WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«В А Л Е Н Т И Н А Ф Т Г К Р А С Н Ы Е Ф О Н А Р И а с т зеб р а е москва УДК 821.161.1-1Гафт В.И. ...»

-- [ Страница 2 ] --

1 2 М и з а н с ц е н а Г итара О! Гитара! Бюст и таз, Будь вы стары или юны, Словно жилы, ваши струны Вдоль пересекают вас.

Ваш атласный алый бант Украшает гриф, как шею.

Взять вас на руки не смею, Жаль —но я не музыкант.

Кто-то взял вас не спеша И запел тихонько, грустно.

И откликнулась Душа Почему-то из-под бюста.

Ва л е н т и н Г а фт Ш ахм аты Победу на доске одерживали слева, Пробилась в Королевы пешка-дева, И Правый пал Король пред ней, Но, цвет лишь изменив И не убавив гнева, Встает Король, с ним рядом Королева, И снова рвутся жилы у коней, Опять трещат ладьи, и из слонов гора Уже давно лежит у кромки поля, Но пешки Левые на трон не рвутся боле - Им Правых поздравлять пора!

М и з а н с ц е н а Р еп ри за Дешевая Реприза, Но Реплики-подлизы Прощали ей капризы, И не ее вина, Что делали сюрпризы Ей Короли, Маркизы, И сверху и донизу Рассыпалась она.

Когда-то знаменита, Теперь она —забыта, Уныла и забита, Таков конец пути.

Ж ивет она несыто, Комедия финита, Разбитое корыто, Где б Автора найти?

1 2 В а л е н т и н Г а ф т М изансцена Всем известно, Ж изнь —Театр.

Этот —раб, тот —император, Кто —мудрец, кто —идиот, Тот молчун, а тот —оратор, Честный или провокатор, Людям роли Бог дает.

Для него мы все —игрушки, Расставляет нас с небес...

Александр Сергеич Пушкин, А напротив —Ж орж Дантес!

Миз а нс це на К ож а И тонкой была, и чувствительной кожа, Любого она доводила до дрожи, Теперь эту кожу ничто не тревожит, Хоть стала и тоньше, и с виду моложе.

Ту, старую, кожу распяли подтяжкой, Разгладив все чувства и память бедняжке.

Ва л е нт ин Га фт М арты ш ка Мартышка, малышка, Что чешешь подмышки?

Что попочку чешешь, Затылок и лоб?

Скажи, за какие такие делишки Аж в клетку тебя засадить кто-то смог?

С тобой мы похожи, Наивные рожи, И глазки, и ушки, и пальцы, и рот.

Чесался б я тоже, Кто знает, быть может, Все мог сделать Боже наоборот!

Миз а нс це на Кот Кот мой свернулся калачиком, Глазки блеснули во тьме, Это работают датчики Где-то в кошачьем уме.

Ушки стоят, как локаторы, Слушают тайную тьму, Все, что в его трансформаторе, Он не отдаст никому!

5 К р асн ы е ф о н а р и В а л е п т и п Г а ф т К ош кам К уклачева Нет, кошку никому не подчинить, Она не поддается дрессировке, И тайной независимости нить Не ухватить в загадочной головке.

Но иногда расщедрится сама И сделает кошачье одолженье, Чтоб дрессировщик не сошел с ума, Все выполнит без капли униженья.

Ми з а н с ц е н а М алеру Я слушал Малера, закрыв глаза, Застыла на щеке слеза.

Мне было страшно, но напрасно, Я видел смерть —она прекрасна.

Ва ле нт ин Г а ф т Е вгений Стеблов на исполнение роли Гаева в пьесе А. Чехова «Вишневый сад» Сколько движения, мимики, слов, Кое-что в цель, кое-что —мимо «Сада».

Как вы прекрасны, Ж еня Стеблов, И изнутри, как всегда, и с фасада.

Зря, может, пробуем, роем ходы, Вот уже век не отыщут причину, Из-за чего вырубают сады, «Желтого в угол, дуплет в середину».

Может, отучимся капельку врать?

Будем друг друга любить, а не злиться.

Если бы, если бы, если бы знать, — Фирса больного отправить в больницу.

Л и я А х е д ж а к о в а о В а л е н т и н е Г а ф т е Встретились мы впервые на телевидении, за кадром оз­ вучивали картинки: он мальчика, а я девочку. Это было очень давно, год не помню. Мы были молоды, деньги зарабатывали где придется. Потом встретились на радио, где писали уроки русского языка для каких-то африканских народов, может, Зимбабве. И вот я помню, что уже тогда он потряс меня, как бы это сказать —требовательностью к себе. У него был текст: «Я робот, мне восемь лет». Мы уже все очумели, а он не давал больше никому делать свои дубли: то ему казалось, что его голос не тянет на восемь лет, то —что он не робот, а то —по-русски текст нехоро­ шо звучит и эти народы не смогут учить язык по такому произношению. Всего было около ста дублей. Конечно, кроме «Я робот...» там еще были какие-то предложения, но «отделывал» он только эту деталь.

До «Современника» я работала в ТЮ Зе, а он —в раз­ ных театрах, которы е часто менял. А наши дороги чаще всего сходились в кино или на ТВ. Помню, как очень симпатичный человек, режиссер Борис Рыцарев, В а л е мт и н Г а ф т снимал сказку, где Иван Петрович Рыжов играл царя, я —его дочь, царевну, а Валя и Миша Козаков —царских казнокрадов.

Группу вывезли куда-то под Калугу, на огромное поле, где росли незабудки, и нам не разрешали их топтать по­ тому, что именно среди незабудок должны были снимать мою сцену. Мы стояли среди этих незабудок, внизу была Калуга, так все красиво, жара, а я вся в соболях. И Валя сказал: «Лилек, что же мы с тобой играем? Нам надо про любовь играть, а мы чем занимаемся?» Один-единственный раз мне посчастливилось ра­ ботать с Анатолием Васильевичем Эфросом, когда он ставил телеверсию «Тани» Арбузова. Гафт играл Германа замечательно, причем какими-то простыми средствами.

Вот он уходит от Тани, а внизу, в подъезде, его ждет Ша­ манова. Анатолий Васильевич говорит: «Ты, Валечка, пройди мимо зеркала, посмотри на себя, поправь галстук и иди дальше». Потом, на экране, я поняла, как это много.

Из маленьких, простых деталей складывались характер, судьба, темп времени.

Анатолий Васильевич Эфрос с ним и со всеми нами легко работал, он предлагал совсем скромные, почти незаметные вещи, которые оказывались очень сложны­ ми на экране. Это была тихая и нежная работа, а в моей жизни —маленький кусочек счастья, хотя у меня была очень небольшая роль (домработница Дуся). Работа была спокойная, как бы необязательная. Но в конце ее у Анатолия Васильевича случился микроинфаркт. Вот так-то...

На озвучании я видела, как Валя с Олей Яковлевой спорят, доказывают что-то друг другу, переделывают дубли, в общем, как тогда: «Я робот, мне восемь лет».

Анатолий Васильевич мне говорит: «Ну что они спорят, ну что они теряют время? Я все давно знаю, как надо делать». Тогда же он мне сказал про Валю: «Совсем М и з а и с ц о и а не использованный артист, у него такие возможности невероятные. Он просто неистощим». (И, кстати, так же он мне говорил о Евстигнееве, которого обожал.) И вообще Эфрос в Валиной жизни, я думаю, —огромная глава, неразгаданная, нераскрытая, и там столько проти­ воречивого. Например, его приход в спектакль «Отел- ло» —это было что-то такое болезненное и трагичное.

Наверное, в этом когда-нибудь его биографы разберутся.

Помните? «...другие но живому следу пройдут твой путь за пядью пядь, но пораженье от победы ты сам не должен отличать...» Вот но этому живому следу другие его путь пройдут когда-то и разберутся в этом во всем.

Про свою первую роль в «Современнике» я расска­ зывала не раз, но поскольку это связано с Валей, буду повторяться.

Вскоре после того как я пришла в театр, меня сроч­ но ввели в спектакль «Записки Лопатина» Симонова.

Лю бовь И вановна Добржанская прислала мне свое благословение из больницы (я должна была сыграть ее роль). А я до этого много лет работала в ТЮ Зе, и у меня никогда не было вводов, тем более срочных, и я даже не знала, что это такое. Так иолучилось, что была всего одна репетиция, и вот спектакль. А перед этим мне Марина Неелова сказала: «Ты не волнуйся, я весь текст наизусть знаю. Любовь Ивановна иногда забывала текст, я ей под­ сказывала». А Валя Никулин говорит: «Лилек* я тебя буду за руку держать, чтобы ты не нервничала, и если будет что-то плохо, смотри на меня, я тебе помогу». Волнова­ лась я жутко, потому что обожала «Современник», это был мой любимый театр. Вообще я вам не могу передать, что это такое для меня было! Не знаю, как я инфаркт не получила.

И вот пошла наша сцена, справа от меня Марина Не­ елова, слева —Валя Никулин, а передо мной —Валя Гафт.

По режиссерской задумке он должен был сидеть лицом к 1 3 Ва ле нт ин Г а ф т залу и вспоминать меня. Я — его воспоминание. Вдруг он отвернулся от зала и стал смотреть на меня... Когда Валя любит, он умеет и глазами любить, и эти глаза могут гово­ рить и даже кричать. Как он смотрел на меня! Я ничего не забыла, весь текст сказала. Мне кажется, никогда в жизни я лучше не играла! Это мой дебют в театре, о котором я мечтала.

Эти три человека в такой трудный момент окружили меня невероятной нежностью. Вот такое было с Гафтом первое настоящее партнерство. Но Валя человек край­ ностей.

Когда Эльдар Александрович Рязанов начал снимать «Гараж», первоначально на роль председателя намечался Саша Ширвиндт, но он в это время выпускал спектакль, где был режиссером, и не смог принять участие в съем­ ках. Я предложила Эльдару Александровичу попробовать Гафта: «Это человек, это актер. Вы будете работать с ним всю жизнь, поверьте мне». Кстати, так и случилось, я не ошиблась. Надо сказать, что Эльдар Александрович любит снимать театральных актеров, и это была одна из причин, по которым «Гараж» надо было выпускать быстро, иначе в Москве пришлось бы позакрывать половину театров:

в фильме снимались ведущие артисты всех столичных театров.

Я совершенно не умею собраться в общей суете, не могу работать, когда очень много людей, трудная сцена, все от меня чего-то ждут, а я ничего не могу. Тогда Валя, теперь уже мой коллега по «Современнику», отвел меня в сторону и стал рассказывать про эту сцену. Сейчас я думаю, что он произносил просто какой-то набор слов, но при этом он, как гипнотизер, внушал мне свою жа­ лость и любовь к этой женщине: «Ты понимаешь, что она книжки читает по ночам, понимаешь, у нее денег нет в кармане, а она книжки читает, у нее этот «Запорожец» старый, а она его любит, как мужчину» и т. д. Он шеп­ 1 3 G М и з а н с ц е н а тал мне про эти книжки, которые она по ночам читает (как будто никто их по ночам не читает), про нищету ее, фантазировал, наговаривал, наговаривал... Эльдар Александрович, видимо, почувствовал, что Валя во мне что-то задел, что вот-вот должна была проснуться во мне какая-то нота, какая-то боль в сердце, и терпеливо ждал.

Мне потом показалось, что я сыграла не так, как Валя хотел, не так, как я хотела, но это кино —переделать не­ льзя. Он то хвалил, то ругал меня, я же очень огорчалась, что не сыграла, как можно было бы...

Прошло 25 лет после того, как Валя сказал: «Нам с тобой, Лилек, про любовь надо играть...», и мы стали партнерами в спектакле «Трудные люди». От меня очень многое зависело в спектакле, а роль опять не клеилась, и Галина Борисовна Волчек на репетициях тоже, как гипнотизер, что-то мне наговаривала, наговаривала...

Очень простые, но пронзительные слова. Не как сыграть, а все про эту Рахель —мою героиню, как бы вкладывала в меня, гипнотизировала, и перед выходом на сцену, потом, когда я стала играть, во мне как бы прорастали ее слова.

Вообще, это какое-то очень редкое свойство —умение разбудить душу артиста. Надо обладать очень мощным зарядным устройством. Вот Волчек и Гафт обладают этой способностью.

С Гафтом бывает тяжело, когда он считает, что его партнер неправильно, неверно живет на сцене или не соответствует ему. В «Небесах обетованных» есть сцена, когда он говорит, что прилетят инопланетяне. И какой- то человек из массовки все время не подавал ему текст, какое-то одно слово. Первый дубль он сыграл на полной отдаче, замечательно, второй, третий... А тот все забывает сказать это нужное слово. Вдруг Валя развернулся к нему и говорит: «Тебя что, подослали ко мне? Провокатор! Я тебя сейчас убью!» Рассказывают, что однажды на телевиде­ В а л о и т п и Г а ф т нии сдавали спектакль, где играл Гафт, он вдруг схватил партнера за грудки, поднял вверх и закричал: «Ты будешь, сука, общаться?» Галина Борисовна говорила: «В спектакле «Трудные люди» заняты очень трудные люди —Ахеджакова, Леон­ тьев, Кваша и Гафт». Когда мы репетировали, это был просто ужас какой-то: Валя меня изводил. Он говорил, что на такой женщине, как я, никогда не женился бы, а просто давно встал бы и ушел. Такой женщине... да он бы никогда не сделал предложение... (Это все от лица своего Лейзера.) И вот однажды перед генеральной он сказал: «Я не буду с ней играть, не буду, и все. Ничего не получится. Ничего!» Я даже перед репетицией заходила в храм и просила батюшку благословить, говорила, что гибну, меня партнер съедает. Попался батюшка, у нас там в Телеграфном, около театра, понимающий. Это было как раз после Пасхи. Вы представляете, он отстоял всю Пасху, а утром решил чайку попить. Входит заплаканная актриса и говорит: «Батюшка, благословите на репети­ цию, партнер заел». Он помолился за меня, благословил, успокоил. Я прихожу на генеральную репетицию, а меня просто трясет: опять скажет —я не буду с ней работать.

Началась первая наша сцена —я прохожу за Валиной спиной, и вдруг он поворачивается в мою сторону и шепчет: «Лилек, хорошо. Я уже люблю тебя». И как-то подмигивает мне, лицо сияет, у него ведь безумно выра­ зительное лицо.

Да, на репетициях с ним бывало действительно очень тяжело, потому что он считал, что я совершенно не то играю, неправильно репетирую, но он интуитивно очень правильно бунтовал. Абсолютно правильно. Он хотел из меня убрать всю «игру». Недавно, посмотрев очередную премьеру, он мне сказал: «Лилек, ты от себя ущла. Я хочу видеть Ахеджакову, а мне дают кого-то другого, иди к себе». Посмотрев «Небеса обетованные», М и з а н с ц е н а он позвонил мне ночью и говорит: «Ой, Лилек, ты гениально играешь в «Небесах обетованных», просто гениально, ну ты великая актриса, Лилек! Но Лилек!

Кончай играть репризы —играй судьбу!» Какая форму­ лировка потрясающая! Это он умеет —в одной фразе и убить, и помиловать.

Валя по-настоящему благородный и мужественный человек, это я точно могу сказать, но у него бывают та­ кие взрывы бешенства, он бывает очень несправедлив.

Однажды он меня чуть не прибил. Рязанов как ведущий «Кинопанорамы» и режиссер «Гаража» пригласил Гафта, Немоляеву и меня на телевидение после выхода фильма.

И Валя перед камерой стал что-то говорить о вещизме, что им больна вся страна. А у меня тогда не было ни зим­ них сапог, ни шубы. И я, задумавшись, забыв, что камера снимает, что я сажаю в лужу человека —со мной бывает это иногда, —говорю: «Валя, какой вещизм? Народ наш болен не вещизмом, а нищетой. Это совсем другая болезнь.

Когда женщина не может одеться так, чтобы ей это шло, а рядом с ней кто-то идет в красивых вещах, а молодость уходит... И надо бегать по спекулянткам, чтобы достать какой-то батничек, который тебе идет и может принести радость...» Вы видели его руку? Его кулак? Вот я увидела, как его рука сжимается в огромный кулак и он с этим кулаком —на меня. Мы схватились так, что нас еле разняли. Камера, кстати, все это снимала. После этого мы разошлись, раз­ бежались врагами.

Проходит месяца два. Мы с подругой на Чистопруд­ ном бульваре покупаем мороженое и видим: идет такой огромный трагический человек, который очень виден в толпе (не только из-за роста), просто как инопланетянин.

Валя подходит к нам, а он тогда очень болел, и говорит:

«Девчонки, я так несчастен, я так страдаю». И вдруг про­ хожий мне какую-то гадость сказал. Что было с Валей!

Ва л е нт ин Га фт Как он защищал меня, какие он нашел слова, как он стер в порошок этого человека!

Еще был случай в Останкине, когда во время съемок «Тани» какой-то фотограф принес свои работы. Валя посмотрел их и говорит: «У-у-у, старик, ты потрясающий фотограф, тебе цены нет. Надо же, такие фотографии!» И вдруг тот фотограф роняет что-то нелестное про Эф­ роса, к которому мы направлялись на съемку в павильон.

Реакция Вали была моментальная: «Старик, а ты барахло порядочное, я такого барахла вообще давно не встречал.

А ну пошел вон отсюда, скотина! Убью!» И этот человек, который только что был почти гением, бежал от него в ужасе. Вообще Валя весь —в этом. У него белое через секунду может оказаться черным, и наоборот. Важны мотивы.

