WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

УДК 82-94 ББК 85.374 Г 67 Гореславская Н.Б.

Г 67 Татьяна Доронина. Жизнь актрисы. — М.: Алгоритм, 2008. — 256 с.

ISBN 978-5-9265-0615-7 В прежние времена ее называли русской Мерилин Монро, лучшей театральной актрисой СССР, воплощением красоты и душевного обаяния. Потом восхищаться Дорониной, любить Доронину стало считаться почти неприличным… Почему так получилось?

В книге рассказывается о непростой судьбе большой русской актрисы, которую многие называют сегодня «послед ней из великих», о ее личной жизни, творческой биографии, о пресловутом, скандальном разделении старого МХАТа, о ста новлении и деятельности МХАТа имени Горького на Тверском бульваре, возглавляемого ныне Татьяной Дорониной.

УДК 82-94 ББК 85.374 © Гореславская Н.Б, 2008 ISBN 978-5-9265-0615-7 © ООО «Алгоритм-Книга», 2008 Театр — это праздник. В театр можно прийти, но уйти из него невозможно.

Эдвард Радзинский ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ В прежние времена ее называли русской Мерилин Монро, лучшей театральной актрисой СССР, воплоще нием красоты и душевного обаяния. Дорониной под ражали. Прическу под нее делали, одевались, как она.

Потом восхищаться Дорониной, любить Доронину стало считаться почти неприличным. Ее звонкое, зна менитое имя вдруг оказалось символом всего ретро градного. Ее стали называть коммунисткой, сталини сткой, диктатором и даже жестоким человеком. А ее театр, МХАТ имени Горького — «женским», в отличие от «мужского», чеховского МХТ. То есть — в сложив шейся у нас системе патриархальных ценностей — за ведомо ущербным, неполноценным. Потом прошло и это, страсти улеглись вместе с горячкой сумасшедше го перестроечного времени, но МХАТ имени Горького так и остался стоять особняком в стороне от шумной театральной жизни. Его не любят модные критики, его спектакли не награждают престижными премиями.

Однако он каждый вечер зажигает огни, актеры выходят на сцену, огромный зал заполняется публи кой, которая по-прежнему рукоплещет любимой ак трисе, задаривает ее цветами и хочет знать о ней все.

Да, ее жизнь достойна пьес, книг и романов.

Деревенские корни Где же она родилась, маленькая девочка Таня Доронина, которую потом станут называть великой русской актрисой, необыкновенной красавицей? Ее родина — наша северная столица, любовь к которой она пронесла через всю свою жизнь, а родителями были простые, очень скромные люди, когда-то прие хавшие сюда из ярославской деревни.

Ленинградский переулок, вымощенный круп ным булыжником, по которому ей так весело было прыгать в счастливые детские годы, раньше назы вался Казачьим, а во время Таниного детства — пе реулком Ильича, потому что когда-то там, оказыва ется, какое-то время проживал Ленин. Трехэтажный дом, в котором он жил, находился как раз напротив окон их квартиры. Вернее, квартира была не только их, в ней проживали целых шесть семей, в том чис ле и Доронины. Квартира была огромной, и малень кой Тане не верилось, когда мама рассказывала, что раньше здесь жила одна семья. Ведь теперь в ней жи вет так много народа — и Кузьмины, и Бобровские, и тетя Ксеня с мужем и хулиганистым Колькой, и дру гие, — и все помещаются. Живут дружно, хотя иногда и ругаются из-за уборки или из-за счетов на электри чество. Танины родители в перепалках стараются не участвовать. Папа ругаться совсем не умеет и всегда останавливает маму, которая иногда пытается отсто ять какие-то права. Его доброта, теплые мягкие руки, вкусный запах (он работал поваром) остались в памя ти дочери на всю жизнь.

Остался в памяти и дядя Яша Бобровский, качав ший кроху Таню на своей длинной ноге, и тетя Ксеня с удивительно добрыми глазами, все время старавшая ся всем услужить, первая приходившая на помощь, когда кто-то заболевал. Она не понимала, как мож но вести себя иначе. Эту органическую, естественную доброту не ценили ни ее муж, ни сын. Первый тетю Ксеню бил, однажды ударил даже ножом. Второй, ко гда подрос, начал воровать, попал в тюрьму, да и не раз попал. А она, никогда не упрекая, собирала ему посылочки со своего небогатого заработка и посыла ла, посылала их своему Кольке. Чтобы он потом ее, за болевшую, с высокой температурой, отправил из сво его дома одну умирать на старую квартиру. Тут уж Танина мама с соседкой за ней ухаживали до смерти.

Может, правда, добро должно быть с кулаками?

Только вот беда, не у всех они есть, такие кулаки.

Вряд ли они были и у Таниных родителей.

Прожившие шестьдесят лет душа в душу, никогда не ссорившиеся между собой, они и с другими не мог ли вести себя иначе, стараясь помочь соседу, товари щу и даже незнакомому человеку, чем могли. Ее доб рый, любимый папа никогда не сказал дома ни одно го плохого слова. Хотя, казалось бы, прожив большую нелегкую жизнь, провоевав три войны — империали стическую, Гражданскую и Великую Отечественную — должен был им научиться. Он попал в Питер еще в начале века, когда в голодный год его, семилетнего, за брал сюда из ярославской деревни дядя и определил во французский ресторан «мальчиком». Через несколь ко лет Василий Иванович стал классным поваром, был даже рекомендован для работы в дом какой-то из ве ликих княгинь. А кроме профессии, которую он очень любил, умел еще многое: построить избу, управляться со скотиной, пахать, косить и сеять, водить мотоцикл, потому что служил в мотоциклетных частях, был от личным слесарем. Как-то в детстве, когда отец работал поваром в санатории под Ленинградом, одна из папи ных сослуживиц сказала Тане: «Ты никогда не стес няйся, что папа у тебя повар. Такие, как он, — ред кость. Ему все благодарности пишут, даже большие начальники и артисты». Ей это и в голову не прихо дило — ни в детстве, ни потом, во взрослой жизни, когда она сама уже стала народной и заслуженной. Ну, а тогда она словам чужой тети поразилась: ведь папа такой красивый, добрый, самый лучший на свете, — как можно такого стесняться?

Мама была на десять лет моложе отца, милая, простая, добрая и красивая, с русой косой за пояс, с чудной фигурой, на которую заглядываются все, когда они по субботам ходят с мамой и Галей, Таниной се строй, в баню. Галя, она постарше, уже все примечает и шепчет маленькой Тане: «Смотри, как на маму все смотрят: у нее фигура настоящая». У мамы не только фигура, у нее и волосы необыкновенные, которые зо лотистой пышной волной закрывают всю ее до вы соких стройных ног, и милое лицо, и чудная улыбка.

Не зря ее так любит папа. Он увидел ее первый раз, когда приехал на побывку из армии в свою деревню.

Шел пешком от станции, сапоги да тощий солдатский сидор за спиной. В одной из попутных деревень на встречу шло стадо, русоголовая красавица с длинной косой воевала с непослушными быками. Он, улыба ясь, засмотрелся на нее. «Вы почему смеетесь?» — сер дито спросила она, поправляя белый платочек. Из под платка выпала непослушная русая коса со жгу тиком из льняных стебельков на конце. «Вы чьих же будете?» — спросил, все так же улыбаясь, солдатик.

«Сергеевых», — ответила красавица.

А через несколько дней к их дому, с резным крыль цом и белыми резными наличниками на окнах, подъ ехал запряженный двумя лошадьми с лентами в гри вах тарантас — приезжий солдатик, Василий Иванович Доронин из соседнего Булатова, приехал свататься.

Приехал все с тем же дядей, Петром Петровичем, кото рый был его главным наставником в городской жизни и считался в семье самым удачливым и представитель ным, был женат на классной даме из немецкой школы для девочек, что на Невском проспекте, и имел уже тро их детей. Конечно, таких гостей приняли с почетом, хотя и сомневались, не рано ли отдавать любимую младшую дочку, ведь было ей, Нюре, тогда всего шестнадцать лет.

Поди, и не распишут еще. Но Петр Петрович все обе щал уладить. Было и еще одно препятствие — жених-то происходил из старообрядческой семьи.

— Да крещеный он, крещеный, и братья креще ные, и мать, и сестра — успокоил Петр Петрович. — Главное, согласна ли невеста.

Невеста была согласна, жених, статный, высокий, синеглазый, с ясным добрым лицом, ей понравился сразу, с той первой встречи.

Петр Петрович уладил, Нюре приписали два года, и переехала она в Булатово. Василий Иванович оста вил молодую жену у тетки, Марии Павловны — в род ном доме была слишком большая семья, — а сам снова уехал в Питер, устраиваться в новой послереволюци онной жизни. «Как устроюсь, тут же за тобой прие ду», — сказал он молодой жене. Она стала хозяйство вать на новом месте — несмотря на юные годы, спо ро и умело. И скотину обихаживала, и масло пахтала, и в поле работала. Тут-то и случилось несчастье. Была она уже «тяжелой», и как на грех молодого необъез женного жеребчика, на котором она боронила свою полосу, напугала птица, шумно вспорхнувшая прямо перед ним. Жеребец понес и потащил за собой Нюру, которая никак не могла освободиться от намотанных на руки поводьев. Так и пахала своим огромным жи вотом землю, пока конь, устав, не остановился. «Не бейте его, он еще молоденький!», — кричала она пе репуганным сбежавшимся соседям. Ночью начались схватки, тетя Маня приняла двойню, сначала мальчи ка, потом девочку. В ту же ночь приехал из Питера Вася, который отпросился с работы, чтобы побыть с молодой женой последний до родов месяц, и ведать не ведал, какое несчастье приключилось без него.

Новорожденных успели окрестить, но жизнь им это не продлило, и унес на следующий день Вася два кро шечных гробика на деревенский погост. А потом за брал Нюру, когда она оправилась от случившегося, с собой в город.

«революционная теория законности» Жили молодые Доронины сначала в бараке на Волховстрое, где Василий работал слесарем на строи тельстве одной из первых электростанций советской России. Жена его молодая тоже не стала сидеть без дела, без дела они, выходцы из русских деревень, жить не привыкли, и стала Нюра обшивать соседей по ба раку. Без машинки, машинки не было, зато были руки золотые.

А потом Вася получил письмо из Питера, его при гласили работать по специальности в одном из от крывшихся ресторанов — начинался нэп. В рестораны, само собой, потребовались классные повара, такие, как Василий. Впрочем, классный специалист нужен любой власти. Кончился нэп, появились рестораны и санатории для советских служащих, так что Василий Иванович без работы никогда не оставался. Но эту комнату в Казачьем переулке он нашел тогда же, по сле Волховстроя, и перевез в нее свою Нюру. Она тут же начала наводить в ней чистоту и уют, создавать те плый очаг семейного счастья, в котором потом роди лись две их любимые дочери, в котором они счастли во жили в мире и согласии. Жили, радуясь тому, что у них есть, никому не завидуя, ни о каком богатстве не мечтая. Все так, все слава богу.

С одной из первых получек справил заботливый муж своей жене красивое, первое в ее жизни «город ское» пальто. «Платочек ваш к такой вещи не идет», — сказал ей продавец в магазине и подал шляпку, тоже первую в ее жизни. Правда, к шляпкам она привык нуть не смогла, но и к платочку уже не вернулась, стала носить береты, они ей шли. А тогда Василий Иванович повел ее из магазина в фотографию. Такими и остались на фотокарточке — он, высокий, красивый, большеглазый, стоит, держась за спинку стула, на ко тором сидит она, милая молодая женщина с доверчи вым, открытым лицом.

Печалило их в то время только одно — после не счастья с первенцами Нюра долго не могла забереме неть, боялись, что останутся без деток. Но Бог не ос тавил — забеременела и родила девочку-красавицу.

Долго думали, как же назвать такое прекрасное дитя, и придумали наконец красивое имя — Лариса. Василий Иванович пошел «записывать» ребенка, да вдруг так разволновался и растерялся, что красивое имя… забыл.

«Галина», — наконец выговорил он удивленной и уже рассерженной на странного папашу даме. Нюра ругать ся не стала — Галина так Галина, тоже хорошее имя.

Главное, что дочка родилась здоровая да красивая, потому что могло бы быть и по-другому, ведь и тут тоже, как и в первый раз, в жизнь вмешался несча стливый случай. В своей семье Нюра, как мы уже го ворили, была младшенькой и всеми любимой. И она отвечала своим родным такой же любовью, бегала к ним и после замужества, когда Вася уехал устраивать ся в Питер, оставив ее жить у тетки. Отец ее в это вре мя лежал больной. Подкосило его несчастье: он продал тех самых быков, с которыми она воевала при первой встрече с Васей, а денег за продажу отцу не заплатили.

Мошенники и обманщики не переводились во все вре мена. А ведь за этих быков Ивана Тимофеевича чуть было не расстреляли. Хозяйство у Сергеевых было крепкое, не разделенное, а потому большое. Ну, значит, богатей-кулак-мироед, значит, надо ликвидировать.

И повели на расстрел. А юная Нюра со старшей сест рой Лизой бежали рядом и все пытались уговорить пьяных конвоиров отпустить отца. Остановили тогда расстрельщиков, потому что не было у Сергеевых бат раков, работали они только своей семьей. Происходило это не во время коллективизации, а в самые революци онные двадцатые годы, когда по всей стране шла вол на красного террора, когда последователи Троцкого и Свердлова раскрестьянивали, расказачивали, расстре ливали без суда и следствия — по классовому призна ку. Почему-то об этих жертвах, по свидетельству мно гих историков, гораздо более многочисленных, чем жертвы так называемого сталинского террора, в боль шинстве своем бывшие вдохновителями и деятелями террора 20-х годов, сейчас молчат, будто их и не было.

Как с горьким сарказмом говорил по этому поводу академик А.Л. Нарочницкий, «Вышинский — всего лишь буржуазный ренегат — возродил такие архаич ные понятия, как мера вины и мера наказания! Разве революционная теория законности Стучки 20-х годов не объяснила, что человек не волен в своих поступ ках, ибо есть продукт социальных условий? Надо про сто подсчитать, сколько представителей враждебного класса надо уничтожить, чтобы дать дорогу револю ционному классу!» Вот и Иван Тимофеевич тогда едва не стал жертвой этой самой «революционной теории законности».

Когда он умер, осталась от него фотография, на которой он, церковный староста, с другими такими же степенными и серьезными деревенскими людь ми сидит за столом, а сзади, на стене, висит портрет Николая II — фотография была еще дореволюцион ная. Нюра, переехав в город, взяла эту фотографию с собой и частенько знакомым своим показывала, гор дясь, какой у нее был хороший и уважаемый всеми отец. А один из соседей, некий Обриевский, написал на нее донос — «накатку», как это, оказывается, тогда называлось. Тогда — опять же не в приснопамятном 37-м году, а гораздо, гораздо раньше, когда еще власть в стране принадлежала не Сталину, а в значительной степени той самой революционной «ленинской гвар дии». Во всяком случае, события с Нюрой происходи ли в конце 20-х годов. Обвинял же ее Обриевский в том, что она «не советская», происходит из «не совет ской» семьи и всем показывает портрет «Николашки».

Вызвали Нюру к следователю, а она, наивная душа, уже беременная тогда на восьмом месяце, и ему стала доказывать, что отец у нее был очень хороший чело век, все его уважали, а иначе и в церковные старосты бы не выбрали. Тот посмотрел на нее, сказал: «Ладно, идите, скоро вызовем».

Вася, придя с работы и увидев ее, заплаканную, бросился к Петру Петровичу за советом. Тот, умни ца, посоветовал: «Пусть она съездит в Москву к сво ему троюродному брату, он поможет — он знает, что делать». Василий Иванович посадил Нюру на поезд, и она уехала в Москву. Троюродный брат, и, правда, по мог. Свозил ее куда-то, там с ней поговорили, спро сили, когда ждет ребенка. «Должна через месяц, а те перь уж и не знаю», — бесхитростно ответила Нюра.

«Поезжайте домой и рожайте спокойно», — сказал ей беседовавший с ней, видимо, хороший и умный чело век. «А не посадят меня? А то что же с ребеночком-то будет?» — еще спросила она. «Не вас сажать надо», — ответил он ей. Тем все и кончилось. А Обриевским, оказывается, не только революционные мотивы дви гали, хотелось ему комнату присоединить, которую Доронины занимали, очень она ему нравилась.

Вот так они, Обриевские, создавали «врагов на рода». Хорошо, если разбирался с делом честный и умный следователь. А если такой же Обриевский?

И теперь они же кричат о миллионах невинно репрес сированных, причем исключительно в 37-м году.

