WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

В А Л Е Н Т И Н А Ф Т Г К Р А С Н Ы Е Ф О Н А Р И а с т зеб р а е москва УДК 821.161.1-1Гафт В.И.

ББК 84(2Рос=Рус)6-5я44 Г24 Художественное оформление Андрея Рыбакова Подписано в печать с готовых диапозитивов заказчика 10.10.07.

Формат 60x90Vie- Бумага офсетная. Печать офсетная.

Уел. печ. л. 30,0. Тираж 10 000 экз. Заказ 3382.

Гафт, Валентин Г24 Красные фонари / Валентин Гафт. —М.: ACT: Зебра Е, 2008. — 480 с., 32 с. вкл. —(Актерская книга).

ISBN 978-5-17-048559-8 (ООО «Издательство АСТ») ISBN 978-5-94663-524-0 (ООО «Издательство Зебра Е») На сегодняшний день эта книга —самый полный сборник сочи­ нений великолепного актера и поэта Валентина Гафта. В нее вошли как известные стихотворения и эпиграммы, так и новые, никогда не публиковавшиеся, в частности, поэтические циклы «Красные фонари» и «Локарно».

Агентство CIP РГБ УДК 821.161.1-1Гафт В.И.

ББК 84(2Рос=Рус)6-5я44 © Гафт В., 2007 © Краснопольский В., состав, предисловие ISBN 978-985-16-3741- © Рыбаков А., оформление, (ООО «Харвест») © Издательство «Зебра Е», О т с о с т а в и т е л я Кто же вы —Валентин Гафт? Неподражаемый актер?!

Непостижимый эпиграммист?! Непонятый лирический поэт? И возможно ли, чтобы все эти разноплановые та­ ланты загадочно-счастливо сочетались в одном человеке?

Уверен, что этот вопрос в той или иной форме возникает у каждого почитателя разностороннего дарования В. Гаф­ та. Признаюсь, что мне интересно было бы побеседовать с человеком абсолютно безразличным к имени автора этой книги. Пока не приходилось. Да, пристрастия у всех разные: одним больше нравятся эпиграммы, другим кинороли, третьим театральные работы актера. А вот о стихах Валентина Гафта говорят реже. И это понятно: кто ныне бредит стихами, как в далекие «шестидесятые»?! Не модно! А жаль! На мой взгляд, «тайна Гафта» скрыта имен­ но в его лирическом даре. Все остальное, как ручейки из родника, вытекает из этого главного: комплексы, кажуща­ яся агрессия, самоирония и набор масок, скрывающих от беглого взгляда истинное лицо страдающего человека.

Мне как поэту прежде всего интересна генеалогия Гафта-стихотворца. Слежу за развитием его творчества без малого тридцать лет. Утверждаю, что влияние его по­ эзии на душевное состояние читателей ничуть не уступает его актерскому обаянию. Да, Гафт не профессиональный поэт. И это большой плюс! Ему нет нужды штамповать стихи, чтобы выживать и быть на уровне своих собрать­ ев по перу. Он абсолютно свободен в своей поэтической стихии. Его новые лирические стихи говорят о большом потенциале непрерывно развивающегося дарования авто­ ра, его творческой зрелости и нестареющем восприятии окружающего мира. Прочтите его новые стихи: «Диван», «Локарно», «День» и другие, в которых ярко проявляют­ ся симпатии автора к знаменитым «Столбцам» Николая Заболоцкого, поэта близкого Валентину Гафту по ми­ роощущению. Надеюсь, что «актерская книга» поможет многочисленным почитателям приблизиться к разгадке его нетривиального образа.

Валерий Краснопольский Н Е Т О Л Ь К О О С Е Б Е Первые мои воспоминания связаны с пребыванием на Украине у бабушки, примерно в 1940 году. Я сижу где-то во дворе на бревнах, а мама и бабушка идут с рынка и дают мне большой-болыиой красный помидор. И я ем этот громад­ ный, красный —конечно, немытый —помидор, и сейчас кажется, что таких помидоров я больше никогда не ел.

А родился я в Москве на улице Матросская Тишина.

Помню счастливый день, когда мне купили голубой трех­ колесный велосипед. Погода была хорошая, но я боялся вый­ ти из подъезда покататься по тротуару вдоль нашего дома, так как там бегала взад-вперед какая-то собака. Потом я осмелел и выходил, но в тот день ездил в коридоре и в квартире.

Хорошо помню наш подъезд и весь пятиэтажный дом. Напротив была психиатрическая больница, спра­ в а —тюрьма «Матросская Тишина», слева —рынок, еще левее —студенческое общежитие МГУ. А через дорогу была школа, в которой я потом проучился десять лет и где учились только мальчики.

Очень хорошо помню день, который мог быть роковым в нашей жизни, в судьбе нашей семьи. 21 июня 1941 года В а л с п т п и Г а ф т мы должны были ехать на Украину, в город Прилуки. У нас была домработница Галя —чудесная девушка с Украины, по­ могавшая маме по хозяйству. Тогда было трудно с билетами, и Галя, простояв на вокзале целую ночь, достала билеты, но ее обманули, и билеты были какие-то недействительные.

Я впервые услышал тогда слово «аферистка» в доме: гово­ рили, что какая-то аферистка обманула Галю. Поехали на вокзал, поменяли билеты и должны были отправиться на другой день. И вот 22-го, как раз утром, по радио выступил Молотов о том, что началась война. Конечно, гот поезд, на котором мы должны были ехать 21-го, наверняка попал под бомбежку. Такая судьба ждала нас всех.

Все воспоминания и образы тех лет очень отрывочны и бессвязны, так как в начале войны мне не было и шести лет.

Когда началась война, мне казалось, что я буду видеть ее через окно. Там будет забор какой-то, вдоль которого будут ходить пограничники с собаками, и наши с соба­ ками обязательно победят всех немцев, так как я верил, что у нас очень сильные пограничники и замечательные собаки. Но первые впечатления от войны —это очереди в булочных, куда мы ходили с моей тетей Феней, и воздуш­ ные тревоги. Нас будили ночью и вели в какое-то сырое подвальное помещение. Трубы, ночь, очень много детей, визг, крики, хочется спать, а ты мерзнешь и трясешься от холода и страха.

В одну из бомбежек бомба упала рядом с нашим домом и попала в магазин, который почему-то назывался женским, и почти все, кто там был, погибли. С тех пор не могу выно­ сить подвалов, потому что они напоминают мне бомбежку, в них пахнет проросшей картошкой и сырой известкой.

Отец сразу ушел на фронт добровольцем, но мне поче- му-то запомнились проводы моего двоюродного брата —ма­ миного племянника, который также ушел добровольцем в неполные двадцать лет. Он тогда был уже в военной форме, я прижимался к нему, еле доставая лбом до пряжки ремня, 1 О Не т о л ь к о о с е б е а потом убежал в другую комнату и первый раз в жизни заплакал. Это замечательный человек. Ему повезло, он остался жив, но его под Москвой так шарахнуло, что одна нога сейчас короче и осталось одно легкое. Оба маминых родных брата и сын одного из них пошли на фронт и по­ гибли под Сталинградом. Когда война кончилась, мама несколько лет ходила на Белорусский вокзал в надежде кого-нибудь из них увидеть. Но никто не вернулся.

Первые впечатления от школы, куда я поступил в середине войны, —это очень холодный класс и очень ста­ ренькая первая учительница. Вид у нее был какой-то еще дореволюционный: черная шапочка, длиннющий синий халат и пенсне с цепочкой до пояса. В 1943-1944 годах мы всем классом возили на санках ей дрова для печки.

Семья наша была совершенно не театральная. Отец, Ио­ сиф Романович, был удивительно скромным, но сильным и гордым человеком с чувством собственного достоинства.

Это был настоящий мужчина, но мне кажется, что жизнь его не состоялась, вернее, не соответствовала его инте­ ресной личности. По профессии он был адвокат, прошел почти всю войну и закончил ее майором. Помню, как он с фронта прислал посылку с немецким фонариком, в кото­ ром можно было включать то красный, то зеленый свет.

Когда Красная армия перешла на новую форму, отец прислал нам полевые зеленые погоны, а я ими играл, лю­ бовался и думал: «Вот какой у меня отец!» —и мысленно прибавлял ему звезды. Потом эти погоны долго-долго хра­ нились у нас в шкафу. В конце войны, после ранения, отца привезли в один из московских госпиталей. Мы долго-дол- го шли по коридору, и мне было боязно и страшно увидеть его. Мои страхи оправдались, так как у отца ранение было 1 Ва ле нт ин Г а ф т в лицо, почти оторван нос, и он лежал с перевязанной и заклеенной головой. Рядом с кроватью стояла тумбочка, где было много всякой вкусной еды: шоколад, компот, и я с большим аппетитом почти все это съел.

Первое воспоминание, связанное с мамой, весьма ку­ рьезно, потому что, когда мы играли в кровати, она вдруг заметила, как у меня на груди, под кожей, что-то бьется.

Мама сразу повела меня к врачу, и тот сказал: «Господи, да это же сердце бьется». Еще вспоминаю, как я пришел домой после игры в футбол. Она посмотрела на меня и сказала: «Посмотри, какие у тебя желтые зубы. Ты такой ленивый, что не чистишь зубы. Немедленно начни с за­ втрашнего дня. Пойди купи щетку и чисти каждый день».

Дома я всегда раскидывал, разбрасывал вещи, не убирал за собой, потому что знал —есть мама. Она за мной все подбирала и часто восклицала: «Господи, как же ты будешь жить без меня?» А теперь, когда мамы не стало, я оказался аккуратистом и вспоминаю все, что она мне говорила. Не накапливаю грязную посуду, быстро избавляюсь от нее, не люблю грязный пол, неприбранную постель. Люблю чистые простыни и чтобы в квартире был порядок.

Родители очень своеобразно реагировали на мою ар­ тистическую деятельность. Когда я учился в Школе-студии МХАТ, отец говорил мне: «Валя, ну какой ты артист? Вот посмотри на Мишу Козакова, у него и костюм, и бабочка, а ты что? Вот каким должен быть артист». Мама, увидев меня в спектакле «Женитьба Фигаро», сказала: «Валя, ну какой же ты худой!» И вот война закончилась, и мы все с той же замечательной тетей Феней 9 мая поехали в метро на Красную площадь.