Лет восемнадцать назад у него ужасно болел позво­ ночник. Это бывает у людей, которые бросают спорт.

Гафт очень мужественно переносил болезнь. Я была на съемках в Ростове, откуда меня вызвал Эльдар Алексан­ дрович на съемку «О бедном гусаре замолвите слово...» Со мной была куча коробок с пленками (в железном ящике), и в «Красной стреле» встретила Гафта. Я тогда не знала, что он болен, это выяснилось немного позднее.

И вот мы приехали в Питер, надо выходить, я вообще эти коробки поднять не могу, и Валя взял этот ящик и нес от вагона до машины, а ему тогда поднимать нельзя было вообще ничего, даже стул. Но он ничего не сказал, его только дрожь от боли била. Этого я не забуду никог­ да. Вскоре мы летели в самолете на гастроли с театром.

У Гафта ноги между сиденьями не помещаются, и он их выставил в проход. Я попыталась его развлечь, и он мне стал что-то очень смешное рассказывать про свое детство, и вдруг я увидела, как у него стучат зубы, его просто била дрожь от боли. Но он не жаловался и все гастроли спал на полу, не выходил почти из номера, Миз а нс це на но вечером играл спектакли. Позже, когда у меня было такое же защемление диска, я узнала, какие это нечело­ веческие боли...

На спектакле «Плаха» Айтматова очень неудачно упало ружье, порвав ему на руке сухожилие. Вале сроч­ но сделали операцию, и вскоре мы поехали с ним на гастроли, где он все время говорил: «Лилек, посмотри, как неверно руку пришили. А ведь мой друг операцию делал, лучший хирург в Москве, классный парень, а руку пришил наоборот —ладонь не в ту сторону раз­ вернута».

Вообще, как и Фаина Раневская, он —легенда! О нем, как о Василии Ивановиче Чапаеве, передают из уст в уста анекдоты. Разница только в том, что это «документаль­ ные» анекдоты.

И мне кажется, что внутри у Гафта есть тайная, но очень могучая струя страдания. Это видно на сцене, даже когда он шутит, —в этом его особый шарм. Нельзя к носу Николая Ивановича добавить подбородок Нико­ лая Петровича, а к тому уши Петра Сидоровича, чтобы получился классный и всем удобный артист. Гафт не всем удобен, вернее, очень неудобен, мы не общались иногда по нескольку лет, но на сцене, когда свет рампы отделяет нас от зала и партнер так близко, что я вижу все-все, на­ чинается другой, актерский счет. На сцене вся фальшь становится видна, как будто ты с человеком пьешь чай, а он вдруг начинает играть. Когда Валя в кураже, я думаю:

«Боже мой, ну какое мне выпало счастье видеть лучшие спектакли этого артиста!» Это ведь не каждый раз получа­ ется, не в каждом спектакле актер взлетает так мощно. Это же нечасто бывает и у меня, и у него, и у любого артиста.

Бывают, конечно, и более слабые спектакли, но когда эти вот крылья его несут, у меня просто горло перехватывает:

с одной стороны, оттого, что у меня исчезает этот барьер между мной и вымыслом, с другой —вдруг мелькнет мысль:

1 4 Ва ле нт ин Г а ф т «Спасибо, что мне дано увидеть рядом, воочию, когда Бог вселяется в него».

Самые большие откровения артисты делают, когда роль диктует судьба. Много ролей Гафт сыграл в театре и кино с блеском, потрясающе, но мне кажется, что главную роль, где «дышит почва и судьба», Валя еще не сыграл и что она еще впереди. И тогда режиссер, который сумеет придумать и вместе с ним сделать такой спектакль, такую роль, будет вознагражден временем, театром и высокой памятью зрителей, которым выпадет счастье увидеть эту работу Большого Артиста.

Х У Л И Г А Н Ы Ступени Как спины черные тюленьи, Лежат гранитные ступени.

Они давно молчат, не ропщут На то, что их ногами топчут.

Путем коротким или длинным Мы все идем по чьим-то спинам.

И ты не проклинай судьбу И не страдай от унижений, Когда по твоему горбу, Ты жив или лежишь в гробу, Пройдут, как по простой ступени.

1 4 В а л е н т п и Г а ф т С умка Человек —не недоумка, Приспособился в миру, Например, придумал сумку, Подражая кенгуру.

Человек —не недоумка, Он и гений, и злодей, Словно дети, деньги в сумках Спят у сумчатых людей.

1 4 Хулиг а ны П ьяное танго На веранде два мустанга Танцевали грустно танго.

Капитан второго ранга Выпил манго, Съел трепанга И ушел под воды Ганга Рыбок приглашать на танго.

Ва ле нт ин Г а ф т З ан авес Ж изни занавес открылся, Это —Человек —родился, Был веселым —Первый акт, Но когда он удавился, Даже свет не притушился, Хоть бы сделали Антракт.

Ху л и г а н ы Треплев Я тебя своей любовью Утомил, меня прости.

Я расплачиваюсь кровью, Тяжкий крест устал нести.

Кровь —не жир, не масло —краска, Смоется, как акварель, Станет белою повязка, Станет чистою постель, И не станет лжи и блажи, Все исчезнет без следа, Смоет красные пейзажи Равнодушная вода.

В а л е н т и н Г а ф т М узы ка (Е. Светланову) Смычок касается души, Едва вы им к виолончели Иль к скрипке прикоснетесь еле, Священный миг —не согреши!

По чистоте душа тоскует, В том звуке —эхо наших мук, Плотней к губам трубы мундштук, Искусство —это кто как дует!

Когда такая есть Спина, И Руки есть, и Вдохновенье, Есть Музыка, и в ней спасенье, Там Истина —оголена.

И не испорчена словами, И хочется любить и жить, И все отдать, и все простить...

Бывает и такое с нами.

Х ул и га п ы Х улиган ы (В. Высоцкому) Мамаша, успокойтесь, он не хулиган, Он не пристанет к вам на полустанке, В войну —Малахов помните курган?

С гранатами такие шли иод танки.

Такие строили дороги и мосты, Каналы рыли, шахты и траншеи, Всегда в грязи, но души их чисты, Навеки жилы напряглись на шее.

Что за манера —сразу за наган, Что за привычка —сразу на колени, Ушел из жизни Маяковский-хулиган, Ушел из жизни хулиган Есенин.

Чтоб мы не унижались за гроши, Чтоб мы не жили, мать, по-идиотски, Ушел из жизни хулиган Шукшин, Ушел из жизни хулиган Высоцкий.

Мы живы, а они ушли туда, Взяв на себя все боли наши, раны...

Горит на небе новая Звезда, Ее зажгли, конечно, хулиганы.

Ва ле нт ин Г а фт П оле (М. Козакову, режиссеру телефильма «Случай в Виши») Я —поле, минами обложенное, Туда нельзя, нельзя сюда.

Мне трогать мины не положено, Но я взрываюсь иногда.

Мне надоело быть неискренним, И ездить по полю в объезд, И заниматься только рысканьем Удобных безопасных мест.

Мне надоело быть безбожником, Пора найти дорогу в Храм.

Мне надоело быть заложником У страха с свинством пополам.

Россия, где мое рождение, Здесь мои чувства и язык, Спасение мое, мышление, Все, что люблю, к чему привык.

Россия, где мне аплодируют, Где мой отец и брат убит.

Х у л и г а н ы Здесь мне подонки вслед скандируют Знакомое до боли: «Жид!!!» И знаю, как стихотворение, Где есть смертельная строфа, Анкету, где, как преступление, Маячит пятая графа.

Заполню я листочки серые, На все, что спросят, дам ответ, Но что люблю, во что я верую, Там нет таких вопросов, нет!

Моя Россия, моя Родина, Тебе я не побочный сын.

И пусть не все мной поле пройдено, Я не боюсь смертельных мин.

В а л о и т и и Г а ф т Ф уэте (Екатерине Максимовой) Все начиналось с Фуэте, Когда Земля, начав вращенье, Как девственница в наготе, Разволновавшись от смущенья, Вдруг раскрутилась в темноте.

Ах, только б не остановиться, Не раствориться в суете, Пусть голова моя кружится С Землею вместе в Фуэте.

Ах, только б не остановиться, И если это только снится, Пускай как можно дольше длится Прекрасный Сон мой —Фуэте!

Все начиналось с Фуэте!

Ж изнь —это Вечное движенье, Не обращайтесь к Красоте Остановиться на мгновенье, Когда она на Высоте.

Хулиг а н ы Остановиться иногда На то мгновение —опасно, Она в движении всегда, И потому она прекрасна!

Ах, только б не остановиться...

1 5 Ва л е нт ин Га фт Гамлет Нет, Гамлет, мы неистребимы, Пока одна у нас беда, Пред нами тень отцов всегда, А мы с тобой как побратимы.

Решая, как нам поступить, Пусть мы всегда произносили Сомнительное слово «или», Но выбирали только «быть».

Хулиг а ны Ю рий К узм енков на исполнение роли Симеонова-Пищика в пьесе А. Чехова «Вишневый сад» Хоть режь его, хоть бей, хоть потроши, Хоть мало говори о нем, хоть много, Вся эта боль, весь этот крик души Даны ему с сторицею от Бога!

Но без волненья, крови и без мук, Загулов, боли, трудного похмелья, Ты можешь не расслышать сердца стук, Когда вдруг постучится вдохновенье.

Артист —ребенок, верит, как малыш, Во все играет глупый дурачина.

Поверит в то, что нужно прыгать с крыш, Что счастья больше нет без белой глины.

Он русский человек, он много ест и пьет, Но жаждет всей душой духовной пищи.

И если в долг берет —поржет и отдает Калигуловский Симеонов-Пищик.

Ва ле нт ин Га фт Зачем же надо было убивать?

Таких, как ты, —мильоны укокошить?

Как хорошо в таких людей играть, Ведь ты не человек, ты лучше — ты ведь Лошадь!

Когда вас покидает близкий друг, А все вокруг нелепо, бестолково, Не нужен Хейфец и не нужен Брук — Идите посмотреть на Кузменкова.

Застынет в памяти «Вишневый сад», Замрет навек сестра в объятьях брата...

А он попятится к дверям назад Печально, грустно, страшновато.

Э л ь д а р Р я з а н о в о В а л е н т и н е Г а ф т е Когда еще писался сценарий «О бедном гусаре замолвите слово...», мне было ясно, что роль полковника Покровско­ го предназначается для Валентина Гафта. Почему я видел в этой роли именно Гафта, я объяснить бы не смог. Чувс­ твовал, что лучше него эту роль никто не сыграет. Отец- командир, беззаветный храбрец, благородный полковник, покоривший немало городов и женщин, одичавший от казарменной жизни, но с обостренным чувством чести, одинокий, без семьи и домашнего очага, вояка, который не кланяется ни пулям, ни начальству, лихой кавалерист, гусар, преданный Отчизне и отдавший за нее жизнь, —вот кто такой Покровский в сценарии.

Благодаря искусству Татьяны Ковригиной, которая нашла удачный грим Гафту, лицо полковника, покрытое сабельными шрамами, сразу же, с первого взгляда гово­ рило о доблестной биографии героя. Гусарский мундир как влитой облегал сухопарую, но мощную фигуру актера.

Оставалось только передать рыцарскую натуру гусарского Ва л е нт ин Га фт полковника. А это зависело во многом от личности ис­ полнителя.

После совместной нашей работы над «Гаражом» я хорошо понял индивидуальность и характер Валентина Иосифовича. Я разделял актеров, участвующих в съемках «Гаража», на «идеалистов» и «циников». Так вот, Гафт при­ надлежал к идеалистам, более того, возглавлял их. Гафт с трепетом относится к своей актерской профессии, в нем нет ни грамма цинизма. Слова «Искусство», «Театр», «Кинематограф» он произносит всегда с большой буквы.

Бескорыстное, самоотверженное служение искусству — его призвание, крест. Отдать себя спектаклю или фильму целиком, без остатка —для него как для любого человека дышать. Для Гафта театр —это храм. Он подлинный фа­ натик сцены. Я еще никогда ни в ком не встречал такого восторженного и бурного отношения к своей профессии, работе.

А как увлеченно Гафт помогал во время съемок партне­ рам, а следовательно, и мне! В частности, он нежно отно­ сился к Лии Ахеджаковой и, отводя ее в угол декорации, объяснял сцены, репетировал, показывал. Как он одерги­ вал хамство и пренебрежение к коллегам, свойственные некоторым артистам, участвовавшим в съемках «Гара­ жа»! Как язвительно указывал отдельным исполнителям, которые в ущерб картине, вопреки ансамблю старались вылезти на первый план!

Именно Гафт своей серьезностью, невероятно раз­ витым в нем чувством ответственности задал точную интонацию всему фильму. Ведь съемки начались с эпи­ зода первой речи председателя Сидорина, обращенной к пайщикам гаражно-строительного кооператива. Здесь было очень легко впасть в балаганно-иронический стиль, увлечь этой внешней манерой игры и других участников актерского ансамбля. Но гражданское и художественное 1 6 X у л и г а н ы чутье Гафта сразу настроило его на правильный лад и помогло мне провести фильм в нужном, реалистическом русле.

Работая над «Гаражом», я обнаружил в Гафте нежную, легкоранимую душу, что вроде бы не вязалось с его едкими, беспощадными эпиграммами и образами злодеев, которых он немало сыграл на сцене и на экране. Оказалось, что Гафт —добрый, душевный, открытый человек. При этом невероятно застенчивый. Но у него взрывной характер.

И при встрече с подлостью, грубостью, хамством он преоб­ ражается и готов убить —причем не только в переносном смысле —бестактного человека, посягнувшего на чистоту и святость искусства.

Раз уж пошла речь о человеческих качествах Гафта, не могу не упомянуть еще об одном —очень странном, доходящем до болезненности. В актере чудовищно раз­ вито чувство самооценки. Он всегда недоволен собой, считает, что сыграл отвратительно. Просит снять еще дубль, в котором он «все сделает замечательно». И после нового дубля опять нет в Гафте чувства удовлетворения.

Самоедство, по-моему, просто сжигает его. Почти не помню, чтобы Гафт был доволен собой. Сначала я прислу­ шивался к его самоанализу, а потом перестал считаться с его оценками. Они были удивительно однообразны и частенько несправедливы. Я уставал от этого самоуни­ чижения, предпочитал верить себе, своим ощущениям.

Начал отказывать артисту в съемке новых дублей, когда полагал, что сцена удалась.

Я не сомневался, что прекрасные душевные качества артиста напитают образ полковника, сделают его таким, каким он задуман. Я был убежден, что актерская и чело­ веческая натура Гафта обогатит сценарный персонаж.

И, мне думается, не ошибся. За грубоватой, солдафонской манерой поведения полковника Гафт показал привлека 6 К р асн ы е ф о н а р и Ва ле нт ин Г а ф т тельного, тонкого, деликатного, отважного человека—до­ стойного представителя русского офицерства. К нему в первую очередь относятся строчки прекрасного романса на стихи Марины Цветаевой:

Три сотни —побеждали трое!

Лиш ь мертвы й не вставал с земли.

Вы были дети и герои, — Вы все могли!..

Вы побеждали и любили Лю бовь и сабли острие...

И весело переходили В небытие!..

В том, что фильм «О бедном гусаре замолвите слово...» вообще состоялся, был снят, большая заслуга Валентина Иосифовича. Во всяком случае, на одном из этапов этого «бега с препятствиями» он сыграл решающую роль. Но сам он об этом тогда даже не подозревал.

Третья наша совместная работа состоялась в кино­ картине «Забытая мелодия для флейты», где Валентин Иосифович изобразил чиновника «Главного управления свободного времени» Одинкова, которого перебросили на руководство культурой из армии. Сочно сыгранный Гафтом руководящий болван, солдафон, служака внес, как мне кажется, в нашу сатирическую ленту о бюрократах свою важную краску. А сцена, где уволенный Одинков поет в электричке нищенские частушки, сыграна В. Гафтом с отменной экспрессией, которую он всегда вкладывает в свои роли.

Сейчас Валентин Гафт —в первой десятке наших луч­ ших актеров, он популярен, любим зрителями. Я видел, как его встречает публика —большой, сердечной овацией!

Ху л и г а н ы Он нарасхват! Нет недостатка в предложениях, ролях, сценариях. А я помню времена, когда у Валентина Иоси­ фовича была совсем иная репутация.

Впервые я запомнил Валентина Гафта в фильме «Рус­ ский сувенир». Он изображал там французского шансо­ нье-красавчика. Гафт пел в кадре под чужую фонограмму.

Зритель теперь хорошо знаком с подобным приемом.

Гафт произвел на меня впечатление скорее красивого натурщика, нежели артиста. В искусстве есть два вида раз­ вития таланта. Некоторые —это относится и к актерам, и к режиссерам, и к пианистам —формируются рано и врываются в мир сцены, кино, литературы внезапно. Они быстро входят в моду, становятся известными. Но лишь очень немногим удается удержаться на высоте всю жизнь.

Большинство не выдерживают перегрузок. М арафон оказывается не по силам. А у других —среди них я могу назвать А. Папанова, О. Басилашвили, В. Гафта —проис­ ходит позднее развитие. Талант крепнет, мужает, растет вместе с возрастом, опытом. И в подобных случаях, как правило, остается на всю жизнь, не изменяет до конца.

Так вот, Гафт набирал силу постепенно, но неукротимо.

