыта. Именно тогда мы видим, что вещи и происходящие с ними изменения вообще выступа ют и протекают не как угодно, а «a priori» связаны этим сти лем, инвариантной формой созерцаемого мира;

другими словами, что в силу универсальной каузальной регуляции все му вместе сущему в мире свойственна всеобщая, непосред ственная или опосредованная, взаимопринадлежность, в которой мир есть не просто некая совокупность всего [Allheit], но — всеединство [Alleinheit], некое (пусть и бес конечное) целое. Это очевидно a priori, сколь бы ограничен ЧАСТЬ II. § ны ни были наши действительные опытные познания об особых каузальных связях, сколь бы мало ни было известно о них из прежнего опыта и сколь бы мало ни предочерчива лось ими для опыта будущего.

Благодаря этому универсальному каузальному стилю созерцаемого окружающего мира в нем становятся воз можны гипотезы, индуктивные умозаключения, предска зания в отношении неизвестного в настоящем, прошлом и будущем. Но в жизни донаучного познания мы в отноше нии всего этого остаемся в пределах приблизительного, типического. Как могла бы стать возможной «философия», научное познание мира, если бы все ограничивалось смут ным сознанием тотальности, в котором сознается также и мир как горизонт при всем чередовании временных инте ресов и познавательных тем? Конечно, мы можем, как было показано выше, направить тематическую рефлексию на это мировое целое и ухватить его каузальный стиль. Но при этом мы обретаем лишь очевидность пустой всеобщ ности: очевидность того, что все происходящее, доступное опытному познанию, в любом месте и во все времена быва ет каузально определено. А как обстоит дело с так или ина че определенной каузальностью мира, с так или иначе опре деленным сплетением каузальных связей, которое придает конкретность всему реально происходящему во все време на? Познать мир «философски», всерьез научно — это име ет смысл и возможно, только если изобрести метод, с помо щью которого можно было бы систематически и в извест ной мере заранее конструировать мир, бесконечность его каузальных связей, из ограниченного набора того, что каж дый раз — и притом лишь относительно — устанавливается в прямом опыте, и стараться удостоверить [bewhren] эту конструкцию, несмотря на ее бесконечность. Как это мож но помыслить?

Но здесь нам в качестве наставницы предлагает себя ма тематика. Ведь в отношении пространственно времен ных гештальтов она уже проложила путь, причем двояким ЧАСТЬ II. § способом. Во первых, посредством идеализации телесного мира в отношении того, что обладает в нем пространствен но временным гештальтом, она создала идеальные объек тивности. Из принадлежащей жизненному миру неопреде ленно всеобщей формы пространства и времени с много образием вкладываемых в нее [in sie hineinzufingierender] эмпирически созерцаемых гештальтов она впервые создала объективный мир в собственном смысле;

именно бесконеч ную тотальность идеальных предметностей, методически и совершенно всеобщим образом однозначно определимых для каждого. Тем самым она впервые показала, что беско нечность соотносимых с субъектом предметов, которые мыслились лишь в смутном всеобщем представлении, мо жет быть объективно определена a priori всеобъемлющим методом и действительно должна мыслиться как по себе оп ределенная;

точнее, как по себе определенная, как заранее решенная относительно всех своих предметов, а также всех их свойств и отношений. Должна мыслиться, говорю я,— и именно потому, что может быть сконструирована ex datis в своем объективно истинном по себе бытии с помощью не просто постулируемого, но действительно созданного, аподиктически порождающего метода.

Во вторых, соединенная с измерительным искусством и отныне руководящая им математика,— нисходя при этом от мира идеальностей обратно к эмпирически созерцаемо му миру,— показала, что в отношении вещей созерцаемого и действительного мира, и притом в той его стороне, которая единственно интересует ее как математику гештальтов (и которой необходимо причастны все вещи), можно уни версальным образом достичь объективно реального позна ния совершенно нового вида, а именно познания, аппрокси мативно соотносимого с ее собственными идеальностями.

Сообразно мировому стилю все вещи эмпирически созер цаемого мира обладают телесностью, суть «res extensae»1 ив Вещи протяженные (лат.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ II. § опыте познаются в изменчивых коллокациях [Kollokatio nen], которые, если их рассматривать как целое, обладают своей совокупной коллокацией, а отдельные тела в ней — своим относительным местоположением [rtlichkeit] и т. д.

С помощью чистой математики и практического измери тельного искусства можно в отношении всего, что в телес ном мире обладает такого рода протяженностью, создать совершенно новый способ индуктивного предвидения, а имен но, исходя в том или ином случае из данных и измеренных гештальтов, можно с непреложной необходимостью «рас считать» неизвестные и никогда не доступные прямому измерению. Так отчужденная от мира идеальная геометрия становится «прикладной» и тем самым, в известном отно шении,— всеобщим методом познания реальности.