«ты всегДа Должна быть красивой!» Таня родилась много позднее описанных событий, в голодный тридцать третий год, причем, в отличие от своей старшей сестры-красавицы, она была такой ма ленькой, худенькой и слабенькой, что врачи вынесли ей беспощадный приговор: «Жить не будет, очень ма ленький вес». Но родители, ее милые золотые родите ли, стали дружно выхаживать свою бедную слабень кую кроху. Они клали малютку на теплую грелку, неж но вынянчивая, по ночам с болью прислушиваясь к ее дыханию и плачу. Потом решились окрестить, чтобы, не дай Бог, не умерла дочечка некрещеной. И… про изошло чудо, о котором всю жизнь любила рассказы вать спасенной дочке мама: та вдруг перестала плакать и стонать, и от груди ее стало не оторвать. К счастью, молока у Нюры было вдоволь, даже на Ксениного Кольку — будущего хулигана и тюремщика — хвата ло, так что помогла и его выкормить. Словом, когда она через полгода принесла дочку в детскую консуль тацию, врач только руками развел: «Вам, мамаша, надо премию за вашего ребенка выдать, мы ведь думали, что девочка и не выживет с таким маленьким весом, а вы вон какое чудо сотворили».

Это чудо мама сотворила своей любовью, своей бессонницей, своей жертвенной заботой. А потом она сшила крохе чудное платьице, все в кружевах и лен тах, и понесла фотографировать, дала ей в руки грушу, вместо игрушки и сказала с облегчением: «Теперь фо тографируйте», будто и сама только в тот момент по верила, что все страхи остались позади, и теперь с ее дочуркой все будет хорошо. Дочурка, и в самом деле, выправилась, стала красавицей не хуже старшей сест ры. Позже актриса Татьяна Доронина постаралась этот любимый мамин образ запечатлеть в своей знамени той роли Нюры в фильме «Три тополя на Плющихе».

Мама, правда, себя в фильме не узнала, но кинокарти на ей понравилась, она с увлечением, как все зрители, следила за сюжетом, переживала за героиню и не ис кала в ней никаких прототипов.

Ну, а у Тани тогда и в самом деле все было хоро шо. Было главное: ощущение любви, домашнего уюта и тепла, которые создавали счастливый мир довоен ного детства, в котором было так весело играть, бе гать в булочную по поручению мамы, чтобы купить там румяный, теплый, необыкновенно вкусный батон с хрустящей корочкой, гладить деревянные, круглые, совсем не страшные морды львов на тяжелой двери подъезда. Ведь совсем не богатство нужно ребенку, чтобы чувствовать себя счастливым, а вот такие ро дители — добрые, любящие друг друга и своих дочек, честно всю жизнь трудящиеся и всегда готовые все друг другу и детям своим отдать, всем пожертвовать для их счастья.

«В том, как они нас воспитывали, не было наро читости — они не учили, не назидали, — вспомина ла Татьяна Доронина много, много позднее. — Они воспитывали собою. Никогда не скандалили. И если я сейчас от ярости иногда могу произносить «не те» слова, то их я узнала не в семье. Я их узнала благодаря своей «высокоинтеллектуальной» профессии...

Я не могу себе позволить уходить из дома, остав ляя его неприбранным, — это от мамы. Она себе не позволяла такого и приучила нас с сестрой к этому.

То, что нельзя никогда даже рассчитывать на что-то другое, кроме честно заработанного, — это от них».

Но были у маленькой Тани не только золотые ро дители, были еще и хорошие любимые родственники.

А самой любимой была тетя Катя, дочь все того же Петра Петровича, дяди Василия Ивановича, ставшего для него вторым отцом, — «светлая, сияющая черны ми глазами, белыми зубами, светлым душистым плать ем, родинками на щеках, маленькими красивыми рука ми» — так вспоминает о ней сама Татьяна Васильевна.

Тетя Катя «вела дом» своей большой семьи, в которой, помимо родителей и мужа, был еще ее брат и сестра с мужем. Она готовила, убирала всю большую кварти ру на проспекте Щорса, мыла посуду, делала все ос тальные бесчисленные и бесконечные дела по дому, но никогда маленькая Татка, как звала ее тетя Катя, не видела свою тетю непричесанной, одетой в халат и шлепанцы, неулыбающейся или неприветливой. Ее красивые руки всегда были ухожены, темные воло сы красиво уложены в тяжелый узел, красивый голос всегда звучал негромко и мягко. Она была воплоще нием женственности и обаяния. А как она танцевала!

Эти танцы Танюша тоже запомнила на всю жизнь: ча рующий голос Вертинского, «Утомленного солнцем», сияющая жемчугом Катина улыбка, ее сияющие гла за, красивая рука на плече партнера и легкие, плавные движения в такт музыке… От нее было невозможно оторвать глаза. Как потом Татьяна Доронина напишет в своем «Дневнике актрисы», «…сестра отца, потря сающе красивая женщина, тетя Катя, учила меня сво им примером. Она была столь красива, столь обая тельна и женственна, обладала таким необыкновен ным вкусом и чувством стиля, что я подражала ей, и все. Мне просто повезло с родственниками». Тетя Катя и читать научила Таню, когда той было всего пять лет, научила легко и быстро — талантливо, как все, что она делала. Тетя Катя тогда жила с малень кой Танюшей в Зачеренье, там, где Василий Иванович работал в санатории, а мама оставалась с Галей в Ленинграде, Гале надо было ходить в школу. Папа пришел с работы усталый.

— Хочешь, я тебе почитаю? — спросила его за ботливая дочка.

— Ну, почитай, — ответил он с сомнением в голо се, включаясь в игру.

А Танюша взяла книжку «Приключения Буратино», которую ей подарила тетя Катя, и начала читать.

У папы от удивления не только усталость прошла, ему даже спать расхотелось, и глаза у него странно увлажнились и покраснели. А на другой день Танюша демонстрировала свои таланты папиным сослужив цам. Уже не «Буратино», тут, в санатории, ей для чте ния дали журнал «Мурзилка».

— Она у вас далеко пойдет, Василий Иванович, — пророчили, удивляясь на малышку, папины сотруд ники. Даже не догадываясь, насколько они правы, на сколько далеко пойдет милая светленькая дочурка первоклассного повара Василия Ивановича Доронина.

Хотя потом в школе, надо признаться, Таня отличны ми оценками не блистала, за исключением литературы.

Особенно ненавидела она точные науки, которые ей давались плохо. Зато ее приглашали в старшие классы, а затем и в самодеятельность демонстрировать свой талант чтеца и декламатора. Любимым у Тани было стихотворение Константина Симонова «Сын артил лериста».

Но то было позднее, уже в войну. А пока она еще маленькая, пока еще мир, они с тетей Катей живут у папы в большом санатории под Ленинградом, где есть даже кино, есть большой зал для игр и есть каток, на котором тетя Катя в белом свитере и белой шапоч ке снова катается быстрее и лучше всех. А Таню учит кататься на финских санках и снова дает ей урок, который та запомнит на всю жизнь: «Ты упала? Ты плачешь? Но разве больно? Ведь ты же упала в снег.

А лицо сразу стало некрасивое. Улыбайся! Даже ко гда больно, улыбайся. Ведь ты же девочка. Ты всегда должна быть красивой!».

А еще тогда к ним в Ленинград приехала бабушка Лиза, мамина мама, чтобы полечить глаза. Папа схо дил к знакомому — профессору Неменову, после чего бабушку положили в больницу и сделали ей опера цию. Профессор помог, вылечил бабушку, и та снова уехала в свою Ярославскую область, хотя и с повяз кой на глазу. А летом Доронины уже всей семьей по ехали туда в отпуск, жили в Булатове у тети Маши, которая приютила после свадьбы Васю с Нюрой и ко торая тоже приезжала однажды к ним в Ленинград погостить. Вася с Нюрой тогда решили показать тете Маше красоты Ленинграда и повели ее в Эрмитаж.

А она там первым делом сняла с ног валенки и по шла на экскурсию в одних шерстяных носках. Потом Танина мама рассказывала: «Мы ей говорим: «Тетя Маша, надень валенки, на тебя смотрят все, что ты в одних носках гуляешь». А она отвечает: «Да разве можно такую красоту сапогами топтать? В такие полы только смотреться надо».

Паркет в Эрмитаже в самом деле удивительный, любовно составленный мастерами из разных пород дерева. Тетя Маша, крестьянская душа, чуткая к при родной красоте, не могла его не заметить и не оценить, не могла по этой красоте пройти сапогами. Стоит ли этого стыдиться? Может, напротив — впору подивить ся такой редкостной чуткости и отзывчивости, тако му уважению к чужому труду, превратившемуся в ис кусство?

Последний год перед войной остался в Таниной памяти как самый счастливый. На Новый год мама купила чудесную елку, густую, высокую, стройную, ко торую украсили блестящими игрушками, папа по ве черам ходил с Таней гулять, вез ее на санках по пу шистому мягкому снегу и все повторял: «Какая бла годать!» Но самым главным и чудесным воспоминани ем, что осталось в памяти от той последней довоен ной зимы, был театр, билеты в который для двух се стричек купила снова волшебница тетя Катя. В театре Танюша Доронина была первый раз в жизни, и была той зимой целых два раза: сначала в Кировском они смотрели спектакль «Ночь перед Рождеством», потом во Дворце промкооперации — «Иоланту». Мама купи ла для Тани новое платье, очень красивое: светло-си нее, с воротничком из маленьких складочек и двумя шариками на шелковом шнурочке. Первое платье, ко торое ей не пришлось донашивать за старшей сестрой.

Папа, придя с работы и увидев свою маленькую кра савицу, подмигнул ей глазами, ставшими вдруг таки ми же синими, как новое платье, и сказал: «Ну, в та ком наряде куда хочешь пойти не стыдно».

Но дивное новое платье было лишь прелюдией чуда, которое с той поры вошло в ее жизнь навсегда, которое стало смыслом, счастьем и оправданием этой жизни. Чуда, которое нахлынуло, заполнило ее всю до краев и унесло куда-то совсем в другой, иной, необык новенный мир. Танюша потом даже не могла расска зывать о том, что она видела, какой был спектакль, она только показывала всем — и папе с мамой, и со седям, и родным — как летал Вакула, как плыл месяц, как плясали чертенята. «Ночь перед Рождеством» пре вратила Таню еще не в артистку, но уже в лицедейку.

Зато «Иоланта» околдовала и зачаровала, она по няла, что самое главное ее желание — видеть и слы шать это постоянно и всегда.

Потом была финская война. Папа снова уехал, те перь под Выборг, организовывать большой санато рий. Летом Нюра с девочками должна была приехать к нему. Но у нее почему-то «не лежало сердце» туда ехать, она боялась «коварных финнов», которые были близко от тех мест, и потому приехали они в те чудес ные места только 12 июня. А 22-го, стоя с отцом в тол пе вокруг репродуктора, Танюша почувствовала, как папина рука, только что бывшая такой горячей, вдруг стала ледяной.

— Беги, скажи маме, что война, только не пугай ее, — произнес он.

Она бежала к домику возле красивого озера, где они жили, в окне стояла мама в белом платье, а на по доконнике — большая банка с ромашками.

— Мама, папа велел сказать, что война! — весело, чтобы не испугать маму, закричала Таня.

И все кончилось. Окно стало темным, мама исчез ла, банка с ромашками разбилась… Началась война.

в Данилове Через несколько дней, поздно ночью Василий Иванович отправлял семью в Ленинград. Он усажи вал Нюру с девочками в грузовик, заботливо подты кая со всех сторон одеяло, чтобы не дуло, чтобы они не простудились. Лицо у него было растерянным, он все снимал кепку, а Нюра все надевала ее ему на го лову, повторяя: «Ничего, ничего, ведь ты дня через два приедешь».

Грузовик часто останавливался. Навстречу ему темным нескончаемым потоком шли и шли красно армейцы. Казалось, что от мерного их шага гудит зем ля. Это был первый военный звук, который запомнил ся маленькой Тане. На другой день вечером грузовик наконец въехал в Ленинград. На окнах белели бумаж ные кресты, в булочную стояла длинная очередь, хотя она была закрыта. Тетя Ксеня сказала: «За сахаром стоим, я на тебя, Нюра, тоже очередь заняла. Утром возьмем».

С той поры они стояли в очередях все ночи то за сахаром, то за мукой или пшеном. Детей начали эва куировать из Ленинграда, приходили из ЖАКТа, из Галиной школы, еще откуда-то, составляли списки.

Нюра прятала девочек в комнату к Ксене, говорила:

«Никуда их не отдам без меня, с ума сойду без них, все буду думать, что да как с ними». А Василий Иванович все не приезжал, все заканчивал дела, потому что са наторий превратился в госпиталь, и он был там ну жен. Наконец приехал, куда-то ходил, хлопотал и до бился того, чтобы девочек вместе с мамой эвакуиро вали в Ярославскую область к родственникам. А сам получил повестку из военкомата и радовался, что до своего ухода на войну успеет их проводить. Нюра, за кружась со сборами, так и не успела дошить Василию Ивановичу «котомочку», он взял Галин детский ме шочек с вышитым ее рукой утенком, положил в него бритву, помазок, два носовых платка, чистые носки и кусок мешковины на портянки, да еще Нюра положи ла туда бутерброды с колбасой. С таким припасом он уходил на войну.

На другой день все вместе они стояли в огромной толпе на Московском вокзале и ждали, когда подадут поезд. Василий Иванович волновался, что не успеет их посадить, ему уже пора было идти в военкомат. Но ус пел, посадил. Поезд тронулся, Василий Иванович сто ял на перроне с детским мешочком, а они смотрели на него из окна, последний раз глядя, как он шел за по ездом легко и ровно. Василий Иванович выжил и вер нулся живым, правда, с костылем, и ходить так легко, не хромая, он уже больше не смог.

До Данилова ехали долго, целых пять суток. Поезд часто останавливался и на полустанках, и в чистом поле, пропуская воинские эшелоны. Нюра хватала ста ренький кофейник и убегала добывать воду и кипя ток, прося соседей присмотреть за детками и никуда их не пускать. Но детки так боялись потерять маму, которая могла опоздать и остаться неведомо где, что все равно каждый раз, никого не слушая, пробирались к выходу и ждали в тамбуре, пока она не вернется.

Наконец доехали. Но в Данилове Нюру с детьми ни кто не встретил. Расписания поездов не было, и ни кто не знал, когда же, каким поездом приедут «вакуи рованные». Ничего, добрались сами. Жить стали у ба бушки Лизаветы, которая со времени своей операции так и ходила с повязкой на глазу. Каждый вечер перед сном бабушка становилась перед образами молиться «за воинов» — за сыновей, Ивана и Константина, за внуков, Михаила и Бориса, за зятя Василия, любимо го их папу.

И так было в каждом русском доме. Из каждой семьи ушли на фронт воины, защитники Родины, и в каждом доме война оставила свой страшный след убитыми, пропавшими без вести, покалеченными. И в каждом доме молились матери, жены и сестры по ве черам горячо и истово, чтобы выжили воины, верну лись домой — хоть какими, но вернулись. Не всем это было суждено. Далеко не всем.

Но вернемся к семье Дорониных. От Василия Ивановича пришло первое письмо. Все его чита ли по очереди и с первых же слов начинали плакать.

Бабушка Лизавета прерывала этот плач, ставя перед ленинградцами большой пирог с картошкой и произ нося одно лишь слово: «Живой». В самом деле, чего еще можно требовать от жизни в страшную годи ну, если есть самое главное: живой муж и отец! Это счастье, выше которого нет ничего. Мудрая бабушка Лизавета была права.

Мама устроилась на работу в комбинат шить сол датские шинели, Галя стала ходить в школу, а Тане де лать было нечего. От скуки она тоже однажды зашла в школу, учительница ее не прогнала, напротив, сказа ла приветливо: «Вот и ленинградка к нам пришла», и Таня осталась сидеть с другими учениками и слушать учительницу. На переменах пели песни, которые Таня быстро выучила и стала петь вместе со всеми. Жизнь вроде бы как-то налаживалась, но мирно и безмятеж но идти она не могла, несчастья, большие и малень кие, были ее неизбежной частью. Большими бабушки ными валенками Таня натерла ногу, нога стала болеть.

Мама повезла Танюшу в поликлинику, там ее осмот рели, ногу забинтовали, чем-то намазав, но лучше не стало. «Занесли инфекцию», — сказал фельдшер. Таня долго лежала в постели, думая обо все на свете, вспо миная милого папу, от которого опять не было пи сем, прекрасный город Ленинград, театр, Иоланту… Тетя Катя писала, что все мужчины ушли на фронт.