Блистательный, ироничный Альмавива на сцене Теат­ ра сатиры, свирепый и нежный Отелло в постановке А. Эфроса, нерешительный интеллигент, испугавшийся любви, в телефильме «Дневной поезд» режиссера Инес­ сы Селезневой, зловещий, почти гипнотический шулер, упоенно сыгранный артистом в телевизионном спектакле «Игроки» по Гоголю, талантливая россыпь самых раз­ нообразных ролей на сцене «Современника», включая такую удачу, как Лопатин в произведении Симонова, злодей и убийца в многосерийной ленте «Тайна Эдвина Друда» по Диккенсу, главарь мафии из «Воров в законе», Берия из «Пиров Валтасара», средненький писатель из пьесы В. Войновича и Г. Горина «Кот домашний средней 1 6 Ва ле нт ин Г а ф т пушистости», полковник в фильме П. Тодоровского «Ан- кор, еще анкор!», Хиггинс в «Пигмалионе» Б. Шоу —вот далеко не полный перечень превосходных ролей актера.

Ни в одной из них он не повторился.

Не могу не поведать о нашем совместном труде в тра­ гикомедии «Небеса обетованные». В этой ленте Валентин Иосифович сыграл хромого вожака бомжей по кличке Президент.

Его персонаж —вызов конформизму. П резидент — бывш ий коммунист, д ем онстрати вно порвавш ий с марксистской догмой и отсидевший за это в лагере.

Герой Гафта предпочел после тюрьмы жизнь на свалке среди нищих и обездоленных возврату в сытое и лживое сущ ествование так называемого социалистического общества. Гафт любит своего героя, но без сюсюканья и умиления. Артист относится к нему одновременно и уважительно, и с иронией. Гафту удалось создать цель­ ный, чистый характер атамана, для которого ясно, что в жизни подло, а что благородно. Неистовый в отрица­ нии фальшивого коммунистического бытия, подлинно интеллигентный и образованный человек, нежный к друзьям, нетерпимый к чинушам, презирающ ий дурац­ кие обманные законы, отчаянный храбрец, справедли­ вый главарь пестрой, разношерстной компании —таков образ, сыгранный Гафтом. Чтобы заставить зрителей поверить в реальность такого существа, в такой сплав черт характера, исполнитель должен, как мне думается, сам обладать многими теми качествами, которые он декларирует с экрана. И Гафт обладает ими. Я не ут­ верждаю, что Гафт сыграл в Президенте себя, но твердо убежден, что ему присущи благородство, вера в людей, искрометный талант лицедея, душевная щедрость.

Я люблю этого артиста, счастлив, что мы встретились в работе, и надеюсь на совместные труды в будущем.

Ху л и г а н ы Параллельно с актерским взлетом к Гафту пришла еще одна известность. Он прославился как автор острых, ядовитых эпиграмм. Они ходят в рукописных списках, их цитируют. Иногда приписывают Гафту чужое, со­ зданное не им. Написанные на своих коллег —артистов, режиссеров, поэтов, эпиграммы очень точно ухваты­ вают суть жертвы —либо недостатки характера, либо неблаговидный поступок, показывая известного деятеля с неожиданной, смешной стороны. Эпиграммы Гафта хлестки и афористичны, в них чувствуется незаурядный поэтический талант автора. Видно, профессия актера не в полной мере удовлетворяет нынче мыслящих людей.

Недаром Владимир Высоцкий сочинял песни, да еще какие! А В. Золотухин, Л. Гурченко, В. Ливанов пишут прозу! Л. Филатов сочиняет ехидные пародии на поэ­ тов, стихи, написал замечательную сказку «Про Федота- стрельца», ведет авторские телевизионные программы...

Некоторые артисты —А. Мягков и Ю. Богатырев (увы, покойный) —увлекались живописью. Некоторые актеры стремятся в режиссуру. Когда человеку есть что сказать, он не удовлетворяется текстами, написанными другими.

Его тянет высказаться самому. Это явление сейчас очень распространено. Я невероятно ценю подарок, сделанный мне Валентином Гафтом к моему творческому вечеру в Политехническом музее. Он переписал для меня от руки все свои эпиграммы и вручил мне бесценный альбом на глазах у публики.

Помню, как на том вечере В. Гафт читал некоторые из своих стихотворны х шаржей. Сначала он очень долго и искренне хвалил свою мишень, рассказывал о добрых качествах и творческих удачах человека, а потом четырьмя стихотворными строчками довольно полно раскрывал и другие, противоположные черты того же персонажа.

Ва ле нт ин Га ф т Быть удостоенным эпиграммы Гафта, по-моему, боль­ шая честь. Ибо его внимание привлекают, как правило, талантливые люди. И вообще на Западе, к примеру, счи­ тается, что вершина популярности человека —это карика­ тура на него в журнале «Time». И хотя сам Гафт, отвергая то, что ему приписывают, говорит: «Я не издательство, я всего лишь человек», —думаю, меру популярности деятеля искусства в какой-то степени определяют и его ядреные эпиграммы.

У Л Ж И В О Й Т А Й Н Ы Н Е Т С Е К Р Е Т А К орова Ты в Индии священна, Буренушка моя, Пожуй немного сена — И в дальние края.

Ты в Индии священна, Хотя там и жара, Привыкнешь постепенно, Ну, выходи, пора.

Ты будешь там свободна, Гуляешь в основном, Почувствуешь голодной — Заходишь в гастроном.

Никто тебя не тронет, Никто не оскорбит, С газонов не прогонит, Чем сможет, угостит.

Как будто бы не слышит Буренушка моя, Стоит под мокрой крышей, Чего-то затая.

Жует себе блаженно И шепчет мне во мгле:

Умру я на священной, Родной своей земле.

В а л о н т и н Г а ф т Г рязь Какого цвета грязь? —Любого.

Пол грязным может быть и слово, Идея, руки, площадь, шины, Грязь —лишний штрих, и нет картины.

Грязь в вечном споре с чистотой, И дух свой, смрадный и густой, Свое зловонье, безобразье Грязь называет простотой, И чистоту ведет на казни Грязь-простота убийц и палачей.

В орнаменте народного фольклора Есть в лживой простоте ее речей Смертельная тональность приговора.

Грязь-простота страшнее воровства.

Из-за таких, как мы, в нее влюбленных, Молчание слепого большинства Кончалось страшным воем заключенных.

И так проста святая простота, Что, маску позабыв надеть святоши, Открыто, нагло, с пеною у рта Устраивает грязные дебоши.

Уже близка опасная черта, Пустые души искажают лица.

1 У л ж и в о й т а й н ы н е т с е к р е т а О, вечная земная Простота, О, вечная земная Чистота, Спасительница мира —Красота, Явись скорей, хочу успеть отмыться.

Ва л е н т и н Г а фт * * * У лживой тайны нет секрета, Нельзя искусственно страдать.

Нет, просто так не стать поэтом.

Нет, просто так никем не стать...

Кто нас рассудит, Боже правый, Чего Ты медлишь, что Ты ждешь, Когда кричат безумцы: «Браво!» — Чтоб спели им вторично ложь.

И есть ли истина в рожденьи, А может, это опыт Твой, З а ч ем ж е п р о с и м м ы п р о щ е н ь я, В став н а к о л е н и п р е д Тобой?

И, может, скоро свод Твой рухнет, За все расплатой станет тьма, Свеча последняя потухнет, Наступит вечная зима.

Уйми печальные сомненья, Несовершенный человек, Не будет вечного затменья, Нас не засыплет вечный снег.

У л ж и в о й т а йны не т с е кре т а И просто так не появилась На свете ни одна душа.

За все в ответе Божья милость, Пред нею каемся, греша.

Но мир —не плод воображенья.

Здесь есть земные плоть и кровь, Здесь гений есть и преступленье, Злодейство есть и есть любовь.

Добро и зло —два вечных флага Всегда враждующих сторон.

На время побеждает Яго, Недолго торжествует он.

Зла не приемлет мирозданье, Но так устроен белый свет, Что есть в нем вечное страданье, Там и рождается поэт.

1 7 Ва л е н т и н Г а фт П астерн аку Он доживал в стране как арестант, Но до конца писал всей дрожью жилок:

В России гениальность —вот гарант Для унижений, казней и для ссылок.

За честность, тонкость, нежность, за пастель Ярлык приклеили поэту иноверца, И переделкинская белая постель Покрылась кровью раненого сердца.

Разоблачил холоп хозяйский культ, Но заклеймив убийства и аресты, Он с кулаками встал за тот же пульт И тем же дирижировал оркестром.

И бубнами гремел кощунственный финал, В распятого бросали гнева гроздья.

Он, в вечность уходя, беспомощно стонал, Последние в него вбивались гвозди.

Не много ли на век один беды Для пытками истерзанного мира, Где в рай ведут поэтовы следы И в ад —следы убийц и конвоиров.

У л ж и в о й т а й н ы н о т с е к р е т а Ветер Ты, ветер, выветри всю дурь, Что в головах людей, Но пощади, предвестник бурь, Когда они в беде.

Тому, кто выбился из сил, Ты в бурю не помог, И Белый парус погубил, Что был так одинок!

Ва ле нт ин Г а ф т В агон Я сяду в домик на колесах, Пусть называется вагон, Не вытирай, подруга, слезы, Я с детства в поезд был влюблен.

Купе —не хуже, чем квартира, Постели, лампочка, вода, В вагоне даже два сортира, Но только очередь туда.

Там есть вагоны-рестораны, Поесть там можно и попить, И есть там красные стоп-краны, Но ручку лучше не крутить.

Дождаться надо остановки, Послать вагон ко всем чертям И дунуть пулей из винтовки Назад к любимой по путям.

У лжив ой т а йны не т с е кре т а В иртуоз Прожилочки на крыльях у стрекоз Искусно вывел виртуоз, Лишь он мог сделать из простой слюды С головкой спичечной летающее чудо, А на спине шершавого верблюда Оставить нам горбатые следы...

Так, на одной струне играя, Паганини, Кусочек дерева прижав к щетине, Прожилок и горбов неведомые муки Передавал в терзавшем сердце звуке.

1 7 Ва л е нт ин Га фт Охота Кто обманывает рыбу, Прерывает птицы пенье, Тащит волоком оленя Без стыда и униженья?

Кто свалил медведя глыбу, Набираясь вдохновенья?!

Это вы, Владимир Ленин, Это вы, Иван Тургенев.

В небо птицы улетели, И уплыли рыбы в реки, А в лесах укрылись звери, Напугало, видно, что-то.

Это люди обалдели, Кем-то прокляты навеки.

Изменили общей Вере И придумали... ОХОТУ.

У л жи в о й т а й н ы н е т с е к р е т а Осип М андельш там Мы лежим с тобой в объятьях В январе среди зимы, Мой халат и твое платье Обнимаются, как мы.

Как кресты на окнах —рамы.

Кто мы, люди, мы —ничто?

Я читаю Мандельштама, А в душе вопрос —за что?

Ребра, кожа, впали щеки, А в глазах застывший страх, И стихов замерзших строки На обкусанных губах.

1 7 Ва ле нт ин Г а ф т Ф аи н а Р ан евская Голова седая на подушке.

Держит тонкокожая рука Красный томик «Александр Пушкин».

С ней он и сейчас наверняка.

С ней он никогда не расставался, Самый лучший —первый кавалер, В ней он оживал, когда читался После репетиций и премьер.

Приходил задумчивый и странный, Шляпу сняв с курчавой головы.

Вас всегда здесь ждали, Александр, Жили потому, что были Вы.

О, многострадальная Фаина, Дорогой захлопнутый рояль.

Грустных нот в нем ровно половина, Столько же несыгранных. А жаль!

18 У лжив ой т а йны не т с е кре т а Н а смерть А лексея Габриловича Живых все меньше в телефонной книжке, Звенит в ушах смертельная коса, Стучат все чаще гробовые крышки, Чужие отвечают голоса.

Но цифр этих я стирать не буду И рамкой никогда не обведу.

Я всех найду, я всем звонить им буду, Где б ни были они, в раю или в аду.

Пока трепались и беспечно жили — Кончались денно-нощные витки.

Теперь о том, что не договорили, Звучат, как многоточия, гудки.

Ва ле нт ин Г а ф т Ф утбол (Константину Бескову) Скажу я так: кто не играл в футбол, Тот счастья не испытывал ни разу.

Играя по свистку, не по приказу, От мук любых вас избавляет гол.

Он вам поднимет дух, прорежет слух, Он мышцы оживит, подтянет нервы.

Вернется страсть к тем, кто давно потух, Захочется любить от радости безмерной.

И главное на свете —это пас, Уметь открыться, угадать движенье, Вбить в сетку мяч и осчастливить нас, Чтоб вечным стало чудное мгновенье.

Футбол —не просто мячик на траве, Не только наши радости и беды.

Ж изнь —это поле —половины две:

Здесь пораженья, там —победы.

У л ж н и о й т а й п ы не т с е к р о т а Е катери н е М аксим овой Узор, написанный рукой природы, Где непонятна тайна мастерства.

Где все цветы земли в лазури небосвода — Ж ивое чудо в форме божества.

Ты —легкая, но с грузом всей Вселенной.

Ты —хрупкая, но крепче нет оси.

Ты —вечная, как чудное мгновенье Из пушкинско-натальевской Руси.

Р о л а н Б ы к о в о В а л е н т и н е Г а ф т е Образ человека в нашем сознании складывается из отде­ льных впечатлений: чаще в виде едва обозначенного ри­ сунка или мозаики, реже как проникновенный портрет, а иногда даже как чертеж или схема. Валентин Гафт живет во мне как роскошное панно: в центре —сам, Его Вели­ колепие, Гафт —гениальный актер и поэт, в гениальном черном фраке с потрясающей бабочкой и ослепительной хризантемой в петлице;

слева —Гафт-самоед, больной и нервный, в окружении благородного Игоря Кваши и других самых близких, но все равно далеких друзей;

справа —Гафт-культурист с рельефными бицепсами и большими глазами в окружении взвинченных женщин и проходящ их жен;

сверху — Гафт-Саваоф, мирный, светящийся нежной добротой, прощением и грустной мудростью;

а внизу —Гафт в адовом огне собственных глаз, полный почти настоящего гнева и желчи. Тут он — конечное слияние Фауста с Мефистофелем, тут гений и У лжив ой т а йны не т с е кре т а злодейство совместились. Хотя гений —подлинный, а злодейство —придуманное, чтобы не было так больно жить. В этом секрет. Ж ить доброму и ранимому Гафту действительно больно. Не то такая жизнь, не то таков Гафт.

По обеим сторонам панно запущены гирлянды из фаса, профиля и три четверти в бесконечных сменах выражения лица и настроения: веселья, грусти, вос­ торга, муки, любви, ненависти, озорства и любопытс­ тва. Лицо то откры тое, как у ребенка, то закрытое, как у тайного агента Средневековья, то счастливое, то страдающее, то отреш енное, то земное и мучени­ ческое. Вот уж действительно — человек с тысячью лиц. Выбирай любое. Я выбрал давно —обожаю Гафта за все: за любовь к матери-сцене, сыновнюю предан­ ность ей, за стихи, эпиграммы и роли, за драгоценное мерцание граней таланта. Я необъективен к нему и не хочу быть объективным, потому что объективность по отнош ению к этому человеку —чушь и мелочность души. Его надо любить, и только тогда он понятен и хорош. Баба-Яга у Ш варца в «Двух кленах» говорила:

«Отойди, Василиса-работница, ты меня не понима­ ешь! Меня тот понимает, кто мной восхищается!» Это про Валентина. Кто не восхищается им, никогда не поймет богатства души этого тотально талантливого человека. Он актер, поэт, философ, лирик, трагик, иллю зионист, но главное, он лицедей, он не живет без вашего восхищ ения, он умрет, если не будет вами немедленно любим.

А еще я был на его юбилее, он играл такие разные роли (какие кружева!);

а еще мы с ним заседаем в Акаде­ мии дураков, там он однажды читал свои стихи (такие грустные!);

а еще мы с ним однажды сымпровизирова­ ли дуэль на стихах и эпиграммах (как все радовались!).

Счастье!

18 И а л о н т и н Г а ф т Да. Нынче истинный талант —наше единственное прибежище и спасение. Восхищайтесь талантливыми, храните их в своей душе, оберегайте их и любите, иначе жизнь наша пройдет на скотном дворе в хлеву золотого тельца.

Любите Гафта!

К О Г Д А Н А С Т А Н Е Т Ч А С П О Х М Е Л Ь Я Театр Театр! Чем он так прельщает, В нем умереть иной готов, Как милосердно Бог прощает Артистов, клоунов, шутов.

Зачем в святое мы играем, На душу принимая грех, Зачем мы сердце разрываем За деньги, радость, за успех?

Зачем кричим, зачем мы плачем, Устраивая карнавал, Кому-то говорим —удача, Кому-то говорим —провал.

Что за профессия такая?

Уйдя со сцены, бывший маг, Домой едва приковыляя, Ж ивет совсем, совсем не так.

Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую Нам представлять в своем лице!

Я мертв, но видно, что дышу я, Убит и кланяюсь в конце.

В а л о н т н п Г а ф т Но вымысел нас погружает Туда, где прячутся мечты, Иллюзия опережает Все то, во что не веришь ты.

Ж изнь коротка, как пьесы читка, Но если веришь, будешь жить, Театр —сладкая попытка Вернуться, что-то изменить.

Остановить на миг мгновенье, Потом увянуть, как цветок, И возродиться вдохновеньем.

Играем! Разрешает Бог!

Ко г д а н а с т а н е т ч а с п о х ме л ь я М узы ка Генделя Мне снился сон, он был так странен, Я б выдумать его не смог, Как в соблазнительном тумане Я флейтой плыл меж чьих-то ног На провалившемся диване Ушел во сне я в этот рейд.