Но, быть может, уже этот способ объективации, практи куемой в одной абстрактно ограниченной стороне мира, подводит нас к следующей мысли и догадке:

Не должно ли нечто подобное быть возможным и в отно шении конкретного мира вообще? Если уже благодаря ре нессансному обращению назад, к древней философии, мы, подобно Галилею, твердо убеждены в возможности филосо фии, эпистемы, создающей объективную науку о мире, и если уже было показано, что чистая математика в ее приме нении к природе полностью удовлетворяет постулату эпи стемы в своей гештальтной сфере, то не была ли тут для Га лилея предочерчена и идея природы, тем же способом кон структивно определимой во всех остальных своих сторонах?

Но возможно ли это как либо иначе, нежели путем рас пространения измерительного метода с использованием аппроксимаций и конструктивных определений на все ре альные свойства и реально каузальные соотнесенности со зерцаемого мира, на все, что когда либо может быть до ступно опытному познанию в отдельных опытах? И как удовлетворить этой всеобщей антиципации, как могла бы она стать готовым к проведению методом конкретного по знания природы?

ЧАСТЬ II. § Трудность здесь состоит в том, что как раз с материаль ными полнтами — «специфическими» чувственными ка чествами,— конкретизирующими пространственно вре менные гештальтные моменты телесного мира, в отноше нии их собственных градаций нельзя напрямую обращаться так же, как с самими гештальтами. Тем не менее, эти каче ства, как и все, из чего слагается конкретность чувственно созерцаемого мира, тоже должны иметь значимость как показания об «объективном» мире. Или, скорее, оставать ся значимыми;

ибо (и таков способ мышления, мотиви рующий идею новой физики) сквозь все превратности субъективных воззрений неизменно проходит всех нас свя зующая достоверность одного и того же мира, по себе су щей действительности;

все моменты опытных созерцаний что либо сообщают о ней. Наше объективное познание может достичь этой достоверности, если те моменты, от которых, как, например, от чувственных качеств, абстраги руется чистая математика пространственно временной формы и возможных в ней отдельных гештальтов и кото рые сами не могут быть математизированы прямо, все же математизируются косвенно.

с) Проблема математизируемости «полнот» Вопрос теперь в том, что понимать под косвенной мате матизацией.

Рассмотрим сначала более глубокую причину, делающую принципиально невозможной прямую математизацию (или некое подобие аппроксимативного конструирования) в от ношении специфически чувственных качеств тел.

Качества эти тоже выступают в градациях, и к ним, как и ко всем градациям, известным образом тоже применимо измерение — «оценивание» [Schtzung] «величины» холода и теплоты, шероховатости и гладкости, светлого и темного и т. д. Но здесь нет точного измерения, нет возрастания ЧАСТЬ II. § точности и прогресса измерительных методов. Когда мы сегодня говорим об измерении, о мерных величинах, мето дах измерения, вообще о величинах как таковых, мы, как правило, имеем в виду всегда уже соотнесенные с идеаль ностями, «точные» [exakte] величины и методы;

и нам бу дет нелегко провести в абстракции весьма необходимую здесь изоляцию полнот — т. е. в универсальной встречной абстракции [Gegenabstraktion] (параллельной той, которая дает нам универсальный мир гештальтов) хотя бы попы таться рассмотреть телесный мир исключительно в «сторо не» свойств, выступающих под титулом «специфических чувственных качеств».

Чем создается «точность» [Exaktheit]? По видимому, не чем иным, как тем, что мы выявили выше — эмпирическим измерением с его возрастающей точностью [Genauigkeit], но под руководством уже заранее объективированного бла годаря идеализации и конструкции мира идеальностей, т. е.

особых идеальных образований, соответствующих тем или иным мерным шкалам. И теперь мы можем в двух словах прояснить контраст. У нас есть только одна, а не двойная универсальная форма мира, только одна, а не двоякая гео метрия, именно — геометрия гештальтов, а второй геомет рии — геометрии полнот — у нас нет. Соразмерно мировой структуре, a priori принадлежащей эмпирически созерцае мому миру, его тела устроены таким образом, что каждому телу, говоря абстрактно, свойственна его собственная про тяженность, но все эти протяженности суть гештальты од ной, тотальной, бесконечной протяженности мира. Как мир, как универсальная конфигурация всех тел, он облада ет, следовательно, объемлющей все формы тотальной фор мой, и эту форму можно проанализированным выше спо собом идеализировать и посредством конструкции ею овла деть.

К структуре мира принадлежит, конечно, и то, что все тела обладают теми или иными своими специфическими чувственными качествами. Но фундированные чисто в по ЧАСТЬ II. § следних качественные конфигурации не аналогичны про странственно временным гештальтам, не встроены в не кую собственную для них форму мира. Предельные гешталь ты этих качеств не могут быть идеализированы в аналогич ном смысле, их измерение («оценивание») нельзя соотне сти с соответствующими идеальностями конструируемого мира, уже объективированного в идеальности. Тем самым и понятие «аппроксимации» не обладает здесь смыслом, аналогичным тому, какой ему присущ в сфере математизи руемых гештальтов: смыслом объективирующего сверше ния [Leistung].