А она устроилась работать на завод, на котором рань ше работал Мишенька, ее муж, теперь воевавший на Ленинградском фронте. Писала о голоде, холоде, об стрелах и бомбежках, представить которые не только Тане, но и взрослым было трудно.

Нога постепенно болеть перестала, но согнулась в колене. Фельдшер Михаил Петрович сказал, что надо класть на колено горячее льняное семя, оно может по мочь, чтобы ножка распрямилась. Льняное семя дос тать можно только в деревне, значит, надо ехать в де ревню. За Таней приехал двенадцатилетний Тошка, их двоюродный брат, сын тети Лизы, старшей сест ры Нюры. Тетя Лиза работала дояркой в колхозе, кол хоз дал лошадь, на которой Тошка приехал за боль ной Танюшей. До Лизиной деревни от Данилова всего семь километров, но они показались Тане огромным расстоянием, потому что нога снова разболелась от тряски так, что она вскрикивала при каждом толчке.

Хорошо, что мама была рядом, бережно поддерживая свою маленькую больную девочку и шепча ей на ухо ласковые слова.

В деревне у тети Лизы Таня прожила до весны.

«Несчастная наша Лизка, что тут будешь делать!» — каждый раз вздыхала Нюра, Танина мама, говоря о своей старшей сестре. И в самом деле: первый муж тети Лизы погиб еще в Первую империалистическую, от него остался сын. Десять лет после того она жила вдовой у его родителей, воспитывая сына. Потом к ней посватался Николай, красивый молодой мужик.

Сначала жили хорошо, вместе работали в колхозе, ро дилось у них трое деток. Потом Николай стал пить, и у него украли колхозных коней. Не дожидаясь суда и разбирательства, он повесился. А тетя Лиза снова ста ла вдовой. Мало того, старший ее сын, Коля, погиб в первую же военную осень. Теперь у тети Лизы оста лось трое: старшему, Тошке, было двенадцать, потом шла Юлька, младшему, Ишке, всего два годика. Так что больная Таня была «кстати» — еще один лишний рот, лишняя забота. Но для тети Лизы помочь млад шей сестре было в радость. «Своя ноша не тянет», — говорила она, придвигая Тане самую большую миску с немудреной крестьянкой едой, подсовывая лучший кусок. «Уж больно ты худая, — жалостливо пригова ривала она. — Мамка твоя в субботу придет, а ты все такая же худая. Ну, что я ей скажу?» С утра она убегала на ферму, потом, прибегая по сле утренней дойки, топила печку, ставила самовар, обихаживала свою скотину, кормила детей. И все это с таким естественным добродушием и теплотой, будто и нельзя по-другому, будто только такая жизнь в веч ных трудах и заботах о детях, о родных, о скотине и должна быть, только такая и существует, такая от Бога положена русскому человеку, русской женщине.

Может быть, кому-то покажется, прочитав «Дневник актрисы», что Татьяна Доронина в своих воспоминаниях слишком идеализирует свою ярослав скую, деревенскую родню. Нет, такими они и были, люди того времени, могу подтвердить и я, чье раннее детство, правда, не в тридцатые, а уже в пятидесятые годы, прошло примерно в тех же местах, среди тех же Нюр и Лизавет. Моя тетка, тетя Нюра Сергеева, поч ти полная тезка Таниной мамы (за исключением от чества), после войны вышла замуж за вдовца с пя терыми детьми и вырастила, воспитала их как своих родных, так что они и любили ее больше отца, у ко торого характер был весьма суровым. У моей бабуш ки Лизаветы Ивановны, такой же беззаветной труже ницы, было восемь детей, из которых одна дочь умер ла в тот голодный тридцать третий год от тифа, а двое сыновей погибли в войну. Но все семьи их, живых и погибших, были для нее своими, составляя одну боль шую, где она была главной, пусть жили в разных до мах и даже в разных местах. Всех она постоянно про ведывала, навещала, невесток учила вести хозяйство, всем помогала, всех внуков нянчила. И все мы также росли в атмосфере родственной близости и взаимо помощи, без которых просто невозможно было пред ставить жизнь. Как не представляла ее себе и Танина тетя Лиза.

Когда в субботу приходили Нюра с Галей, за мерзшие, прошагавшие семь километров по морозу от Данилова, Тетя Лиза не знала, куда их посадить, как побыстрее отогреть, чем получше накормить. Тут же затапливалась лежанка, ставился самовар, грелось льняное семя для больной Таниной ножки. И, конеч но, читалось последнее письмо от Василия Ивановича.

Письмо от него наконец-то пришло с обратным адре сом — он лежал в новосибирском госпитале с тяже лым ранением в ногу. «Оперировали уже два раза, — сообщал он, — но не надо волноваться, ведь могло быть и хуже, дорогие мои». Могло, могло быть хуже, слава Богу, что остался живой.

Так и прошла эта первая военная зима — Нюра с Галей в Данилове, Таня в деревне у тети Лизы. Они с Юлькой и Ишкой забирались на полати, и Таня учила малышей читать стихи, рассказывала им, какой боль шой и красивый город Ленинград. У тети Лизы Таня прожила до весны, льняное семя и деревенская немуд реная, но здоровая пища, а главное, любовь и забота помогли, ножка распрямилась, и Танюша теперь смог ла гулять по деревне вместе со всеми.

Весной из госпиталя приехал папа. Шел, опира ясь на большую тяжелую палку, и сильно хромал. Но ведь живой, живой! Танюша бросилась к нему, уткну лась в грудь, вцепившись ручонками в шинель так, что не могли оторвать. А он гладил ее по светлой го ловке, приговаривая: «Хорошие вы мои, какие же вы у меня хорошие», и слезы ручьем лились по его лицу.

Потом он достал Галин детский мешочек, с которым уходил на войну, и стал доставать из него гостинцы, то, что дали ему в госпитале на дорогу: черные суха ри, твердое печенье, конфеты-подушечки, слипшиеся в сладкий комок. Ничего не было вкуснее этих фрон товых папиных гостинцев!

А Нюра глядела на него так, словно все не могла поверить, что он, в самом деле, приехал, ее Вася, их дорогой папа, и не могла остановить слез. Это был са мый радостный для них день за всю войну.

Первые выстуПления Василию Ивановичу как фронтовику выделили комнатку в доме у вдовы священника, Таня пошла в школу. Рядом со школой был рынок, на котором по воскресеньям продавали сено, молоко и овощи. А еще на рынке возле ларька, который ничем не торгует, сидел инвалид на коляске и пел песни. Чаще всего пел одну:

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили и началася война». Таня долго думала, как же сказать инвалиду, что надо петь: «Киев бомбили, нам объявили, что началася война». А то ведь получается, будто сначала объявили про войну, а потом она уж и началась. Просто так к инвалиду подходить неудобно, надо подать ему мелочь, а мелочи нет. Тогда она решила подать ему свой школьный завтрак, кото рый выдавали детям на большой перемене. Завернула свой кусок картофельной запеканки в промокашку и пошла к инвалиду. Отдала ему запеканку и стала объ яснять, как надо петь. «Повтори, не понял», — удивил ся он. Она опять стала объяснять. На следующий день, увидев Танюшу, идущую из школу, он громко запел — правильно! Потом поманил ее к себе рукой, а когда по дошла, протянул картофелину и соленый огурец.

— Ешь, дочка, тебе расти надо, а нам со старухой хватает. Отец-то, небось, на фронте?

— Недавно пришел.

— Раненый?

— Да, в ногу.

— Работает?

— Нет еще. Нога сильно болит.

— Пьет?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, так не бывает, — удивился инвалид.

Сам он пил. По воскресеньям, когда бывал боль шой базар, он всегда напивался, так что его старуха увозила его домой, таща тележку с ним на веревочке.

Пил инвалид горькую, пил сильно — тяжело не пить, оставшись обрубком на тележке, — но вот доброты и совести не пропил.

А в школе самым прекрасным для Тани были сти хи, которые читала Валентина Васильевна, ее первая учительница. Стихи были военные, про мальчика, сына артиллериста, которого растили двое мужчин, двое военных — отец и друг отца. Мальчик вырос и тоже стал артиллеристом, как они. А во время войны он в тылу у немцев вызвал огонь на себя.

Радио час молчало, Потом раздался сигнал:

«Молчал. Оглушило взрывом.

Бейте, как я сказал.

Я верю, свои снаряды Не могут тронуть меня…» Эти стихи запомнились сразу, и скоро она уже знала всю поэму наизусть. И так читала, что ее стали приглашать декламировать эти стихи на уроки лите ратуры в старшие классы. А потом даже в педагоги ческий техникум — единственное учебное заведение в Данилове, где она стояла первый в своей жизни раз на настоящей сцене. Она — артистка! И не имеет зна чение, что в зале холодно, что она стоит в пальто и ва ленках. Главное, как ее слушают, как ей, маленькой, ап лодируют большие, даже взрослые люди!

Еще в даниловском Доме пионеров Таня зани малась в танцевальном кружке, которым руководи ла эвакуированная из Москвы преподавательница.

В холодном зале, без музыки, на счет «раз, два, три», держась за спинки стульев, которые заменяли им «станок», девочки в валенках пытались приседать и делать «книксены». Ведь скоро им предстояло высту пать на «большой сцене» в Доме культуры железнодо рожников, исполняя «танец снежинок». Они танцева ли в марлевых платьицах и тапочках, взрослые уста лые мужчины и женщины дружно им аплодировали, а потом, во втором отделении, Таня опять читала во енные стихи:

Крест-накрест белые полоски На окнах съежившихся хат.

Родные тонкие березки Тревожно смотрят на закат, И юноша в одежде рваной Повешен на кривой сосне, И чей-то грубый, иностранный, Нерусский говор вдалеке… «Война формировала нас жестко, быстро и безжа лостно, — написала потом Татьяна Доронина в своей книге. — Она учила нас ценить все, что казалось пре жде таким естественным — спокойное небо над голо вой, отца и мать, кусок хлеба, теплую одежду… В дни войны чудо настоящей литературы начинало раскры ваться так, как оно должно раскрываться, — праздни ком, познанием прекрасного, откровением…» Татьяна Васильевна на всю жизнь осталась благо дарна скромной сельской учительнице, которая в су ровые военные годы сумела донести до маленьких, го лодных и холодных ребятишек это чудо, эту великую силу поэтического слова. Она читала им Симонова, Твардовского, Алигер и других прекрасных поэтов во енной поры, чтобы они поняли, почувствовали и по любили поэзию, чтобы услышали звучащую в стихах боль и любовь к Родине, переживавшей страшные ис пытания, прониклись величием подвига простых лю дей, жертвовавших жизнями во имя спасения стра ны. Именно с тех пор Татьяна Доронина полюбила по эзию. Позднее она открыла для себя Есенина, который стал ее любимым поэтом, Блока, Ахматову, Цветаеву, поэтов Серебряного века.

Когда несколько лет тому назад Дом актера при гласил Доронину провести творческий вечер, она по трясла зрительный зал чтением стихов. Как писала потом пресса, «нещадная растрата актерской энергии возвратила сидящих в зале к временам, когда русский театр не баловался «фокусами авангардизма» и пус тотой бессмысленной игры, а воодушевлял зрителей.

Читая Марину Цветаеву, Доронина обнажала страст ность и жесткий сарказм гениального поэта. Чтение стихов — яростно-декламационное — звучало как чтение трагических монологов, музыка гнева и обна жения души несла драматическое переживание сего дняшнего времени».

Что ж, скажем спасибо простой школьной учи тельнице, которая в те трудные военные годы учи ла детей не только читать и писать, но и чувствовать прекрасное, а еще учила их быть сопричастными жиз ни своей страны, ее бедам и радостям.

Это чувство сопричастности мы потом потеряли.

Сумеем ли найти вновь? Сумеем ли вновь стать стра ной, а не сообществом отдельных индивидов? Ну, а если не сумеем… Все испытав, мы знаем сами, Что в дни психических атак Сердца, не занятые нами, Немедленно займет наш враг.

Может быть, эти строки Василия Федорова уже отражают нашу нынешнюю реальность? Но для того и работает сегодня Татьяна Доронина, для того и су ществует ее театр, чтобы такая реальность не востор жествовала.

Домой, в ленинграД!

Наконец страшная война подошла к своему кон цу. Нога у Василия Ивановича зажила, насколько это было возможно, и он уехал в Ленинград. Нюра с де вочками остались в Данилове ждать от него вызо ва. Подросшая Таня каждый день заходила на почту и спрашивала у усталой почтальонши, не пришло ли уже Дорониным драгоценное письмо из Ленинграда.

Почтальонша просматривала тонкую пачку писем и отвечала: «Нет, ни пришло — ни ценного, ни драго ценного».

Но письмо, долго ли, коротко ли, все же при шло. «Вакуированные» стали собираться домой.

Провожать Нюру с Таней и Галей пришли на вокзал обе Лизаветы — бабушка и тетя Лиза. Бабушка стояла, как всегда, молчаливая, только мелкие слезинки безос тановочно лились из здорового глаза. Может быть, она чувствовала, что видит свою младшую дочку и внучек последний раз? Она умерла через три года, Нюра, по лучившая от тети Лизы телеграмму, не успела прие хать до похорон. Но ничего этого не могли знать то гда ни Нюра, ни девочки, они торопили время, всей душой стремясь домой, в Ленинград, по которому они так соскучились. Наконец поезд тронулся, и тут все трое, бабушка, Нюра и тетя Лиза вдруг громко заго лосили, словно предчувствуя и долгую разлуку, и бу дущую смерть матери. В вагоне Нюра, не раздеваясь, легла на вагонную полку, отвернулась к стенке и про лежала так до самой Вологды.

А в Вологде была пересадка. Со всеми узлами и чемоданами надо было бежать на другой перрон, бе жали по путям и не сразу поняли, что люди на пер роне что-то им кричат. Только когда солдат с косты лем, сев на край перрона, выставил перед ними этот костыль, они оглянулись и увидели, что за ними идет, догоняя их, паровоз.

— Бросайте узлы, хватайтесь за костыль, — закри чала Нюра.

Но двинуться было невозможно — девчонки за стыли от ужаса, глядя на приближающийся поезд.

Крича и плача, мать стала подсаживать их на плат форму солдату, тот, схватив Таню за узлы и руга ясь теми словами, которыми никогда не ругался их отец, все же сумел ее поднять. Нюра кое-как втолк нула рядом Галю. А поезд остановился. Совсем рядом.

И машинист в гневе тоже кричал им те слова, кото рые никогда не произносил Василий Иванович. Он со скочил с паровоза, схватил Нюрины узлы, забросил их на перрон, подсадил ее рядом с девчонками и ска зал, успокаиваясь: «Вакуированные они и есть вакуи рованные». Дескать, что с них, Богом и жизнью оби женных, можно спрашивать. Ну и ладно, главное, что спаслись.

Любимый, так долго снившийся им, так зримо представавший в мечтах прекрасный город встретил их руинами после страшных бомбежек, ужаса кото рых они и не представляли в своем тихом далеком Данилове, заборами, огородившими эти руины и свал ки, и забитыми фанерой окнами. Фанерой были за биты окна и в их когда-то такой красивой и уютной комнате, Василий Иванович не успел к их приезду все стекла вставить и навести уют. Грязные обои клочь ями свисали со стен, пол был черным от грязи, по толок — от копоти. Но это все было поправимо, все было уже не страшно — главное, они были все вместе и живы. Такое совсем не частое в те времена счастье!

Определяться в школу Танюшу повел Василий Иванович, гордо зажав в руке ее табель с одними пятерками и характеристику, в которой было напи сано, какая Таня активная общественница и какая восприимчивая к искусству. Но на директора шко лы, толстую и как будто обиженную на что-то жен щину эти документы никакого впечатления не про извели, вердикт ее был суров и несправедлив: ос тавить Таню Доронину на второй год в четвертом классе. Напрасно пытался Василий Иванович ей до казать, что Таня развитая и даже талантливая девоч ка и потому совсем не надо ей сидеть два года в од ном классе. «У нас тут ленинградская школа, а не да ниловская, — гордо отвечала директор, — у нас язык нужен». Язык, конечно, совсем добил папу с дочкой.

«А разве у всех язык? — уже безнадежно спросил он.

«У всех», — сурово отрезала директор.

Домой они пришли со стыдливо опущенными гла зами, а мама чуть ли не в первый раз в жизни устрои ла мужу скандал.

— Мы одни эвакуированные, что ли, были? — вы говаривала она мужу. — Почти весь город был в эва куации. И что, у всех детей на второй год оставили?

Нет, потому что у других отцы как отцы, поди, не с пустыми руками пошли.