В страну несбывшихся желаний, Переплетенья ног и флейт.

Ва ле нт ин Г а ф т * * * Если потеряешь слово, Встанешь перед тупиком, — Помычи простой коровой, Кукарекни петухом.

Сразу станут легче строчки От вождения пера.

Превратятся кочки в точки, Станет запятой дыра.

Уложи свой лоб в ладошку И от нас от всех вдали Потихоньку, понемножку Крыльями пошевели.

И падут перед стихами Тайны сотен тысяч лет.

Все, что трудными ночами Ты предчувствовал, поэт.

Нет, перо в руках поэта — Это вам не баловство.

Он —дитя, соском пригретый, Но в нем дышит божество.

1 9 К о г да на с т а не т ч а с похме ль я Связь времен —связь света с звуком.

Как постигнуть эту страсть?

Поэтическая мука — В даль туманную попасть.

Акварели слов слагая, Скальп снимая с тишины, Ты услышишь, улетая, Звук натянутой струны.

Но паря под облаками, Тихо празднуй свой улов.

Все мы были дураками, Пока не было стихов.

7 К р асн ы е ф о н а р и Ва ле нт ин Г а ф т П у ш ки н Как многолик певец творенья — Вот гениальности пример.

Но как едино вдохновенье, Как в нем слились в одно мгновенье И слезы, и стихи, и Керн.

Ко г д а на с т а не т ч а с по х ме л ь я * * * Вечер не вечность. Промчится — как миг новогодний, Снег, поискрившись, —сойдет, не оставив следа.

Знаю, что очень люблю, что люблю тебя очень —сегодня, Завтра, быть может, не будет уже никогда.

Ва ле нт ин Г а ф т * * * Когда настанет час похмелья, Когда придет расплаты срок, Нас примет космос подземелья, Где очень низкий потолок.

Бутылка там под ним повисла, Как спутник в невесомой мгле, И нет ни в чем ни капли смысла, Весь смысл остался на земле.

К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я М ать и дитя Нет, не ошибка, не накладка, Не сказка это, не загадка.

И грудь полна, бела как снег, Без крыльев, голенький, весь в складках, Быть может, спит утенок гадкий, А может, гадкий человек.

Ва л е н т и н Г а фт * * * Земли скрипучие рулады Терзают слух мой по ночам.

Ей тяжесть дантовского Ада Уже давно не по плечам.

Пронзив иглой земное темя, Замрет натруженная Ось, И перекрестит Землю Время, Чтоб ей спокойнее спалось.

Ко гд а и а с т а по т ч а с похме ль я С олнце Я солнце пяткой заслонил в окне, Чтобы оно глаза мне не слепило, Но почему-то стало стыдно мне, Что так я обошелся со Светилом.

Чуть-чуть ногой я влево шевельнул, И солнце мне в глаза, как зверь, вцепилось.

Лицо в слезах в подушку я воткнул, А желтое пятно за тучей скрылось.

Как стало вдруг темно средь бела дня.

Нет, тыкать пяткой в солнце я не вправе.

Лишь туча черная смотрела на меня В небесно-золотой оправе.

1 9 Ва ле нт ин Г а ф т * * * Упало зеркало —разбилось отраженье, Сегодня или завтра быть беде, Не так причесан мир, и все его движенья Преломлены, как тени на воде.

Разбитых стекол свет стал узким, колким, Но отраженье мира погребя, Мы соберем души своей осколки, Чтоб, может быть, увидеть в них себя.

2 0 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я * * * И опять навязчивая мысль О беде, о гибели, о смерти.

Не спеши, костлявая, уймись.

Не с тобой плясать мне в круговерти.

Мы еще наладим Дом и Быт, Крыльями раскинутся лопатки.

Мне всего-то, чтобы не навзрыд, Капельку тепла —и все в порядке.

Размахнуться б в ширину плеча, Перерезать вены отступленью, Чтоб не пасть у ножек палача, Чтобы не вернуться в заточенье.

И опять навязчивая мысль.

Я гоню ее, как бабку-сводню.

Помоги мне, неземная высь, Черти меня тянут в преисподню.

2 0 В а л е н т и н Г а ф т Ч ер н ы й квадрат Начала не было, и не было конца, Непостижимо это семя, Меняет на ходу гонца Эйнштейном тронутое Время.

Конь Времени неудержим, Но гениальные маразмы Еще заигрывают с ним, Катаясь в саночках из плазмы.

Но наберут ли Высоту Качели нобелевской славы?

Качнувшись «влево налету», Мир, как всегда, «качнется вправо».

Молчат сомкнутые уста, Совсем иного царства врата, Непостижима чернота Сверхгениального квадрата.

Там Время —черная дыра, Как давит глубина сетчатку.

Какая темная игра.

Как ослепительна разгадка.

2 0 К о г д а н а с т а н е т ч а с п о х м е л ь я Д ревность И древность Вызывает ревность.

На то есть веские причины, В нее влюбляются мужчины, И женщин покидает Верность.

Нет в этой старости изъянов, Ее ничем не удивишь, В ней сексуальность ресторанов И легкость черепичных крыш.

Она —как молодость в сединах, Что век для древности —лишь час.

Она останется в гардинах, Посуде, мебели и винах И с королями на картинах Переживет меня и Вас!

2 0 Ва ле нт ин Г а ф т Ш ляп а Всегда на столбовой дороге Мне преграждали жизни путь Вот эти бешеные ноги, Вот эта бешеная грудь.

Пошли последние этапы, Уже недолго ждать конца, А мне навстречу только шляпы, И нет ни одного лица.

2 0 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я * * * Что я слышу в конском ржанье, Зов любви или страданье?

В нем раскаты грома, взрыв, В нем к бесстрашию призыв, А потом опять тревога, Словно просят на подмогу Лошадиные глаза.

Снова страх, обвал, гроза, В конском ржанье приступ страсти Вороной каленой масти.

Конь меж ног, как бы хлыстом, Охлаждает страсть хвостом.

Но натягивают жилы Вулканические силы, Радость ржет, и ржет печаль, Конь, как дьявол, сатанеет, Все мгновенно каменеет И становится как сталь.

Выхлоп, буря, изверженье, Приступ, ноздри, храп и стон, И награда за терпенье — Взлет, астрал, освобожденье 2 0 Ва л е н т и н Г а фт И блаженство облегченья Сразу в сотни тысяч тонн.

Вот какое содержанье Я услышал в конском ржанье.

2 0 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я Ю. Л ю бим ов Он жил с азартом дуэлянта, Бесстрашно дрался с палачом.

В нем мудрость Пушкина и Данте И шпагой были, и мечом.

Он не сгибал пред властью спину, Для них он был страшней чумы, Он не вернулся блудным сыном, Он был отцом, блудили мы.

И мы, как прежде, виноваты, Что честным стал считаться вор.

«Нет, все не так, не так, ребята», — Хрипит Володя до сих пор.

Восстань, «Таганка», стань примером, Не дай опошлить новый век.

За вашу чистоту и веру — Седой красивый человек!

С ю ж е т д л я б о л ь ш о г о р о м а н а Конечно, о них сплетничали. Конечно, за ними охотились доморощенные папарацци. Наутро глядишь —в газетке фото: Остроумова и Гафт. Только они тех газет не читали и сплетен тех не слышали. Они летели. Ж изнь рванула пять лет назад на пятой скорости —газ в пол! —унося их от прожитых врозь десятилетий, иных любовей-нелюбо- вей, жен-мужей вперед. О них хочется говорить словами любовной лирики Пастернака. Например, так:

«...О свойствах страсти» —Ольга, вы когда-нибудь себе объясняли, как получилось:

вы с Валентином Иосифовичем, судя по всему, сто лет знакомы, ничего не происходило, и вдруг —раз?!

—Мы не были знакомы...

'И збеседы Ю. Мариновой (ж-л «Домовой», № 11, 1999 г.).

2 0 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я —Но вы снимались вместе в «Гараже» у Рязанова!

—Ну и что? Мы там даже «здрасьте» друг другу не ска­ зали за все это время. Я, во всяком случае, такого момента не помню.

—Как... У Гафта же там даже реплика была, обращенная к вашей героине. Кажется, «рациональная вы моя»...

—В «Гараже» моя «сверхзадача» была спрятаться за ка- кую-нибудь рептилию, чтобы меня только не видно было!

—Почему?!

—Я стеснялась ужасно. Они для меня были такие акте­ ры огромные. И потом, снобы все. А я кто такая?

—Что значит кто такая?! Тогда ведь уже пол мира об- рыдалось над судьбой Женьки Комельковой из фильма «А зори здесь тихие», и слава пришла, кинофестивали всякие. Вы же были звездой!

—Да никакой я звездой не была. Во всяком случае, таковой себя не чувствовала. Мне и до сих пор ужасно неловко на разных киношных тусовках. Недавно вот при­ шлось пойти на кинофестиваль: Оля, дочка, в фильме «Страстной бульвар» снялась в эпизоде. Так, господи, я не знала, куда деться! Ужас! Думала, скорее бы свет погасили, чтобы меня никто не видел! Хотя вроде бы отчего? Ну, наверное, выглядела не так, как хотелось бы. Так что?! Все ведь нормально. Нет, видимо, для того, чтобы по-настоящему быть звездой, мне не хватает каких-то нужных качеств. Я слишком многого боюсь в жизни. Боюсь быть неприличной. Боюсь быть вульгар­ ной. Боюсь быть нетактичной. Боюсь публичности, в конце концов.

Гафт говорит:

—Еще до того, как я был знаком с Олей, я не только приглядывался к этой артистке и женщине. Мне она очень нравилась! Давно. Но я знал, что она занята. И, судя по всему, человек она очень серьезный, верный. На­ стоящий. Просто начать с ней заигрывать бессмысленно.

2 0 Ва ле нт ин Г а ф т Она где-то далеко-далеко от всяких интрижек, фриволь­ ных историй. Что это? Недостаток женский? Или воля такая? До сих пор не могу разобраться. Мне кажется, что это просто какое-то чудное дарование, и не надо его тревожить. Бывает такое. При этом красивая женщина, нравящаяся всем. Ж енщина, от которой вспыхивают.

Просто от того, как она проходит мимо. Ее опасно вообще показывать в компании. Потому что она сразу выделяется среди прочих. И это многих раздражает. Семьи может разбить. Нет. Оля удивительная! Поэтому в «Гараже» я, конечно, ее внимательно разглядывал —это было такое светлое пятнышко, которое нельзя не приметить, —но даже не сделал попытки подойти. Отступил, стал искать в ней несуществующие дурные вещи. Убедил себя, что у нее кривые ноги, что не так уж она и хороша. Самоуспо­ коился... И только спустя двадцать лет, случайно увидев ее по телевизору, я вспыхнул и понял: вот она —моя! Так судьба распорядилась, что мы с ней через несколько дней встретились. Совершенно случайно. На концерте. Вот и все. Я теперь иногда думаю: не дай бог разбудить в ней черты, свойственные всем остальным женщинам. Боюсь, как только это появится —все, я ее и не увижу. Потому что, мне кажется, она достойна гораздо лучшего, чем я.

Она потрясающая женщина! А какая она актриса! Вот здесь я могу быть абсолютно объективным, не только как зритель, но и как близкий человек...

«Судьбы скрещ енья» Значит, пишем в романе фразу: «Прошло двадцать лет».

И как они жили все эти годы с другими людьми. И как не нам судить, своею жизнью живет человек или нет.

Страшно только, если в самом конце он скажет другому:

«Я прожил с тобой не свою жизнь». Были дети, роли, быт, у 2 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я Него —разные жены, у Нее —один «долгоиграющий» муж, от которого она однажды отважилась уйти. И довольно об этом. Она если уходит, то навсегда.

Комплексы, маски, попытки взлететь. Но это такой полет, который предполагает пару... Вот тут как раз и возникла бы дорога. И по ней в числе прочих мчались бы два автомобиля. В красном «жигуленке» за рулем —Она, в синем —Он. Ехала бы компания на чужую дачу. И вдруг они бы запели —Он и Она. Мчались бы по дороге и пели.

Вроде «Ой, мороз, мороз». Не важно. А важно, что ангелы там, в поднебесье своем, уже приунывшие, вздохнули бы облегченно: «Ну, слава Богу, кажется, началось».

Ольга говорит:

—Рядом со мной оказался человек не то что без мас­ к и —без кожи! Таким он был при первой же встрече и при долгих встречах потом. Меня это тогда поразило.

Как? Гафт же совсем другой! Но я видела: не играет, не притворяется —он такой. До сих пор думаю: как мы, люди, в общем-то не понимаем друг друга. Особенно зрители актера. Тот Гафт, который всем известен, —это защита, это панцирь того Гафта, которого мы не знаем. И я рас­ крылась. Полностью. А потом он исчез.

—Почему?!

—Ну, ему надо было разобраться, что ли. Мы не ви­ делись месяца четыре. Разобраться... Я его понимаю.

Мужчин вообще пугает такая открытость женская. Пото­ му что очень часто она бывает наигранная, корыстная.

И они «покупаются»: отличить, где корысть, а где нет, сложновато.

—Какая же корысть могла быть у вас?!

—Ну, мало ли... Замуж за него выйти. Хотя этого я как раз не хотела.

Тогда там, в романе, появляется такая длинная —на четыре месяца —глава, в которой Он думает, что слишком стар для нее, что способен только испортить ей жизнь, 2 1 Ва ле нт ин Г а ф т что ничего хорошего из этого не получится. А Она лежит, уткнувшись лицом в стенку, или пытается делать вид, что все в порядке, и только бросается к телефонной трубке на каждый звонок. Слава богу, однажды Он все-таки по­ звонил.

—У меня была однокомнатная квартирка —18 метров.

У Оли тоже маленькая —без вентиляции, да еще двое детей, да еще я! Но я бы жил так до сих пор, как-нибудь.

Потому что не задумывался об этом. Главное —не раз­ меры квартиры, а состояние души. Я человек ленивый, инертный. Сам бы никуда не пошел и никого ни о чем не попросил. Но тут я понял, что должен что-то сделать для Оли, для себя, для семьи. У нас должен появиться свой дом. И жизнь сама неожиданно пошла мне навстречу — подвернулся счастливый случай. Но квартиру я все равно получить бы не смог. Меня спросили: «Вы один?» —«Да, я одинок». —«Вот если бы у вас была жена...» —«Да она есть.

Только мы, так сказать, в гражданском браке». —«Если вы распишетесь...» —«Когда это надо сделать?» —«Как можно быстрее. Буквально завтра». А я в это время плохо себя чувствовал, попал в больницу. Оля же меня туда и отвезла. Потом там, как во сне, появился милый человек из ЗАГСа. Пришли свидетели с цветами —наши друзья.

Все было не только не торжественно, но нелепо страш­ но! Умирающий, на больничной койке, как-то старался улыбаться, но хотелось, чтобы поскорее все ушли. Мне сказали: вот тут распишись. Я расписался. И все равно вот так, в больнице, все скомкавши, это было гораздо лучше, чем выслушивать который раз слова про будущее семейное счастье и марш Мендельсона. Тем более мне уже в ЗАГСе появляться неудобно —скажут: что ж это такое, все время женится и женится! Поэтому очень хорошо, что я не мог встать. Конечно, необычная получилась свадьба. Но у нас все необычно. У меня никогда не бывает по-человечески!..

2 1 К о г д а на с т а не т ч а с похме ль я «И провести границы меж нас я не могу»...Самое главное, что рядом с этим человеком я могу быть сама собой. Я не сравниваю нас актерски. Просто знаю, что он актер огромный, гораздо больше меня. А в жизни мы партнеры. Мы равны. И это очень приятное чувство.

Я могу рявкнуть, оттого что устала, но никто из нас не кап­ ризничает специально, чтобы унизить другого, не борется за пальму первенства. Хотя... Вначале мне так по-глупому бывало обидно, когда к нему подходили за автографами, а на меня даже не обращали внимания! А чего тут обижать­ ся —это все равно что предъявлять претензии ко времени.

Ну снимайся больше, на экране появляйся чаще, и тебя тоже будут узнавать! Теперь я достаточно легко с этим мирюсь. Во всяком случае, не устраиваю истерик. Единс­ твенное, чего хочу, чтобы он, будучи актером, не забывал рядом со мной, что он мужчина, а я женщина.

—Но он, похоже, и не забывает. Вообще складывает­ ся впечатление, что исполнять любое ваше желание для Валентина Иосифовича одно удовольствие.

—Настоящий мужчина и должен получать от этого удовольствие. Правильно. Конечно.

—То, что случилось с вами пять лет назад, можно назвать словом «страсть». Что-то пришло на смену ей, первому потрясению?

—Во всяком случае, не привычка. Мы интересны друг другу. Говорю «мы», потому что, мне кажется, так оно и есть. Он удивительно великодушный человек. Щедрый.

Добрый. Он умеет просить прощения. И сам прощает.

Я, кстати, сегодня ехала в машине и думала о Вале: боже мой, сколько этот человек делает для меня так, как только мама может делать для своих детей: исподволь, постоянно, чтобы они даже не замечали этого. Не в материальном даже смысле (хотя и здесь я точно знаю, что, если по­ надобится мне, даже не мне, а моему сыну или дочери, 2 1 Ва л е н т и н Га фт Гафт не станет говорить: я уже свою норму в этом месяце выполнил, не трогайте меня, я устал, а просто пойдет и сыграет лишний спектакль). В духовном. Душевном. Это не может разонравиться, даже если ты уже не так страс­ тен, как в начале пути. И потом, у нас есть удивительная уверенность друг в друге. Этот человек —мой друг. Я не могу сказать «моя половина». Еще слишком рано. И даже не надо об этом думать. Но я ему верю бесконечно. Не­ известно, как будет дальше. Мы живем сегодня. Не знаю.