Что же касается «косвенной» математизации той сторо ны мира, которая сама по себе не имеет математизируемой мировой формы, то она мыслима лишь в том смысле, что специфически чувственные качества («полноты»), опытно познаваемые в созерцаемых телах, по совершенно особым правилам сроднены [verschwistert] с сущностно принадлежа щими им гештальтами. Если мы спрашиваем, чт a priori предопределено универсальной формой мира с ее универ сальной каузальностью, если мы, стало быть, задаем во прос об инвариантном, всеобщем бытийном стиле, кото рый созерцаемый нами мир сохраняет в своем беспрестан ном изменении, то предопределена, с одной стороны, про странственно временная форма, как охватывающая все тела в аспекте гештальта, и все принадлежащее ей a priori (до идеализации);

далее, что в реальных телах фактические гештальты каждый раз требуют фактических полнот и на оборот;

что, стало быть, существует этот вид всеобщей каузальности, связующей лишь абстрактно, а не реально отделимые друг от друга моменты конкретного. Далее, если брать тотально, существует универсальная конкретная кау зальность. В ней необходимо антиципируется, что созер цаемый мир может созерцаться только как мир в бесконечно открытом горизонте, а значит, бесконечное многообразие отдельных каузальностей тоже не может быть дано само по себе, но только антиципировано в виде горизонта. Таким ЧАСТЬ II. § образом, мы в любом случае и a priori сознаем, что вся ге штальтная сторона телесного мира не только вообще требу ет пронизывающей все гештальты полнотной стороны, но что всякое изменение, касается ли оно гештальтных или пол нотных моментов, протекает сообразно каким либо — не посредственным или опосредованным, но как раз этого из менения требующим — каузальностям. Этого, как сказано, достигает неопределенно всеобщая априорная антици пация.

Но это не означает, что совокупное изменение [Wandel] полнотных качеств в их изменениях и неизменности [Vernderungen und Unvernderungen] разыгрывается по каузальным правилам таким образом, что вся эта абстракт ная сторона мира становится целиком зависима от того, чт каузально разыгрывается в гештальтной стороне мира.

Иными словами, нельзя a priori усмотреть, чтобы всякое доступное опытному познанию, всякое мыслимое в дейст вительном и возможном опыте изменение специфических качеств созерцаемых тел каузально зависело от того, что происходит в абстрактном мировом слое гештальтов, что бы оно имело, так сказать, свой противообраз [Gegenbild] в царстве гештальтов в том смысле, что то или иное совокуп ное изменение всей полноты имело бы свой каузальный проти вообраз в сфере гештальтов.

Выраженная таким образом, эта мысль могла бы пока заться прямо таки авантюрной. Между тем добавим сюда давно известную и тысячелетия назад проведенную (в об ширных сферах, хотя отнюдь не полностью) идеализацию пространственно временной формы со всеми ее гештальта ми, а также с затрагивающими ее самое изменениями и гештальтами изменений. Она включала в себя, как мы зна ем, идеализацию измерительного искусства не только как искусства измерения, но как искусства эмпирически кау зального конструирования (чему, как и в любом искусстве, само собой разумеется, помогали дедуктивные умозаклю чения). Теоретическая установка и тематизация чистых ЧАСТЬ II. § идеальностей и конструкций привела к чистой геометрии (под которой здесь вообще подразумевается чистая матема тика гештальтов);

а позднее — в результате уже вполне по нятного поворота — возникла, как мы помним, геометрия прикладная: практическое измерительное искусство, руко водствующееся идеальностями и с их помощью идеально осуществляемыми конструкциями, т. е. объективация кон кретно каузального телесного мира в соответствующих огра ниченных сферах. Как только мы вспомним все это, наме ченная выше и производящая поначалу столь необычное впечатление мысль утратит свою причудливостьи—всилу нашего прежнего школьного воспитания — приобретет для нас попросту само собой разумеющийся характер. То, что в донаучной жизни мы опытно познаем в самих телах как цвета, звуки, теплоту, тяжесть, а каузально — как тепловое излучение тела, согревающего окружающие его тела и т. п., с «физической» точки зрения, конечно, указывает на коле бания звука, колебания теплоты, следовательно, чисто на то, что происходит в мире гештальтов. Стало быть, эта уни версальная индикация рассматривается сегодня как нечто бесспорное и само собой разумеющееся. Но если мы вер немся к Галилею, то для него, творца той концепции, кото рая вообще только и сделала физику возможной, еще не могло само собой разуметься то, что стало само собой разу меющимся только благодаря его труду. Для него сама собой разумелась только чистая математика и издавна привыч ный способ применения математики.

Если мы чисто придерживаемся галилеевой мотивации, как она фактически изначально учреждала новую идею фи зики, то должны объяснить для себя ту причудливость, ко торой в тогдашней ситуации отличалась его основная мысль, и потому спросить, как он мог прийти к этой мыс ли: мысли о том, что всё, что заявляет о своей реальности в специфических чувственных качествах, должно иметь свой математический индекс в событиях гештальтной сферы (само собой разумеется, всегда уже мыслимой как идеали ЧАСТЬ II. § зированная), и что отсюда должна вытекать возможность косвенной математизации также и в полном смысле, а именно, что благодаря этому (пусть косвенно и особым ин дуктивным методом) должно быть возможно ex datis конст руировать и тем самым объективно определять всё проис ходящее в стороне полноты. Вся бесконечная природа как конкретный универсум каузальности становилась, согласно этой причудливой концепции, своеобразной прикладной ма тематикой.