Василий Иванович не знал, куда и деваться от стыда, но все же выговорил:

— Я, знаете, человек честный, я такими вещами не занимаюсь.

— Вот и сидишь без стекол со своей честно стью, — не уступила ему Нюра.

— Ты, Нюра, его не ругай, — увещевала ее на кух не тетя Ксеня. — Уж больно он человек-то хороший.

Уж такой он уродился, что тут поделаешь.

Так хорошо это или плохо, что таким папа уро дился, и жалеет его или хвалит тетя Ксеня? — никак не могла понять Таня. Только много лет спустя она поймет, что быть хорошим и честным человеком всего труднее на этом свете, а потому хороших людей надо и уважать, и жалеть. И оберегать, если возможно.

Ну, а школа была как школа, Таня сидела на по следней парте и читала разные интересные книжки, закрывшись от учительницы крышкой парты. Читала «Овод», вся погрузившись в книгу, потеряв чувство времени и реальности, забыв и о школе, и об учитель нице, которая объясняет что-то неинтересное. Все ин тересное не здесь, интересное в книжках, во Дворце пионеров, куда она ходила в кружок французского, кружок по пению, ботанический кружок и в самый любимый — кружок художественного слова. Им руко водил настоящий артист Иван Федорович Музылев, он слушал и разбирал, что хорошо было в чтении, а что неверно. Однажды на занятия пришла старшая груп па со своим педагогом Кастальской, и Таня услышала, как она сказала девочке, очень красивой и талантли вой, которая, на Танин взгляд, так прекрасно, эмоцио нально, упоительно читала Блока: «Что же ты так кри чишь? Это же Блок, его понимать надо, а не выкрики вать». Таня была поражена, ей ведь так понравилось чтение красивой девочки… А потом, она ведь тоже, ка жется, выкрикивала: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой!» «А Лермонтова можно вы крикивать? — робко спросила она. «Выкрикивать ни кого нельзя, — ответила Кастальская. — Стихи долж ны будить эмоции, должна быть мысль, верно доне сенное слово, а не истерика».

Эти слова Таня тоже запомнила на всю жизнь.

Блок поразил Танюшу музыкой своих стихов. Она взяла в библиотеке томик его стихов и начала читать, стараясь не выкрикивать, но все-таки декламировать громко и выразительно: «Да, скифы мы, да, азиаты мы — с раскосыми и жадными очами!» Стихи были непонятны, но красивы необыкновенно. Особенно нравилось: «Мы улыбнемся вам своею азиатской ро жей». Эту строчку хотелось повторять и повторять… А на другой день соседка спросила ее: «Это что ты вчера весь вечер кричала? Уж так надрывалась, у меня даже голова разболелась». Вот это был сюрприз, а она то так старалась не выкрикивать, а произносить про никновенно, со смыслом… Вот бездарность. Но сосед ке сказала: «Нам так в школе велели».

Зато уж петь ей никто не запрещал. И она пела и пела, весь репертуар Шульженко, все военные пес ни, все русские, все романсы, которые знала. Пока вы мывала всю огромную квартиру, когда приходила их очередь убирать, пропевала все по два раза. Соседи улыбались, даже хвалили. Только одна новая сосед ка сказала: «Пропоешь счастье-то. Не пой так мно го». Неужто она была права? Только, вот беда, не петь Таня не могла.

Тем более что папа с мамой купили ей гита ру. Однажды в выходные они, празднично нарядив шиеся, как наряжались в гости, ушли из дома, а вер нувшись, с радостными лицами развернули большой сверток. В нем была золотистая, солнечного цвета, с серебряными струнами, с изысканной маленькой го ловкой красавица-гитара. «Продавец нам сказал, что для девочки лучше гитара, гармошку нам не посове товали», — объяснил Василий Иванович. Какой был умница этот продавец! С тех пор с гитарой Таня не расставалась.

А Галя, ее старшая сестра, тем временем стала со всем взрослой. Она уже училась в техникуме, была, как и в детстве, очень красивой, ее часто пригла шали в кино и в театры, и папа с мамой ее отпус кали. Вернувшись, она рассказывала Тане, какой чу десный фильм она смотрела. «Представляешь, по Островскому. Играли такие артисты замечательные:

Ливанов, Тарасова… Дружников — совсем молодой актер, он играл Незнамова. Такой красавец необык новенный, так он мне понравился». Потом Таня тоже смотрела этот фильм, смотрела во всех кинотеатрах, где показывали «Без вины виноватые», и соглашалась с Галей. Время забывалось, время отходило на вто рой план, и оставалось только чудо искусства, толь ко драма вневременная, только чувства вечные. Это чудо не исчезло и много лет спустя, когда, уже сама став актрисой, она снова смотрела этот старый фильм.

И еще раз убеждалась, что настоящее искусство не стареет, не может постареть, время над ним не власт но. А Дружников стал ее кумиром и первой девичьей любовью — заочной, разумеется.

ЧуДо искусства.

Первые усПехи Она знала, что недостойна этого чуда, что им мо гут владеть, соприкасаться с ним только избранные.

Ливанов, Тарасова, Дружников, Ладынина, Орлова, Черкасов, Симонов, Бабочкин, Чирков — прекрасные, гениальные, любимые артисты ее детства, те, чьи фо тографии они, юные девушки послевоенных лет, бе режно собирали и хранили. Она не могла представить себя рядом с ними, но это желание было выше нее, пятнадцатилетней школьницы Тани Дорониной из со всем простой, не театральной семьи.

Она стояла перед тяжелой дверью Дворца ис кусств на Невском и все не могла решиться ее от крыть. И все же открыла. Встала в длинную очередь.

Записалась. Теперь надо было сидеть и ждать, когда вызовут. Ее вызовут, она прочитает, исполнит, ей ска жут, что она не годится, что у нее нет артистических способностей и таланта, и тогда можно будет жить спокойно. Или… не жить.

«Ты первый раз?» — спрашивает ее красивый па рень. «Да, первый». Знал бы он, что ей только пятна дцать. Но вот называют ее фамилию. Надо идти.

За большим столом сидит Массальский, рядом с ним еще три человека.

— Что будете читать?

— Отрывок из «Мертвых душ».

— Опять «тройка»?

— Да.

— Ну, что ж, читайте.

Она читала, каждую секунду ожидая, что сейчас ее прервут, скажут: «Спасибо», и это будет означать:

«Вы никуда не годитесь». Но не прерывают, слушают.

— Что еще?

— Лермонтов. «Демон».

— Читайте.

Как же легко, оказывается, читать стихи по срав нению с прозой, они сами рвутся из души, а голос ка кой-то чужой, непохожий и… громкий. Господи, это же она опять кричит, она не доносит мысль, это же истерика!

— Почему вы замолчали? Продолжайте.

Это Массальский. Но она молчит.

— Ну, хорошо, идите.

Вот и все. Она выходит, не чувствуя ног, не чув ствуя себя.

— Спасибо сказали? — спрашивает ее все тот же красивый парень.

— Нет.

— Басню спрашивали?

— Нет.

Он смотрит сочувственно. С ней все ясно. Ну, лад но, так и должно было быть. Но она почему-то не ухо дит, оставаясь ждать списков тех счастливцев, которые прошли на второй тур. Три часа Таня сидела на подо коннике и смотрела на тех, кто поступает. Все они та кие красивые, умные, наверно, талантливые. В общем, достойные быть принятыми в Школу-студию МХАТ.

А она? Что она тут ждет? Даже отрывок не могла по добрать пооригинальнее. Дура, дура недоразвитая.

Вот наконец открывается дверь. Выходит девушка с листом бумаги. «Я сейчас прочту фамилии тех, кто прошел, а потом повешу список». В холле наступает мертвая тишина, девушка читает фамилии, а у Тани в голове начинается гул, она ничего не слышит, перед глазами туман.

— Как твоя фамилия? — спрашивает ее пышново лосая девушка с огромными русалочьими глазами.

— Доронина.

— А моя Попова. Марина Попова. Мы прошли.

Прошли Доронина с Поповой, тот красавец, ко торый все приставал к Тане с вопросами, маленький, необыкновенно обаятельный парень по имени Леня Харитонов и еще несколько человек.

Потом был второй тур, на котором народу было уже гораздо меньше, поэтому все участники зна ли друг друга в лицо. На третий тур прошли совсем немногие, но Таня с Мариной прошли, как и Леня Харитонов, и тот красивый парень. Теперь им пред стояло ехать в Москву сдать еще один, последний тур, сдать общеобразовательные предметы и только по сле этого стать студентами. Они ехали с Мариной в Москву самым медленным поездом. Места были сидя чие, самые дешевые. Правда, от волнения, страха, не терпения и ожидания невиданного счастья спать они все равно не могли. На каждом полустанке девушки выходили из вагона подышать ночной свежестью, по любоваться звездами, и Марина читала Маяковского:

«Запретить совсем бы ночи-негодяйке выпускать из пасти столько звездных жал». С тех пор это стало и Таниной привычкой — реагировать на происходящее, оценивать события чужими яркими строчками, хоть любимой Ахматовой, хоть какими-то другими. «Взоры огненней огня и усмешки Леля. Не обманывай меня, первое апреля». Впрочем, это привычка многих пред ставителей актерского цеха.

В Москве их поселили в маленькой шестой студии в конце коридора с двумя другими иногородними де вочками. Был еще один тур, но общий. Таня прошла и его, а вот Марина нет. Сдала Таня и общеобразо вательные предметы. Теперь надо было признаваться, что аттестата у нее пока еще нет. Как она упрашива ла ректора Вениамина Захаровича Радомысленского взять ее, как умоляла! Обещала сдать все предметы за среднюю школу экстерном, заниматься круглые сутки… Он был неумолим: «Окончишь школу, по том приходи сразу на второй тур. Не плачь». «Ну то гда возьмите Марину Попову на мое место, оно ведь освобождается». Нет, не взяли и Марину. Пришлось возвращаться домой, в Ленинград. Денег у них еле еле хватило на билеты. Снова сидели без сна, и снова Марина читала:

В синюю высь звонко Глядела она, скуля, А месяц скользил тонкий И скрылся за холм в полях.

Таня продолжала:

И глухо, как от подачки, Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег.

И сами себе они казались похожими на эту бед ную, никому не нужную есенинскую собаку. Потом они читали другие стихи, потому что стихи помога ли, захватывали и напитывали чужими эмоциями, утешали.

Дома, в Ленинграде Марина познакомила Таню со своей подругой Катей, тоже помешанной на актерст ве, на театре, на мечте стать актрисой. Та была стар ше, она уже училась в инязе, много читала, много зна ла. Мама у Кати была библиотекарем, и дома у них было много хороших книг. «Ты знаешь, — рассказыва ла ей Катя, — у мамы в молодости были очень краси вые глаза, необыкновенного фиалкового цвета. В нее был немножко влюблен сам Маяковский, вот эту кни гу он ей подарил, видишь надпись?» Да, была надпись, был бесценный автограф Маяковского. Катя многому научила Таню. Вместе они стали заниматься в театральной студии Дома культуры, которой руководил артист Театра име ни Комиссаржевской Федор Михайлович Никитин.

Никитин много снимался в кино, много играл в те атре, но и к студии относился серьезно, считая ее от ветственным и важным для себя делом.

«Моя задача — объяснить вам, дать почувствовать всю ответственность профессии «актер», — сказал он им на первом занятии. — В ней неразрывность чело веческих, гражданских и профессиональных качеств».

Эти слова Таня записала в свою тетрадь. А потом Никитин попросил их взять сцены из пьес, которые им больше всего нравятся, и подготовить их. Через два месяца он назначил показ, после которого он от берет участников на роли в новом спектакле.

Таня с Катей долго решали, что же взять, ка кую пьесу выбрать. Наконец остановились на чехов ском «Дяде Ване». Катя играла Соню, а Таня — Елену Андреевну, репетировали каждый день, стараясь най ти ту плавность и мягкость речи, которая была свой ственна «дамам иных времен». Так Катя определила их художественную задачу.

«Он лечит, сажает лес, у него такой нежный го лос», — говорит Катя, говорит так, будто представля ет себе Володю, парня, в которого она влюблена и ко торый Тане совсем не нравится, потому что кажется надменным и развращенным. «Не в лесе, не в меди цине дело. Милая моя, это талант», — отвечает Таня чеховскими словами и тоже представляет себе… ко нечно же, Дружникова, свою первую заочную влюб ленность. Отрывок их смотрели хорошо, они понра вились, Федор Михайлович их похвалил: «Вот тот случай, когда костюмы не мешают, когда они необхо димы». (Катя с Таней играли в костюмах, взятых на прокат в Театре имени Комиссаржевской).

арсюшка.

странности любви Галя, Танина старшая сестра, уже несколько лет как вышла замуж за Игоря, красивого курсанта воен но-медицинской академии и после ее окончания уеха ла вместе с ним на Дальний Восток. Еще в Ленинграде у них родился сын, маленькая розовая кроха с огром ными синими, как у Василия Ивановича, глазами, ко торого назвали по предложению Тани Арсением. Она тогда увлекалась Лермонтовым, главного героя его поэмы «Боярин Орша» звали Арсением. Красивое имя. И мальчик был красивый, Таня полюбила его сразу. И вот теперь Игорь привез Арсюшку к ним, в Ленинград, поправляться, потому что на Дальнем Востоке не хватало витаминов. Когда его раскутали, он встал посреди комнаты — беленький, хорошень кий, необыкновенно милый. Только ножки почему-то были колесом. «Что же вы его не пеленали? — спро сила Нюра. — Ножки надо было туго пеленать». «Мы пеленали, — виновато сказал Игорь. — Это от нехват ки витаминов».

Надо поправлять, решили родители, в песочек горячий надо ножки закапывать, песочек выпра вит.

В семье началась новая жизнь. Утром с Арсюшей сидела мама, которая теперь работала билетершей в ДК имени Капранова и уходила на работу во второй половине дня. Потом приходила из школы Таня, бе жала за детским питанием, потом сидела с племянни ком. Василий Иванович устроился на работу в сана торий в Репино, чтобы летом у Арсюши был песочек.

Таня племянника обожала, ее переполняла нежность к нему, такому маленькому, слабому, тихому, совсем некапризному. Не любил он одного — оставаться один в комнате. И когда Таня уходила на кухню го товить ему кашку, он приоткрывал дверь и заводил:

«Приходи скорее, приходи скорее, приходи скорее».

Но стоило ей вернуться, он тут же спокойно возвра щался к дивану, к своим игрушкам, и продолжал иг рать как ни в чем не бывало. Особенно ему нрави лось смотреть книжки, неторопливо переворачивая страницы, будто читая. Она брала его на руки, тако го легонького, худенького, так доверчиво льнущего к ней. «Да не таскай ты его все время на руках, — сер дилась мама, — ведь набалуешь». Но у нее по-друго му не получалось. Из-за Арсюшки пришлось забро сить даже театральную студию, но разве можно на него из-за этого сердиться? Она и на улице его не от пускала от себя ни на шаг, чуть что снова подхваты вая на руки.

Катя приходила по воскресеньям и рассказывала, что происходит в студии.

— Федор Михайлович спрашивает про меня? — интересовалась Таня.

— Спрашивает, конечно.

— А что ты ему говоришь?

— Говорю, что ты роль учишь, — успокаивала Катя.

Потом она вдруг спросила:

— Ты будешь рожать, когда замуж выйдешь?

— Нет. Думаю, что нет. Понимаешь, я очень бо юсь за Арсюшку, когда я с ним, я вся на нем сосредо тачиваюсь. Наверно, так же будет и со своим ребен ком. А если меня примут в студию, то ведь больше ни на что времени не останется.

Вот так маленький Арсюшка определил Танину судьбу. Она поняла, что две огромные любви в ее серд це не могут уместиться. Они его просто разорвут. Там может быть только одна пламенная страсть. Или те атр, или ребенок.

— А жаль, — сказала Катя. — Тебе идет с ребенком.

— Ты лучше расскажи, как у тебя с Володей.

— По-моему, ему нравится другой тип женщин, — грустнеет Катя. — А знаешь, у него отец работает в са натории в Репино. Может, в том, где твой отец.