Это было прекрасно. Очень много народу, и все радова­ 1 Не т оль ко о с е б е лись, играли на гармошках, обнимались и целовались, а высоко-высоко над площадью, на аэростате, висел портрет Сталина, освещенный прожекторами. Среди толпы тор­ чали какие-то палки, на которых висели галоши, чтобы потерявшие могли их подобрать. При этом на площади не было никакой давки и всего того, что творилось через во­ семь лет на похоронах Сталина. Мы ходили его хоронить вдвоем с Володей Кругловым (это очень интересный был тип, и у меня с ним связано много воспоминаний детства, но об этом позже). Мы так и не дошли до Дома союзов, не увидели Иосифа Виссарионовича, так как от этой страш­ ной давки нам удалось спастись в каком-то подъезде, где пришлось переночевать. В те дни многие были затоптаны и задавлены насмерть. Среди них был мальчик из нашей школы —Ш ляффер.

В студенческом общежитии в мае сорок пятого года вместо студентов разместили наших солдат и офицеров, приехавших из Германии для участия в Параде Победы. Из всех окон торчали фигуры героев-солдат с обветренными лицами в выжженных гимнастерках, завешанных, как бро­ ней, огромным количеством орденов и медалей. Это были победители. Они бросали нам оттуда конфеты в ярких немецких фантиках и очень много бритвенных лезвий.

Один выздоравливающий полусумасшедший из со­ седней больницы ловил их руками и порезал все пальцы, и ладони у него были в крови. Развеселившиеся солдаты поливали нас в это время водой. Мы хохотали —кончилась война. Так начиналась мирная жизнь.

Многие послевоенные воспоминания связаны с нашим двором, домом и окрестностями, наиболее значительными из которых были студенческое общежитие на Стромынке Ва ле нт ин Г а ф т и мой любимый парк Сокольники, куда мы ходили катать­ ся на коньках и не боялись никаких бандитов, которых, говорили, там было много. У нас и двор на Матросской Ти­ шине был бандитский. Помню их клички: Свист, Аршин, Пигарь... Кстати, с кем ни поговоришь про те годы, у всех были бандитские дворы и все хвалились этим.

У меня не было клички, но я все время пытался с на­ шими как-то дружить, так как они «держали мазу» за меня, то есть могли защитить, и защищали. Я был как бы под опекой, но часто мне хотелось доказать, что я не из трус­ ливых, и выскакивал на стычки, «стыкался» с некоторыми ребятами и домой приходил всегда в синяках, а несколько раз и без зубов.

Когда мне последний раз выбили зуб, я подумал: «Боже, а как же я буду артистом?» Я тогда играл в самодеятель­ ности, и эта мысль уже сидела у меня в голове. Поступать в студию МХАТ я пришел с золотой фиксой, с которой красовался два курса, а потом меня попросили вставить белый зуб, но это было уже позднее.

В самодеятельность я пошел после того, как однажды ночью мне пришла в голову мысль стать артистом. Мне казалось, что проще ничего нет. Это было открытие, и я чуть не закричал: «Эврика!» Боже мой, я наконец открыл, что мне надо делать, я нашел профессию, где ничего не надо знать, а просто выйти и сказать: «Кушать подано!» И будешь артистом, будешь при деле, да еще и деньги будут платить. Но никогда в жизни у меня не было мысли о том, что я буду знаменитым, мне будут хлопать, препод­ носить цветы, а я буду раскланиваться, играть главные роли, —нет-нет, только не это. Мне казалось, что это легко, а главное, не надо ни математики, ни физики, ни 1 Не т оль ко о с е б е русского языка —ничего не надо. Вот когда эта мысль меня окрылила, я и подумал о самодеятельности, хотя в театр тогда почти не ходил.

Самое первое впечатление о театре было гораздо раньше, когда мы всем четвертым классом смотрели в де­ тском театре пьесу Сергея Михалкова «Особое задание».

Я верил всему, что происходило на сцене. Для меня это не было театром. Плоские декорации, которые изображали зелень, для меня были лесом, который пахнул деревьями, грибами, ягодами и где действительно играли в эту военную игру. Эти переодетые в мальчиков женщины не были для меня артистками, как их называют, травести, —это были настоящие дети. Я не помнил, как все это началось и как все это кончилось, я был там, в действии, но в то время у меня не было мыслей, что я хочу быть артистом. И только потом, когда захотел этого, я вспомнил, как наивно верил в это действо и какое это было потрясение. Я понял тогда, что сюда буду ходить всегда. Это точно так же, как я первый раз снимался в кино в картине «Убийство на улице Данте» и выехал «за границу», в Ригу. Мы с Мишей Козаковым еще были студентами и сидели за столом в ресторане с Рости­ славом Пляттом и Еленой Козыревой. Боже мой, как мне нравилось слово «ресторан», как мне нравилась вся еда, та­ релки, официанты. И когда на сладкое подали что-то такое белое, я принял это за манную кашу, но когда попробовал, то понял, что я буду есть это всю свою жизнь, по три раза каждый день. Это были взбитые сливки. О господи!

Не знаю, как все, но я очень хотел стать пионером, а позднее —комсомольцем. Мне нужен был комсомольский значок, потому что в театр на вечерние спектакли пуска­ ли только после шестнадцати лет, ну а с комсомольским 1 Ва ле нт ин Га фт значком было уже четырнадцать и два года можно было, как-то раздувшись, прибавить. И вообще мне нравился комсомольский значок, а в детстве —галстук. Когда меня приняли в пионеры, я аккуратно ходил на все сборы и ездил в пионерский лагерь, где всегда почему-то нес красное знамя на торжественных линейках. Как-то раз на открытии лагеря я впереди всей дружины гордо нес красное знамя и по колено попал в яму, которую не успели засыпать, упав туда вместе со знаменем под общий хохот всего отряда.

Однажды я шел в школу на пионерский сбор, в белень­ кой рубашечке и в красном галстуке. Мне очень нравится сочетание этих цветов. Шел такой весь нарядный. Во дво­ ре был у нас Володя Чистов, по кличке Чистый, такой хули­ ган на велосипеде. Он утром обычно уезжал и где-то ближе к ночи возвращался. Дело было вечером, он подъехал ко мне на своем гоночном велосипеде и, указывая на галстук, сказал: «Ну ты, чё селедку надел?» Я никогда не был храб­ рым и не считаю себя храбрецом, но здесь не знаю, что со мной случилось: тут же после этого оскорбления я очень сильно ударил, как заправский боксер, правой прямой его в лицо. И почти моментально у него под глазом, как воздушный шар, стал надуваться какой-то фингал. Шар был огромный, и мы оба испугались. Я думал: боже мой, неужели это останется навсегда? Расплаканный Володя стал орать, кричать, убежал куда-то на другую сторону, а я, гордый, пошел на свой пионерский слет, говоря себе:

«Нет, не все потеряно, ты еще не такой трусливый».

Вот так и в школе. Учился я плохо, но в экстремаль­ ной ситуации, когда на экзаменах брал билет, надо было собрать остатки знаний, которые запали в твою глупую голову, мобилизоваться и выкрутиться. Помню, как сам я был удивлен, когда доказал какую-то теорему. Боже мой, мне просто показалось, что я ее заново открыл. И это меня убедило на какое-то время, что я не совсем идиот.

1 Не т о л ь к о о с е б е А пока жизнь текла в мальчишеских заботах, я ходил в Сокольники кататься на коньках или на танцверанду, так как меня уже начали интересовать девочки. Стоял среди этого толковища, но не танцевал, это был не мой жанр, смотрел с пренебрежением на тех, кто танцует, показывая всем своим видом, что мне это неинтересно.

Напротив пустыря, где мы часто играли в футбол, было студенческое общежитие, и там была одна прелестная девуш­ ка, которая мне очень нравилась. Ее звали Дина Василенок, и сейчас она доктор физико-математических наук. Играл я в футбол не самым лучшим образом, но когда она появлялась в окне, я становился просто настоящим мастером. У меня изменялась фигура, и я бил мяч с такой силой, что трещали доски на заборе. Мало того, я начинал кричать на своих товарищей, на которых обычно просто не смел повышать голос, потому что они убили бы меня: «Мне! Сюда давайте мяч, я ударю!» Потом, когда она исчезала в окне, сразу же исчезала и моя сила, я становился робким и неуклюжим.

Когда Дина опять появлялась, я снова каким-то не своим, а грубым и сиплым голосом орал: «Мяч, ну, вотоня!» —идаже забивал голы. Вспоминаю «Приключения Феликса Круля» Томаса Манна, где автор отлично описал своего героя, который никогда не умел играть в теннис, но если на него смотрела девушка, которую он любил, играл как чемпион мира. Нечто подобное происходило и со мной.

Как ни странно, с расположенной вблизи дома психиат­ рической больницей у меня связаны забавные воспоми­ нания.

Мне кажется, что в конце сороковых —начале пяти­ десятых годов было повальное увлечение шахматами.

1 Ва ле нт ин Га фт Тогда был век Михаила Ботвинника, который стал первым советским чемпионом мира, и все ходили с досками, да и вообще было какое-то любопытство к игре. Очень много людей, казалось, на вид каких-то посредственных, за до­ ской проявляли чудеса фантазии и сообразительности.

У нас во дворе в шахматы играли все. И я тоже имел доску с шахматами, но шахматиста из меня не получилось по очень простой причине.

В нашем подъезде на первом этаже жил Юра Крюков, который однажды выбил мне зубы, что было совершенно справедливо, потому что я все время вызывал его «сты­ каться», ну и в итоге нарвался. Его соседом по квартире был некий Киса, абсолютный блатняга, с хитрой улыб­ кой, весь в татуировках и отсидевший несколько лет в тюрьме. Но я его никогда не боялся, так как, несмотря на страшный вид, он был симпатичный, обаятельный и милый парень. Я ходил к Юре Крюкову слушать пате­ фон. Его мама очень любила эстрадную музыку и часто покупала какие-то очень черные пластинки, которые почему-то, мне казалось, пахли подсолнечным маслом.