Может, он скажет другое.

—А что он скажет?

—Вы знаете, как устаешь притворяться? Быть самим со­ бой очень трудно. Путь к себе невероятно сложен. Иногда всю жизнь человек идет к себе, да так и не доходит. Мне кажется порой, что я веду себя слабо, не по-мужски. Но с Олей я живу по-другому. Она мне помогает. Я и артистом стал другим. И в то же время с ней я такой, какой я есть.

Это не значит, что все так просто, —часто необходимо что-то преодолевать в себе. Но нету ненужных усилий, мне легко с этим человеком! Потому что, когда тебя понимают, эти мгновения блаженны.

П Р О Р О К М ы ш ка Мышка —тайна, мышка —рок, Глазки —маленькие дробки, Мышка —черный утюжок, Хвостик-шнур торчит из попки.

Мышка маслица лизнула И шмыгнула под крыльцо, Мышка хвостиком махнула И разбила яйцо.

Яйцо было крутое И упало со стола, А потом уж золотое Кура-рябушка снесла.

Была мышь не из мультяшки, Была мышка из сеней, Нет, не эту бедолажку Зарисовывал Дисней.

Твердо знает эта мышка, Что на свете с давних пор Мышеловка —это вышка, Это смертный приговор.

2 В а л е и т и и Г а ф т М ухи Мухи под люстрой играли в салочки:

Кто-то играл, кто-то думал о браке.

Она —плела ему петли-удавочки, Он ей делал фашистские знаки.

Был этот безумный роман неминуем, Он сел на нее и летал так бесстыже, Росчерк движений непредсказуем:

Влево, вправо, вниз, еще ниже...

Присели на стенку, как бухнулись в койку, Чего он шептал ей, известно лишь Богу.

На локоть привстал я, махнул мухобойкой И хлопнулся снова в кровать, как в берлогу.

И пара распалась, он снова — под люстру, Она же мне мстила —жужжала над ухом.

Ее я не трогал. Мне было так грустно.

Завидую мухам. Завидую мухам.

2 1 П р о f) о к Слон Нет, он не торт, Не шоколадный.

На двух ногах, Живой, громадный, Забыв достоинство и честь, Перед хлыстом стоит, нескладный, В попонке цирковой, нарядной, За то, чтоб только дали есть.

2 1 Ва ле нт ин Г а ф т * * * Мчится конь, намокла грива, С храпом дышит тяжело, А над ним, согнувшись ивой, Всадник бьется о седло.

Рваной дробью бьют копыта, Мчится конь, к ноге нога, Мышцы —твердые, как плиты.

Гонг звенит! Идут бега...

2 2 Пророк Ч ер еп аш к а Домик движется на лапках, Вся спина в сплошных заплатках.

В этом костяном жилете Не так страшно жить на свете.

Как из норки, торчит шейка, Вся в чешуйках, словно змейка.

Как погладить черепашку Через толстую рубашку?

Если ходит рядом слоник, Замирает этот домик.

Если встретит она друга.

Будет ей не до испуга, Там под тяжестью щита Сердце есть и теплота.

Черепахи не торопятся — Не спеша в них мудрость копится.

Очень медленно ползут, Словно тяжести везут.

Не спеши, если забудешь:

Тише едешь —дальше будешь.

2 2 В а л о н т н н Г а фт * * * Красный палец отпечатал.

След. Преступник знаменит, Он под рамкой полуспрятан, Тараканий ус торчит.

Красной зеброй раскаленной На лице горит спираль.

Ты в тельняшке окрапленной Сквозь Дали уходишь в даль.

2 2 Пр о р о к Д ельф и н Зачем к нам из таинственных глубин, За смерть друзей не отомстя ни разу, Спасая мальчиков в пути, приплыл дельфин, Толкаясь в ускользающий наш разум?

Зачем, ракетой прыгая в кольцо, Закусывая рыбкой за успехи, Сжимая боль, как налитый свинцом, Он сердце разрывает для потехи?

Уже давно распалась связь времен, Ж ивые разделились на отряды, Родства не помним мы, и нет у нас имен, И тайной кем-то названы преграды.

Дельфин, мой Гамлет, ты мой брат родной, Я знаю, что мы родственные души.

Идя к тебе, я захлебнусь волной, А ты, плывя ко мне, умрешь на суше.

2 2 Ва ле нт ин Г а ф т Волк Скомпрометировано имя Волка, Съел внучку с бабушкой —таков его удел, А выстрелы и псы ему вдогонку За то, что зайца съесть еще хотел.

Детей пугают им еще с пеленок.

За что? За то, что горд? За то, что смел?

Чтоб в будущем какой-нибудь подонок От страха застрелить его посмел.

Волк —оппозиция, он зверь, а не собака, Но право у людей отстреливать волков, Но право у людей на них ходить в атаку И бить их в окружении флажков.

Не трогайте волков, лес —только их планета.

Друг друга поедайте в городах, Друг друга предавайте в кабинетах, Но на волков не списывайте страх.

Пусть сказки переходят век от века, Пусть будут детки снова их читать, Я волком называю —человека, Чтоб человеком —волка называть.

2 2 «Обыкновенная история» В. Розова (по И. Гончарову).

Петр Адуев - В. Гафт. Театр «Современник», На репетиции спектакля «Как брат брату». Л. Толмачева, О. Табаков, А. Вайда, В. Гафт Спектакль «Как брат брату». В. Гафт, Л. Толмачева, И. Кваша Е. Маркова, К. Райкин, Л. Вознесенская, В. Гафт в спектакле «Валентин и Валентина» В. Гафт - Глумов. С Игорем Квашой в спектакле «Балалайкин и К°» по М.Е. Салтыкову-Щедрину. С Олегом Табаковым в спектакле «Обыкновенная история В. Гафт в спектакле «Как брат брату» В Гафт - Глумов.

С Олегом Табаковым и Игорем Квашой в спектакле «Балалайкин и К°» по М.Е. Салты- кову-Щедрину. В Гафт - Лопатин.

К. Симонов «Из записок Лопатина».

В. Гафт - Генрих IV.

Спектакль «Генрих IV» по Л. Пиранделло.

В. Гафт — Фирс. А.П. Чехов «Вишневый сад». петите делать добро» по М. Рощину. На премьере спектакля. 1980.

В. Гафт - Горелов В. Гафт - Сатин. С А. Мягковым и П. Щербаковым в спектакле «На дне» по М. Горькому В. Гафт - Людовик XIV.

М. Булгаков «Кабала святош». В. Гафт - Городничий. М. Неелова - Мария Ивановна. Н.В. Гоголь «Ревизор». В. Гафт - Стекло в. М. Шатров «Большевики» В. Гафт - Сатин. С Г. Фроловым в спектакле «На дне» С художественным руководителем « Современника » Галиной Волчек.

В. Гафт - Джордж, Г. Волчек - Марта.

Спектакль «Кто боится Вирджинии Вульф ?» по Э. Олби С Олегом Табаковым в спектакле «Тоот, другие и майор» В. Гафт - управляющий Шамраев.

А.П. Чехов. «Чайка» В. Гафт и О. Табаков в спектакле «Тоот, другие и майор» Пророк З м ея Лоснится шпротой тело длинное, Всосав в трубу, крольчонка схавала, Витками, как по полю минному, Ползет змея, как почерк дьявола.

Ползет наземное лохнесское, Как шланг намокший, бесконечное.

Ползет красивое и мерзкое, Нас искушающее, вечное.

9 К р асн ы е ф о н а р и 2 2 Ва ле нт ин Г а ф т Б ы к Не знает глупенький бычок, Что день сегодняшний —день казни.

Он —как Отелло —на платок, Но Яго —тот, который дразнит.

А вот и сам Тореадор, Как Гамлет вышел —одиночка, Каким же будет приговор?

В нем есть и смерть... и есть отсрочка.

А те, которые орут, Они преступники иль судьи?

И как ни странно —это суд.

И как ни страшно —это люди.

2 2 Пр о р о к Тигр Если б знали его предки, Что за рвом, водой, за сеткой Мечется их родич редкий, Наступая на объедки, Не в пижамках его детки, Не едят они конфетки.

А полоски —как пометки, Тени черной, страшной клетки.

22 Ва ле нт ин Г а ф т Ж и р аф Не олень он и не страус, А какой-то странный сплав, Он абстракция, он хаос, Он ошибка, он жираф.

Он такая же ошибка, Как павлин, как осьминог, Как комар, собака, рыбка, Как 1оген и как Ван Гог.

У природы в подсознанье Много есть еще идей, И к нему придет признанье, Как ко многим из людей.

Ж ираф —Эйфелева башня, Облака над головой, А ему совсем не страшно, Он —великий и немой.

2 2 Пр о р о к Верблю д Нет, на спине верблюда неспроста Волнистый путь от шеи до хвоста.

Теперь, бредя по огненной пустыне, Где нет оврагов, гор, где ни куста, Он вспоминает те прохладные места И ночи ждет, когда земля остынет.

2 2 Ва ле нт ин Г а ф т Б або чка Через муки, риск, усилья Пробивался к свету кокон, Чтобы шелковые крылья Изумляли наше око.

Замерев в нектарной смеси, Как циркачка на канате, Сохраняют равновесье Крылья бархатного платья.

Жизнь длиною в одни сутки Несравнима с нашим веком, Посидеть на незабудке Невозможно человеку.

Так, порхая в одиночку, Лепестки цветов целуя, Она каждому цветочку Передаст пыльцу живую.

Когда гусеница в кокон Превратится не спеша, Из-под нитяных волокон Вырвется ее душа.

2 3 Пр о р о к Ж изнь былую озирая, Улетит под небосвод.

Люди, мы не умираем, В каждом бабочка живет.

Ва ле нт ин Г а ф т Ц ап л я Только ноги, только шея, Остальное —ерунда, Остальное только тело, То, куда идет еда.

Тычет воду длинным клювом, Точно шлангом со штыком, И рыбешек и лягушек Поглощает целиком.

Ну, а к вечеру устанет, Одну ногу подожмет И застынет одиноко, Словно рыцарь Дон Кихот.

В небо цапля не взлетает Уже много, много лет.

Небеса не принимают Этот странный силуэт.

2 3 Пророк П опугай А он рискнул, А он заговорил, И все, что слышал, Взял и повторил.

Что б нам услышать То, что говорим, Когда, чего не ведая, творим.

Зачем же так — Природе вопреки?

Но если он —дурак, Мы —дважды дураки.

2 3 Ва ле нт ин Г а ф т П етух Он на рассвете всех будил, И дураков, и дурочек, Он гордо по двору ходил, Осматривая курочек.

Пройдет походкой боевой — И куры все повалены, А перья белые его Как будто накрахмалены.

Он забирался на забор И пел, как Лева Лещенко, И гребешок, как помидор, Был без единой трещинки.

Он Петя был и Петушок, И ласкова бородушка.

Но вдруг топор, удар и шок, И истекает кровушка.

А ноги вроде и бегут, И снова кукареку дал, Да видно, это Страшный суд, Когда бежать уж некуда.

2 3 Пророк И петь пока что ни к чему — Застыну аккуратненько.

Зачем достался я ему, Хозяину-стервятнику?

2 Ва ле нт ин Г а ф т Пес Отчего так предан Пес И в любви своей бескраен?

Но в глазах —всегда вопрос:

Любит ли его хозяин?

Оттого, что кто-то —сек, Оттого, что в прошлом —клетка!

Оттого, что человек Предавал его нередко.

Я по улицам брожу, Людям вглядываюсь в лица, Я теперь за всем слежу, Чтоб, как Пес, не ошибиться.

2 3 Пр о р о к П ророк Я видел на коре лицо пророка.

Сверкнула молния, и началась гроза, Сквозь дождь смотрели на меня глаза, И тарахтела наверху сорока.

Вдруг занавес ветвей лицо его закрыл, Горячим лбом я дерева коснулся, И он шепнул мне: «Думаешь, ты жил?

Ты плохо спал и наконец проснул.ся».

2 Ва ле нт ин Г а ф т Игорю М оисееву (к 100-летию) Движенье рук, движенье ног, души движенья Природа нам дает с рожденья...

Как только раздается первый крик, А ножки сделают свой первый дрыг, Рождается еще один язык...

Язык, переходящий в танец, Будь черен ты, как африканец, Иль белым будь, как немец или швед, — Танцуют все, но сходства нет, — У каждого народа свой орнамент.

С повязкой на бедре, от ночи до утра Бьет в барабан дикарь, танцуя у костра, Всем свыше дан свой ритм и темперамент.

Вам свыше дан сигнал начать свой новый век, Вы, Моисеев, —чудо-человек.

Как надпись древнюю, до вас никто не смог Расшифровать движенья тела, рук и ног.

Вы танцевальных дел великий мастер, Вы тот, кого не покидает страсть, Кто при любой меняющейся власти Не даст себя унизить, обокрасть.

2 3 Пророк Пускай всегда клокочет вдохновенье, Пусть башмаки стираются до дыр, Вы танца абсолютный гений, — И вечным будет танцевальный пир.

У х о д и т Д а л ь В 1981 году я тяжело заболел. Взялся меня лечить из­ вестный нейрохирург профессор Кандель. В тот самый момент, когда он делал мне сложнейшую операцию, ко­ торая заключается в том, что в позвоночник вводят иглу и откачивают спинной мозг, —в этот момент в комнату кто-то вошел и сказал: «Умер Даль». Тут я понял, что дол­ жен что-то предпринять, иначе тоже умру. С этой иглой в спине я встал, подошел к окну и очень осторожно начал вдыхать морозный воздух. Мне казалось, еще минута —и у меня разорвется сердце.

Всем знакомое состояние —сообщение о смерти. Но­ вость, которая поражает: хочется сообщить кому-нибудь, чтобы вместе переживать, осмысливать. Здесь было только одно —спасение, только спасение. Зацепиться было не за что. С тех пор у меня и сохранилось в памяти то страшное ощущение, связанное с уходом Даля. Ни одну смерть я так тяжело не переживал.

Я не был близким другом Олега. Но в нем существовала какая-то тайна, которая притягивала меня к нему. Я тянул­ 2 4 Пророк ся к нему гораздо больше, чем он ко мне, —пытался хотя бы прикоснуться к этой тайне.

Я еще не был с ним знаком, когда увидел его впервые в ресторане ВТО. Он был в озверевшем состоянии. Даже не помню: выпил он тогда или нет, да это и не важно. Его ярость происходила от того, что он все время говорил о своем Ваське Пепле. Он пробивался к каким-то вещам.

Сейчас довольно трудно встретить актеров, которые бы публично говорили о своих ролях. Все закрыты, как будто уже овладели мастерством. Но артист —человек непосредственный, поэтому нутро должно прорываться, если артист живет тем, что делает. Он просто обязан быть одержимым. Даль был таким артистом: даже в компаниях забывал обо всем и пробивался к тому, чем в тот момент занимался. И находил.

Была у него такая привычка —говорить и недогова­ ривать. Он начинал о чем-нибудь рассказывать, потом чувствовал, что его не поймут. Тогда останавливался —«Ну вот... понимаешь?!. А!..» —и махал рукой. Но это-то и было самое понятное. Тут уже надо было ловить момент и раз­ бираться, что же там такое происходит?! А он в это время доходил до самой сути предмета.

Он был хитрый человек в хорошем смысле этого сло­ ва. Любил заводить партнера и через него очень многое проверять. Помню, я репетировал Сатина в «На дне» вместо Ж ени Евстигнеева. Я был тогда очень глупый. Не утверждаю, что сейчас поумнел, но по сравнению с тем, что было, и сознание стало работать, начал соображать, появились ассоциации. А в то время я был человек, что называется, «девственный», не сомневающийся, очень верящ ий и доверяю щ ий тому, что происходит. Ж ил довольно благополучно. Так, между прочим, какие-то общие мировые противоречия были мне знакомы. Мне казалось: достаточно притвориться, элементарно пред­ 24 Ва ле нт ин Г а ф т ставить —и все пойдет само собой. Но играть Сатина в таком состоянии, конечно же, было нельзя, если ты сам в жизни через что-то не прошел. И Даль это видел. Он надо мной издевался. «Ну, ты можешь сказать: «Ты не будешь работать, я не буду, он не будет —что тогда будет?!» —Ну вот, скажи так...» Он это говорил настолько конкретно и хлестко, что за этим много чего стояло. Это было страшно себе представить. Я произносил слова, зная, что в жизни такого быть не может. А Даль все понимал уже тогда. Он мне всегда говорил: «А... (взмах рукой) ты никогда не сыграешь... потому что ты трус, тебя никогда не хватит!» Он был прав —мне нечем было это сказать.

Я ему говорил: «Ну пойди в зал, я сейчас скажу», —но у меня ничего не получалось.

Он был младше меня, но он был великодушный чело­ век —он звал за собой.

Были у нас гастроли в Уфе. Даль находился в раз- дрызганном состоянии. В нем происходили какие-то очень непростые процессы. Видно было, что ему тяже­ ло жить и участвовать в том, что мы делаем и играем.

Ему это стоило больших сил. Сам он был уже в другом измерении.

Там, в Уфе, между нами произошло некоторое сбли­ жение. Мы ходили вместе купаться, разговаривали, даже что-то сочиняли на пляже, хохотали, смеялись. Помню один наш разговор на аэродроме —мы должны были ле­ теть в Москву. Этот аэродром больше походил на загон для скота. Мне все время чудилось, что вот-вот раздастся:

«Му-у-у». В ожидании самолета, который должен был по­ явиться непонятно откуда, мы стояли облокотившись о загон —две сломанные березы, обозначавшие край аэро­ дрома. Садилось солнце. Темнело. Олег размышлял, что такое артист: неужели все эти встречи, вся эта показуха?