Летом Танюша с племянником уехали к Василию Ивановичу в Репино, жили рядом с морем, Арсюшку сажали в теплый песочек. В том же доме, на первом этаже с отцом и бабушкой жил и Володя, Катин па рень. Его отец в самом деле работал главврачом в том же санатории, что и Василий Иванович. Катя тоже приехала, сняла комнату неподалеку и каждый день приходила к Тане в гости — красивая, загорелая, в ярком сарафане. Но, увы, постулат о справедливо сти жизни имеет, как известно, множество исключе ний. С милой, умной, прелестной Катей она обошлась сурово. Володя ее не замечал. Зато стал вдруг заме чать Таню. Однажды вечером, когда она возвращалась с моря, он вдруг остановил ее, взял ее руки в свои и сказал: «А ведь я тебе нравлюсь». И она — вот позор и ужас! — почувствовала, что он прав, она к нему не равнодушна, и ей хочется, чтобы он держал ее руки долго-долго. Она отняла руки и стала подниматься по лестнице к дому. А он сказал вслед: «До завтра». Жить с такой подлостью в душе было невозможно, и она, сказав родителям, что ей нужно покупать учебники, уехала в Ленинград. Володя не оставлял ее своим вни манием и в Ленинграде, приходил к ним домой, ждал ее у школы. Таня немела и терялась в его присутствии, и все же была счастлива. Кате она все честно расска зала, и та, мудрая уже в те свои юные годы, не обиде лась, не назвала ее подлой предательницей, а ответи ла по привычке стихами:

Когда умру, не станет он грустить.

Не крикнет, обезумевши: «Воскресни!» Катина судьба сложилась несчастливо. Она закон чила иняз, хорошо знала испанский и английский, пере водила рассказы Хемингуэя и Фитцджеральда. Вышла замуж, родила сына, потом разошлась. Полюбила дру гого, у которого имелась давняя связь на стороне, и он умудрялся быть и здесь, и там. В конце концов одна жды она, попросив сына, к которому пришли друзья, ее не будить, ушла в свою комнату и приняла очень большую дозу снотворного. Слишком большую. Это произошло двадцать лет спустя после того лета, но вина перед Катей почему-то навсегда осталась в серд це. И еще строчки Ахматовой, каждый раз всплываю щие в памяти при воспоминании о Кате:

Ни гранит, ни плакучая ива Прах легчайший не осенят, Только ветры морские с залива, Чтоб оплакать его, прилетят...

Первые раДости, Первые горести Но до этого страшного события было еще много лет. А тогда Тане было всего лишь семнадцать, она учи лась в десятом классе, страдала по поводу своего по зорного, предательского увлечения Володей, была по этому же поводу счастлива, сидела в библиотеках, го товясь к будущим экзаменам на аттестат зрелости, вы краивала время на репетиции в театральной студии Никитина, пыталась заниматься гитарой и пением и читала стихи на всех школьных вечерах. Выучила от рывок из «Молодой гвардии», чтением которого ее ко гда-то, при поступлении в школу-студию МХАТ, пора зила Марина Попова, и от школы была направлена с ним на общегородской конкурс. На это замечательное мероприятие она решила одеться по-взрослому: в ма мино платье, которое, правда, было немножко велико, но только немножко, первый раз в жизни надела туфли на высоких каблуках, по-взрослому, валиком уложила волосы и поразилась — какая же интересная, даже кра сивая девушка смотрела на нее из зеркала! Такой было ничего не страшно, даже общегородской конкурс.

Среди членов комиссии сидела Кастальская, се дая, строгая, неулыбчивая — та самая, что когда-то в кружке художественного слова учила их «доносить до слушателей мысль», а не выкрикивать стихи, «не уст раивать истерику». Но нельзя же о героях читать спо койно! Должно же чувствоваться, как она перед ними преклоняется, как восхищается их подвигом, какую боль ощущает за них, таких же юных, но не дожив ших до победы, отдавших за нее свои жизни! И пусть Кастальская считает, что это неправильно, Таня не мо жет читать иначе.

Когда она закончила отрывок, у людей были по трясенные, изменившиеся лица, кто-то плакал. К Тане подошла пионервожатая их школы, тоже с заплакан ными глазами: «Никогда еще ты так не читала, — ска зала она. — Слышала бы ты, что они, члены комиссии, про тебя говорили, даже не поверишь».

Таня стала победительницей конкурса. Правда, ко гда пришла пора идти получать грамоту, учительница литературы посоветовала: «Оденься как всегда, как в школу ходишь. А то лицо у тебя еще детское, а при ческа и платье взрослые, как-то не подходит». Вот это да! А Таня была уверена, что именно мамино «взрос лое» платье и туфли на каблуках помогли ей одержать ту победу. А теперь оказывается, что лицо у нее дет ское. Вообще-то в самом деле лицо какое-то глупое — круглое, румяное, радостное непонятно почему. Надо с ним что-то делать. Может, думать о чем-то серьез ном? Тогда, наверно, выражение будет другое, умное?

Стала тренироваться перед зеркалом. Да, вот так уже лучше, особенно, если бровь чуть приподнять и смот реть вдаль. И никаких улыбок. Теперь надо трениро ваться. В качестве собеседника — все тот же Арсюшка.

Горячий песочек на Репинском пляже ему помог, нож ки у него теперь стали стройненькие, прямые, и сам он окреп и поправился.

— Арик, хочешь, я тебе почитаю.

Арсюшка быстренько достает сказки Пушкина.

Таня начала: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…» — Тата, — тут же перебивает ее Арсюшка, — ты лучше как вчера почитай.

— Почему? — удивилась она.

— Мне страшно, — простодушно признался Арсюшка.

Вот так сюрприз! Ну и актриса! Танюша еще раз подошла к зеркалу, приподняла бровь и, глядя вдаль, произнесла, почти не разжимая рта: «Моя фамилия Доронина».

— Не надо, Тата, не надо так! — закричал Ар сюшка.

Ну и ну! «Я полная бездарность», — сокрушенно поняла она.

Но это еще были цветочки. Вечером и Василий Иванович за ужином вдруг спросил:

— Таня, у тебя что, зубы болят?

— Нет.

— Ты, может, расстроена чем-то?

— Да нет, ничем не расстроена.

— Нюра, — сказал Василий Иванович озабочен но, — может, тебе отпуск за свой счет взять? Татка прямо на себя не похожа.

Знал бы он, как убивает такими словами свою доч ку! Она-то старалась изо всех сил сделать себе «зна чительное», серьезное лицо, но только напугала всех до смерти. Как же она роли играть будет, если люди ее измененного лица так пугаются? Значит, ничего у ней не получится, никакой актрисы из нее не выйдет.

На следующий день, в воскресенье, родители о чем-то долго шушукались на кухне, а потом оделись по-праздничному и ушли. «Танечка, мы скоро, — ухо дя, сказала мама, погладив ее, как маленькую или больную, по ручке.

А через час раздался громкий, длинный звонок в дверь. Таня бросилась открывать — так звонят, когда что-то случилось. За дверью стояли счастливые, уста лые родители, Василий Иванович держал за руль но венький сверкающий велосипед — ослепительно крас ного цвета, с радужной шелковой сеткой на заднем колесе, чтобы платье не попало, не запуталось меж ду спицами.

— Повезло нам, — рассказывала Нюра. — Пришли мы в универмаг и говорим, что нам нужен велосипед для девочки. Продавец спрашивает: «Сколько лет де вочке?» «Восемнадцать», — отвечаем. Он тогда гово рит: «Вашей девочке нужен уже взрослый велосипед, нам как раз сегодня женские велосипеды завезли».

Мы глядим: красота-то какая. Вот повезло, так повез ло. Настоящая вещь».

Кто был тогда счастливее, «девочка» или ее роди тели, трудно сказать. Василий Иванович сидел на ди ване с маленьким Арсюшкой на руках, они переводи ли одинаковые радостные синие глаза с велосипеда на Танюшу, и на лицах у обоих было полное блаженство.

А мама вечером объясняла тете Ксене:

— Ведь бедная девчонка света белого не видит.

И с ребенком сидит, и школа у нее, и кружки разные.

Я вчера смотрю, а у нее лицо перекошено. И отец за метил, говорит: «Замучили мы девчонку, на себя не похожа, надо ее хоть чем-нибудь порадовать».

Милые, золотые родители. Всю жизнь вспомина ет их Татьяна Васильевна с теплой грустью, всю жизнь ощущает, как и после смерти светлыми ангелами ох раняют они ее от жизненных невзгод и несчастий — как в детстве, когда были молодыми и сильными.

Правда, не всегда и не от всего они могли ее убе речь. От школьных неприятностей, например, огра дить были не в силах. Но тут, наверно, она сама была виновата. Неинтересна была ей школа, не интересным казалось все, что не имело отношения к будущей про фессии. Конечно, это не могло не отразиться и на от ношениях с одноклассницами. У нее ведь и подру ги были не из школы. Однажды классная руководи тельница устроила собрание на тему: «Какой должна быть идеальная ученица?» Провела беседу. А под ко нец спросила, какие у школьниц есть пожелания и претензии друг к другу.

И получилось, что все претензии были к Дорониной. Она читает на уроках, она мало общает ся с другими. А одна из одноклассниц — девчонка, ко торая курила и ругалась мерзкими словами, что в те времена (в отличие от сегодняшних, когда матом уже не ругаются — на нем разговаривают), считалось сви детельством полной распущенности и беспутства — даже заявила: «Я чувствую, что она меня не уважает.

Она ставит себя выше коллектива».

Девчонка смотрела на учительницу блудливы ми глазками, которые, однако, она умела, когда нуж но, делать «чистыми и невинными», и говорила «пра вильные» слова о «неколлективистке» Дорониной.

Происходящее казалось таким неправдоподобным, так походило на какой-то странный, сатирический спектакль, что «индивидуалистка» Доронина и вправ ду рассмеялась. Ей казалось, что сейчас и другие за смеются, и эта неправдоподобная комедия окончится.

Но никто не засмеялся. Учительница согласно кивала головой, и смельчака, посмевшего нарушить это уди вительное согласие педагога с испорченной дворовой девчонкой, не нашлось. Учительница проводила педа гогическое мероприятие, очевидно, оно проходило по тем правилам, которые были для таких мероприятий установлены. Как тут возражать?

Потом, через несколько лет, бывшие одноклассни цы рассказывали, что «дворовая девчонка» хвасталась, как она училась с Дорониной в одном классе и как они с ней весь класс «держали». Смешно.

И все же та «нехорошая девчонка» помогла Дорониной. Нет, не жизнь познать во всей ее слож ности и далеко не всегда присутствовавшей справед ливости. Она ей помогла… в творчестве. Когда че рез несколько лет Татьяну Доронину утвердили на главную роль в спектакле Ленинградского театра им.

Ленинского комсомола «Фабричная девчонка» и ее ге роиня оказалась в такой же ситуации, у нее было на что опираться.

в москву! в москву!

Но до театра, до «Фабричной девчонки» по име ни Женька надо было еще дорасти. А пока она гото вилась снова, уже по-настоящему, поступать в шко лу-студию МХАТ. Между прочим, родителям очень не нравился ее выбор, он казался им, простым людям, далеким от искусства, каким-то ненадежным, непо нятным. Федору Михайловичу Никитину, у которо го она занималась в театральном кружке, даже при шлось придти к ним домой и беседовать с Василием Ивановичем, убеждая его не препятствовать Таниному выбору, ее призванию. Убедил. Родители вроде бы ус покоились. Таня вместе с мамой пошли покупать «туа лет» для поступления.

— Белое платье ни к чему — раз надела и пове сила. Надо шерстяное, чтобы было и «на выход», и зимой одеть можно было, — рассуждала практичная Анна Ивановна.

— Мам, ну что ты, — разубеждала ее Таня, — вес на же, все придут в легких летних платьях, а я одна — в шерстяном!

— Ничего, мы светленькое выберем, только не маркое, вот это хорошее, серенькое.

Помогла продавщица.

— Ну что вы, гражданочка, это модель для пожи лых, а у вас молоденькая девочка.

Но Анна Ивановна не сдавалась, в результате все же выбрали по ее вкусу бежевый костюмчик, кото рый, по мнению Тани, совсем ей не шел и плохо сидел.

Туфли купили черные, потому что «черные ко всему идут, и к летнему, и к зимнему». Поэтому на экзаме не Таня стояла вполоборота к комиссии, выбрав бо лее выгодный, по ее мнению, ракурс. Несмотря на ус пешный опыт в прошлом, она снова смертельно боя лась членов комиссии, особенно одного, пожилого, которому, как ей казалось, она особенно не нрави лась. А он, как ей сказали другие абитуриенты, был самым главным, был учеником Станиславского, вместе с ним ставившим спектакли, и звали его Борис Ильич Вершилов. «Если здесь не завалит, то уж в Москве точно!» — была уверена она.

Здесь ее не «завалили», она прошла вместе еще с четырьмя поступающими. Теперь Москва! Что-то бу дет там? Мама, пряча глаза и вытирая слезы, собира ла чемодан: «У тети Маши поживешь, все не у чужих людей, все-таки свой человек». «А кем она нам прихо дится?» — спрашивала Таня. «Это со стороны твоей бабушки Лизаветы, твоя двоюродная тетка». «А зачем же ты мне лук кладешь? Зачем мне в Москве лук?» «Да как же ты без лука есть будешь?» — и снова сле зы на глазах, потому что никак мать не может себе представить, как ее маленькая дочка будет одна жить в большой незнакомой Москве, потому что ее одоле вают страх и беспокойство, потому что невыносима даже мысль о разлуке. А дочку Москва совсем не стра шила, страшно было только одно: не попасть в завет ную Школу-студию МХАТ. Тайком от мамы она все равно все сделала по-своему, выложив лук и тихонь ко положив в чемодан оставшееся от Гали старенькое, но нарядное платьице без рукавов. Оно для Москвы больше подходит, решила она.

Тетя Маша ее встретила приветливо, выскочив на площадку, запричитала таким знакомым еще по Данилову окающим волжским говорком: «Господи, Танюшка, какая же большая стала да хорошая, глад кая». И Таня сразу же почувствовала себя в столице как дома, Москва показалась ей тоже родной и теп лой, как и ярославская родня. Тетя Маша жила в кро хотной комнатке с одним окошком, но племянни це была искренне рада, ей хотелось хоть чем-то по мочь Нюриной дочке. Таня, по-прежнему чувствуя страх перед Вершиловым, которому она, как ей каза лось, не нравилась, решила сдавать экзамены не толь ко в Школу-студию МХАТ, но и во все остальные те атральные вузы. Сделала копии документов и носи лась по Москве, сдавая экзамены то тут, то там. Да, Никитин был безусловно прав, театр был ее призва нием, счастьем и смыслом ее жизни. И это понима ли, видели, чувствовали все педагоги, все комиссии.

Видимо, невозможно было не увидеть и не почувст вовать. Она прошла везде, но выбрала уже ставшую близкой Школу-студию МХАТ.

Как ни странно, но здесь прошли все отобранные на предыдущих турах ленинградцы, вместе с ней — пять человек, в том числе и красивый светловолосый мальчик с грузинской фамилией Басилашвили. Новый курс разделили на две группы — группу Массальского и группу Вершилова. В последнюю попала и Таня.

Когда она, счастливая оттого, что все наконец оста лось позади, что она поступила, сбегала с лестницы, Вершилов окликнул ее:

— Доронина, постойте. Вы не москвичка?

— Нет.

— Где будете жить?

— Пока у двоюродной тети.

— У двоюродной? — почему-то переспросил Вершилов.

— Да, — подтвердила Таня.

— Родители будут помогать?

— Будут немного, — смутилась она.

— Сколько? — продолжал сурово вопрошать он.

— Обещали пятнадцать в месяц.

— Сейчас деньги есть?

— Есть.

— Когда будет трудно с деньгами — скажете.

Стесняться не надо. Это принцип общий, от века иду щий — помогать. Вы поняли? Это между нами, знать никто не будет. Зимнее пальто у вас есть?

— Есть.

— Это хорошо. И вот еще что — не бойтесь. У вас все время очень испуганный вид. С самого начала.

— Я боялась, что вы меня не примете.

— Именно я? Почему?

— Потому что других вы слушали и улыбались, а когда я читала — никогда.

Он задумался, потом сказал:

— У вас большая возбудимость. Вы можете легко заплакать, легко рассмеяться. Вы постоянно краснее те и бледнеете. С этим трудно жить. Вам будет очень трудно, труднее, чем многим. Поэтому я так на вас смотрел. Мне было грустно. Но есть защита — рабо та. Работайте всегда, несмотря ни на что. И старайтесь меньше разговаривать, дипломат вы никакой, так что в основном слушайте и молчите. С вашей непосредст венностью разговаривать много не надо. Ну, идите.

И он стал подниматься по лестнице, большой, не много сутулый, с тяжелой поступью. А Таня осталась совершенно счастливая — лучший мхатовский педа гог, которого она так боялась, оказался таким хоро шим, умным, таким настоящим человеком! А его муд рым советом она пользуется всю жизнь, до сегодняш него дня. Да, работа — лучшая защита от обид, от боли, от несчастий и бед, это она теперь знает точ но. Знают и окружающие: хотите, чтобы у Дорониной было хорошее настроение — загружайте ее работой.