Однако сначала мы ответим на вопрос, что могло под толкнуть Галилея к его основной мысли в предданном ему мире, уже математизированном прежним, ограниченным способом.

d) Мотивация галилеевой концепции природы Здесь предлагались (впрочем, весьма слабые) поводы к многообразным, но не взаимосвязанным опытам в рамках совокупного донаучного опыта, который будто бы подво дил к возможности косвенной квантификации известных чувственных качеств и тем самым к некоторой возможно сти охарактеризовать их посредством величин и мерных единиц. Уже древних пифагорейцев волновала наблюдае мая ими функциональная зависимость высоты звука от длины приведенной в колебание струны. Естественно, ши роко известны были и многие другие каузальные взаимо связи подобного рода. По сути дела, во всех конкретно со зерцаемых процессах знакомого нам окружающего мира заключена легко усматриваемая сопряженность того, что происходит с полнотами, с тем, что совершается в сфере гештальтов. Но мотив к тому, чтобы настроиться на анализ сплетений каузальных зависимостей, в общем и целом от сутствовал. В своей смутной неопределенности они не мог ли возбудить к себе интереса. По другому дело обстояло, когда они принимали определенный характер, делавший ЧАСТЬ II. § их пригодными для определяющей индукции;

и это воз вращает нас к измерению полнот. Не все из того, что види мым образом меняется в стороне гештальтов, уже можно было измерить давно сформированными измерительными методами. К тому же путь от таких опытов к универсальной идее и гипотезе о том, что все специфически качественные события как некие индексы отсылают к определенным об разом соответствующим им констелляциям гештальтов и к их изменениям, был еще далек. Но не слишком далек для людей Ренессанса, которые всюду были склонны к смелым обобщениям и среди которых подобные далеко идущие ги потезы тотчас находили публику, готовую их принять. Ма тематика как царство подлинного объективного познания (и руководимая математикой техника) — вот в чем для Га лилея и уже до него сосредоточивался движущий «новым» человеком интерес к философскому познанию мира и к ра циональной практике. Измерительные методы должны су ществовать для всего, что объемлется геометрией, матема тикой гештальтов с ее идеальностью и априорностью.

И весь конкретный мир должен оказаться математизируе мо объективным, если мы следуем упомянутым отдель ным опытам и действительно измеряем (и, следовательно, формируем соответствующие измерительные методы) всё, что в них предположительно должно быть подчинено при кладной геометрии. Если мы делаем это, то сторона специ фически качественных изменений тоже должна быть кос венно математизирована.

При истолковании само собой разумеющейся для Гали лея универсальной применимости чистой математики нуж но иметь в виду следующее. В любом применении к данной в созерцании природе чистая математика должна перестать абстрагироваться от созерцаемых полнот, тогда как идеали зированный момент гештальтов (пространственных ге штальтов, длительности, движений, деформаций) все же остается незатронутым. Но тем самым в некотором отно шении происходит и идеализация соответствующих чувст ЧАСТЬ II. § венных полнот. Субструированная при идеализации чувст венных явлений экстенсивная и интенсивная бесконеч ность, превосходящая все возможности действительного созерцания,— дробимость и делимость in infinitum1 и тем са мым все, что принадлежит математическому континууму,— подразумевает субструкцию бесконечностей для eo ipso так же субструируемых полнотных качеств. Но теперь опять та ки нужно иметь в виду, что благодаря этому нам еще не дана та «косвенная математизируемость», которая составляет собственно галилееву концепцию физики.

Насколько мы до сих пор продвинулись, нами пока об ретена лишь одна всеобщая мысль, точнее, всеобщая гипо теза: что в доступном созерцанию мире господствует уни версальная индуктивность, заявляющая о себе в упомяну тых повседневных опытах, но скрывающаяся в их беско нечности.

Конечно, Галилеем она не была понята как гипотеза.

Физика сразу стала для него столь же достоверной, что и прежняя чистая и прикладная математика. Кроме того, она сразу же очерчивает для него методический путь реализа ции (реализации, успех которой в наших глазах с необходи мостью означает подтверждение гипотезы — этой вовсе не само собой разумеющейся гипотезы относительно недо ступной фактической структуры конкретного мира). Та ким образом, прежде всего ему было важно найти широко применимые и подлежащие дальнейшему совершенство ванию методы для того, чтобы действительно сформиро вать все измерительные методы, предочерченные в идеаль ности чистой математики как идеальные возможности, по мимо прежних, фактически сформированных;

чтобы из мерять, например, скорости и ускорения. Но и сама чистая математика гештальтов нуждалась в дальнейшей обога щающей разработке в направлении конструктивной кван тификации, что позднее привело к созданию аналитичес До бесконечности (лат.).— Прим. ред.