Мы бережно ставили их на красный фетровый кружочек патефона и аккуратно меняли иголки, но очень часто не могли разобрать слова, крутили пластинки по многу раз и спрашивали друг друга: «А что он здесь сказал?» И мама сама была похожа на эстрадную артистку, хотя работала в булочной.

Крюкову рано купили аккордеон, и он позвал меня его посмотреть. Аккордеон был весь перламутровый, и Юра очень ловко надевал его на себя, как пиджак с обратной стороны. У него были очень длинные пальцы с синими жилками, они как-то замечательно ложились на клавиши, и играл он действительно мастерски. Я слушал, смотрел на Юру и думал: до чего же он красив с этим аккордеоном, теперь нет девушки, которая устояла бы перед ним. Но вот он снимал аккордеон, и вся его красота куда-то исчезала.

Не т оль ко о с е б е Юра и Киса часто сидели на кухне за шахматами, и однажды я их попросил, чтобы и меня научили играть.

Они охотно взялись и сказали, что сделают это очень быстро. Вскоре я действительно играл в шахматы. Во время моего учения я слышал периодические возгласы восхищения: «Правильно, грандиозно, гений!» Но я не знал, что они подшутили надо мной и нарочно научили меня неправильно ходить конем, слоном, другими фигу­ рами и ставить мат.

Как только я освоил эту ненормальную игру, они отправили меня в психиатрическую больницу играть с выздоравливающими. Там было много бледных, худых и несчастных людей в серых халатах и пижамах, в стоптан­ ных тапочках, некоторых водили под руки родственники.

Но были и выздоравливающие, которые гуляли и сидели в так называемом Английском саду, где были очень высокие деревья, которые когда-то, видимо, были посажены как- то по-английски? На кронах этих деревьев было воронье царство. Там обитали тысячи ворон, которые постоянно галдели, каркали, и все столы и лавочки под деревьями были белые-белые, как в снегу.

Я пришел туда со своей доской и фигурами, расставил их на какой-то низенькой маленькой скамеечке и предложил сыграть одному из выздоравливающих в форменном сером халате. Он сразу согласился, как-то странно покручивая своим большим желтым пальцем, торчавшим из рваной тапочки. В течение полутора минут я ему поставил мат. На его место сел следующий в таком же сером халате и рваных тапочках и так же моментально получил мат. Третий, чет­ вертый... десятый. Перешагивая через все фигуры, я очень быстро объявлял им радостно: «Мат!» И только примерно одиннадцатый сумасшедший после этого объявления ска­ зал: «Простите, но, по-моему, раньше так не играли». Я по­ думал, что этого выздоравливающего рановато выпустили в сад и, наверное, он не вылечится никогда.

Ва ле нт ин Г а ф т В школьной самодеятельности я играл только женские роли, потому что школа у нас была мужская, девочек не было. Роль невесты в чеховском «Предложении» считаю своим лучшим достижением, хотя волосы от парика все время лезли в рот, но это не мешало. Я любил самодеятель­ ность еще и потому, что благодаря ей прогуливал школу.

За две-три недели до выступления мы начинали дежурить в «Эрмитаже», чтобы получить костюмы, и нас в школе отпускали с уроков, потому что там надо было стоять и ночью. Тогда же мы впервые покупали вино и выпивали его во время ночных стояний. Костюмы обычно выдавали в последнюю секунду, мы приезжали с ними в школу и едва успевали переодеться и загримироваться перед выходом на сцену.

Самым моим любимым театром в то время был Театр оперетты. Там в буфете торговала мороженым подруга моей тети Фени, той, с которой мы ходили за хлебом, ког­ да началась война, и с которой были на Красной площади, когда она кончилась. А я тогда очень любил мороженое, и наверное, не меньше, чем театр. И я знал, что в начале второго действия, после антракта, перед моим носом в темноте возникнет вафельный стаканчик. Сверху почти вываливался кружочек изумительно вкусного, бархатного мороженого с разными оттенками: шоколадным, мали­ новым, сливочным. Мороженое не сразу таяло, а как-то медленно тлело во рту. Это было наслаждение невидан­ ное, особенно в сопровождении музыки Дунаевского или Милютина, а иногда Штрауса. Я знал все оперетты наизусть, весь состав труппы. Потом я стал водить в театр своих друзей, говоря им, что кроме оперетты будет еще и мороженое. И они смотрели оперетту, ели мороженое и влюблялись. Мой товарищ Эдик Положий катастрофичес­ ки влюбился в одну актрису и даже преследовал ее. Вообще в театре было очень интересно, и иногда я думаю, что мне Не т о л ь к о о с е б е надо было стать артистом оперетты. Для меня остаются образцами такие артисты оперетты, как Ярон, Аникеев, Гедройц. Больше всего мне нравились комики. Когда я сейчас встречаюсь с работниками Театра оперетты, они удивляются, как хорошо я знаю его историю, помню не только ведущих актеров, но средний и низший состав труппы. И решающую роль в этом сыграло замечательное мороженое.

В десятом классе я иногда стал задумываться о том, что для поступления в театральный институт мне надо как-то улучшить свою «профессиональную» подготовку.

В нашем доме жил известный сейчас артист Евгений Моргунов, снявшийся тогда в кинофильме «Молодая гвар­ дия» в роли Стаховича. Помню, как к нему домой приходи­ ли молодые артисты, снимавшиеся в этом фильме: Нонна Мордюкова, Сергей Гурзо, еще кто-то, весь состав, мы их видели, как говорится, живьем.

Однажды я долго дожидался в подъезде Женю. Завидев его внушительную фигуру, догнал и стал просить научить меня читать стихи, прозу, так как хочу поступать... Он, не дослушав, сказал: «Завтра в школе», —и даже не повернул­ ся в мою сторону.

Другая попытка связана с Володей Кругловым, о кото­ ром я упоминал выше. Его отец был в то время главным прокурором РСФСР, а до этого начальником ГУЛАГа. Он часто приезжал домой обедать —сначала в «эмке», а потом уже в «Победе». Он входил в дом такой суровый, озабочен­ ный, мощный, в белых бурках, шинели, очень похожий на артиста Абрикосова, когда тот играл в кино генера­ лов. Это был красивый человек, но когда он появлялся, становилось страшно. Я с Володей был в товарищеских отношениях, несмотря на многие различия в нашем со­ циальном положении. Жили они совершенно по-другому.

Во-первых, у них была отдельная большая квартира, а не общая, как у нас. В их разговорах я часто слышал: «Поеду 2 Ва ле нт ин Г а ф т на дачу, приехал с дачи...» Я никогда в жизни до этого не знал, что такое дача, и для меня это было слишком при­ влекательное место. Одевался Володя тоже не как все мы.

У него, помнится, были модный синий пиджак, роскош­ ные брюки, желтые ботинки и белые носки... Но все это не вызывало никакой зависти, а, наоборот, уважение, так как было вполне естественным —он был сыном прокурора, а не стилягой.

Сам Володя был очень неплохой парень, смешной, остроумный, легкий. Как-то мы с ним катались на катке, в Сокольниках, у меня шапка съехала в одну сторону, шарф —в другую, и Круглов, посмотрев на меня, вдруг сказал: «Смотри, какой ты смешной, ну прямо настоящий артист». И вот однажды он сказал мне: «Артистами мы с тобой будем. Давай позвоним Андроникову и возьмем у него устные рассказы». Почему именно Андроников?

Я думаю, вот почему.

Часто мы ходили в клуб студенческого общежития на Стромынке, где показывали хорошие кинофильмы или проходили встречи с артистами. Попасть туда было трудно, но меня брал с собой одноклассник Анри Бронш­ тейн, отец которого был директором этого клуба. Когда мы учились в девятом классе, там должен был выступать Андроников. Все билеты были проданы, попасть туда не помог и Анри. А мне очень хотелось, так как Круглов ска­ зал, что это совершенно необыкновенный человек. Как попасть в клуб? И Володя, которому я очень верил, пред­ ложил: «Давай подождем его у черного хода и попросим, чтобы он нас провел».

На мне были отцовские валенки и какой-то полушубок, на Володе —пальто тоже с отцовского плеча. Черный ход клуба представлял собой единственную дверь с тыльной стороны здания, а вокруг заваленное снегом огромное пространство, через которое не могла проехать никакая машина.

11о т с) л ь к о о с е б е Стоим, ждем —и вдруг видим: где-то вдалеке подъез­ жает машина, и из нее выходит этакий барин с палкой, в огромной меховой шапке, в расстегнутом пальто на лисьем или енотовом меху, и быстро идет к черному ходу. Мы поня­ ли, что это тот самый Ираклий Луарсабович Андроников, побежали наперерез, чуть ли не по колено утопая в снегу, падаем, но успеваем сказать: «Дяденька! (мы обратились к нему так, потому что отчество «Луарсабович» никто из нас выговорить не мог.) Дяденька! Проведите нас!» Он на секунду поворачивается в нашу сторону и не задумываясь говорит: «Пойдемте». Открывается дверь, и оттуда, как из бани, пар. Зал был без вытяжки, и там всегда было жарко и душно от большого количества распаренных и не очень мытых студентов (помыться особенно было негде). Но тяга к таким вечерам была огромная —зал был перепол­ нен. Мы зашли за Андрониковым в этот пар, разделись за кулисами, повесив свои полушубки рядом с его роскошным пальто, и спустились в зрительный зал.

И началось необыкновенное зрелище. Как он расска­ зывал! Я говорю так не потому, что на сцене был дяденька, который нас привел. Это нельзя забыть. Я никогда в жиз­ ни не видел, чтобы кто-то в театре стоял и рассказывал от себя так просто, естественно, а все смеялись и даже ржали.