«Артист —это тайна, —говорил Даль. —Он должен делать 2 4 Пророк свое темное дело и исчезать. В него не должны тыкать пальцем на улицах. Он должен только показывать свое лицо в работе, как Вертинский свою белую маску, что-то проделывать, а потом снимать эту маску, чтобы его не узнавали». Говорилось это в связи с поведением многих наших артистов. Они требовали к себе внимания, гуляли, показывали себя —шла борьба за популярность. Но Даль был прав: артист не в этом. Артист в том, что ты делаешь в искусстве, в творчестве.

Даль очень любил музыку, музыкантов. Говорил —вот у кого надо учиться слушать друг друга. Мы зачастую просто не слышим, не чувствуем партнера. Мы заняты собой. Но в театре это почему-то прощается, поэтому в театре очень легко врать. А они играют доли, четверти, восьмушки. Они их слышат и счастливы в тот момент, когда принимаю т один у другого эстафету. Импрови­ зации, внимание друг к другу —вот у кого надо брать пример.

Он не был этаким брюзжащим «героем нашего време­ ни» —много хочет, а не может. Хотя у Даля были основания быть брюзгой. Он мог все.

Олег был удивительно породистый человек. В нем было что-то от американца —сильные, хлесткие, тонкие части тела. Он был сложен, как чудное животное, выдер­ жанное в хорошей породе, —очень ловкое, много бегало, много прыгало. Все это было очень выразительное, не мельтешащее.

Как и многие «современниковцы», Даль был очень похож на Олега Николаевича Ефремова. Тот отразился в своих учениках, в том числе и в Олеге. В этом нет ничего обидного. Наверное, Ефремов в то время воплощал в себе некую простоватость, имевшуюся в нашей нацио­ нальной природе. В этом было свое обаяние, которое потом прекрасно освоил В. Высоцкий. У них всех как 2 4 Ва ле нт ин Г а ф т будто один и тот же корень. Из поколения в поколение.

О т Крючкова и Алейникова к поколению 60-х годов.

Только у тех была сильнее природа, а к этим пришло еще и сознание.

Даль обладал бешеным темпераментом. Он мог быть сумасшедшим, а то вдруг становился мягким, почти женственным. Он умел не показывать свою силу. Я был потрясен, зная мощь Даля, что в «Двенадцатой ночи» он ни разу ее не обнаружил. Все его части тела вдруг стали прелестными, чудными немощами. Это мог позволить себе только очень большой артист. Это было удивитель­ но, так как артист всегда хочет показать свою силу.

К сожалению, с Олегом произошел тот самый жуткий случай, когда Гамлет есть, а время его не хочет. Но Даль был нормальный человек. Он сдерживался, успокаивал себя и внезапно затихал, да так, что становился не похож на Даля.

А потом —уходил.

Когда он ушел из «Современника» и пришел в театр на Малой Бронной, я написал ему:

Все театры Далю надоели.

Покинув «Современник» древний, Решил четыре он недели, То есть месяц, провести в деревне.

«Месяц в деревне» он играл грандиозно. Я был на пре­ мьере. Но Даля постигла та уже участь, что и многих его коллег. Дело в том, что в театре у Эфроса была замечатель­ ная артистка Ольга Яковлева. Никто против нее ничего не может сказать, потому что она действительно прекрасная актриса. Кроме одного —она так любила искусство в себе, что мало кому его оставляла. Из-за ее страшных требова­ ний партнеру всегда бывало тяжело. Далю было трудно с 2 4 Пророк ней играть. Они не находили общего языка. Эфрос любил их обоих, но, видимо, Олю больше.

Конечно, каждый уход Даля из очередного театра имел разные причины.

Помню репетиции в зале Чайковского спектакля «Почта на юг» по Сент-Экзюпери. Мы должны были играть втроем —Бурков, Даль и я. Мы приходили и начи­ нали репетировать. Через пять минут Даль и Бурков исче­ зали в боковой комнате и выходили из нее в совершенно непотребном виде. Я заглянул как-то, чтобы посмотреть, что они там делают. Они выпивали. После этого Даль по­ являлся на сцене, говорил десять слов бодро, совершенно трезво, а на одиннадцатом валился и начинал хохотать.

Хохотал он не оттого, что был пьян, а потому что ситу­ ация была глупой. Репетиции совсем не ладились. Я не пил, но хохотал вместе с ним. Нужно было действительно напиться, дико смеяться и валять дурака, потому что это было несерьезно. Это был тот самый случай, когда надо было все зачеркнуть. И мы зачеркнули —сначала Даль, потом я.

Вообще я очень жалею, что очень мало с ним порабо­ тал вместе. И ругательски себя ругаю, что в свое время отказался от съемок в фильме «Вариант “Омега”». Меня уговаривали, а я, идиот, даже зная, что будет Олег, все же отказался. Прекрасно сыграл роль Ш лоссера И. Ва­ сильев. Но я-то не сыграл и теперь не могу себе этого простить.

Олег, видимо, тоже хотел работать со мной. Неза­ долго до своей смерти он увидел меня на «Мосфильме» и сунул мне экземпляр «Зависти» —инсценировки по Ю. Олеше, которую написал сам. Я его очень быстро понял. Он сказал: «Ты все понимаешь!» Потом добавил:

«Почитаешь. И приходи в зал Чайковского. Там скоро будет лермонтовский спектакль». У меня никак не уклады­ 2 4 Ва ле нт ин Г а ф т валось —Даль и Лермонтов, стихи и джазовый ансамбль «Арсенал».

А потом, уже после смерти Олега, я был потрясен, услышав его лермонтовский спектакль в записи на до­ машнем магнитофоне. Это было страшное посещение квартиры Даля. Я пришел туда по свежим следам. Впе­ чатление было невероятное, особенно по тому времени, когда просто нельзя было дышать. Поэтому мне его уход из жизни показался естественным. Неестественно, что мы оставались жить.

я и т ы Р оза Молчит страна, как в доме мебель, Как ни поставь, так и стоит.

Для всей страны единый гребень, Сегодня —сыт, а завтра —бит.

Нет, не дубы стоят, а стулья, Нет, не березы —двери, стол.

Лежит беззубый от разгулья, В кровь стертый бывший желтый пол.

Стоят, как часовые, стены, И потолок —им небосвод.

Всех превращает нас в полено Наш пилораменный завод.

Вдруг среди этого кошмара, Где кровью харкала пила, Посередине тротуара Святая Роза расцвела.

От горя треснутая ваза Казалась бледной и худой.

Сама, без всякого приказа, Святой наполнилась водой.

2 4 Ва л е н т и и Г а фт И стали вновь шкафы —дубами, Березами —паркетный пол, И с деревянными гробами Последний поезд отошел.

А на ветвях запели птицы, И солнце стало так сиять, Что захотелось помолиться, Смеяться, плакать и молчать.

2 5 Я и ты Н ож В нем лаконично все и кратко, Вот —лезвие, вот рукоятка.

Убей им или что очисти, Он —ничего без нашей кисти.

Но если вдруг над ним нависли, Как колдовство, дурные мысли, И чует острие металла, Когда внутри клокочет жало, Тогда одно телодвиженье — И кровь смывает напряженье, Волною набегает дрожь, В моей руке слабеет нож.

Ва ле нт ин Г а ф т П иво Не знаю лучше ощущенья, Когда в руке держу тарань, Когда губа утонет в пене И сладко съежится гортань.

Как это вкусно и красиво — Ж елтеет кружка, как янтарь.

И все народы жаждут пива, Среди напитков пиво —царь.

И если станет вдруг тоскливо, Ты не печалься, слез не лей, А вспомни —есть на свете пиво, И сердцу станет веселей.

Бледнеют золотые слитки, Когда из бочки бьет струя.

И все побочные напитки Уже не стоят... ничего.

2 5 Я и т ы Я й ц о Всех породило яйцо, Мы вышли из его пеленок — Кто с человеческим лицом, А кто-то с клювом, как цыпленок.

Так начинался маскарад, Как ловко кто-то все придумал, И на скорлупочный наряд Надел и маски, и костюмы.

Кто первым был, в конце концов, Яйцо иль курица, —неважно, И хрупким было то яйцо, И курица была отважной.

И гладок был яйца овал, И силуэт безукоризнен, О, смертников великий бал, Под каждой маской —тайна жизни.

2 5 Ва ле нт ин Г а ф т Ц епи Ты, колокол, звонишь по ком?

То нежно ты зовешь, то грубо, Мы ходим по цепи гуськом Вокруг таинственного Дуба.

И кот мурлычет неспроста, Но жизнь от этого нелепей, Зачем с цепочкой для Креста Бренчат еще и эти цепи?

Ты, колокол, звонишь по ком, Кому даешь освобожденье?

Кому заменишь целиком Оков ржавеющие звенья?

2 5 Я и т ы С неж ок Небесный легенький пушок На землю темную прилег, После тяжелого маршрута Окончен затяжной прыжок.

Пришел зимы недолгий срок, И замер белый купол парашюта.

2 5 Ва ле нт ин Г а ф т Е щ е о снеге Он с неба к нам валил, лохматый, Как зимний праздничный сюрприз.

А мы его теперь лопатой С балкона сбрасываем вниз.

Снег хрупким, ломким стал и хлипким...

Все тает, только поспевай, Как тут исправить все ошибки?

Пожил немного и —прощай.

2 5 Я и т ы * * * Окончилось лето, Устали поэты, На время свое отложили перо.

Раскрыты секреты, все песни допеты, Что новым казалось —вдруг стало старо.

Остались заветы, загадки-ответы, Но как нам жить дальше, Не знает никто.

При капельке света Мы жарим котлеты, А кто-то на даче играет в лото.

10 К р асн ы е ф о н а р и 2 5 Ва ле нт ин Га фт * * * Как вода со светом — В радужной капели, Как любви сонеты — В призрачной пастели На картон ложатся, Солнышком согреты, Краски акварели, Пятнышки портрета.

2 5 Я п т ы Орех Как глупы бывают дамы, Зря берут на душу грех.

Надо б Еве дать Адаму Вместо яблока —орех.

Придавив орех зубами, Он подумал бы о том, Что не хочет эту даму Ни сейчас и ни потом.

2 В а л е и т и н Г а ф т * * * Надоело тащиться поэтом, Сердце камнем молчит —хоть кричи, И я жарю стихи, как котлеты, Чтобы в трубку шептать их в ночи.

Я бегу впереди телефона По упругим стальным проводам, А стихи мои с лаем и стоном, Как ищейки, бегут по следам.

Но меня ты не видишь, не слышишь, Тебе нравится выдумка, бред.

Оттолкнувшись ногами о крышу, Я запутаю, спрячу свой след.

Я влечу к тебе, легкий, небесный, Без тяжелой земной чепухи, Но увижу в дверях твоих тесных, Что меня обогнали стихи.

2 6 Я и т ы Я и ты Я и ты, нас только двое?

О, какой самообман.

С нами стены, бра, обои, Ночь, шампанское, диван.

С нами тишина в квартире И за окнами капель, С нами все, что в этом мире Опустилось на постель.

Мы лишь точки мирозданья, Чья-то тонкая резьба, Наш расцвет и угасанье Называется —судьба.

Мы в лицо друг другу дышим, Бьют часы в полночный час, А над нами кто-то свыше Все давно решил за нас.

26 Ва л е н т и н Г а фт Восторг Нет, не от оргий я в восторге, Когда пьяны мы и сильны.

Любимая, когда в постели Тебя коснусь я еле-еле, В восторге я —от Тишины.

2 6 Я и т ы Три сестры (Г. Волчек) А завтра их уже не будет — К утру погаснут фонари, О них расскажут как о чуде, А было их всего лишь три.

Страдать, терпеть, молчать, не плакать, Не врать себе, другим не врать, Терпеть в жару, в мороз и слякоть, Не зная для чего, но знать...

Все будет выпито и смыто Волною от ушедших барж.

Уходит полк, стучат копыта, А сердце разрывает марш.

В последний раз успеть проститься...

Прощание как приговор.

Взметнулись в небо словно птицы Три силуэта трех сестер.

2 6 В а л е н т и и Г а ф т В ладу Л и стьеву Нет, нет, не умер он, сейчас заговорит.

Нельзя так умерщвлять живое.

Все это кажется игрою, Но он по-настоящему убит.

Влад, встань, ну, поднимись. Земля, твои законы Нарушены. Не дай ему остыть, Исправь ошибку, Жизнь, он должен жить.

Застыньте налету, патроны.

Нет, звезды, вы не на своих местах, Ты, наше небо, что-то проморгало, А солнце и луна глядят устало.

И видит все Христос, и видит все Аллах.

Но день святой настал, тот самый день предела, И в чаше переполнены края, Услышь, вселенная моя, О том, как сердце наболело.

Что вам озонова дыра, Владыки мертвых звезд и небосвода?

Остервенение народа Увидеть вам давно пора.

2 Я и т ы Уносят тело в гробовую глушь, А кто-то снова целится в затылок, Нет, для души не сделаешь носилок, Но страшно жить среди кровавых луж.

Пройдет девятый день, придет сороковой, И он уйдет в неведомые дали, Цветы увянут, как слова печали.

Кто следующий на карте роковой?

2 6 В а л с н т и и Г а ф т Ю рий В избор Попса дробит шрапнелью наши души, Ее за это не привлечь к суду, Часть поколенья выросла на чуши, И новое рождается в бреду.

О, солнышко лесное, чудо-песня, Так мы в неволе пели, чудаки.

Пришла свобода —стали интересней Писклявые уродцы-пошляки.

Слова ничто —есть вопли вырожденья, Тот знаменит, кто больше нездоров, Кто выйдет петь без всякого смущенья, Без совести, без страха, без штанов.

Где песня, чтобы спеть ее хотелось?!

Слова где, чтоб вовеки не забыть?!

Ну что горланить про кусочек тела, Который с кем-то очень хочет жить!

С телеэкрана, как из ресторана, Для пущей важности прибавив хрипотцы, Они пудами сыплют соль на раны, Как на капусту или огурцы.

2 6 Я и т ы В халатике бесполая фигура, Запела, оголившись без причин.

Противно это.

Спой нам, Юра, О женской теплоте и мужестве мужчин.

Е в г е н и й Е в с т и г н е е в Когда меня попросили написать о Жене, Евгении Александ­ ровиче Евстигнееве, мне показалось, что это не так трудно.

Ж еня десятки лет был рядом, он был всеми признан­ ный, любимый артист. Даже не артист. Он мог появиться на эстраде, просто сказать: «Здравствуйте, добрый ве­ чер», —и этого уже было достаточно. Его принимали, даже если он ничего не говорил, а просто обводил зал глазами и переминался с ноги на ногу. Его внутренний монолог был куда сильнее слов, которыми говорят все. Только он мог сказать мало, но иметь грандиозный успех. С ним не хотелось расставаться никогда, а хотелось смотреть, смотреть на него бесконечно. Достаточно было жеста, просто звука, вроде откашливания или кряхтения, что-то вроде грудного носового междометия «мм» и «да-э». И все смотрели только на него и ждали продолжения. Одна рука могла быть в кармане брюк, а большим пальцем другой руки он как-то сбоку ударял себя по носу, произносил: «Ну да, вот» —и сразу становился своим, близким, родным.

У него был низкий, гипнотизирующий, магического воздействия голос. Он никогда не говорил, а плел им такие 2 6 Я и ты кружева, в которых было гораздо больше смысла и юмора, чем в самом тексте.

Нельзя рассказать, как Женя играл в театре. Этим и отличается театр от кино. Спектакль —уникальное творе­ ние, спектакль умирает в тот же вечер, когда и рождается.

Опускается занавес, и все остается только в памяти, в ощущении. Описание, пересказ, рассказ, анализ —этоуже из области таланта рассказчика. Кино —это режиссер, техника, оператор и т. д. Конечно, и артист, но все-таки в большой зависимости от разной специфической атрибу­ тики. Снимается все по кусочкам, а артист —это живой че­ ловек. У него может быть разное настроение, есть нервы, здоровье, внешний вид, а кино может сниматься хоть год.

Театр —это один вечер, живой и с живыми. Три часа. Это совсем другое дело. Спектакль —это прекрасный цветок, который опадает ночью, и никто уже не расскажет, на­ сколько он был прекрасен вечером, если, конечно, цветок не пластмассовый или тряпичный. Женя был живым цвет­ ком, который никогда не осыпался. Он был прекрасен всю жизнь и ушел из жизни, не уронив ни одного лепестка.

Наверно, будут подробно рассказывать, как Ж еня играл, существует кинопленка, но самое главное все- таки —это живое восприятие зрительного зала, которое не может не учитывать артист, и время, объединяющее зрителя и артиста, а отсюда неповторимое, непредска­ зуемое, рожденное вдохновением. Нюансы, интонации, паузы. Рядом были великолепные артисты-партнеры, все говорили на одном языке, казалось бы, одной школы, кста­ ти, лучшей, мхатовской, у всех были равные возможности высказаться, каждый был по-своему хорош: и Ефремов, и Волчек, и Доронина, и Даль, и Козаков, и Толмачева, и Кваша, —но Ж еня был гений. На сцене глаза у него были в пол-лица. Красивые формы почти лысой, ужасно обаятель­ ной головы. Лысина существовала сама по себе, никогда не отвлекала. В зависимости от того, кого Ж еня играл, он 2 6 13а л с н т и п Г а ф т мог быть любым: красивым, мужественным —и наоборот.