ЧАСТЬ II. § кой геометрии. Теперь нужно было такими вспомогатель ными средствами систематически постичь универсальную каузальность или, как мы можем сказать, ту своеобразную универсальную индуктивность мира опыта, которая пред полагалась в гипотезе. Следует иметь в виду, что вместе с новой, конкретной и, стало быть, двусторонней идеализа цией мира, заключенной в галилеевой гипотезе, был дан и само собой разумеющийся характер универсальной точной каузальности, которая, конечно же, не извлекается индук тивно из указания на отдельные каузальности, а предшест вует всякой индукции особых каузальностей и руководит ею — как это справедливо уже для доступной созерцанию конкретно всеобщей каузальности, составляющей саму конкретно созерцаемую форму мира, в противополож ность особым отдельным каузальностям, доступным опыт ному познанию в окружающем жизненном мире.

Эта универсальная идеализированная каузальность охва тывает все фактические гештальты и полноты в их идеали зированной бесконечности. Если измерения, проводимые в сфере гештальтов, действительно должны вести к установ лению объективных определений, то, по видимому, долж но быть методически рассмотрено и то, что совершается в стороне полнот. Метод должен распространяться на те или иные полностью конкретные вещи и происходящие с ними изменения, а также на то, каким способом фактические полноты и гештальты состоят в каузальной зависимости.

Применение математики к реально данным полнотам ге штальта уже в силу своей конкретности вводит каузальные предпосылки, которые нужно только довести до опреде ленности. Как отсюда двигаться дальше, как методически вести работу, выполняемую целиком в рамках созерцаемого мира;

как в этом мире, в который гипотетическая идеализа ция привнесла еще неведомые бесконечности, фактически схватываемые телесные данности получают каузальную правомерность в отношении обеих сторон и как исходя из них, и тоже мерными методами, можно раскрыть скрытые ЧАСТЬ II. § бесконечности;

как при этом благодаря растущей аппрок симации в сфере гештальтов возникают все более совер шенные индикации качественной полноты идеализиро ванных тел;

как сами эти тела, как конкретные, становятся аппроксимативно определимыми во всех своих идеально возможных изменениях,— все это дело открывающей [entdeckenden] физики. Другими словами, это дело страст ного практического исследования, а вовсе не предшествую щего ему систематического осмысления принципиальных возможностей, существенных предпосылок математиче ской объективации,— на деле определять конкретно реаль ное в сплетении универсальной конкретной каузальности.

Открытие — это смесь инстинкта и метода. Конечно, придется задаться вопросом, может ли такая смесь быть в строгом смысле философией, наукой, может ли она быть познанием мира в последнем смысле, единственно способ ном послужить нам в нашем понимании мира и самих себя.

Как открыватель [Entdecker], Галилей не раздумывая при нялся за реализацию своей идеи, за формирование измери тельных методов применительно к ближайшим данностям всеобщего опыта;

и действительный опыт (хотя его мето дика, конечно, оставалась радикально не проясненной) показал то, чего в каждом случае требовала его гипотетиче ская антиципация;

он действительно нашел каузальные взаимосвязи, которые можно было математически выра зить в «формулах».

В актуальном измерении [messendes Tun], проводимом в отношении созерцаемых опытных данностей, конечно же, обретаются лишь эмпирически неточные ( inexakte) вели чины и соответствующие им числа. Но измерительное ис кусство в себе есть в то же время искусство продвигать «точность» («Genauigkeit») измерения в направлении все большего совершенства. Оно есть искусство не как гото вый метод изготовления чего бы то ни было, оно есть так же и метод вновь и вновь улучшать свой метод благодаря изобретению все новых средств искусства (к примеру, его ЧАСТЬ II. § инструментов). Но в силу того, что мир соотнесен с чистой математикой как поле ее применения, это «вновь и вновь» приобретает математический смысл «in infinitum», и тем са мым всякое измерение — смысл аппроксимации в направ лении хотя и недостижимого, однако идеально тождест венного полюса, а именно в направлении на какую нибудь определенную математическую идеальность или на соот ветствующее числовое образование.

Весь метод с самого начала имеет всеобщий смысл, хотя дело каждый раз и постоянно идет о чем то индивидуаль но фактическом. Например, с самого начала имеется в виду не свободное падение этого тела, но индивидуально фактическое является примером [Exempel] в конкретной совокупной типике созерцаемой природы, будучи тоже за ранее заключено в ее эмпирически давно известной инва риантности;

и это естественным образом переносится в га лилееву идеализирующе математизирующую установку.

Из косвенной математизации мира, которая разыгрывает ся теперь как методическая объективация созерцаемого ми ра, вытекают всеобщие числовые формулы, которые, будучи однажды найдены, в своем приложении могут послужить осуществлению фактической объективации в отношении охватываемых ими отдельных случаев. Очевидно, в форму лах в виде «функциональных» числовых зависимостей вы ражаются всеобщие каузальные взаимосвязи, «законы природы», законы реальных зависимостей. Их подлинный смысл заключается, таким образом, не в чисто числовых взаимосвязях (как если бы это были формулы в чисто арифметическом смысле), а в том, чт благодаря галилее вой идее универсальной физики с ее, как следовало пока зать, в высшей степени сложным смысловым содержани ем, было предочерчено в качестве поставленной перед на учным человечеством задачи и к чему привел процесс ее выполнения в успешно развивающейся физике, как про цесс формирования особых методов и несущих их отпеча ток математических формул и «теорий».