Рядом с нами сидел подвыпивший студент с полузакры­ тыми глазами, который то и дело засыпал. Голова у него падала то вперед, то назад, и он все время устраивался поудобнее, переворачиваясь в кресле то вправо, то влево, что-то бормоча при этом неразборчиво, но достаточно громко, и обращая на себя внимание всего зала. И так было несколько раз. Андроников все время поглядывал в нашу сторону, и мы поняли, что он думает о нас как о провокаторах, напросившихся на концерт, чтобы ему мешать. Поэтому я уже не слушал его, не смотрел на сцену, а скорее хотел дождаться перерыва и объяснить ему, что 2 Ва ле нт ин Г а ф т это не мы, а какой-то поддатый студент. Так и сделали, а когда концерт закончился, мы постеснялись подойти к Андроникову и, не сказав спасибо, ушли под громадным впечатлением от его устных рассказов.

И вот через год, когда мы решили стать артистами, Володя, прилизывая чуб, а потом долго-долго поглаживая немного горбатенькую переносицу, говорит мне своим гну­ савым голосом: «Давай позвоним Андроникову, у него есть устные рассказы. Он нам их даст, и мы с этими рассказами пройдем в любое театральное училище». Я не задумываясь сказал: «Давай!» Как по мановению волшебной палочки у него оказался телефон Андроникова. Не знаю, сколько прошло времени, может, несколько дней, —для меня это было сиюсекундно. Тут же был набран телефон, и нам сказали: «Приезжайте». И мы приехали к тому месту, где я сейчас живу, —метро «Беговая». Напротив моего подъезда находится городок, который строили пленные немцы.

В одном из желтеньких двухэтажных домиков находилась квартира Андроникова. Мы позвонили в дверь, нам от­ крыли и сказали, что Андроников занят, подождите. Нас усадили в коридоре, где две маленькие девочки играли в куклы, потом угостили каким-то киселем или компотом.

Приоткрылась на секунду дверь кабинета, где был Андро­ ников, и в щель мы увидели, что там сидел какой-то старик, и Володя сказал тем же гнусавым голосом, поглаживая переносицу: «Это Вертинский». Ну, конечно, это был никакой не Вертинский, но нам хотелось, чтобы это был он. Потом этот «Вертинский» —долговязый стриженый старик —вышел, и нас пригласили в кабинет. Я никогда не видел такого количества книг и никогда не видел таких больших кожаных кресел. Письменный стол завален кни­ гами, но было как-то красиво, уютно. Мне казалось, что я сижу в кресле и не достаю ногами пола. Володя сидел напротив и объяснял, зачем мы пришли. Андроников пре­ вратился в того Андроникова, которого мы видели тогда в 2 Не т оль ко о с е б е студенческом клубе. Он заговорил немножко не бытовым голосом, которым обычно говорят, а таким актерским и сказал, что артистами нам быть не следует. «Зачем? Кого вы будете играть, мальчики: рабочих, колхозников? Отел- ло вы не сыграете никогда», —сказал он, поглаживая меня по голове. А потом стал рассказывать что-то, чуть ли не проверяя на нас свои устные рассказы. Он рассказывал нам о Шаляпине, о Сулержицком, жестикулировал, пока­ зывал. Это продолжалось, как мне показалось, до самого вечера. В конце концов Андроников сказал: «Устных рассказов дать не могу по той простой причине, что они устные, но если вы так хотите и решили поступать, то я могу вам посоветовать вот что, запомните: артисты —люди малообразованные, книг не читают. Чтобы было все ор­ ганично и просто, вы выйдите, назовите какого-нибудь автора с потолка, допустим, Петров, «Как я пошел первый раз на свидание». И прямо от себя говорите любой текст, например: «Сегодня я вышел из дома рано, у меня долж­ но состояться свидание с девушкой, я надел свой самый лучший костюм, вышел из подъезда, но вдруг заметил, что моросит дождик...» и т. д. И все это будет органично и просто. Главное —рассказывать». Вот такой он дал совет, и на этом мы расстались. Это было в 1952 году.

Спустя несколько лет, будучи студентом второго кур­ са, я поехал в Ленинград знакомиться с достопримеча­ тельностями города: Эрмитажем, Русским музеем и т. д.

Проходя мимо гостиницы «Европейская» и филармонии, я увидел Андроникова, выходившего после своего кон­ церта и окруженного роскошной толпой. Он шел среди необыкновенно одетых красивых женщин и мужчин, опять в распахнутом пальто и зимней шапке. Это был почти тот самый Андроников, которого я видел тогда на Стромынке. Его поздравляли, он широко улыбался и был счастлив. Протиснувшись сквозь толпу, я встал перед ним и сказал: «Это я, здравствуйте! Я уже студент Школы-сту В а л о и т и л Г а ф т дии МХАТ». По-моему, он меня и не узнал, но сказал: «Да, очень хорошо, поздравляю, заходите в гостиницу, попьем чаю». Да, он действительно так сказал, но я, конечно, не пошел пить чай в гостиницу... Куда мне, здесь такие люди...

И я, зажатый, бросился бежать со всех ног. После этого я видел Андроникова на эскалаторе в метро, в Москве. Мы двигались в разные стороны. Я хотел окликнуть, но не мог выговорить очень трудное отчество. Это была встреча необыкновенная, мы вздернули руки, он и я долго маха­ ли друг другу, пока он поднимался вверх, а я спускался до самого низу.

Но самое интересное произошло потом, когда он был уже тяжело болен. Я его увидел в Доме актера, когда уже был артистом, кое-что сыграл, меня уже кое-кто знал, и в ответ на мое приветствие он сказал: «Ой, я так рад вашим успехам, я все помню, я рад, я о вас слышал». Он никогда не видел меня в театре, и вообще с тех пор мы никогда с ним не разговаривали. Но вот спустя много лет, когда Андроникова уже не стало, Виталий Вульф поведал эту историю дочери Андроникова. Она сказала: «Господи, эту историю о том, как пришли два мальчика с просьбой дать устные рассказы, папа очень часто рассказывал в доме, он внимательно следил за ними и говорил, что один из них (на Гафта) будет артистом».

Два года назад я пришел в дом к Андроникову. Это была другая квартира, но мебель осталась прежней. Я попросил, чтобы мне показали эти два кресла, в которых мы сидели с Володей Кругловым, —мне снова захотелось посидеть в них. Меня привели в кабинет, где стояли два маленьких, стертых, так как кожи почти не осталось, совершенно серых кресла, в которых я с трудом поместился. Спустя много-много лет я снова сидел в этом кресле, вспоминал Ираклия Луарсабовича, а его дочь Катя Андроникашвили говорила мне, как иногда отец рассказывал о двух смешных мальчиках, которые просили у него устные рассказы и Не т о л ь к о о с е б е которым он не советовал идти в артисты, потому что им никогда не сыграть Отелло.

Кстати, к счастью или к несчастью, однажды я все- таки сыграл Отелло. Когда Коля Волков ушел на время из Театра на Малой Бронной, Анатолий Васильевич Эфрос предложил мне заменить его в этой роли. У меня было всего несколько дней, за которые я должен был выучить текст. Сыграл один раз —получилось вроде ничего. Но во второй раз был полнейший провал —никогда этого не забуду.

Самая знаменательная встреча у меня произошла осенью 1952 года. Я гулял в Сокольниках, и вдруг передо мной как из-под земли вырос человек с замечательной фигурой, в черном распахнутом пиджаке и белой рубашке.

У него была прекрасная голова: льняные волосы, как будто выкованное скульптурное лицо в веснушках, красиво очер­ ченные скулы, нос. Я не поверил своим глазам, но это был Сергей Дмитриевич Столяров, которого все так любили после кинофильма «Цирк». Я обожал все картины, снятые Григорием Александровым, начиная с «Веселых ребят» и кончая «Весной», и смотрел их по многу раз. И вдруг жи­ вой Сергей Столяров. Боже мой —это судьба! Я поступаю в Школу-студию МХАТ, вижу настоящего артиста, с которым можно поговорить, кого можно попросить о помощи, кому можно даже похвастать —ведь пройден уже первый тур и я допущен на второй. Он шел с двумя охотничьими собаками навстречу, по моей любимой лиственной аллее.

Позднее я выяснил, что эти замечательные собаки —сетте­ ры, и в виде фарфоровых и стеклянных фигурок их часто можно было видеть на тумбочках и комодах. Я понял, что сейчас должен совершить поступок, на который не решился раньше.

Тогда, год назад, я вышел из метро «Сокольники», и ко мне подошли двое: он —огромный человек, в длинном, до пят, пальто, с трудом застегивающимся на животе, и Ва ле нт ин Г а ф т она —прелестная женщина, которая мне жутко нравилась в кинофильме «Без вины виноватые» в роли Коринкиной.

Они спросили, как пройти к студенческому клубу на Стро­ мынке, и я сказал, что проведу их. Чего я только не пере­ думал, пока вел их пешком три трамвайные остановки.

Мне хотелось поговорить с ними, даже чего-то попросить, но я так и не решился. Два больших красивых человека, шедшие той зимою позади меня, были Михаил Названов и Ольга Викланд.

На этот раз я решился и, подойдя к Столярову, тихо сказал: «Простите, я поступаю в Школу-студию МХАТ, прошел первый тур, и у меня к вам просьба: не могли бы вы мне помочь?» От стеснения я забыл его имя и, может быть, даже назвал дяденькой. У Столярова был какой-то скучаю- ще-гуляющий вид, усталые глаза, и я подумал, что сейчас он пошлет меня куда-то подальше. Но он, не повышая голоса (как будто мы с ним давно знакомы), спросил тихо:

—Кто набирает?

—Топорков.

—Мой учитель.

После этого была долгая пауза, и мы шли и шли: Столя­ ров, собаки и я. Наконец я собрался с духом и выпалил:

—Вы не могли бы послушать басню, как я буду чи­ тать?

—Какую басню?

—«Любопытный» Крылова.

—Ну хорошо, послушаю.

Я стал искать пенек, у которого можно было остано­ виться, чтобы начать читать с расстояния 5-6 метров.

У меня зашевелилась надежда, что Столяров может кому- то позвонить, даже попросить за меня, но вскоре она быстро исчезла.

Он сказал:

—Зачем же здесь, молодой человек? Вы приходите ко мне домой, я с вами позанимаюсь.

Не т о л ь к о о с е б е Я не поверил своим ушам.