Впрочем, сегодня она загружает себя сама.

школа мхата Студия находилась в узком здании между МХАТом и большим домом, в котором, как говори ли, когда-то жил Собинов. Одну большую аудиторию в нем занимали «постановщики», четыре других — ак терский факультет. Маленькая, так называемая шес тая аудитория в конце коридора для групповых за нятий не годилась. Узкий переход в здание МХАТа был замурован всегда запертой дверью, и Вениамин Захарович Радомысленский, ректор Школы-студии, знакомя вновь поступивших студентов с внутренним распорядком студии, говорил об этой двери и о том, что за нею, понизив голос до шепота: «Друзья мои, это место — священно». Конечно же, священно — ведь здесь ходили Станиславский, Немирович-Данченко, Булгаков, ведь за этой дверью — великий МХАТ, луч ший театр на свете!

«Старое здание МХАТа согрето для меня дыхани ем, жизнью тех, кого я никогда не видела, но мне ка жется, что я их не только видела, но пребывала вме сте с ними и любила их, — напишет потом Татьяна Доронина в своей книге. — Когда я открывала тя желую железную дверь, ведущую на сцену, я стара лась делать это осторожно и бережно. Эту дверь от крывали Станиславский, Хмелев, Булгаков и еще, и еще многие неповторимые, прекрасные, с живой ду шой и пониманием своего «человеческого, граждан ского и профессионального долга. Они волновались, трепетали, боялись и радовались. Овации зрительно го зала были для них привычны и каждый раз «вно ве»… Для меня старое здание было не зданием «вооб ще», а единственным и единственно возможным ме стом, где всегда будет тот МХАТ, который «лучше всех театров в мире».

На всю жизнь Тане запомнилось первое занятие с Вершиловым. Он не любил много говорить «по пово ду», предпочитая сразу «брать быка за рога», и пото му начал с простого и конкретного задания: попросил студентов придумать маленький этюд на любую тему, желательно без слов, и показать его. Для некоторых это не представило затруднения. Например, Володя Поболь легко взял несуществующее весло, сел в несу ществующую лодку, легко взмахнул «веслом» и «по плыл» по несуществующей реке, любуясь несущест вующей рекой. Миша Козаков взял несуществующий стул, «снял с себя» несуществующий пиджак и стал долго и старательно его вешать на «спинку стула».

А вот у Тани ничего не получалось. Она что-то дол го перебирала руками, потом объяснила: «Это я цве ты на стол ставлю». «А, — сказал Борис Ильич, — те перь все понятно».

Сколько ни занимались этюдами, она так их и не освоила. Не придумывались темы, не получалось изо бразить то, что наконец придумала, каждый раз вы ходила с ужасом в центр аудитории и ждала толь ко одного — когда же Вершилов скажет: «Довольно».

Несуществующие предметы так и оставались для нее несуществующими. Легче стало, когда пошли этюды «на состояние». Почему-то они оказались понятнее, может быть, потому что тут уже требовалось «под ключать себя». Так, в одном из этюдов требовалось показать, как в больнице она ждет результата опера ции. Оперируют кого-то близкого, поэтому страшно.

Страшно так, что хочется метаться из угла в угол, но метаться нельзя, шуметь нельзя — это ведь больни ца. Можно только ждать и прислушиваться, пытаясь понять, что происходит за дверью операционной, что ждет ее в результате: радость или горе. Наконец от крывается дверь, и она ступает навстречу то ли сча стью, то ли отчаянью. Однажды на занятия по этюдам заглянул И.М. Раевский, руководитель курса. Увидев этот «больничный» этюд Дорониной, он долго молчал, потом сказал: «А это… серьезно».

А вот Вершилов ее не хвалил. Он вообще хвалил кого-либо редко. Когда ему что-то нравилось, учени ки угадывали это по выражению его лица: глаза у него становились влажными, он краснел и быстро доста вал платок.

Еще одним любимым педагогом всех студийцев был Александр Сергеевич Поль, преподаватель запад ной литературы. Он открывал дверь, большой тяже лый портфель летел по воздуху и плюхался на стол, педагог входил энергичным шагом, бросал веселый взгляд на студентов и говорил что-нибудь необыкно венное, словно продолжая только что сказанную фра зу: «То солнце, что зажгло мне грудь любовью, откры ло мне прекрасной правды лик!» И уже не требовалось рассказывать долго о вели чии гения Данте, об уникальности его «Божественной комедии», о том, что хотел сказать автор. Он подклю чал студентов к писателю и его произведениям эмо ционально, говоря о нем как о нашем современнике.

После его рассказа хотелось тут же бежать в библио теку, брать книгу и погружаться в нее, упиваться ею.

Поль заражал студентов своей одержимостью, своей любовью, своим преклонением перед гениями миро вой литературы. Он открывал перед будущими акте рами их красоту, глубину и неоднозначность и в то же время делал доступными пониманию.

На экзаменах он оценивал знание предмета тоже весьма своеобразно. Казалось, он оценивал не столь ко знание произведений, сколько любовь к литера туре, личное отношение к автору и его творениям.

Однажды Таня попросила его принять у нее экзамен досрочно, ей надо было раньше уехать в Ленинград.

— Когда вы сможете принять у меня экзамен? — спросила она у Александра Сергеевича после лекции.

— Сейчас, — ответил он. — Я иду в ГИТИС, вот по пути вы мне все и расскажете. Так какие переводы пьес Шекспира вы знаете?

— Кронеберга, Лозинского и Пастернака.

— Чьи предпочитаете?

— Пастернака.

— Почему же не Лозинского? — спросил Поль почти угрожающе.

Ну все, подумала она. Значит, ему больше нравит ся Лозинский. Но что же делать, не кривить же ду шой… — Мне кажется, что Пастернак грубее, менее ли ричен, чем Лозинский, и эта грубость ближе к эпохе и более похожа на Шекспира.

— Что значит «более похожа»? На ваш взгляд, это только похоже, но не Шекспир?

— К сожалению, — совсем скиснув и решив, что зачет ей не светит, отвечала поникшая студентка.

— Вы что, английский знаете?

— Нет.

— Так почему же вы это решили? От невежества?

— Интуитивно, — тихонько прошептала она. — И потом… я сравнивала переводы. В них… недоска занность.

— Прочтите для примера, — вдруг оживился пре подаватель.

И она стала читать. Сначала строчки в переводе Лозинского и Пастернака, потом сонеты в переводе Пастернака и Маршака, потом еще и еще. Они оста новились на углу улицы Герцена и Собиновского пе реулка и все никак не могли закончить… нет, уже не экзамен, просто разговор о важном, который был оди наково интересен и педагогу и студентке.

— Давайте вашу зачетку, — наконец сказал Поль. — Я вам поставлю две пятерки: одну сейчас, вторую в январе, на зимней сессии.

Это была заслуженная пятерка, ведь поэзия дав но, еще со школьной скамьи стала большой любовью Дорониной и осталась ею на всю оставшуюся жизнь.

И как хорошо, что в Школе-студии МХАТ были такие педагоги, как Александр Сергеевич Поль, которых ин тересовало не только знание предмета, но и сам сту дент, его личность, его взгляды на жизнь и творчест во, его человеческие качества, педагоги, для которых главной задачей было воспитание этих человеческих качеств в лучшем их выражении. Иначе, считали они, настоящим актером не стать.

с вершиловым и массальским Учиться в Школе-студии МХАТ было счастьем, наслаждением, гордостью! Гордостью, потому что луч ше этого театрального института просто не было — ведь в нем преподавали прекрасные педагоги, спец курсы вели лучшие артисты-мхатовцы. А разве был в Москве, да и в Союзе театр лучше МХАТа? Нет, ко нечно! По крайней мере, так считали студенты шко лы-студии, и Таня Доронина среди них. Разумеется, она училась на пятерки, потому что учеба тут, в вузе ее мечты, была для нее каждодневной радостью! Что значили рядом с этой радостью какие-то бытовые мелочи вроде постоянной нехватки денег или не устроенности быта? Впрочем, быт ей казался впол не устроенным: Радомысленский выхлопотал ей ме сто в общежитии, правда, не в театральном, там мест не было, а в общежитии консерватории, в комнате с пятью соседками.

Вот у тети Маши в самом деле было не очень удобно, но даже не оттого, что комнатка маленькая и душная, а диванчик, на котором Тане приходилось спать, слишком коротким — ноги свешивались, а от того, что платить тете было нечем. Нет, ей и в голо ву не приходило требовать с Тани платы, но все рав но было неудобно. Однако стипендии в двадцать пять рублей да еще пятнадцати, что присылали родители, хватало лишь в обрез на жизнь. А жизнь в Москве не дешева: надо и на билеты в кино, на чулочки и дру гие мелочи тратиться, сэкономить можно только на питании, что она и делала. Есть, конечно, хотелось, но разве это смертельное несчастье, тем более в моло дости, тем более, когда есть главное? А главное ведь было! И соседки по комнате — студентки консервато рии — были хорошие, жили дружно, питались из об щего котла вермишелькой с томатным соусом, одал живали друг другу рубли до стипендии и были счаст ливы. Во всяком случае, она точно была счастлива.

Домой на первые студенческие каникулы Таня везла зачетку с заслуженными пятерками. На вокза ле ее встречала мама, ставшая какой-то другой за эти полгода: она как будто уменьшилась ростом, и в глазах появился непреходящий страх. Неужели это за нее, за Таню? Но у нее ведь все в порядке, у нее все прекрасно! Дома, в комнатке «на Ильича», тоже были перемены, правда, небольшие: она была обклее на новыми обоями. «Под ковровый рисунок!» — с гордостью сказала мама. Комната по-прежнему сия ла чистотой, а на столе благоухал ароматами люби мый Танин капустный пирог и стояла кастрюля с ка као — мама помнила, что дочка любит, любила слад кое. А дочка уже выросла. Мама этого еще не поняла.

Впрочем, бывают ли для матерей дети большими? Или навсегда остаются маленькими, о которых у родителей всегда болит сердце?

Вскоре пришел с работы запыхавшийся Василий Иванович — очень торопился скорее увидеть нена глядную дочку. Пришли тетки с Петроградской, как всегда сияющая красотой тетя Катя расспрашивала Таню о Москве и ее московской жизни и все повторя ла, утешая маму: «И прекрасно, и прекрасно, что она в Москве, быстрее повзрослеет. Не смотри, Нюра, так жалобно, там она за один год поймет столько, сколь ко с вами и за пять лет бы не узнала. Вспомни, ведь ты сама в ее возрасте уже замужем была, двоих роди ла, хозяйство сама вела».

Василий Иванович на ее слова улыбался и ки вал головой, маленький Арсюшка улыбался и ки вал вместе с ним, но мама была безутешна: «Одно дело в деревне хозяйствовать, другое дело одной в Москве быть, где, случись что, и пожаловаться не кому. Как бы хорошо, если бы была тут с нами, учи лась бы в библиотечном — и серьезно, и спокойно».

«Да, спокойствие, знаете, великая вещь», — подтвер дил Василий Иванович. Болело у родителей сердце за свою младшенькую, и никак она не могла эту боль успокоить.

Встретилась она и с Володей, который ей писал письма в Москву и в последнем из них уговаривал ее перевестись из Москвы в Ленинградский театраль ный институт, потому что «надо совершить серьез ный шаг». Он считал, что они должны пожениться.

Представить себе, что она бросает студию МХАТ, Вершилова, Поля, все, что составляло смысл и счастье ее жизни, она просто не могла. Да и сам Володя… Он тоже, казалось ей, изменился: он стал каким-то скуч ным, неинтересным. И радости от встречи не было.

Это было удивительно и стыдно. Но… ничего поде лать с собой она не могла. Прежняя жизнь осталась позади. Увы, вместе с некоторыми людьми.

А в Школе-студии МХАТ со второго курса у них сменился руководитель, вместо Раевского при шел Павел Владимирович Массальский. У Раевского была большая нагрузка в театре и в ГИТИСе. Павел Владимирович был красив, очень элегантен, всегда прекрасно одет. Он поставил в театре «Двенадцатую ночь» Шекспира, тоже очень красивый спектакль, с прекрасными декорациями. Но… почему-то Таня не увидела, не почувствовала в том спектакле того глав ного, ради чего и должна была существовать вся эта красота. Не было, как ей казалось, высшего смыс ла. Хорошо, что сдержалась, вовремя вспомнив сло ва Вершилова, что она не дипломат и что ей «больше молчать надо». Может, она просто не понимает этого главного? Ведь спектакль идет во МХАТе, лучшем те атре столицы. Но репетиции с Массальским не зала дились: то, чего он требовал в той работе — красоты, напевности речи, — у нее не получалось, ей казалось, что тут надо играть по-другому, ближе к жизни и ре альности, иначе получается бутафория, а не настоя щее чувство. Может, просто Массальский был не ее режиссером? Во всяком случае, после первой неудачи знаменитый актер и педагог в отрывках больше ее не занимал, смотрел мимо нее, она стала ему неинтерес на. Как же это было горько… Сколько их еще будет в жизни, таких горьких мо ментов? Бывает ли жизнь актера без них? Вряд ли. Но это можно понять лишь умом, сердце все равно бу дет болеть.

Хорошо, что потом она снова оказалась у Вер шилова. Это был ее педагог, он ее чувствовал, знал, на что она способна. «Вам надо хорошо показаться в весен нюю сессию, — сказал он. — Отнеситесь к этому очень серьезно, будете репетировать две вещи, совершенно разные: свидание Аглаи и князя Мышкина утром в пар ке из «Идиота» и водевиль «Сосед и соседка».

Какое счастье играть у Вершилова! «Идиота» Таня читала первый раз еще в детстве, сразу после войны, потом в девятом классе. Князь Мышкин тогда, как ка залось, открылся ей со всем своим светом и обречен ностью. Теперь она перечитывала все заново.

«Все серьезно, никакого умиления, — внушал ей на репетиции Вершилов. — Когда человек хочет бе жать из дома и говорит: «Я вас для этого выбрала, я двадцать лет в клетке просидела и из клетки замуж пойду», — это серьезно, это одержимо. Вспомните, как вы рвались в Москву. Именно вы, а не генераль ская дочка. Играть надо — про себя, идти — от себя.

Девятнадцать лет — это не детство». Так, с недетской одержимостью и серьезностью, она и старалась иг рать, вести «князя Мышкина» к самому главному для нее — к побегу из дома, «из клетки», от всех, кто ее не понимает, с ним, единственным, который все по нимает и который должен быть только с ней, потому что «кто его ни обидит, он всех простит. За это-то я его и полюбила».

После Достоевского играть водевиль было легко и весело. В нем все было просто и понятно, под му зыку хотелось не просто двигаться, а летать. Было со всем не страшно, напротив — хотелось играть и иг рать. Пусть смеются в зале, пусть радуются, пусть ее радость переходит тем, кто смотрит. Да, Борис Ильич Вершилов умел открывать в работе, в игре радость творчества, умел заражать этой радостью и свободой своих студентов. За что они его и любили.

симолин, марецкая, мхатовские «старики» Еще одним запомнившимся Татьяне Дорониной педагогом Школы-студии был преподаватель «изобра зительного искусства» Симолин. Запомнился потому, что любил свой предмет страстно, обладал безукориз ненным ощущением формы и цвета, рассказывать о художниках и великих произведениях мог бесконеч но и всегда интересно. Симолин учил «видеть» кар тину, а не «смотреть» на нее. На экзамене, после того, как Таня ответила по билету, вдруг спросил:

— Ваше первое впечатление от Босха?

— Ужас.

— А потом?

— Еще больший ужас.

— И никакого восторга?

— Никакого.

— Но сам-то Босх как художник, сам факт суще ствования его гения — разве не прекрасен?

— Объективно прекрасен.

— А какую из его картин вы увидели первой?

— «Путь на Голгофу».

Симолин помолчал, потом сказал:

— Вы боитесь анализа, боитесь жизни, боитесь правды. Но вы же будущая актриса, вы должны жить смелее.

Потом, месяца через два он остановил ее в кори доре.

— Все еще ужасаетесь?

— Нет, только иногда.

— А что ужасает больше? — уже смеясь, спросил Симолин.

— Лица.

«Разве в мире только лица?» — вдруг процитиро вал он Достоевского. «Я недавно в мире, я только лица вижу», — продолжила Таня цитату. Симолин посмот рел на нее, словно увидел впервые.