ЧАСТЬ II. § е) Подтверждение, характерное для фундаментальной естественнонаучной гипотезы Согласно нашему замечанию (которое, конечно же, выхо дит за рамки одной только проблемы прояснения галилеевых мотивов и возникающей из них идеи и задачи физики), гали леева идея представляет собой гипотезу, и притом крайне примечательную;

актуальное естествознание, столетиями подтверждавшее эту гипотезу, оказывается не менее при мечательным подтверждением [Bewhrung]. Примечатель ным, ибо, несмотря на подтверждение, гипотеза и в дальней шем всегда остается гипотезой;

подтверждение (единст венно для нее мыслимое) есть бесконечный ход подтвержде ний. Собственное существо естествознания, априорный способ его бытия состоит в том, чтобы до бесконечности быть гипотезой и до бесконечности — подтверждением. При этом подтверждение не только, как и во всякой деятельной жизни, подвержено возможным заблуждениям и время от времени требует корректур. В каждой фазе развития естест вознания здесь имеется вполне корректная методика и тео рия, в которой «заблуждение» считается уже исключен ным. Ньютон, этот идеальный представитель точного ис следования природы, говорит: «hypotheses non fingo»,1 и это, кроме прочего, означает, что он не просчитывается и не де лает методических ошибок. Как во всех частностях, во всех понятиях, положениях, методах, выражающих «точность», идеальность, так и в тотальной идее точной науки;

как уже в идее чистой математики, так и в тотальной идее физики присутствует это «in infinitum» как постоянная форма той своеобразной индуктивности, которую впервые ввела в ис торический мир геометрия. В бесконечном прогрессе кор ректных теорий и в отдельных из них, собранных под титу лом «естествознания той или иной эпохи», мы имеем про гресс гипотез, которые во всем суть гипотезы и подтвер Гипотез не измышляю (лат.).— Примеч. ред.

ЧАСТЬ II. § ждения. В прогрессе подразумевается растущее совершен ствование;

говоря вообще, в отношении всего естествозна ния, это означает, что последнее все ближе подходит к са мому себе, к своему «окончательному» истинному смыслу, что оно дает все лучшее «представление» о том, что такое «истинная природа». Но истинная природа заключена в бесконечном не так, как, скажем, чистая прямая;

в качест ве бесконечно далекого «полюса» она есть еще и бесконеч ность теорий и мыслима только как подтверждение, т. е.

соотнесена с бесконечным историческим процессом аппрок симации. Это вполне могло бы занимать философское мышление, но отсылает нас к таким вопросам, которые здесь еще не могут быть сформулированы и не относятся к кругу тех, что теперь должны нас занимать в первую оче редь: ведь нам нужно достичь полной ясности в отношении идеи и задачи физики, которая в форме галилеевой физики изначально определила философию Нового времени, рас смотреть, как она выглядела в его мотивации, а также, что вошло в последнюю из традиционной сферы само собой разумеющегося и потому осталось в ней непроясненной смы словой предпосылкой, или же как нечто будто бы само собой разумеющееся, но искажающее подлинный смысл, доба вилось к ней впоследствии.

В этом отношении нам нет надобности конкретнее вда ваться в то, как галилеева физика впервые появилась на сцене и как первоначально формировался ее метод.

f) Проблема смысла естественнонаучных «формул» Но одно здесь еще важно для нашего разъяснения. Ре шающее свершение, благодаря которому, если следовать со вокупному смыслу естественнонаучного метода, в систе матическом порядке становятся безоговорочно возможны определенные предсказания, выходящие за пределы сферы непосредственных опытных созерцаний и возможных ЧАСТЬ II. § опытных познаний в донаучном жизненном мире, состоит в действительном упорядочении [Zuordnung] математиче ских идеальностей, которые с самого начала гипотетически субструированы в неопределенной всеобщности, но еще должны быть указаны в своей определенности. Если оно, и притом в своем изначальном смысле, еще не забыто нами, то достаточно лишь тематически рассмотреть этот смысл, чтобы распознать прогрессирующие ряды созерцаний (от ныне получающих значимость аппроксимаций), на кото рые указывают количественные показатели функциональ ной координации (короче говоря: формулы), и, следуя значкам, вживе их увидеть. То же и в отношении самой ко ординации, выражающейся в функциональных формах, после чего можно проектировать ожидаемые эмпирические регулярности практического жизненного мира. Другими словами: коль скоро мы располагаем формулами, мы тем самым уже заранее обладаем необходимым для практики предвидением относительно того, чего можно ожидать в эм пирической достоверности, в доступном созерцанию мире конкретно действительной жизни, где математическое яв ляется лишь одной из особых практик. Свершение, имею щее решающее значение для жизни, состоит, следователь но, в математизации с целью установления формул.

Исходя из этих соображений становится понятно, что сразу же после того, как зародился и впервые был изложен метод, страстный интерес естествоиспытателей обратил ся к этому решающему участку означенного совокупного свершения, т. е. к формулам, а под титулом «естественнона учного метода», «метода истинного познания природы» — к искусному методу их получения, их обоснования, кото рое делало бы их логически обязательными для каждого.

И опять таки становится понятно, что возникал соблазн усматривать в этих формулах и в их формульном смысле [Formelsinn] истинный смысл самой природы.