Столяров дал мне адрес и телефон. Больше я ничего не помню. Потом я позвонил, и мне действительно было назначено время, когда прийти. Пришел. Его дом был где- то возле хлебокомбината им. Цурюпы, адреса не помню.

Кирилл, его сын, тогда был маленький, учился в школе.

Сергей Дмитриевич учил меня читать басню Крылова «Любопытный». Это был первый замечательный и очень талантливый урок режиссуры, который я не часто встре­ чал позже, редко встречаю и сейчас. Басня была известная и начиналась с диалога:

«П риятель дорогой, здорово! Где ты был?» «В кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил;

Все видел...» Все эти слова я и долдонил на одной ноте. Выслушав меня, Столяров сказал: «Поймите, молодой человек, это ведь разговаривают два разных человека. Один идет по улице, такой мягкий, дородный, спокойный. А другой только что был в паноптикуме, видел что-то очень необык­ новенное и хочет об этом всем рассказать. Человек иногда чем меньше знает, тем больше хочет говорить о том, чего не знает». Я это запомнил на всю жизнь потому, что часто и в себе это замечал. Мало про что знаю, а вот все время стремлюсь что-то доказать.

Дальше Столяров говорил: «Первый человек идет по одной стороне улицы, а второй —по другой. Между ними есть расстояние, и первый должен второго окликнуть, по­ тому что тот как сумасшедший бежит, тем самым вызывает в нем какое-то удивление. Он его не видел никогда в таком виде, так как тот бежит почти обезумевший. Первый ок­ ликнул его: «Приятель дорогой, здорово! —Пауза. —Где ты был?» Надо увидеть, как он увидел приятеля и что с ним происходит. И когда второй понял, что есть кому В а л о н т и н Г а ф т рассказать, то бросился через дорогу и с очень высокой ноты почти кричит: «В кунсткамере, мой друг». «В кунст­ камере» он произносит так высоко потому, что перепол­ нен всем увиденным. «Часа там три ходил» —и хочет еще что-то этим сказать, ищет слова, не находит и сбивчиво рассказывает про всех этих козявок, про мошек. А первый спрашивает: «А видел ли слона?» Большая пауза, второй немножко приходит в себя и говорит: «Слона-то я и не приметил», то есть самого главного. Тогда уже смешно».

Этому он меня учил несколько дней, а потом позвал жену, симпатичную женщину. Сам Сергей Дмитриевич ле­ жал на диване, подперев голову руками, видимо, неважно себя чувствовал. Потом-то я узнал, что он был без работы, ролей не было. Сам писал сценарии, сам хотел снимать кино, что-то не получалось, не давали. Теперь-то я все это очень хорошо понимаю. Тем более удивительно, что в такой непростой период жизни Столяров уделил мне, со­ вершенно незнакомому мальчишке, столько внимания.

Сергея Дмитриевича Столярова я считаю первым своим учителем. Низкий ему поклон!

Пройдя три тура, я поступил в Школу-студию МХАТ. На курсе у нас были Женя Урбанский, Олег Табаков, Майя Менглет...

Таню Самойлову не приняли, и я помню, как она выскочила на лестницу и горько рыдала, с ней была просто истерика. Ей задали сыграть какой-то этюд, где надо было кричать: «По­ жар!» —а она не смогла крикнуть. Ее приняли в Щукинское училище. Как все обманчиво! Сколько людей на экзаменах кричали: «Пожар! Горим!» Но артистами не стали, а Татьяна Самойлова стала знаменитой на весь мир киноактрисой.

А мне помогли попасть в студию Игорь Кваша и Миша Козаков. Они тогда учились уже на втором курсе и были 11 е т о л ь к о о с е б е такие уверенные в себе, несколько даже наглые, два кра­ сивых молодых человека. Я, видимо, им понравился на ка­ кой-то консультации, и они подходили ко мне и все время подбадривали, а потом уговаривали приемную комиссию поставить мне больше баллов. Они были моими болель­ щиками и помогли мне —может, на свою голову. Особен­ но Миша Козаков, с которым связано очень многое: мы вместе работали в одном театре, потом я снимался у него, а самое главное, написал на Михаила триптих, целых три эпиграммы, которые мне самому очень нравятся.

Я, как и все студенты, которые поступили в Школу- студию МХАТ, конечно, мечтал сразу попасть в кино.

Когда приходили помощники режиссеров, другие люди из киностудии набирать актеров, мы все делали вид, что это никого не интересует, но хотели показаться с лучшей стороны, чтобы на нас обратили внимание.

Неожиданно меня пригласила какая-то женщина зайти в группу кинофильма «Убийство на улице Данте», где на одну из главных ролей был утвержден Миша Козаков.

Впоследствии эта картина сыграла решающую роль в его судьбе. Он, такой красивый, стал сразу любимцем народа, буквально звездой, на следующий же день после выхода картины. Вообще кинофильмы на иностранную тему тогда вызывали повышенный интерес. Снимал нашу картину не кто иной, как Михаил Ромм. А меня взяли на небольшую, почти бессловесную роль одного из трех убийц. Но я был счастлив! И вот наступил пер­ вый съемочный день. Он был бессловесный, нас просто били по щекам. На другой день настала очередь мне говорить фразу, которую я помню до сих пор: «Марсель Руже, сотрудник газеты «Свободный Сибур», простите за вторжение, мадам». Одновременно я должен был доста­ вать из бокового кармана записную книжку и карандаш, притворяясь каким-то журналистом. Но сделать это одновременно я не мог. Говорил я каким-то дискантом, 3 Ва ле нт и и Г а ф т совершенно женским голосом и был очень зажат, хотя дома, когда все время смотрел на себя в зеркало, делая какие-то французские гримасы, мне казалось, что я почти Ж ерар Филип. А на съемке, особенно когда видел перед собой Максима Штрауха, Елену Козыреву, Ростислава Плятта —настоящих артистов, у меня ничего не получа­ лось. Мне казалось, что все смотрят только на меня. Те, кто снимался в кино, занимался фотографией, знают, что есть такой прибор, который подносят к лицу и измеряют освещенность. Мне казалось, что оператор подносит ко мне прибор очень часто, что меня особенно проверяют, потому что ошиблись во мне. Я думал: «Господи, сейчас они меня разоблачат, что я совершенно не годен к это­ му делу». Сколько дублей на меня ни тратили, я просто не мог одновременно говорить и доставать блокнот, не мог —и все. Но потом какой-то дубль отобрали, я чувс­ твовал себя скверно, подошел к Михаилу Ильичу сказать, что, мол, извините, не получилось, и услышал в ответ:

«Ничего страшного, не волнуйтесь, вы будете такой за­ стенчивый убийца». Но тягостное чувство скованности долго не забывалось и преследовало меня на протяжении многих лет, едва я выходил на съемочную площадку.

В 1956 году я снялся в фильме «Поэт» у Бориса Ва­ сильевича Барнета, замечательного кинорежиссера и актера (в картине «Подвиг разведчика»он сыграл роль похищенного немецкого генерала). Тогда я был студен­ том третьего курса Школы-студии МХАТ, и как-то шел по коридору «Мосфильма», искал работу на лето. И вдруг меня останавливает мощный седой человек, похожий на Шаляпина, и спрашивает: «Хотите сниматься в кино?» Я отвечаю: «Боже, конечно!» Барнет (это был он) гово­ рит: «Вы сыграете в моей картине роль французского солдата, —он плохо выговаривал «р». —Роль хоть и эпи­ зодическая, но очень важная. Солдат ведет на расстрел человека и отпускает его...» 3 Не т оль ко о с е б е На съемки я поехал в Одессу. Поселили меня в гостини­ це «Красная», сначала в отдельный номер. В это же время в Одессу приехал на гастроли польский «Голубой джаз» и нашу съемочную группу решено было «уплотнить» (хоть и поляки, но все же иностранцы приехали!) Нас размес­ тили по два-три-четыре человека в номере. Но нет худа без добра. Меня подселили к самому Петру Мартыновичу Алейникову! Представляете, кто такой был Алейников!

Это обаяние, это лицо всей страны. Не было человека, который бы его не знал, который бы им не восхищался.

Люди по многу раз ходили смотреть одну и ту же картину из-за Алейникова.

Петр М артынович находился, как бы это сказать, не в самой лучшей форме. Он выпивал. Несколько раз в день посылал меня вниз за водкой. Несмотря на это, с ним было очень интересно разговаривать. А говорил он только о кино и театре, о своих ролях. Алейников проигрывал разные роли, произносил монологи, чи­ тал отрывки из пьес, из фильмов, из книг. Кто-то из его недругов утверждал, что он знает только одно сти­ хотворение: «Ленин и печник» Твардовского. Это все неправда. Он прекрасно знал классическую поэзию. Он великолепно читал Пушкина. А как он играл! Он показы­ вал то нищего, то богача, изображал юношу, идущего на свидание.... Кого он только не показывал! И он никогда не кривлялся, играл очень глубоко и искренне, был очень органичен. Оторвать от него глаз было невозможно. Еще он говорил со слезами на глазах, что в своё время его приглашали сниматься в Голливуд, но «товарищ» Сталин его не выпустил...

Как-то я предложил ему пойти на море покупаться, но он ответил: «Какие купания? Купаты, купаты, мальчик!» Вечером того же дня я зашел в ресторан гостиницы и увидел: за отдельным столиком сидели великие артисты Петр Алейников и Олег Жаков. Раскрасневшиеся они си 2 К р асн ы е ф о н а р и 3 Ва ле нт ин Г а ф т дели друг напротив друга и о чем-то оживленно говорили.

Стол был уставлен купатами и выпивкой. Но они не ели, не пили, а разговаривали. Как я хотел быть там вместе с ними, слышать о чем они говорят, но я только стоял и смотрел. Мне, студент);

неловко было мешать беседе двух мэтров...