Спортивный. Пластичный.

Я помню, еще в студии МХАТ (а Ж еня был постарше других) он прекрасно фехтовал, делал стойки, кульби­ ты. Я обращал внимание на его замечательные мышцы, мышцы настоящего спортсмена. Руки, ноги, кисти были выразительные, порой являлись самыми важными эле­ ментами характеров, которые он создавал. Как он менял походку, как держал стакан, как пил, как выпивал, закру­ чивая стакан от подбородка ко рту. А как носил костюм!

Любой костюм! Любой эпохи! От суперсовременного до средневекового. Они на нем сидели как влитые, как будто он в них родился и никогда не расставался.

Его всегда было слышно, и все всегда было понятно.

Каким-то таинственным внутренним зрением, может быть через космос, почти мгновенно он ощущал образ того, кого играл. И, что интересно, он никогда не клеил носов и ничего не утрировал, но это был всегда новый человек и всегда —Евстигнеев! Ему, по-моему, иногда достаточно было одной первой читки —и он мог превратиться в че­ ловека, совсем не похожего на себя и по культуре, и по происхождению, и по интеллекту. Он был умен во всех своих ролях: играя и мудрых, и простаков. Юмор, импро­ визация, парадоксальность ходов —и все почти бытово, без нажима. Фантастика!!!

Он никогда много не говорил о своих ролях и вообще не тратил энергию на пустые разговоры об искусстве, о неудачах товарищей. Энергия у него уходила в работу.

Поэтому он был добр и непривередлив ни в чем. Он мог есть что угодно, спать где угодно: хоть на полу в тон-ате­ лье —я это видел сам. Когда ему что-то нравилось, он го­ ворил: «Ну, конечно, ну, правильно». Когда не нравилось, просто: «Нет» —и переходил на другую тему.

Слушая другого человека, он сразу улавливал самую суть, мгновенно видел все. Создавалось такое впечатление, что 2 7 Я и т ы глаза у него были на затылке и на темени. Иногда, восхи­ щенный чем-то, порой одному ему известно чем, смахивал подступающую к глазам слезу, откашливался, как бы стесня­ ясь своей сентиментальности, и менял тему разговора. Или просто замолкал. У него был великолепный слух —он был в молодости ударником. Был вообще похож на джазиста:

мужественный, простой. Он был мужиком, мужчиной.

Помню, когда я поступил в театр «Современник» в году, первые мои гастроли были в Ташкенте. Почти все по­ ехали на экскурсию в Бухару, а я то ли по лености, то ли по необразованности не поехал. Евстигнеев тоже не поехал.

Я обрадовался, когда Женя предложил мне пообедать вместе с ним в чайхане. Меня в это время ввели на роль дядюшки в спектакль «Обыкновенная история». И после Козакова, первого исполнителя этой роли, играть было трудно, ничего не получалось. Но прежде всего, когда мы сели за столик, Женя сказал, чтобы я не очень переживал по поводу Бухары, что мы туда не поехали: «Вон видишь, киосочек стоит, «Со­ юзпечать» называется, —сказал он. —Так вот. Мы там купим открыточки с видами этой самой Бухары, и полный порядок.

Будем знать больше, чем они». Да, ему, вероятно, с его инту­ ицией и фантазией достаточно было и открыточки.

Налили, выпили. Ж еня делал это просто и красиво.

Я никогда не видел его пьяным или похожим на пьяного, хотя застолье он любил. «А дядюшку играй репризно», — сказал он. «Как?» —переспросил я. «Репризно», —повто­ рил он. При слове «реприза» всегда возникают в вообра­ жении клоуны в цирке, выкрикивающие сомнительные остроты, эхом прокатывающиеся по арене. Это совсем не сочеталось ни с МХАТом, ни со Станиславским. Я смотрел на него вытаращенными глазами. «Репризно», —снова повторил Ж еня. И показал прямо за столиком несколько сцен, сыграв и за дядюшку, и за племянника. Это было пот­ рясающе! И это было именно репризно! Ярко и смешно, грустно и весело. По-клоунски, только по-настоящему.

В а л е и т и н Г а ф т Ж еня точно воспринимал все, проживал за двоих. Легко, без напряжения. Потом мгновенно, по-компыотерски перемалывал услышанное —и ответ был яркий, сочный, живой. Да, репризно, и ничего плохого тут нет! Все хо­ рошие артисты —клоуны. Ж еня был клоуном великим.

Повторить это я, конечно, не мог. Только теперь, спустя двадцать с лишним лет, я понимаю, что это значило.

Он любил мои эпиграммы: записывал себе на магни­ тофон, почти все знал наизусть. Понимал, что я их пишу не со зла, —они другими и быть не могут.

Он был всегда сдержанным, жаловаться не любил, все но­ сил в себе. Была слава, но жизнь была совсем не проста...

И что самое странное и удивительное: не складывалось в театре —во МХАТе. Выражаясь футбольным языком, МХАТ недооценивал возможности центрального форвар­ да, ставя его в полузащиту или просто не заявляя его на игру. И пошли инфаркты, один за другим.

Смею сказать, что он меня любил. Однажды, на съем­ ках фильма «Ночные забавы» —а это был его последний фильм, который вышел за месяц до Ж ениной кончи­ ны, —он сказал мне в костюмерной, завязывая галстук, тихо, как будто самому себе:

«Понимаешь, я сегодня эту сцену не смогу сыграть как надо. Там все проходит через сердце, а я, понимаешь, бо­ юсь его сильно перенапрягать. Боюсь, черт возьми». Но играл он сердцем, до мурашек. По-другому он не мог. Он был великий артист...

...Машина заезжала за мной, потом мы ехали за Женей к Белорусскому —оттуда ближе к Останкино. Женя уже стоял у дома, всегда вовремя: в кепочке, в спортивной курточке, элегантный, молодой, с сумкой наперевес. Да, молодой, у него не было возраста. Открывал дверь машины: «При­ вет, —коротко здоровался он, усаживаясь, —все нормально?» —«Нормально», —отвечали мы. «Ну, правильно, тогда пое­ хали», —говорил он. И поехали. Он впереди. Мы сзади.

Л О К А Р Н О новые стихи * * * С утра день новым был, наивным и прозрачным...

К полудню, повзрослев, он думал, ел, любил...

Каким бы день ни стал — удачным, неудачным, Но ночью он умрет, как будто и не жил...

В который раз нам смерть напоминает, Что жизнь это отсчитанные дни.

Пусть никогда никто не забывает, Что к нам не возвращаются они.

2 7 В а л е п т и н Г а ф т * * * Не знают прошлого потомки.

Не знали будущего предки.

Душа чужая как потемки.

Своя душа как птица в клетке.

Мы одинокие обломки.

Чьи мы потомки? Чьи мы предки?

Мы как оборванная пленка.

Мы как обрубленные ветки.

На пьесу наша жизнь похожа.

Мир —театр, занавес —туман.

Мы —люди. Нам всего дороже Нас возвышающий обман.

Идем по призрачным дорогам, Играем в прятки с давних пор.

Чтоб так играть, какой же с Богом Мы заключили договор?

Заняв у вечности мгновенье, Мы доживаем не спеша.

И после долгого терпенья Из нас как Божий знак спасенья, Как выстрел вырвется Душа.

2 7 Лока рно * * * Это уже за пределами жизни.

Это уже не земная любовь.

Это не то, что кипит, потом брызнет Спермой горячей, волнующей кровь.

Чьи же мой сон выполняет приказы?

Кто открывает другую главу?

Только не так, только не сразу, Только в полете, во сне наяву.

Чудо-постель мы расстелем по небу.

Номер. Отель. Это ты. Это я.

Кажется мне, что счастливей я не был.

Сядь. Посиди. Не смотри на меня.

2 В а л е н ти н Г а ф т * * * За шоферскою спиною Познакомились пока С твоей правою рукою Моя левая рука.

В ночь уходят вечера, — Недосказанная ласка.

Каждый божий день с утра Продлеваю эту сказку.

Я люблю теперь терпенье.

На руке остался след — Твоего прикосновенья Неразгаданный секрет.

Я храню твой след, целую.

Я прижму его к себе, Каждый вечер пеленаю Эту память о тебе.

2 7 Л о к а р н о Л о кар н о (Швейцария) На склоне лет я поднимаюсь в горы.

Не поздно ли, товарищ-альпинист?

Патроны кончились, заклинило затворы, Но главный недостаток —вы артист.

И вот сижу я в кресле, без движенья.

Работает одно воображенье.

Вздымая ввысь дым облаков Почти без пауз Природа-повар варит свой обед.

Альпийской кухне миллионы лет.

Но на нее ни жалоб нет, ни кляуз.

Терраса, стол, в руке бокал вина.

Покрякивают утки, тихо воют лодки.

Напротив —озеро, хоть рыба в нем умна, Но жарится на нашей сковородке.

Локарно, кинофестиваль.

Он мне едва ли нужен.

Я фильм смотрю другой.

Он сделан на века.

Как солнце с тыла жарит облака И горы к ночи затевают ужин.

Как спят они, покрытые лесами, Спят, отлежав зеленые бока, Спят, надышавшись небесами, Спят, выдыхая облака.

2 7 В а л е н т и и Г а ф т * * * Не спится, ноют плечи Бурчанье в животе...

Я тихо вою речи В кромешной темноте.

Собака где-то лает, Ей кто-то отвечает.

А я лежу, молчу — Я лаять не хочу.

И с ночи до рассвета Собаку слышу я.

Она все ждет ответа.

Ответа от меня.

Лежу, как перед боем, Язык свой прикусив.

Пока я тихо вою, Но знаю —будет взрыв.

Так иногда порою Поговорить хочу, Но только сам с собою, Поэтому молчу.

2 8 Л о к а р н о Д и ван На солнце сушатся подушки, Мои старинные подружки.

Они мои однополчане, Их место с детства на диване.

А солнце лупит им в макушки, От духоты опали ушки, Слюнявых пятен желтизна — Знак обеззубенного сна.

Следы лоснящихся голов Двух человеческих полов.

Их жарят как на сковородке, А рядом коврик хлещут плеткой Здоровых пара мужиков, В себя вдыхая пыль веков.

А пыль валит, как дым из пушки, И стонут коврик и подушки:

«Терпели мы, а нас давили И спинами, и животами, Здесь умирали и любили, Вели смертельный бой с клопами.

Нас резали, перетирали, 2 8 В а л с и т и н Г а ф т Мы знали тысячи секретов:

О как клялись здесь, как здесь врали, При ярком свете и без света...» За что, как сломанную койку, Забыв, что я диван со спинкой, Меня швырнули на помойку, Не выдав ни одной слезинки?

За жизнью смерть идет по кругу, А вот и новая кровать.

Любовники или супруги Здесь будут к гробу привыкать.

2 8 Л о к а р н о Ж ене моего редактора Звоню редактору, как доктору, — Хочу читать стихи до дрожи.

Так просят помощи у трактора, Который вытянуть поможет.

Его жена у телефона:

Зубов сначала слышу скрежет, Потом предательского тона Слова: «Иди, тебя —все те же!» Мне с мужем не по фене ботать, — Читаю утренние всплески, Чтоб мог он деньги заработать В совсем не нужной мне поездке!

2 8 Ва л е нт ин Га фт А лексан дру С идельникову Как хорошо с тобой в вагоне Поговорить, посочинять.

В купе я словно царь на троне — Что я могу еще сказать.

С тобой как с королем в поездке — Летать спокойно, ездить, плыть.

Все, что ни сделаешь, —все с блеском С тобой приятно есть и пить...

Все появляется мгновенно — И карандаш, и чистый лист, — В тебе с любовью вдохновенно, Соединились сокровенно Искусство, Театр и Артист.

2 8 Лока рно В асилию Л и ван о ву Тут даже не к чему придраться, Хотя поверить трудновато, Но Шерлок Холмс и доктор Ватсон - Простые русские ребята.

Не Штирлицем, не Джеймсом Бондом, Не сверхъестественным десантом, Ты, Вася, прибыл в город Лондон По-джентльменски, элегантно.

Ты тот единственный в истории, Ты настоящий, ты прекрасен, Ты сыщик высшей категории, Наш Шерлок Холмс —Ливанов Вася.

И это пик в твоей судьбе:

Без всяких явок и паролей, Блестяще сыгранною ролью Ты удивил все ФСБ...

Всегда уверенный в себе, Завербовавший Конан Дойля, Пусть доктор Ватсон с тобой в доле, Но это памятник тебе.

А н д р е й М а к с и м о в о Г а ф т е Свободный человек в зависим ой проф ессии Есть актеры понятные, как холодильник, —от них есть польза, но нет тепла. И загадки в таких актерах нет: их включают —они работают.

А есть иные —неясные, как день или как ночь. Но ты вдруг понимаешь, что не наблюдаешь за ними, а живешь в том мире, который они создают. Таков Валентин Иоси­ фович Гафт.

Григорий Горин сказал о нем: «Гафт —не фамилия, а диагноз!» Григорий И зраилевич с Гафтом дружил. Я — нет.

Мы —просто знакомы. Пару раз были другу друга в гостях.

А в основном —вежливое: «Здрасьте. Как дела?» —в каком- нибудь публичном месте.

И тут же —любопытные взгляды. На Гафта, что инте­ ресно, зрители никогда не показывают пальцем —боятся.

Но за ним всегда пристально наблюдают —интересно.

Так вот, наблюдая за Гафтом преимущественно со сто­ роны, но пристально, я понял: этот представитель самой зависимой на земле профессии хочет быть свободным.

2 8 J1 o к a p и о Он —актер Эфроса, работал в театре Сатиры, по­ том —в «Современнике». Он пишет не только эпиграммы, но выпустил несколько сборников лирических стихотво­ рений. Мне кажется, все это оттого же происходит —от стремления к свободе.

Его стихи не надо оценивать привычными критичес­ кими мерками: хорошо —плохо. Не это главное. Главное — это взгляд на мир человека уникального. Такого человека, который видит мир так, как только он его видит. И главное в его знаменитых эпиграммах —не то, что они злые или смешные. Его эпиграммы —это взгляд свободного чело­ века на своих коллег.

Валентин Иосифович Гафт доказывает право актера на свободное существование. Судя по всему, он это дока­ зывал всегда, а не только когда стал народным, любимым и прочее. Потому что это не звездная болезнь, это такой характер. Характер свободного человека в зависимой профессии. Подозреваю, что для окружающих это может быть тяжело. Но по-другому он не умеет.

Про него рассказывают, что он съедает режиссеров, как ребенок —конфеты. Не знаю, потому что никогда на этих пиршествах не присутствовал. Но подозреваю, что это вполне может быть, потому что нутро Гафта не терпит никакой диктатуры, кроме диктатуры таланта.

Не так давно Российский канал показал потрясающую беседу Екатерины Уфимцевой с Олегом Табаковым. По­ казал очень поздно, видимо, надеясь, что такого класса разговор все равно услышат. Ироничный Олег Павлович говорил о Гафте только сугубо с нежностью, и глаза у большого артиста влажнели при этом как-то очень ис­ кренне.

И я в своем полуночном сознании пытался совместить того нежного, ранимого человека, о котором говорил Та­ баков, с тем строгим, жестким Гафтом, которого видел я и о котором рассказывали мне многие его коллеги.

В а л оп т ин Га фт Совместилось на удивление хорошо. Потому что доста­ точно было вспомнить его роли, чтобы понять: он играет всегда именно про это —про сочетание несочетаемого в одном человеке.

Гафт —лучший Вершинин, которого я видел. Волчек не ради имени назначила его на эту роль. Кажется, только Гафт в состоянии сыграть нежность, страсть, усталость и предельную самоуглубленность, как нынче принято гово­ рить, в одном флаконе.

Гафт —самый невероятный из виданных мною Город­ ничих. Его Городничий —человек не просто смешной, но страдающий. Кто может сыграть гоголевского персонажа исповедально? Гафт. Он (не без помощи —не забудем —Ва­ лерия Фокина) рассказал нам историю про то, как человек мелкий и незначительный может обмануть человека круп­ ного и значительного. Гафт играет в этом очень смешном спектакле не сатиру —он играет боль.

Свободолюбивый Гафт не случайно в «Современнике» аж с 1969 года. Больше тридцати пяти лет. Он работает в «Современнике» дольше, чем во всех иных театрах вместе взятых. Роли перечислять не буду —здесь вам не справочник. Важно другое: проходных не было. Статич­ ных не было. Пустых, неинтересных людей Гафт не играл никогда.

В кино он может играть лирических современников или вовсе не лирического вора. Он может быть бравым полковником или совсем не бравым хозяином свалки.

(Кстати, как правило, Гафт играет без сложного грима, и такие разные персонажи имеют одно —его —лицо). На самом деле он может быть кем угодно. Он умеет петь и замечательно двигаться. Единственное, пожалуй, чего он никогда не сможет сыграть (и слава богу), —это человека плоского, неинтересного, одномерного.

Потому что как только Валентин Гафт появляется на экране или на сцене, ты сразу понимаешь: у этого человека 2 8 Л о к а р н о что-то не так, этого человека что-то мучает. Человек зави­ симой (в том числе и от драматурга) профессии, он как-то умудряется нести свою собственную, свою личную боль.

А вы говорите: сложный характер! Но с чего, прости­ те, ему быть легким у такого артиста? Как правило, «лег­ кий» —говорят про того человека, у которого характера нет вовсе. Про Гафта так не говорят. Вот, например, всеми виданная эксцентрическая публицистическая комедия «Гараж». Чего мы ее сейчас-то все смотрим, когда пробле­ мы кооперативов воспринимаются как далекое прошлое?