Этот «формульный смысл» нуждается теперь в дальней шем прояснении, а именно в отношении того овнешнения ЧАСТЬ II. § [Veruerlichung], которому он неизбежно подвергается с началом искусного формирования метода и упражнения в нем. Результаты измерений выражаются в мерных числах, и во всеобщих положениях о функциональных зависимо стях мерных величин это не определенные числа, а числа во обще, например, в тех всеобщих положениях, которые вы ражают законы функциональных зависимостей. Здесь сле дует принять во внимание то огромное, в известном направлении благоприятное, а в другом — роковое воздей ствие алгебраических обозначений и способов мышления, ко торые в Новое время распространяются начиная с Виета, т. е. еще до Галилея. Прежде всего это означает, что необы чайно расширяются возможности арифметического мыш ления, унаследованного в старых примитивных формах.

Оно становится теперь свободным, систематическим, пол ностью избавившимся от какой бы то ни было наглядной действительности априорным мышлением о числах вооб ще, об отношениях и законах чисел. Со временем то же са мое применяется во всех прочих областях, в геометрии, во всей чистой математике пространственно временных ге штальтов, и последние, вполне сообразно методическому намерению, подвергаются теперь алгебраической форма лизации. Так начинается «арифметизация геометрии», арифметизация всего царства чистых гештальтов (идеаль ных прямых, кругов, треугольников, движений, отноше ний положения и.т.д.). Как измеримые они мыслятся иде ально точными, только сами идеальные мерные единицы имеют смысл пространственно временных величин.

Некоторым образом эта арифметизация геометрии как бы сама собой ведет к выхолащиванию [Entleerung] ее смыс ла. Действительные пространственно временные идеаль ности, изначально выступающие в геометрическом мыш лении под привычным титулом «чистых созерцаний», пре вращаются, так сказать, в чистые [pure] гештальты чисел, в алгебраические образования. В алгебраических расчетах геометрическое значение само собой отступает на второй ЧАСТЬ II. § план и даже пропадает вовсе;

лишь по окончании счета мы вспоминаем, что числа, конечно же, означали некие вели чины. Разумеется, мы считаем здесь не «механически», как при обычном числовом подсчете, мы думаем, мы что то изобретаем, совершаем более или менее великие откры тия — но в неприметно смещенном, «символическом» смыс ле. Позднее это приводит к полностью осознанному мето дическому смещению: осуществляется, например, методи ческий переход от геометрии к чистому анализу, рассматриваемому в качестве особой науки, а достигнутые в нем результаты применяются к геометрии. Вскоре нам еще придется заняться этим более подробно.

Этот процесс превращения метода, инстинктивно и без участия рефлексии осуществляющийся в теоретической практике, начинается уже во времена Галилея и в ходе не престанного дальнейшего развития приводит к высшей ступени «арифметизации» и одновременно к ее преодоле нию: к полностью универсальной «формализации». Это происходит именно в результате дальнейшего развития и расширения алгебраического учения о числах и величинах до универсального и при этом чисто формального «анали за», «учения о многообразиях», «логистики» — слова эти сле дует понимать то в более узком, то в более широком значе нии, поскольку, к сожалению, до сих пор отсутствует одно значное обозначение для того, что фактически — и это ста новится практически понятно в ходе математической работы — является единым математическим полем. Лейб ниц (разумеется, намного опередив свое время) впервые увидел универсальную, завершенную в себе идею высшего алгебраического мышления, «mathesis universalis»,1 как он его называл, и признал ее задачей будущего, но лишь в наше время она хоть ненамного приблизилась к своему систематическому оформлению. В полноте и целостности своего смысла она есть не что иное, как всесторонне прове Универсальная матеза (математика) (лат.).— Примеч. ред.

денная (а в свойственной ее существу тотальности — до денная (а в свойственной ее существу тотальности — до бесконечности проводимая) формальная логика, наука о конструируемых в чистом мышлении, и притом в пустой формальной всеобщности, смысловых гештальтах «че го либо вообще» [«Etwas berhaupt»] и на этом основании — о внутренне непротиворечивых «многообразиях», система тически возводимых по формальным элементарным зако нам непротиворечивости таких конструкций;

в высшем смысле — наука об универсуме мыслимых таким образом «многообразий» вообще. Следовательно, в себе «многооб разия» суть составные совокупности [Allheiten] предметов вообще, которые лишь в пустой формальной всеобщности мыслятся как «известные» [«gewisse»], а именно, как подле жащие дефиниции посредством определенных модально стей чего либо вообще. Среди них особо выделяются так называемые «дефинитные» многообразия, дефиниция кото рых осуществляется на основе «полной системы аксиом» и во всех дедуктивных определениях придает заключенным в них формальным субстратным предметам своеобразную тотальность, благодаря которой, можно сказать, конструи руется формально логическая идея «мира вообще». «Учение о многообразиях» в отмеченном смысле есть универсальная наука о дефинитных многообразиях. g) Выхолащивание смысла математического естествознания в «технизации» Это предельное расширение уже самой по себе фор мальной, но ограниченной алгебраической арифметики было в его априорности немедленно применено ко всей «конкретно предметной [sachhaltige]» чистой математике, к математике «чистых созерцаний» и тем самым к математи зированной природе;