Обычно, примерно в полдень Алейников спускался в просторный вестибюль гостиницы «Красная». Здесь было людно: приезжие заполняли карточки, постояльцы сидели в креслах, разговаривали. На стене посередине холла висел огромный портрет товарища Сталина во весь рост —во френче, в сапогах. Алейников останавли­ вался напротив портрета и долго-долго смотрел на него, почти не двигаясь. Стоял, очень внимательно изучая портрет, —минут десять-пятнадцать. Потом резко повора­ чивался и спрашивал: «Это кто это?» Он произносил это своим неповторимым алейниковским голосом, со своей неповторимой интонацией. Звучало примерно так: «Эта, кхто эта?» Это повторялось несколько раз все громче и громче. Он почти орал во весь голос. Тишина, пауза, все замерали в удивлении —многие узнавали артиста. А он окидывал всех победным взглядом, словно давая понять:

«Мне уже надоело бояться “Этого”»... Потом опять резко поворачивался к портрету Сталина, подходил поближе, пристально смотрел на него... и смачно плевал. А потом поднимался к себе в номер.

Когда я кончил Школу-студию МХАТ, надо было думать о том, куда тебя возьмут. Меня взяли, вернее, прислали заявку из Ермоловского театра, но там была некоторая пертурбация, пришел новый главный режиссер, и все старые заявки были отменены. Я по сути дела остался без работы. И тогда Дмитрий Николаевич Журавлев, преподававший в студии, позвонил в театр им. Моссове­ та, Юрию Александровичу Завадскому, чтобы тот меня посмотрел. Так как просил сам Журавлев, то Завадский Не т оль ко о с е б е не мог меня не принять, хотя показывался я скверно, потому что читал стихи —не те, с которыми выпускал­ ся, а стихи, исполнявшиеся Ж еней Урбанским. Читал, совершенно не понимая половины того, что говорю, но все-таки меня приняли. Первую роль я получил в спектак­ ле «Корнелия», где играл одного из трех сыновей. Мама была Вера Марецкая, дядя — Ростислав Плятт. У меня опять ничего не получалось, и когда Завадскому кто-то сказал, что он должен сделать замечание, тот ответил, что не надо меня трогать, будет еще хуже. Это мне пере­ дал художник Стенберг, для которого этот спектакль был тоже первой работой. С Завадским у меня были какие-то особые отношения. Думаю, что Юрий Александрович ко мне очень хорошо относился. Он очень любил красивые, длинные, разных цветов карандаши и всегда носил их в боковом кармане пиджака. Выходя на поклоны, Ю рий Александрович всегда давал мне в руки подержать эти карандаши, чтобы они не выпали из кармана и вообще не мешали. Это был знак особого уважения. Когда готовился к выпуску спектакль братьев Тур «Выгодный жених», мне интуитивно не нравилось, что делает режиссер Александр Шапс. Посоветоваться было не с кем, Завадского не было, мы были на гастролях, и поняв, что ничего стоящего сделать не смогу, за два дня до премьеры я взял билет на самолет и улетел в Москву. В спектакль ввели Мишу Львова, а меня уволили. Но в театр меня тянуло по-пре- жнему, и поработав некоторое время в театре на Малой Бронной, я снова пришел к Завадскому, и он меня принял.

На сборе труппы я услышал за спиной: «Вот этот, снова вернулся... Поливал, поливал, а теперь пришел, чего ему здесь нужно?..» Я понял, что здесь работать не смогу, и вечером того же дня подал заявление об уходе. Подошел к Юрию Александровичу и сказал ему об этом. Завадский был расстроен, подумал и потом сказал совершенно упав­ шим голосом: «Господи, какой я доверчивый!» Ва ле нт ин Г а ф т С Ю рием Александровичем связано у меня совер­ шенно незабываемое воспоминание. Работая в театре у Анатолия Эфроса, уже чему-то научившись и вкусив успех, я принимал участие в вечере Александра Ш тей­ на —режиссера театра имени Ленинского комсомола, проработавшего к тому же всю жизнь в самодеятельности на заводе имени Лихачева. Там был его творческий вечер, и я играл отрывок из пьесы Б. Брехта «Страх и отчаяние третьей империи», которую ставил Штейн. По какому- то стечению обстоятельств в этом вечере принимали участие Завадский и Уланова, которая была когда-то его женой. И вот мы играем, и вдруг я вижу за кулисами необыкновенно красивую, замечательную фигуру Юрия Александровича Завадского, его бледно-желтое лицо, седые волосы, и вижу, что он смотрит, как мы играем.

Я сразу подтянулся, стал играть лучше, а когда кончился отрывок и я вышел за кулисы, Юрий Александрович подо­ шел ко мне и сказал: «Я вас поздравляю, вы определенно сделали большие успехи». Рядом стояла Уланова, этого я никогда не забуду.

Еще перед тем как Дмитрий Николаевич Журавлев позвонил Юрию Александровичу Завадскому с просьбой меня посмотреть, была такая история. В нашем доме жил некий Борис Годунцов, странный парень, который, когда я был студентом Школы-студии МХАТ, врывался ко мне домой и говорил: «Ну-ка, посмотри, какой я, проверь меня». И начинал читать куски из каких-то ролей, демонстрируя непонятные вещи* Он то кричал, то плакал, то смеялся, то есть делал все то, что характе­ ризуется как актерские штампы, —в общем, показывал, что он артист. Впоследствии Борис поступил в школу при театре имени Моссовета, и когда меня никуда не брали, он сказал: «Слушай, давай я тебя устрою в театр Моссовета, приходи». И я пришел. Мы поднялись на последний этаж, и он буквально втолкнул меня в какую Не т оль ко о с е б е то дверь. Я подумал, что вхожу в зрительный зал, а ока­ зался в кабинете Завадского. О боже! Он сидел где-то в глубине кабинета, огромная настольная лампа матового света освещала его наклонившуюся желтую лысину, он даже не поднял голову. Вообще что-то мавзолейное было во всем этом —и тишина, и запах, и свет. Деваться было некуда, я стоял. Вдруг Ю рий Александрович посмотрел на меня и кивком показал, чтобы я проходил и садился.

Отступать было некуда, я сел и рассказал коротко, кто я, что и как. Самое интересное, что он разговаривал со мной очень доверительно и сказал: «Ну что же, мне нужен Звездич на роль в «Маскараде», мне нужен тот-то, тот-то, как вы». Он со мной долго еще о чем-то говорил, а я сидел обалдевший, потому что шел в зрительный зал, а попал к нему. Вот такая встреча была с Завадским. И как раз после этого я обратился к Дмитрию Николаевичу и сказал, что был у Ю рия Александровича и он назначил мне пробы. Тогда Дмитрий Николаевич позвонил За­ вадскому, чтобы ко мне отнеслись повнимательней и взяли в театр.

Мне повезло, потому что в театре имени Моссовета я играл в спектакле «Король Лир» вместе с великим Ни­ колаем Семеновичем Мордвиновым. Он исполнял там главную роль. Помню первую читку пьесы. Все актеры сидят за столом, проговаривая реплики своих персонажей.

В центре —Мордвинов. Кто-то из актеров читает себе под нос, кто-то погромче, но невнятно. Но не Мордвинов. Он не просто проговаривал текст, он уже жил им, представ­ ляя, как тот будет звучать на сцене, проигрывая разные варианты.

И вот, когда все сонно, на одной ноте произносят, проще говоря, долдонят текст, доходит место до реплики Мордвинова— «О, шут мой, я схожу с ума!» Николай Лира:

Семенович встает со стула, сразу став каким-то огромным, и во всю мощь своего голосища —это просто рев раненого Ва ле нт ин Г а ф т зверя —восклицает: «О, шут мой, я схожу с ума!» Казалось, сейчас стекла из окон повылетают. Все вздрогнули, все были потрясены. У меня по коже пробежали мурашки. Это был настоящий Лир. Это было сказано с такой неподдельной болью, искренностью, силой! Так может воскликнуть только человек, наполненный пьесой, уже проживший ее много раз. А это была всего лишь первая читка!

В начале шестидесятых, в период моей короткой рабо­ ты на Малой Бронной, режиссер Владимир Храмов решил поставить в театре пьесу Шекспира «Бесплодные усилия любви». Мы тщательно готовились к этому спектаклю, разбирали роли. Пьеса была очень непростая, и Володя Храмов решил отвезти нас, актеров, в Переделкино к ее переводчику... К кому бы вы думали? А к самому Корнею Ивановичу Чуковскому, Чукоккале, автору «Тараканища», «Мойдодыра», «Мухи-Цокотухи», «Айболита»...

Приехали. Милый, приветливый седой старик. Белая кожа, никакого намека на румянец. Постоянно улыбаю­ щийся. Так хорошо знакомый голос (по радио тогда он часто выступал): «Одеяло убежало, улетела простыня...

Ехали медведи на велосипеде...» и так далее. Ласковым голосом он говорил каждому: «Здравствуйте!», одаривая его улыбкой. Особенно тепло приветствовал он наших молоденьких актрис. Не отрывал от них глаз, долго дер­ жал и не отпускал их руку, любезно провожал до кресла, приглашая присесть. Всем своим видом показывая каждой, что именно к ней он особенно расположен. И многозначи­ тельно улыбался, как бы ожидая от нее ответных знаков внимания. Потом, когда все расселись, он сказал: «Сейчас, подождите, девочки, сейчас приду...» И вскоре вернулся в роскошной красной мантии и шапочке-конфедератке.

«Был тут недавно в Лондоне. Удостоен степени доктора литературы Оксфордского университета», —важно сказал он, опять оглядывая многозначительным взглядом наших девочек.

3 Не т о л ь к о о с е б е Когда ему задавали вопросы по поводу «Бесплодных усилий любви», он отвечал нехотя —мол, что там может быть непонятного? И продолжал, продолжал разглядывать наших хорошеньких актрис. И все улыбался, улыбался.

Потом, словно собираясь открыть какой-то секрет, стал по очереди подсаживаться к каждой нашей девушке и нашеп­ тывать ей что-то на ушко. Затем начинал нежно гладить ее по плечику, по спинке... Девушки краснели от смущения, но ему не отказывали —великий старик, всё ждали, что он бу­ дет говорить про пьесу... А он все поглаживал и пощупывал.