А потому, мне кажется, что Рязанов сумел снять эксцент­ рическую комедию про живых, узнаваемых людей. Там не маски и символы действуют, а реальные, иногда даже страдающие люди. И герой Гафта среди них —главный.

Вот вам, пожалуйста, комедия из комедий, а характер есть и даже судьба.

Все тот же Григорий Горин (который отчего-то после своей смерти вспоминается все чаще) заметил: «Я болен Гафтом неизлечимо».

11 К р асн ы е ф о н а р и Ч Е Т В Е Р О С Т И Ш И Я И Д В У С Т И Ш И Я Д етство Ну вернись ко мне, вернись, Детства розовый кусочек.

Мама шепчет мне: «Пись-пись».

И я писаю в горшочек.

2 9 13а л о и т н п Г а ф т Море Ну успокойся, подремли.

В тяжелых думах постоянно, Ты, море синее, —земли Незаживающая рана.

2 9 Че т в е рос т ишия и д в у с т и in и я К ороль Л и р (Н. Мордвинову) Уходит сцена в затемненье, И зал окутывает тьма, Последний вопль озаренья:

«О, шут мой, я схожу с ума!» 2 9 Ва ле нт ин Г а ф т М аксим у С уханову Как пирамида, но с глазами.

Увидел ты, что в этом мире Азы не сходятся с азами, И дважды два не есть четыре.

2 9 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия А ртист Артист —я постепенно познаю, Какую жизнь со мной сыграла шутку злую:

Чужую жизнь играю, как свою, И, стало быть, свою играю, как чужую.

2 9 Ва ле нт ин Г а ф т * * * Бассейна голубое око, И веер пальм над головой.

Мне хорошо, мне одиноко, И одиноко ей со мной.

2 9 Ч е т в р о с т u in п я п д в у с т и ш и я П еви ц а Уверен, вы запели зря, Вам мало разговорной речи?

Но часто ведь, и говоря, Вам не о чем сказать и нечем.

2 9 Ва л е нт ин Га фт Ром ан Роман —любовь, но очень редко Читать не скучно до конца.

Любовь —короткая заметка, Но все зависит от чтеца.

3 0 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я Р азл у к а Лети, стрела! Прощай! Разлука!

Убийство —прямо на глазах.

Все —нет натянутого лука, Лишь тетива в моих руках.

13а л о п т и и Г а ф т П рош лое Ах, неделя моя полуночная, Вся счастливая жизнь позади, Если это и есть мое прошлое, Значит, прошлое все —впереди!

30 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия Н астоящ ее Пришедший к нам из будущего день, Став настоящим, суматошным, Взглянул на нас, шапчонку набекрень, Дождался ночи и... стал прошлым.

3 0 Ва ле нт ин Г а ф т Будущ ее Оно, всегда к себе манящее, Находится не за горами, Давай испортим настоящее, И будущее будет с нами!

3 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия С керцо Нет топлива сильней, чем страсть, Когда она питает сердце, Любой из нас сыграет скерцо, На скрипке в жизни не учась!

3 0 Ва ле нт ин Га фт П олет На небо взлетел писатель, Звездный час его настал.

Легок, пуст, парит в халате, Все, должно быть, рассказал.

3 0 Ч О Т К О [) О С Т И III II я н д в у С Т II III и я В стреча И ничего, и ни в одном глазу, Все выжжено, развеяно и пусто, Из ничего не выдавишь слезу, Река Души переменила русло.

3 0 Ва л е нт ин Га фт П ространство Закрой глаза, грудь полную вдохни И мысленно ей улыбнись. Нет, это не шаманство.

Пусть на щеке слеза, ты крыльями взмахни И улетишь в то самое пространство.

3 0 Ч с т и с р О С Т И III И > и д в у С Т И 111 И > О блако Вот облако, похоже на рояль, Кусочек влаги надо мной несется, Сейчас оно, как сердце, разорвется, И не сыграть на нем, а жаль.

3 0 13а л е и т и н Г а ф т П ти ц а-тро й ка Куда ты, птица-тройка, нас несешь?

Пора заправиться —поешь овса немного.

Потом опять скачи, авось поймешь — Что это кольцевая, б..., дорога.

3 1 Ч с т и е р о с т и ш н я н д и у с т и ш н я П еро Перо гусиное, живое, Макнул в чернила не спеша.

На кончике пера —душа!

И буря мглою небо кроет!

31 Ва ле нт ин Г а ф т Свадьба Что тайной было лишь вчера, Сегодня —новость площадная, Что я люблю тебя —я знаю, Но «горько» им кричать пора.

3 1 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я Ц веток Расти, цветок, сил свежих набирайся, Пока тебя к какому-нибудь дню С утра не срежут, выжить не пытайся.

Я срезан был и продан на корню.

3 1 13 а л о if т п н Г а ф т Р ы ба О, Рыба, чудо эволюции!

Тебя ел Моцарт и Конфуций, Ел, кости сплевывая в блюдо, Так чудо пожирает чудо!

3 1 Ч е т в о р о с т и in и я и д в у с т и ш и я П тица Быстрей тебя —обычный самолет, Но разве может он с тобой сравниться?

Зависит от меня его полет, А ты свободна, маленькая птица!

3 1 Ва лс нт ин Га фт К оромы сло Раскачались два бедра, Расплескались два ведра...

Нет, не ведра —свои мысли Ты несешь на коромысле.

3 1 Ч е т в е р о с т и ш и я и д в у с т и ш и я Вода Потоп —страшнее нет угрозы, Но явны признаки Беды, Смертелен уровень воды, Когда в нее впадают —Слезы!

3 1 В а л о п т п и Г а ф т Д олги Выполнив гражданский долг, Пал на землю храбрый полк.

Перед Родиной долгов У нас больше, чем полков.

3 1 Ч е т в е р о с т и ш и я и д в у с т и ши я П епел Кто в урну соберет мой серый пепел, Лишь пальцы помню и помады след.

Дым, пепельница, спички... все нелепо...

Я был вчера лишь пачкой сигарет.

3 1 Ва ле нт ин Г а ф т Боль Вопят в молчании глаза, А Змей Горыныч сердце гложет, Никто, никто помочь не сможет, Пока не кончится гроза!

3 2 И. Дорошина - Она, В. Гафт - Он.

Н. Коляда «Заяц love story». Фото С. Петрова В. Гафт - Он. Н. Коляда «Заяц love story». 2007. Фото С. Петрова Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я Кресты Когда умрем —сойдем со сцены, Пусть раньше я —потом и ты, На нас поставят, как антенны На телевизорах, —кресты!

13 К р асн ы е ф о н а р и 3 2 Ва ле нт ин Г а ф т Г реш н иц а Верю, верю, верю в Бога, Нелегка к нему дорога, Но боюсь, что не дойти — Провинилась я в пути.

3 2 Ч с т и е р о с т л ui п я п д и у с т и ш и я Д ы н я Желтопуза, элегантна Наша дыня —высший сорт.

Съели дыню —нет Рембрандта, Развалился натюрморт.

3 Ва ле нт ин Г а ф т Б ереза Белая береза, обними меня, Без тебя нет ночи, без тебя нет дня, Без тебя нет утра, нет и вечеров...

Но зачем мне этот кубометр дров!

3 Че т в е рос т ишия и д и у с т и ш и я К ам ень Ласкала камень синяя волна.

Как удержать ее он ни старался, Она ему шептала: «Не вольна, Мой Океан опять разволновался».

3 В а л е н т и н Га ф т Ф онарь Я вам, фонарь, хочу сказать одно:

Служа искусству света беззаветно, Вы освещали так порой дерьмо, Что становилось и оно заметно.

3 2 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я Советы ф отограф а Конечно, жизнь —не развлеченье, Но ты про горести забудь.

Невозвратимый миг —значенье Его поймешь когда-нибудь.

3 2 Ва ле нт ин Г а ф т Нота Мне слух раздражала фальшивая нота.

Всю жизнь проверял я проклятое «ля».

Как поздно дошло до меня, идиота, Что скрипка в порядке, жена моя —...

3 2 Че т в е рос т ишия и дв ус т нши я Экспромт Аде Мы сидели, пили чай, Лучше и не надо.

Все напоминало рай, Но хотелось Аду.

3 2 Ва ле нт ин Г а ф т М оему первом у редактору Редактор был поэтом, и самовлюбленным.

Мои стихи, как скверные духи — Он нюхал, чуя в них огрехи и грехи, А сам благоухал тройным одеколоном.

3 3 Ч о т п с р О С Т И Ш 11 я п д в у С Т 11 III II я Н ародны й артист РС Ф С Р Народный РСФСР Настолько глуп, настолько сер, Что даже страшно за народ, Который звания дает.

33 В а л ен ти н Г а ф т С транном у артисту Он странен, будешь странным тоже, Коль странность у тебя на роже.

Но иногда бывает так:

И очень странный, и дурак...

3 3 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я «Ч айка» во М ХАТе и ГА БТе Двух чаек разом подстрелили.

За что? Они б еще летали.

Но в ГАБТе недоговорили, Во МХАТе недотанцевали.

3 3 В а л о и т п п 1" а ф т «Горе от ума» на спектакль в театре Сатиры Зачем напрасно тратить в споре «Мильон терзаний» на пустяк?

Отсутствие ума не горе — Сам постановщик был дурак.

3 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия Гам ак Не ковер-самолет, а другое, Дачно-летнего отдыха знак.

Здесь обрел я вершину покоя, В сетке в клеточку, это —гамак.

3 3 Ва ле нт ин Г а ф т * * * Ты с ума сошел, прибой?

На кого пошел ты в бой?

На свою подругу сушу?

На ее земную душу?

3 3 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я Д орога Тук-тук-тук —стучат колеса, Сердце —тук-тук-тук в груди.

Задаю себе вопросы, Все ответы впереди.

3 3 Ва ле нт ин Г а ф т З ай ч и к Мокрым носом часто дышит И ушами шевелит, На слюнявчике он вышит, А в лесу вчера убит.

3 3 Ч с т к о р ОСТ ИIUII Я II д пу с т II III II > * * * (Оле) Когда стихи Ахматовой читала ты на солнце, Загар темнел агатово от красоты и стронция.

3 3 Ва ле нт ин Г а ф т Крот Есть у крота секрет, Известный лишь ему, Он вечно ищет свет, Предпочитая тьму.

34 Ч ОТ В О {) О С Т И Ш ИЯ I! д в у с т и ш и я К узн ечи к Кузнечик был похож на саранчу, Как русский мог похож быть на еврея, Приказ убить был отдан палачу.

Кузнечик мертв. Разобрались позднее.

3 4 В а л е и т и и Г а ф т * * * Плачет Россия, воет навзрыд:

По вертикали башня горит, Лодка лежит в горизонтали, — Вот вам и крест... А всего —две детали.

3 4 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия * * * Скажи, ты женщина иль фея?

Как от Евангелья Луки, Как от Евангелья Матфея, Благоговею от руки.

3 4 Ва ле нт ин Г а ф т С таруш ки на дороге Яблочки,цветочки, огурчики, яички, Белые платочки, — сморщенные личики.

3 4 Ч е т в е р о с т и ш и и и д в у с т и ш и я Я блоко Земля —огромный зал для ожиданья, Все грешниками заняты места, Куда пасть яблоку, соблазну мирозданья?

Одно лишь место пусто —для Христа.

34 Ва ле нт ин Г а ф т С п екулян ту кни гам и С замашками обычного барыги, Он уверяет всех, что любит книги.

Покоя нет душе его тщеславной, Он с умными ведет себя, как равный.

3 4 Ч о т в о р О С Т И III II Я II д в у С Т И III и я Ч ац к и й Зачем смотрел я ахинею эту?

Где был мой посох, где моя сума?..

Как только началось, я закричал:

«Карету!» И раньше Чацкого сошел с ума!

3 4 Ва л е нт ин Га фт Н очь Ночь, улица, два человека, Фонарь горит, а где Аптека?

3 Ч е т в е р о с т и ш и я н д в у с т и ш и я Х удож н и к Короткий взгляд, мазок, еще мазок И подпись краткая... Ван Гог.

3 4 13а л е н т и н Г а ф т Д убленка Вот так умрешь, а кто-то сдуру В тебе оценит только шкуру.

3 5 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия В ена Вена, река голубая, подкожная, Вена, готовься, идет «неотложная».

Ва ле нт ин Га ф т * * * У пальм, как у солдат, экипировка, Внизу портянки, наверху шнуровка.

3 5 Че т в е р о с т и ш и я и д в у с т и ш и я Н аполеон Об половину мира гений ноги вытер, Чтоб сладкий след его вылизывал кондитер.

14 К р асн ы е ф о н а р и 3 5 В а л о и т и н Г а ф т Ч тец Ошибка у него в одном:

Он голос путает с умом.

3 Ч о т и о р о с т и in и я и д в у с т и ш и я М олодеж ь «С овременника» Нет ничего дешевле и дороже, Чем эта группа нашей молодежи.

3 5 Ва ле нт ин Г а ф т * * * Мир полон звуков, звуки все —мы сами.

Лишь Бог тихонько ходит между нами.

3 5 Че т в е рос т ишия и дв ус т ишия К ритику Как столб относится к собакам, Так отношусь я к критикам-писакам.

Г е р д т и Г а ф т Мне кажется, что слово «детскость» из разряда слов, которые нельзя перевести на другие языки. Как, напри­ мер, слово «интеллигент», происходящее от латинского корня, стало не только у нас, но и во всем мире чисто российским понятием, обозначающим не столько обра­ зованность и интеллект, сколько особое строение души.

И «детскость» —это совсем не «инфантильность», а некая разновидность таланта, дарованная очень немногим.

А когда такая одаренность прибавляется к очевидному таланту, то она делает его еще более замечательным. Пов­ торяю, так мне кажется.

Нет нужды доказывать кому бы то ни было, как высоко и многопланово талантлив Валентин Иосифович Гафт.

А он, помимо всего, —человек «детский»!

Подчас взрывной, даже резкий, на самом деле самоед, постоянно недовольный собой, что, вероятно, и приводит его к настоящим высотам, всегда сомневающийся в себе во всем, начиная с работы над любой ролью и кончая житейской мелочью. Перед отъездом из Канады, где Гафт и Гердт были с творческими вечерами, мы зашли в хозяй 3 Че т в е рос т ишия и д в у с т и ш и я ственный магазин. Валя сказал, что нужна жидкость для мытья посуды. Выбрав, я поставила флакон в его тележку.

Блуждая по магазину, раза три он подъезжал ко мне, спра­ шивая, не ошиблась ли я. Потом проконсультировался с сопровождавшим нас канадцем. Потом, уже стоя у кассы, он опять спросил меня. «Валя, сейчас убью», —сказала я, и он счастливо засмеялся. В этот момент он напомнил мне моего внука. Ему было лет пять, когда я получила в подарок три шикарных заграничных ластика (тогда это был дефицит). Я предложила ему выбрать два любых, оставив мне один для работы. Часа через три он сказал, что выбрать не может. Из педагогических соображений я оставила себе один, и он полностью успокоился.

Валя —человек трепетный, в моем понимании глубо­ чайший интеллигент. Он боится обидеть отказом любого, пусть даже незнакомого человека. Отвратительно, но правда, что иногда доброта бывает наказуема. Там же, в Торонто, к нам на улице подошел человек, русский, узнав­ ший Гафта и Гердта, и стал умолять пойти к нему в гости.

Вечер был свободный, но Зяма решительно сказал «нет», а Валя сказал: «Неудобно».

Договорившись, что приглашающий доставит Валю к дому, где мы жили (наш канадский приятель объяснил куда), мы расстались, было часа четыре. Часов в десять вечера мы с Зямой начали понимать, что мы полные идиоты: не знаем ни телефона, ни адреса, ни даже имени человека, уведшего Валю. Наш канадский друг Майкл тоже этого ничего не знал, поэтому звонить ему означало только взволновать и его. Оставалось ждать. Зяма бегал по комнатам, крича, что мы «необучаемые советские идио­ ты». В час ночи решили звонить Майклу, чтобы он звонил в полицию, но одумались и решили ждать до утра. Но Бог есть. В половине второго появился Валя. Оказалось, что «хозяин» подвез его в половине одиннадцатого к дому, высадил и уехал. Дальше —«Ирония судьбы...» —дом был 3 5 Ва л е н т и н Г а фт похож, но не тот. И всё это время Валя бродил по кварталу, пока наконец чудом, попал в нужный подъезд. Я быстро «сервировала», а Зяма устроил нам карнавал.

Ж изнь распоряжается по-всякому. И не всегда с людь­ ми, к которым мы расположены или которых даже любим, мы общаемся повседневно. Так было у Гафта с Гердтом.

Но когда они встречались, дата последнего свидания не имела значения —это было вчера.

Зяма говорил о Вале: «Гениальный ребенок».

Татьяна Правдина В а л е н т и н Г а ф т о Г е р д те «Валя! Гердт!» Это было давно. Я был еще школьником лет тринадцати­ четырнадцати. Матросская Тишина. Сокольники. Боль­ шая коммунальная квартира. Прошло всего несколько лет после войны... Гердта я еще никогда не видел, но уже слышал эту фамилию. «Артист! —говорили про него. —Зву­ коподражатель без ноги». Без ноги... —это уже вызывало интерес и сочувствие.

В коммуналке у нас было две комнаты, одна большая, другая совсем крохотная, где жила моя тетка —тетя Феня.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.