но оно было применено и к ней са мой, было применено к предшествовавшей алгебраиче ской арифметике и, опять таки в расширенном виде, ко ЧАСТЬ II. § всем ее собственным формальным многообразиям;

таким образом она оказалась, следовательно, вновь соотнесена с самой собой. При этом она, как прежде арифметика, искус но формируя свою методику, сама собой оказывается во влечена в превращение, благодаря которому и впрямь ста новится искусством;

а именно, исключительно искусством применения счетной техники по техническим правилам для достижения результатов, действительный истинност ный смысл которых можно обрести только в мышлении, усматривающем сами предметы [sachlich einsichtigen], в мышлении, которое осуществляется на деле и в отношении самих тем. Теперь в действие приводятся лишь те способы мышления и очевидности, которые незаменимы для техни ки как таковой. Мы оперируем буквами, значками связей и отношений (+,, =и т. д.) сообразно взаимоупорядочи вающим их правилам игры, которая на деле по существу ни чем не отличается от игры в карты или в шахматы. Изна чальное мышление, которое собственно придает этим техни ческим процедурам смысл, а достигнутым при соблюдении правил результатам — истинность (будь то даже «формаль ная истинность», свойственная формальной mathesis univer salis), здесь оказывается выключенным;

подобным образом оно выключено, стало быть, и в самм формальном учении о многообразии, как прежде в алгебраическом учении о числах и величинах, а также во всех остальных применени ях технических разработок, обходящихся без возвращения к собственно научному смыслу;

а среди прочего, следова тельно, и в применении к геометрии, к чистой математике пространственно временных гештальтов.

Само по себе продвижение от содержательной матема тики к ее формальной логификации и обретение расши Подробнее о понятии дефинитного многообразия см.: «Идеи к чис той феноменологии и феноменологической философии», 1913, С. 135 и след.— Об идее «mathesis universalis» см.: «Логические исследования», I, 1900, в повторной обработке — 1913;

и прежде всего «Формальная и трансцендентальная логика», Галле, Нимейер, 1930.

ЧАСТЬ II. § ренной формальной логикой самостоятельности в виде чистого анализа или учения о многообразиях вполне право мерно и даже необходимо;

такова же и технизация, време нами сопровождаемая полным уходом в сферу всего лишь технического мышления. Но все это может и должно быть уже понятым и вполне осознанно практикуемым методом.

Однако это происходит лишь в том случае, если мы забо тимся о том, чтобы избегать при этом опасных смысловых смещений,— избегать благодаря всегда актуально остающе муся в нашем распоряжении изначально приданному этому методу смыслу, в котором он понимается как свершение, направленное на познание мира, и более того, освобожда ется от всякой неисследованной традиционности, в силу ко торой уже при первом обретении новой идеи и метода в их смысл проникли некоторые неясные моменты.

Как мы указали выше, преимущественный интерес ес тествоиспытателя, нацеленного на совершение открытий, конечно, уделяется формулам: как уже полученным, так и тем, которые еще надлежит получить. Чем дальше физика заходит в действительной математизации созерцаемой природы, предданной в виде окружающего мира, чем боль шим количеством положений математического естество знания она уже располагает и, в то же время, чем в более широком объеме уже сформирован подобающий ей инст румент, «mathesis universalis», тем обширнее область воз можных для нее дедуктивных умозаключений к новым фак там квантифицированной природы и, тем самым, отсылок к соответствующему числу требуемых верификаций. Сами эти верификации составляют обязанность физика экспери ментатора, как и вся работа по восхождению от созерцае мого окружающего мира и проводимых в нем эксперимен тов и измерений — к идеальным полюсам. Напротив, пред ставители математической физики, закрепившиеся в арифметизированной пространственно временной сфере и вместе с тем в формализующей mathesis universalis, обра щаются с переданными им формулами математической ЧАСТЬ II. § физики как с особыми чистыми образованиями формаль ной матезы, сохраняя инвариантными константы, высту пающие в них как в функциональных законах фактической природы. Принимая во внимание все «уже доказанные или еще только разрабатываемые в качестве гипотез законы природы», они на основании всей находящейся в их распо ряжении формальной системы законов этой матезы выво дят логические следствия, результаты которых должны принять экспериментаторы. Кроме того, они занимаются дальнейшим оформлением тех или иных уже наличествую щих логических возможностей для новых гипотез, ведь по следние должны уживаться со всей совокупностью тех, что считаются действенными на данный момент. Тем самым они заботятся о разработке единственно допустимых те перь форм гипотез, гипотетических возможностей для ин терпретации каузальных регулярностей, эмпирически устанавливаемых в наблюдении и эксперименте, в направ лении к соответствующим идеальным полюсам, т. е. к точ ным законам. Но ведь и физики экспериментаторы в сво ей работе постоянно направляются к идеальным полюсам, к числовым величинам, к всеобщим формулам. На послед них, стало быть, сосредоточен интерес всякого естествен нонаучного исследования. Все открытия старой и новой физики были совершены в мире формул, так сказать, под чиненном природе.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.