— Любите Достоевского?

— Очень.

— А он не ужасает? Ведь они похожи — Босх и Достоевский.

После этого Таня стала покупать открытки с ре продукциями, потом, много позже, когда смогла это себе позволить, монографии и альбомы. И каждый раз, перелистывая страницы, словно слышала голос Симолина: «Не бойтесь правды, живите смелее». А лет через пять, когда студенческие годы остались позади, уже став актрисой, узнала, что Симолин покончил с собой.

Но пока она еще студентка, она репетирует «Мед ведя» Чехова, которого ставит Вершилов. Партнерами у нее Боря Никифоров и Витя Сергачев. Они очень разные, но относятся к репетициям одинаково от ветственно. Никифорова любит Массальский, он все гда серьезен, юмор не его стихия. Однажды он при шел на репетицию мрачнее обычного, оказалось, что Массальский назвал его гением. «Серьезно? — порази лись товарищи. «Абсолютно серьезно. Ну как мне те перь жить? — сокрушался Борис. — Ведь так же нель зя». Эту его серьезность Вершилов использовал как основу характера героя в «Медведе», только облегчив некоторой долей непосредственности. От переизбытка серьезности Медведь стал в спектакле смешным, даже трогательным.

Витя Сергачев был другим, он никогда не шел по поверхности текста, он искал неоднозначности, пони мая, что однозначность на сцене неинтересна.

Спектакль получился, смотреть его приходили ак теры из МХАТа и даже из других театров. Однажды пришла Вера Марецкая, которой Таня восхищалась.

На ее взгляд, в кино Марецкую снимали преступно мало, хотя она работала интереснее и значительнее, чем многие известные тогда киноактрисы. «Она ни когда не была типажом — всегда характером, — на пишет потом о ней Татьяна Васильевна. — Характеры емкие, непохожие. Александра Соколова в «Члене правительства» и Змеюкина в «Свадьбе» — их созда ла одна актриса. Сколько же в ней, в Марецкой, ос талось неиспользованным, осталось богатейшим кла дом искрометных характеров, которые принесли бы столько радости зрителям...» То же самое можем мы теперь сказать и о самой Татьяне Дорониной. Какие характеры она создавала в кино! И как мало картин с ее участием!

А тогда приход Марецкой на их студенческий спек такль стал для нее на стоящим праздником. Марецкая действительно была одной из лучших актрис того вре мени, умевшей создавать своей игрой чудо настояще го искусства, как создавали это чудо спектакли старо го МХАТа. Такой идеальный, прекрасный спектакль — «Три сестры» с Тарасовой, Ливановым, Грибовым, поразивший ее своим совершенством, совершенст вом режиссуры и игры гениальных актеров — юной Тане Дорониной посчастливилось увидеть в свои сту денческие годы. «В нем (в том спектакле. — Н.Г.) было все — красота жизни и обреченность этой красоты в жизни. Сияющая вера в то, что лучшие мечты и на дежды когда-нибудь, а может быть, завтра станут ре альностью. И крах этих надежд».

«сДелано все, Чтобы вас не было во мхате» Она тоже пережила тогда крах всех надежд — в год окончания этой лучшей в мире, как ей казалось, театральной школы. Крах надежд, что лучшие мечты станут реальностью, крах веры в справедливость, в честность и благородство тех, кому верила и покло нялась все эти годы. Слава богу, хватило сил, и тогда и потом, сделать вид, что она ничего не знает, не по нимает, что и почему происходит. Но боль от неспра ведливости и память о ней в сердце остались навсе гда. И еще остался в памяти рассказ Вершилова, его дрожащие руки и слезы на глазах, которые он ста рался скрыть. «Не надо огорчаться, все будет хоро шо. Все будет, как должно. МХАТ — не единственный театр страны. Я рассказываю вам об этом, чтобы вы хоть немного стали взрослой. Сделано все, чтобы вас не было в театре. И сделано не сейчас, а еще год на зад. Я говорю вам это, чтобы заставить вас пойти к Радомысленскому и попросить его переписать харак теристику. Я сам этого сделать не могу, мне нельзя.

Не плачьте, все останется при вас. Поверьте, все бу дет хорошо, но сейчас пойдите и попросите перепи сать характеристику. Ничего не объясняйте, кто ска зал. Просто попросите. И не надо ничего бояться. Вам нечего бояться. Это они боятся, и знают чего. А вам надо быть смелее…» Что же произошло? Почему ее, одну из самых та лантливых выпускниц Школы-студии, не оставили в театре? Она нигде об этом не писала и не рассказы вала. Ответ дает Булгаков. Читайте «Театральный ро ман», господа.

А тогда она, послушавшись своего любимо го, мудрого учителя, пошла и сказала то, что велел Вершилов:

— Перепишите характеристику.

— Она отослана, — ответил Радомысленский.

— Перепишите, — повторила Доронина.

— Зайдите через час, — после большой паузы ска зал он.

Через час он отдал ей запечатанный конверт и ве лел отнести его на улицу Куйбышева.

— Я позвонил, там знают.

Она отнесла конверт в министерство.

На Доронину были заявки из нескольких театров:

из Александринки — Ленинградского театра драмы им. Пушкина, из Театра им. Маяковского… Но распре делили ее в Волгоградский областной драматический театр. «Ничего, — сказал Вершилов. — Время все рас ставит на свои места. Иначе быть не может. Вы долж ны мне верить. Я пожил, я знаю».

Потом, на госэкзамене по мастерству, на сцену вышла Алла Тарасова, она взяла Таню за руку, выве ла на середину сцены, трижды поцеловала и сказала:

«Поздравляю, поздравляю, поздравляю». А та смотрела на розовый платочек, кокетливо повязанный вокруг шеи знаменитой актрисы, и думала только об одном:

не показать, что она все знает, не показать своих глаз и своих слез.

Таким был ее первый шаг на профессиональную сцену, поистине шаг андерсеновской «Русалочки» — жгучая, почти невыносимая боль, и улыбка на лице, потому что эту боль нельзя, невозможно показать, о ней никто не должен знать, не должен догадывать ся… «Ах ты, боль моя, любовь моя и ненависть моя!» Не отсюда ли пошла эта ее одержимость МХАТом, эта борьба, длиною в жизнь, возвращения и уходы, три умфы и поражения?

Или отвержения?

Имели ли на них право люди, отождествляющие себя с МХАТом? Имели ли они право отождествлять себя с МХАТом, с великим театром Станиславского, Немировича-Данченко, Булгакова, Вершилова нако нец? Могли ли не увидеть, что перед ними мхатов ская актриса, которая еще в те давние годы насквозь прониклась его духом, его эстетикой, традициями его творцов и создателей? Традициями, которые она по том, спустя десятилетия, будет бережно восстанавли вать и трепетно и воинственно отстаивать на мхатов ской сцене. Сцена эта будет располагаться в другом месте, в другом здании, и все же она будет мхатов ской, а она, Татьяна Доронина, станет ее худруком. Но это все потом, потом… А тогда было тяжело. Все было тяжело. Тяжелой была встреча с родителями Олега, которые считали, что в распределении в Волгоград виновата Таня, по тому что Олега непременно бы оставили во МХАТе.

С Олегом Басилашвили, красивым светловолосым мальчиком, с которым вместе поступали в школу-сту дию МХАТ, а потом вместе учились, они к тому вре мени поженились. Роман у них был бурный, а свадьба по-студенчески скромной, ее Таня и Олег отпраздно вали в его квартире. Ни свадебного платья, ни обме на кольцами не было. Шел 55-й год, а они были ком сомольцами. И вот теперь его родители считают ее ви новатой в плохом распределении сына, хотя на Олега, в отличие от нее, заявок не было ниоткуда. Она мол чала. Потом, после долгой паузы, Олег сказал: «Во МХАТ должны были взять как раз Таню, это все зна ют». Вряд ли его родители в это поверили. Они не то чтобы не любили Таню, они просто смотрели на нее, как на нечто неизбежное, что всегда бывает у сыно вей. Ну, у их сына, красавца из интеллигентной семьи, безусловного, по их мнению, таланта, вот такое. Что же делать, надо с этим смириться.

…Таня взяла зонт и вышла на улицу. Шла от Чистых прудов к Ленинградскому вокзалу, косой дождь залетал под зонт, смешивался со слезами. Она долго стояла на перроне, от него отходили электрич ки, а она все смотрела на мокрые рельсы, блестящие от дождя, и не знала, что ей делать с этой невыно симой тяжестью, которая камнем давит на сердце и не дает дышать. Было еще хуже, чем в тот день, когда Борис Ильич Вершилов рассказал ей, как решали «не пущать ее во МХАТ», когда она впервые столкнулась с «законами театральной жизни» — законами лжи, кле веты, личных интересов, несправедливости. Подошел милиционер: «Девушка, вы что-то долго тут стоите.

Идите лучше на вокзал, подождите там».

Да, в самом деле. Надо быть сильной. Жизнь не всегда бывает справедливой. Она, наверно, и не обя зана быть справедливой. И Таня медленно пошла под дождем назад.

«тошнит. оЧень» Олег уехал на съемки в старинный русский город.

Ее тоже пригласили на пробы в Одессу, на маленькую роль пионервожатой. «Солнечная Одесса» покори ла Таню — синим морем, буйной южной зеленью, но больше всего своей особой атмосферой, красочной ко лоритной неповторимостью. Острые, сочные реплики одесситов с их неподражаемым юмором ей хотелось записывать на память. Накануне кинопробы на сту дии был показ только что снятого фильма «Весна на Заречной улице». Явление Николая Рыбникова еще раз убедило Таню, что успех фильма — это, в первую оче редь, успех личности его героя. Ничего не спрячешь и никого не обманешь. Если он тебя «достал», достучал ся до сердца, то веришь в него, желаешь ему успеха, боишься за него и восторгаешься им. Если нет — ни чего нет. После «Весны», после Рыбникова роль, кото рую предложили ей, показалась такой бедной и убо гой, что бороться за нее совсем не хотелось.

Она поехала к Олегу, на его съемки, в маленький, запущенный, как все такие городки на Руси, красивый в своей старорусской красоте город. Эти съемки стали началом конца их нищей совместной, но до того ни чем, никакой грязью не замутненной жизни. Олег жил в неуютной, какой-то нечистой, неприбранной комна те. Когда они вошли, за столом сидела пара, возбуж денная застольем и друг другом, пикантность обста новки была очевидна, она наполняла атмосферу не чистой комнаты. Олег тоже был другой, непохожий на самого себя, словно он вступил в какой-то новый для себя круг жизни, в котором «все позволено». Он еще не освоился там, в этой новой жизни, ему еще не по себе, но… он уже не тот, что раньше. И вряд ли ста нет тем. Двусмысленные взгляды актера, его цинич ные шутки, странная, отвратительная ласковость ак трисы это охватившее ее чувство нечистоты усилива ли, усугубляли… Таня ничего не выясняла и не узнавала. Но утром на съемочной площадке услышала, как словоохотли вая ассистентка сказала, обращаясь к реквизиторше:

«Тот уехал. А то этой тяжело с тремя-то одновремен но». «Почему тяжело, — ответила реквизиторша, — это для нее не предел». На следующее утро, когда Олег ушел на съемки, Таня собрала чемодан и пошла на станцию. Поезд был только через три часа. Прибежал Олег, пытался что-то объяснять. Таня молчала. Ее по чему-то знобило и мутило.

30 августа рано утром она приехала в Сталинград, который только что стал Волгоградом. Таню поселили в квартире рабочей семьи с тракторного завода, ко торая сдавала одну из комнат своей двухкомнатной квартиры. Труппа театра в основном состояла из ар тистов среднего возраста, самой молодой парой были Кузнецовы. Амплуа Вали Кузнецовой — лирические героини, на роль Гали в «Олеко Дундиче» они с Таней были назначены вдвоем. Кузнецовы тоже жили в ком мунальной квартире, но с одной соседкой. До этой со седки в ее комнате жил Смоктуновский.

Валя тут же посвятила новую подругу во все под робности театрального быта и интриг: какие спектак ли ставил Фирс Шишигин, как принимала их публика, как «съедали» этого незнакомого ей Фирса в театре и в городе, как новый режиссер Покровский, назначен ный главным режиссером вместо Шишигина, решил ставить «Дундича», потому что уже ставил эту пьесу в других театрах, и она имела успех, что публика боль ше ходит на веселые спектакли, что можно подписать ся на хорошие книги… — А ты как себя чувствуешь? Тебя не тошнит? — вдруг неожиданно спросила она Таню, ловко накры вая на стол в своей уютной комнатке.

Правильно! Вот оно, нужное слово! Ее тошнит от всего, что с ней случилось, от всего, что с ней сделали, от отвращения, от бессилия и растерянности. Ее тош нит от жизни, и вообще тошнит, и сонливость какая то нападает в последнее время.

— Тошнит. Очень! Очень сильно тошнит! — ска зала Таня с чувством.

— Первый раз? — округлила глаза Валя.

И Таня поняла, что Валя спрашивает ее вовсе не о мироощущении и что она права. Не только от мерзо сти жизни ее тошнит… С ней действительно произош ло то, в чем она боялась себе признаться, во что ей не хотелось верить, так неуместно это было сейчас.

— А он знает? — спросила Валя.

— Нет. И не надо, чтобы знал.

— Ладно. Я договорюсь, — пообещала Валя.

Она договорилась. Скоро Таня уже лежала в бе лой палате и, глядя в потолок, слушала, как перегова риваются шепотом соседки по палате.

— А что девочка, которая все молчит, в первый раз?

Да, все, и плохое, и хорошее, когда-то происходит в первый раз. В тот первый раз, когда все было кон чено, врач, снимая перчатки, сказала Тане: «А у тебя двойня была, мальчик и девочка. Жалко». Вот так по вторилась с ней мамина судьба, у которой первые мальчик и девочка родились не жильцами. А у нее, у Тани, не родились совсем. Потом она всю жизнь будет корить себя, считая, что совершила страшный грех — Бог, пожалев ее, подарил ей деток вместо тех, потерян ных мамой, окрещенных ночью и захороненных в да лекой Ярославской земле, а она их еще раз похорони ла. Но знали ли мы тогда, в те далекие, неверующие годы, что это грех, грех страшный и неотмолимый?

Хотя душа болела, болела все равно у каждой женщи ны, которой такой грех приходилось совершать.

В театре ее ждали три телеграммы: две от Олега и одна от директора киногруппы «Тихого Дона». Олег звал на переговоры и якобы удивлялся ее молча нию, директор приглашал на съемки на роль Дарьи.

Герасимов, снимавший фильм, приходил смотреть ди пломные спектакли мхатовцев, и Вершилов еще тогда сказал Тане, что она ему понравилась. Тогда никаких приглашений не было, а теперь вот приглашают сразу на съемки. А ей не хочется играть Дарью. Вот если бы Аксинью… Депрессия ли была виновата, что Доронина не стала сниматься в том великом фильме, у велико го режиссера? Или она, несмотря на удары судьбы, все еще не повзрослела, не научилась видеть и ценить по дарки жизни? Но она и потом всегда говорила, что не жалеет об отказе, хотя всегда считала и считает Герасимова великим режиссером. А Дарья в исполне нии Хитяевой ей понравилась очень, она представля лась Тане самой близкой Шолохову, органичной и на родной, в отличие от Аксиньи — Быстрицкой, которая ей казалась слишком красивой и «голливудской».

Как ни странно, из Одессы тоже пришло пригла шение — на ту несчастную крохотную рольку пионер вожатой. Только если уж от приглашения Герасимова она отказалась, так неужели поедет играть пионерво жатую?

В театре директор почти каждый день подходил к Тане с вопросом: «Вы опять не пошли на переговоры?

Я не знаю, что отвечать вашему мужу». Олег забрасы вал его телеграммами. В конце октября он приехал в Волгоград. И… они помирились. Он был умен, он умел обаять и успокаивать. Олег рассказал, что никто из выпуска, кроме нее, не поехал по распределению, все устроились в московских театрах. Подумав, они реши ли уезжать в Ленинград, в Александринку, куда их так звал режиссер Леонид Вивьен. Из театра их легко от пустили. Никто тут не был в них сильно заинтересо ван, похоже, что заявка была лишь предлогом, чтобы не оставлять Доронину во МХАТе. Стоит ли удивлять ся? Не зря же сказал ей Вершилов: «Сделано все, что бы вас не было во МХАТе».

светлая Полоса В Ленинграде они остановились у Таниных роди телей и на следующий же день отправились в театр.