Хихикая и улыбаясь. Нашептывая что-то, явно не имеющее отношения к пьесе. А после грустно вздохнул и сказал: «Вот это и называется: бесплодные усилия любви!» Несколько лет я работал в самом маленьком, ну просто крошечном театре Москвы на Спартаковской. Впослед­ ствии в этом помещении был кукольный театр. Там можно было, стоя на краю сцены, поздороваться за руку с челове­ ком, сидевшим на балконе. Но несмотря на это, театр был очень известен, потому что возглавлял его Андрей Алексан­ дрович Гончаров, который сейчас является одним из мэт­ ров режиссуры и руководит театром им. Маяковского.

Это был тогда еще молодой человек, в расцвете сил, который поставил такие известные в то время спектакли, как «Вид с моста», «Закон зимовки» и др. В театр ходили, и Андрей Александрович пригласил меня на роль в пьесе Марселя Эмэ «Третья голова». Пьеса пользовалась большим успехом, но потом из-за осложнившихся советско-французс­ ких отношений спектакль сняли. А жаль, так как в этой роли у меня был первый успех в моей театральной жизни.

Но самое интересное было до этого. В период, когда меня выгнали из театра имени Моссовета, я маялся и снимался в небольших ролях в разных кинофильмах.

В картине «Русский сувенир», которую ставил Григорий Александров, я, естественно, познакомился со всеми, кто там снимался: Эрастом Гариным, Алексеем Поповым, Ва ле нт ин Г а ф т Любовью Орловой, которая, кстати, была моей первой театральной партнершей в театре имени Моссовета. Когда меня туда приняли и ввели в спектакль «Лиззи Мак Кей» Ж ана Поля Сартра, я играл какого-то сыщика с двумя словами, а Любовь Петровна —главную роль. Во время очередного съемочного дня в картине «Русский сувенир», где я играл французского певца, Эраст Павлович Гарин сказал мне: «Молодой человек, не сыграете ли вы у меня роль ученого в пьесе «Тень», у меня артист запил». Пьесу эту я не читал, но сразу ответил: «Конечно, сыграю».

Он говорит: «Давайте встретимся с вами, поговорим.

Приходите ко мне завтра домой». Сам Гарин приглашал меня домой, я, конечно, явился к нему. Помню, что мы шли к нему в кабинет через какие-то комнатки, комнатки, комнатки... И вот, проходя одну из них, я увидел слева какую-то полудетскую кровать, чуть ли не с сеткой, и там, о боже, под простынкой, мне показалось, лежит мертвый человек. Простынка накрывала такое худющее-худющее тело, и безжизненная головка усопшей повисла с кровати.

Абсолютный морг. Я прошел в кабинет, не понимая, как Эраст Павлович не обратил на это внимания. Это была его жена Хеся, знаменитая его помощница, мастер дубляжа.

Мы сели, он стал рассказывать о Мейерхольде, о «Тени», о роли, но мне все время хотелось сказать: «Знаете, Эраст Павлович, по-моему, у вас там в соседней комнате случи­ лось несчастье». Он мне показывал какие-то скульптурки и спрашивал меня: «Знаете ли вы, кто это?» Я говорил: «Это вы». —«Нет, это Мейерхольд». Так, показав штук шесть слепков, он понял, что я ни черта про Мейерхольда не знаю. Короче говоря, были назначены первые репетиции, и я ушел. Впоследствии выяснилось, что Хеся всегда так выглядела и все было нормально, она просто крепко спала.

Она, кстати, пережила Эраста Павловича на много лет.

Естественно, Гарин не явился ни на одну репетицию, а ре­ петировала со мной Хеся, которой я очень не понравился.

l i e т оль ко о с е б е И вот настал час моей премьеры! «Тень» Евгения Шварца.

Чуть не на первых же секундах я почти упал в оркестр с балкончика, который отвалился на авансцене. Но я спасся, а он каким-то чудом повис. Я перепутал партнерш и стал вести диалог с Аросевой, а надо было с Зелинской, и, глядя не в ту сторону, получил, естественно, не тот ответ. Боже, что со мной было! И, конечно, меня не приняли в театр Сатиры, вернее, не оставили в нем.

В то время театр уезжал на гастроли в Ленинград, а я был совсем без работы, мне нужно было где-то хоть что- то зарабатывать. И я попросился у директора хотя бы рабочим сцены, хотя бы осветителем, но меня не взяли.

Единственное, что меня согревало в этой истории, так это то, что после спектакля ко мне подошла Татьяна Ивановна Пельтцер, с которой впоследствии у нас были очень хоро­ шие отношения, и сказала: «Не волнуйтесь, вас не взяли не потому, что вы плохой артист, а потому, что здесь своя политика, свои интриги».

Через десять лет я поступил в этот театр, сговорив­ шись с Андрюшей Мироновым играть в «Женитьбе Фи­ гаро» графа Альмавиву, и это была одна из моих лучших ролей (во всяком случае, так говорят). Спектакль был замечательный. Мы с Андрюшей приходили на час рань­ ше, репетировали. Как меня терпел главный режиссер Плучек, удивляюсь до сих пор. Много на себя не беру, но из-за меня там сняли чуть не полсостава, и главное, заменили Сюзанну. Когда мы еще только начали репети­ ровать, меня страшно удивляло, что Миронов часто бегает в Бахрушинский театральный музей записывать монолог Фигаро, еще не успев его сыграть. «Ничего себе, —думал я, —ну и заявочки». Через двадцать лет Андрюша умер на сцене во время спектакля, не договорив этого самого монолога. Он его договорил, лежа на носилках в машине, когда его привезли почти мертвого в больницу. Прошептал механически, не приходя в сознание. Загадка!

4 Ва ле нт ин Га ф т После театра Гончарова я был у Анатолия Васильеви­ ча Эфроса в театре имени Ленинского комсомола, и это особая страница в моей жизни. Особая и едва ли не самая важная, потому что театр Эфроса —это театр, о котором я вспоминаю и по сей день. Мне кажется, лучшие образ­ цы этого театра навсегда останутся в памяти и такого я больше не увижу.

Эфрос освобождал, раскрепощал актера. Тот настоль­ ко проникался состоянием своего персонажа, погружался в то, что с ним происходит, что уже не изображал его, а буквально становился им, жил им.

У Анатолия Васильевича я проработал сравнительно недолго и сыграл не так уж много ролей. Тем не менее, мне кажется, что именно тот слой лег на меня таким замечатель­ ным грузом, что до сих пор я чувствую все то, что получил от этого режиссера. Хотя, конечно, время ушло вперед, и очень многое изменилось, и у Эфроса в те времена бывали иногда не очень удачные спектакли, хотя это был всегда высокий класс. Эфрос был гонимым, полузапрещенным режиссером, и тем не менее он уже тогда был первым. Он потрясающе чувствовал свое время. Эфрос ставил спектак­ ли про реальную жизнь, а не про какую-то форму жизни, навязанную идеологией. Его творческое «я» наполняло текст и фабулу пьесы новым содержанием. Он разгадывал то, что хотел написать автор, и усиливал это многократно.

Его театральные постановки резко отличались от прочих, поэтому на него накидывались, его не любили. Кроме того, он не соответствовал представлению о том, каким должен быть главный режиссер, начиная от анкетных данных и кончая ярчайшим талантом.

Надо сказать, что в лучших его спектаклях, таких, как «Женитьба», «ДонЖуан», я не участвовал. К сожалению, я не играл в «Трех сестрах», хотя и репетировал там Соленого.

Удачей у меня была роль в пьесе Радзинского «Оболь­ ститель Колобашкин», но ее очень быстро закрыли. На Не т оль ко о с е б е «Колобашкине» я очень много получил не только как ар­ тист, но и как человек. Я понял, что такое справедливость, что такое донос, что такое ложь. Анатолий Васильевич вы­ таскивал из актеров какие-то человеческие, порядочные вещи, которые не очень-то часто можно выявить в жизни.

А для того чтобы выявить их на сцене, надо немножечко стать таким человеком. И кажется, мне это удалось. Мой герой был «донкихотом от пивной», который хотел пере­ вернуть мир в лучшую сторону, энергии было через край, но средств мало. Мне кажется, что таких людей очень много, а я, может быть, остался таким до сих пор, только энергия уже не та. Мы начинали репетировать эту пьесу еще в Ленкоме, но театр разогнали, а Эфроса перевели очередным режиссером на Малую Бронную. Там-то мы и выпускали этот спектакль.

Эфрос был человеком довольно жестким. Но это было не чертой его характера, а связано с профессией. Здесь он был непоколебим. Союз Эфроса с его любимой актрисой Ольгой Яковлевой был, может быть, не очень приятен другим. Безвременно ушел Эфрос. Жаль. Мне кажется, что появившиеся очень талантливые режиссеры —и Толя Васильев, и Роман Виктюк, и другие —это все-таки в какой- то степени отросточки того мощного ствола, которым является Анатолий Васильевич Эфрос.

В театр «Современник» меня пригласил Олег Нико­ лаевич Ефремов, но не потому, что я ему очень нравился как артист, а просто слух про меня прошел хороший, как он сам говорил. Приняли в 1969 году нас троих: меня, Жору Буркова и Сашу Калягина. Ж ора Бурков уже ушел из жизни, Калягин теперь наш самый главный в Союзе театральных деятелей, а я продолжаю работать в «Совре­ меннике» без малого сорок лет. Видимо, Ефремов так это дело заварил, что после его ухода театр оказался гораздо сильнее, чем его создатель. И это как-то передается из по­ коления в поколение. Надо сказать, что Галина Борисовна 4 Ва ле нт ин Г а ф т Волчек с честью держит театр в наше непростое время.

Очень многие мои театральные роли связаны с ней. Даже на спектакли, которые она не ставила, Галина Борисовна приходила, смотрела и делала замечания, которые имели для меня большое значение. Да и ее доброе, почти любов­ ное отношение значило очень многое. Доброе слово и кошке приятно, а артиста надо хвалить.

Я в этом театре сыграл много ролей, что-то —удачно, что-то —менее. Но с ним у меня связана почти вся моя жизнь. Я могу сказать только одно: «Современник», к ко­ торому я привык и где меня любят, —это мой дом.