В театре шла репетиция, их попросили прийти после трех, когда Вивьен освободится. «Он хотел, чтобы вы репетировали с Черкасовым Анастасию в «Великом государе», — сказала Тане его секретарша. Но ведь это же счастье! Неужели для нее наконец наступает свет лая полоса?

— Давай, пока у нас есть время, съездим в Театр Ленинского комсомола, — предложил Олег. — Там наши показываются, просили подыграть.

Времени в запасе было много, поехали в Ленком.

Там ребят из школы-студии МХАТ смотрели главный режиссер Пергамент, директор театра Малышев и ху дожественный совет. После просмотра Малышев при гласил Таню с Олегом к себе в кабинет, туда же при шел и Пергамент. — Мы хотим вас пригласить у нас поработать, — сказал Малышев. — Мы начали репе тировать «Фабричную девчонку» Володина. Вы знако мы с этой пьесой?

Да, Таня с пьесой была знакома. Мало того, она мечтала об этой роли.

— Когда репетиция? — спросила она.

— Завтра, — ответил Малышев. — Пишите заяв ления. Работы у вас обоих будет много. Труппа хоро шая. Жаль, что Товстоногова вы не застали, он с это го сезона назначен в БДТ.

Так решилась их судьба. Но как же Александринка, как же Вивьен? Конечно, тут же поехали к нему, чест но все рассказали, упирая на то, что в Ленкоме им по обещали много работы.

— Что ж, наиграетесь — приходите, — сказал Вивьен. — Два года вам будет достаточно?

Как, оказывается, легко разрешаются все пробле мы, когда судьба оборачивается к тебе лицом! Таня с Олегом были счастливы. И какие люди, какая интелли гентность, воспитанность, понимание! Наверное, они идут еще из старого, дореволюционного Петербурга — столицы Российской империи, когда благородство было неотъемлемым качеством интеллигента… На следующий день на репетицию пришел сам ав тор пьесы, Александр Володин.

— А прототип у главной героини есть? — спро сила его Таня.

— Есть, — ответил Володин. — Я вас познакомлю.

И он повез ее в рабочее общежитие ткацкой фаб рики. Они прошли длинным коридором с множе ством дверей, Володин постучал в одну из них. На стук выглянула девушка с приятным чистым лицом.

«Проходите, — приветливо пригласила гостей. — Да разувайтесь, а то промокли ноги-то, поди». Она уго щала их чаем, рассказывала, смеясь, как вначале глох ла от шума и грохота фабрики, как уставала больше всего от этого шума, потом привыкла, даже перестала замечать. Говорила весело, не жалуясь, не изображая хорошего человека, потому что была им, и это чувст вовалось сразу, с первого слова, с заботы о промок ших ногах. Таня не знала, была ли именно эта девушка прототипом Женьки или Володин представил ее ак трисе как типическое явление, но знакомство помог ло нащупать главное в характере будущей роли, дало отправную точку для работы над ней.

И работалось радостно, новички не чувствова ли по отношению к себе ни злобы, ни зависти, столь обычных в театральном мире. Члены труппы приня ли их сразу, включили в свой коллектив. А коллектив был хороший, были хорошие актеры, в чем Олег с Таней убедились, просмотрев все спектакли репертуа ра Ленкома. Внутримхатовские битвы из Москвы до ходили до них, снова ленинградцев, в виде баек, кото рые казались им странными, потому что во всех них яблоком раздора была… заграница — кого взяли и кого не взяли на гастроли за рубеж. Заграница разла гала, битвы из-за поездок были жестокими и непре кращающимися, в средствах не разбирались и не це ремонились. Так что, может, жестокий урок, данный Тане при выпуске, был не только злом, но и даром, который, во-первых, помог повзрослеть и понять те атральный мир, избавиться от его идеализации, а во вторых, избежать этих нечистых битв, где она, при ее тогдашней наивности, доверчивости и максималист ской принципиальности, всегда была бы проигравшей стороной. Всегда, из раза в раз. Так лучше уж испы тать все это однажды, пусть и жестоко.

Приезжая в Москву, они слышали от однокурс ников: «Вам повезло. Вытащили счастливый билет».

Словно и не было «билета» в Волгоград, когда те же однокурсники удивлялись: «За что же вас так? Вы ведь вроде первыми шли?» Из всех однокурсников больше всех радовал Женя Евстигнеев, который иг рал в «Современнике» и много снимался, хоть час то и в эпизодах, но каждое его появление станови лось праздником для зрителя. Он пришел к ним уже на третьем курсе, они его встретили с удивлением — из провинциального театра, уже лысоватый, в поно шенном костюме и стоптанных ботинках… Они смот рели на него, как на странного чудака. Что он может из себя представлять? Вершилов все это увидел то гда на их юных физиономиях, и его, видимо, покоро било. Он сказал: «Женя, прочтите нам то, что вы чи тали перед комиссией». И Женя прочел отрывок из Альфонса Доде: «Грешник пришел в чистилище и не смело направился к воротам рая. Апостол Петр спро сил его устало, безразлично и басом: «Ну, ты входишь или… не входишь?» Апостолу надоели все приходя щие, он устал, глаза бы его их не видели». И они увиде ли… талант. И влюбились в него, как потом влюбится в Евстигнеева и зритель. И поняли: не нужно для люб ви ни красоты, ни внешнего лоска — талант нужен.

Вершилов умел давать уроки своим ученикам.

И самый главный среди них: много работать, любить свое дело и никогда не врать. Доронина этот урок ус воила.

А он следил за ее творчеством, следил всю жизнь, писал подробные и такие нужные ей письма. Это со гревало: знать, что есть человек, которому не безраз лично, какой артист из тебя получается. Он ушел из жизни осенью 59-го. Таня тогда приехала в Москву на съемки, но перед тем, как ехать на студию, на брала знакомый номер: «Можно Бориса Ильича?» И услышала в ответ напряженное молчание, так что сразу упало сердце. Потом Леночка, его дочь, с тру дом произнесла: «Папа умер. Сегодня». Для Тани его смерть стала ударом, наверно, не меньшим, чем для его родных. Таким, что боль от него не покидала ее долгие, долгие годы.

театр имени ленинского комсомола. старт Театр имени Ленинского комсомола располагал ся на Петроградской. Здание закрывали от машин и трамваев деревья, гримерные были большие, с широ кими окнами, и одну из них Тане с Олегом выделили под жилье, потому что мест в общежитии не было.

Это было так прекрасно — жить в театре, никогда не уходить из него, не расставаться с ним. Особенно для тех, кто в него влюблен, для кого театр — смысл, ра дость, самое главное в жизни. Как для нее, юной арти стки Тани Дорониной. Она репетировала «Фабричную девчонку», и роль и пьеса ей очень нравились. Пьеса была веселой, хотя темой ее был протест, протест про тив вранья и причесывания всех под одну гребенку.

Таня жила в ней, чувства героини были ей близки и понятны, органичны.

Отношение со стороны «старейшин» театра — Лузиной, Лобанова, Селянина, Аверичевой — было очень благожелательным, они любили свой театр и такую же любовь старались воспитать у молодежи.

Один из них, Петр Лобанов подходил к Тане после каждой репетиции и говорил, что у нее получилось, а что надо подправить, чем заняться в первую очередь.

«Ты никогда не назидай, — учил он. — Пусть тебя учат, а ты — никогда. Пусть характер у твоей Женьки будет легким, как дыхание. Ты читала Бунина «Легкое дыхание»? У тебя в этом спектакле обязательно долж но быть «легкое дыхание»… У классиков надо учить ся. Они школа для актера».

Анна Лузина после каждой репетиции Таню хва лила: «Молодец, что тут скажешь, молодец и все. Вот только ты сегодня характер свой играть бросила и ста ла играть любовь вообще, а ты играй любовь именно своего персонажа. А так молодец!» И ей хотелось иг рать так, чтобы они, «старики», не разочаровывались, чтобы они радовались. Ведь так редко в театре бывает, чтобы радовались чужим удачам, а тут это было, была атмосфера общности и терпимости в самом лучшем смысле этого слова, которую создавали именно «ста рики», корифеи. Георгий Александрович Товстоногов, который ушел из театра как раз перед их приходом, оставил здесь великолепную труппу и прекрасные, на стоящие спектакли.

Вторым спектаклем на современную тему, в кото ром она играла, был «Город на заре» Арбузова. Темой его была борьба со стихией, с карьеризмом, с голодом и холодом, в которых приходилось строить новый го род. Форма — условна, и в этой условности находи лось место фантазии и даже озорству. На сцене все го несколько деталей: брезент — если его натянуть, то он тут же, на глазах зрителей превращается в палат ку, которая валится от ветра;

весло — когда актер бе рет его в руки, то зритель верит, что появляется лод ка на волнах. Таня опускает руку «в воду», «брызгает» ею в партнера, он откидывается и смеется, они смот рят «на звезды» и поют, как могут петь в звездную ночь на реке двое людей, которые нравятся друг дру гу. Сцена должна была быть и лесом, и рекой, и паро ходом, и общежитием, и берегом — действующих лиц в ней было много.

Пьесу ставил приглашенный режиссер Рафаил Суслович, он работал в студии, которая ставила «Город на заре» еще до войны, пьеса тогда получилась, он любил ее и сумел заразить своей любовью новый коллектив. Суслович внимательно относился к актер ским предложениям, ему нравилось, когда на репети цию приносили что-то свое. Он бережно это «свое» корректировал, тактично убирал лишнее, так, чтобы у актера оставалось впечатление, будто он играет имен но «свое», выстраивал спектакль страстно и темпера ментно.

Таня долго придумывала себе костюм. Она наде ла старую кожаную куртку, будто бы отцовскую, ос тавшуюся еще с Гражданской, спортивные шаровары, красную косынку, на ногах — лыжные ботинки, в ко торых можно ходить и летом, и зимой. Куртку пере тягивал широкий ремень. Партнером Дорониной был Владимир Татосов, который играл Зяблика, возлюблен ного ее Оксаны. Он был настоящим Зябликом — по этичным, легким, неуловимым, как птица. Играть лю бовь им было в радость. Оксана приходила в мужской барак, чтобы увидеть своего Зяблика и покормить его хотя бы тремя картошками, которые она несла в ва режках, чтобы они не остыли. Ведь Зяблик — как пти ца, он не умеет думать и заботиться о себе, поэтому о нем заботится она, Оксана. Чтобы было теплее в тай ге, где они строят город, Оксана (Таня) надевает под куртку три кофты, поэтому кожанка топорщится, ру кава не прилегают к туловищу, серый платок закрыва ет пол-лица. Вот в таком виде она приходила на сви дание. Публика смеялась и аплодировала.

Когда Зяблик погибал, лежал умирающий на земле, словно подбитая птица, Оксана медленно шла к нему через всю сцену. Медленно, потому что ей страшно, потому что хочется оттянуть момент, после которого угаснет последняя надежда, надежда, не покидающая человека даже в самую отчаянную минуту. Она про ходила всю большую сцену как бесконечность, как ру беж, отделяющий жизнь от смерти. Бережно поднима ла голову Зяблика и начинала говорить с ним, как с живым, так, будто ничего не произошло. Нереальная, оглушительная тишина, наступавшая в зале, означа ла, что все правильно, означала самую главную, самую дорогую для артиста оценку зрителя. Наверно, оттого у нее самой от тех минут навсегда осталось чувство, будто она в самом деле строила когда-то этот город в тайге, город, в котором осталась улица, носящая имя ее любимого Зяблика.

Женька из «Фабричной девчонки» и Оксана из «Города на заре» принесли Татьяне Дорониной звание лауреата всесоюзного конкурса на лучшее исполнение женской роли. Борис Ильич Вершилов тогда прислал ей письмо, которое заканчивалось словами: «Только не успокаивайтесь, не думайте, что завоевали площад ку за свой первый сезон. Вы только набрали воздуха в легкие. Полет — впереди».

Да, это был только старт, и полет, и высоты люби мого искусства были еще впереди. Но она возьмет их.

Олег тоже играл много, за короткое время он стал ведущим актером, несущим на себе репертуар. Так что Малышев и Пергамент сдержали свое слово и дали молодым актерам всего за два с небольшим года «со стояться» в профессии.

буДни и ПразДники театральной жизни Потом был спектакль по Гончарову — «Обломов», в котором они с Олегом Басилашвили сыграли глав ные роли, она — Ольги, он — Обломова. Спектакль шел недолго и не был оценен критикой, хотя Доронина считает, что Обломов стал одной из творческих по бед Басилашвили. Себя она так не оценивает, ведь ее роль в этом спектакле была не так значима, но ра боту над ней она проделала огромную. Чего только стоило разучить арию Нормы, которой Ольга в пьесе пленяла Обломова. Таня разучивала эту арию в кон серватории, прослушивая запись в исполнении Марии Калласс. Конечно, сравняться с Каллас она не мечта ла, но арию выучила, пела ее на итальянском, и пела так, что зрители были уверены, будто пение идет в за писи. Билетерши даже просили, чтобы на программке поставили, что поет именно Доронина, а не кто-то за нее. Она было расстроилась, но режиссер, Александр Борисович Винер утешил: «Пусть думают. Ведь это значит, что вы поете профессионально».

Потом из Москвы в Ленинград приехал режис сер Леонид Варпаховский, когда-то работавший в те атре Мейерхольда. Позже он работал в Киеве, ставил «Дни Турбиных». Спектакль там трижды не принима ли по идеологическим причинам. Теперь его пригласи ли в Ленинград, в театр имени Ленинского комсомо ла, для постановки того же спектакля. Варпаховский тут же сделал выгородку, в которую поставил рояль, старинные часы, заполнил репетиционной мебелью, коврами, и начал здесь репетиции. Этот прекрасный режиссер великолепно понимал актерскую природу.

В устроенной им уютной дореволюционной комнате с раскрытым роялем, мелодичным боем часов, чис той скатертью на столе нельзя было говорить грубо, ругаться, рассказывать анекдоты, в ней можно было только «жить по-турбински» — сложно, драматиче ски, смягчая эти драмы и сложности юмором, береж но относясь друг к другу и стремясь к справедливо сти и честности. Словом, работалось с Варпаховским прекрасно.

Елену должна была играть Доронина, Лариосика — Басилашвили, Турбина играл Окулевич, Тальберга — Рахленко, Шервинского — Косарев, Мышлаевского — Усовниченко. Варпаховский точно подобрал акте ров, ансамбль получился замечательный. Но и в Ленинграде спектакль тоже не приняли. Расстроенный Варпаховский перед отъездом подошел к Тане с Олегом:

«Я скоро получу в Москве свой театр, буду счастлив работать с вами. Приезжайте». И они расстались «до Москвы», расстроенные не меньше своего режиссера.

Зато в личной жизни в очередной раз повезло — им выделили комнатку в небольшом двухэтажном доме рядом с театром. На первом этаже дома был га раж, столярная мастерская и несколько маленьких комнаток. На втором этаже находилась большая кухня с плитой, которая топилась дровами, и еще несколь ко комнат. Одна из них, над гаражом, освободилась, и ее отдали Тане с Олегом. Они перенесли туда два сво их чемодана. В комнате стоял шкаф, стол, тумбочка и два стула, столяр театра дядя Гриша сделал им из фа неры книжные полки, бабушка Олега из Москвы при слала деньги на тахту, Таня повесила занавески, яркий бумажный абажур — первое их законное жилье ста ло даже уютным. Если бы в наше время молодым ак терам практически бесплатно предоставляли хотя бы такие скромные апартаменты, наверно, они были бы безумно счастливы.

Соседями слева была тоже молодая театральная семья Жени Рубановской и Володи Косарева, у кото рых только что родился хорошенький малыш, спра ва жила семья дворника, внизу — Римма Быкова, по мнению Дорониной, одна из самых интересных актрис своего времени. Римма была героиней театра Ленкома «товстоноговского» периода, она прекрасно исполня ла роль Нелли в «Униженных и оскорбленных», была лучшей Настей в «Первой весне» Ковшова и мечтала о «Жаворонке» Ануйя.

— Приходи, — сказала она Тане, — я тебе про чту.

Таня пришла. И увидела готовый спектакль, в ко тором она стала единственной зрительницей. «Бог не требует от человека чего-то необыкновенного. Надо только довериться тому, что в тебе есть, поверить в ту маленькую частичку себя самого, которая и есть Бог. Только чуть-чуть подняться над собой. А уж все остальное он берет на себя», — услышала она страст ный, убежденный голос.

Таня смотрела и видела перед собой «Орлеанскую деву», которую Ануйя назвал Жаворонком — ту са мую, настоящую, победительницу вражеских армий и жертву смертельного костра. Римма Быкова не просто мечтала об этой роли, она ее создала. Для Риммы те атр тоже был самым главным в жизни.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.