К Р А С Н Ы Е Ф О Н А Р И м икропоэм ы Э. Р адзи н ском у Разговор товарища И. Сталина с Э. Радзинским Уже рассвет, и за окном серо, В Кремле всю ночь идет Политбюро.

Сталин: И были мы непобедимы, Сильнейшими из всех держав.

Ну, что молчите, подхалимы?

А может быть, Радзинский прав?!

Сидит он в «Ё-Ка-Ла-Мэ-Нэ», Листает наши матерьялы, По полкам делая турне, Концы все зная и начала.

Он не выходит из архива...

А вы все ночи, все подряд, Не выходя, без перерыва, «Веселых» смотрите «ребят».

Ну, что вы выпятили груди?

Какое вы Политбюро?!

Все в орденах, нет, вы не люди, Хоть смотрите со мной кино.

Я сам ему перезвоню, Он не откажет мне, Царю.

В а л е н т н н Га фт Алло, Эдвард, пока мы живы, Вернитесь, напишите вновь, Души своей подняв архивы, Еще страницу про любовь...

Ну, допишите, коль не спится, Свою сто пятую страницу.

Алло, вы слышите? Отпали!

Что-что?! Мы не туда попали?!

Я думал, вы меня узнали!

Кто говорит? Товарищ Сталин!

Что вы молчите, Эдуард?

Куда девался ваш азарт?!

Да-да, тот самый Сталин, Эдик, Тот, кто привел страну к победе.

Алло-алло, нас перебили, Вы живы или вас убили?

Ну что же, Эдик, помолчите;

Опомнитесь —перезвоните...

Путь у страны был тверд, но горек, — Был лысым вождь, потом усатей...

Вы, Эдик, как большой историк, Призвали нас к суду, к расплате.

Как реставратор, гений-медик, Найдя в архивах живой след, Вы всех клонировали, Эдик.

Царю от нас большой привет.

Теперь для новых поколений Вы как артист играть нас стали:

То вы как царь, а то как Ленин, Но больше все-таки вы —Сталин.

Кра с ные фона ри Спасибо вам, что нас не бросив, Вы трудитесь, не зная лени, Как только скажете: «Иосиф», — У самого дрожат колени.

Вам нравится в моей быть власти, Идя на сцену, как на плаху, У вас глаза горят от счастья И бешеный восторг от страха.

Вы, Эдвард, слепы, вы во мгле, Вы осмелели —рановато, И неминуема расплата, Поскольку я всегда в Кремле...

Прошу, поскольку все мы живы, Вас больше не пускать в архивы.

4 Ва ле нт ин Г а ф т А нтию билей М. У льянова Ну что сказать мне вам, Ульянов, Повторы, знаю, слушать лень, Что вы полны идей и планов, Газеты пишут через день.

А вот о чем они молчали, Об этом я вам расскажу, Позвольте коротко вначале Простые факты изложу.

Вот вы недавно были в Штатах, Беседы с Рейганом вели, Узнав о разделенье МХАТа, Он вам сказал: «Свой не дели».

В дни перестройки нашей славной И Рейган понял наконец:

Сын не всегда быть может главным, Хоть главным был его отец.

Но все же было трудновато Ему в проблемы наши влезть.

У нас полегче жить, ребята, Пусть театров мало —«Дружба есть».

Кра с ные фона ри Ну, с президентом вы коллеги, Он вас спросил: «Где пьесу взягь, Чтоб вы в ней были, Миша, —Рейган, Как мне Шатрова повидать?» А вы ему —про режиссуру, Ш атров далек от катаклизм, Что пишет он про диктатуру, Не зная ваш капитализм.

Что он Ефремову обязан, Он сед, а ты, приятель, сер, Не сможет он работать сразу На США и СССР.

Мы все еще свои проблемы Порой решаем кое-как, А в США на эти темы Не пишет ни один Маршак.

Задумался немного Рональд И, почесав багровый нос, Сказал, что он восторга полон, Но у него еще вопрос.

«Вопрос мой с каждым днем острее, И я хочу спросить у вас:

Быть может, вправду все евреи Уже давно живут у нас?» Для президента было мукой, Не мог заснуть он пару дней, Когда узнал, что маршал Жуков — Тевье-молочник и еврей.

5 Ва ле нт ин Г а ф т «У нас в стране все люди чтимы, — Ульянов отвечал ему, — У нас сплошные псевдонимы, Кто сам, иной раз не пойму.

И каждый человек свободен, С трудом узнаешь, кто таков, Свободин —вовсе не Свободин, А Розенбаум —Иванов.

О чем не знаете, твердите, Мы друг от друга вдалеке, У нас открыто все —смотрите, Кобзон вот только в парике.

Свободны мы и терпеливы, Наш горизонт необозрим, Мы даже про презервативы Теперь свободно говорим».

Тут раздались аплодисменты.

Документально, без прикрас, Хочу словами президента Закончить скромный свой рассказ.

«Ульянов, вы большой оратор, В вас силы и таланта сплав, Такой возьмет не только театр, Вокзал возьмет и телеграф...» И все же Рейгану, не скрою, Было совсем не все равно, Что он беседует с героем Не только Театра и Кино.

Кра с ные фона ри А дальше, говорят, что Миша Потом с ним пил на брудершафт, Я тут по надобности вышел.

А сочинил все это ГАФТ.

Ва ле нт ин Г а ф т Ещ е раз о птичьем гри ппе юбилей «Табакерки» Ж изнь —испытания, проверка, Но за твоей, Олег, спиной, Великий МХАТ и «Табакерка» Живут как старый муж с женой.

Как прежде в поисках неповторимый МХАТ, А, может быть, не стоило жениться?!

Давно уж вырублен «Вишневый сад», И «Птица синяя» сама в окно стучится.

У этой птицы тоже два крыла, Хоть голубых небес она не знает.

Когда ее общиплешь догола, Синее птицы просто не бывает.

Ведь это курица, она давно не птица, А мы за нею дружной вереницей.

И с «Чайкой» могут быть проблемы, Ведь птичья все-таки эмблема.

Нет, мне сегодня не до шуток, И даже как-то жутковато, — Кра с ны с ф о н а р и Недавно я смотрел на уток, В которых целились из МХАТА.

Олег, чтоб театр не погиб, Играйте «птичьи» пьесы реже, Когда гуляет «птичий грипп», Зови Онищенко* в помрежи.

* Онищенко —главный санитарный врач России.

Ва ле нт ин Г а ф т Э кспромт Может взять да удавиться, Не молюсь, а гнусь, как поп, Не хочу ходить лечиться, Ведь давно, как говорится, Выпрямляют поясницу Не врачи, а просто гроб.

Нет во мне сопротивленья, Я лежу и чуда жду.

Сверху жду я вдохновенья, Снизу болеутоленья.

Но «по щучьему веленью» Скоро встану и пойду.

Все когда-нибудь случится, На полу лежу спиной, Ж изнь проходит стороной, Может, встать, поесть, напиться, Снова в Оленьку влюбиться?

Перед тем как умереть, Телевизор посмотреть?

Эх как скучно жить, ребята, Возраст или времена?!

5 Кра с ные фона ри Болен —вот моя вина.

Плюнуть бы в ладошки с матом, Взять бы в руки мне лопату, Только вот болит спина.

А вообще-то я бездельник, Вот возьму, пойду к врачу - Прямо в этот понедельник Свои нервы подлечу!

5 Ва ле нт ин Га фт У лица К расны х ф онарей в А мстердаме В Амстердаме, словно бред, Я хотел все трое суток На восьмом десятке лет Посмотреть на проституток.

Наше знамя Революции Стало цветом проституции.

Словно алая заря Осветила все витрины, Как седьмого ноября, Вижу красные картины.

Я совсем еще не стар По сравнению с Европой, На витринах весь товар, С голой грудью, с голой жопой.

За витринами вдоль стен Кто-то книжечку читает, Кто под лампой загорает, Здесь без ревности, измен, Кра с ные фона ри Будто женский манекен Без кривляний и гримас В гости приглашает вас.

Ей не важно, что вы «рашн», Заплатите —она ваша.

Между вами только рама, Как прекрасна эта дама.

Здесь, за этой за витриной Она кажется невинной.

Я иду, не глядя, прямо.

Меня просят: «Посмотри», Ну а я, как после срама, — Писька съежилась внутри.

—Здесь не бабы, здесь «станки», Здесь завод, цеха, конвейер...

А мы все-таки «совки», Даже если мы евреи, — Я плетусь не чуя ног И шепчу свой монолог.

—Бляди, вы разделись зря, Вы мне все до «фонаря», Синим пламенем гори Мне все ваши фонари.

Я б, как Жанночку д’Арк, Сжег бы этот зоопарк.

Даже трахнуться глазами Не хочу я в Амстердаме.

Ва ле нт ин Г а ф т Я иду с женой-актрисой, Слышу звонкий ее голос.

На головке моей лысой Встал... единственный мой волос.

Кра с ные фона ри М уха Муха бъется о стекло, Рядышком окно открыто, Или муху припекло, Или после менингита.

Ловко делает она Агрессивные движенья, Ей свобода не нужна, — Мухе надобно сраженье.

Муха —лекарь, муха —врач, Муха делает лекарства, Муха ябеда, трепач, Муха «лечит» государство.

Муха борется со злом, Все печется о народе, Погибая за стеклом На жирнющем бутерброде.

Родилась она давно, Еще в том двадцатом веке, Но любимое говно Ищет в каждом человеке.

М и х а и л К о з а к о в о Г а ф т е ГАФТ не риф м уется ни с чем Актер об актере:

дружеское объяснение в любви Я прииоминаю Школу-студию МХАТ в 1953 году. Вступи­ тельные экзамены абитуриентов. Я уж закончил первый курс. Мы, перешедшие на второй, болеем за вновь по­ ступающих. Перед комиссией появляется длинный худой брюнет. Он заметно смущен и не уверен в себе. У него странная фамилия, такая же странная, как он сам, редчай­ шая, как он сам, каким станет. Читает. Принят. Я болел за этого парня и, кажется, первым сообщаю ему по секрету, что его возьмут. Взяли.

И вот Гафту, как и мне, за 70 лет...

...Грустно. Правда, как посмотреть. Мы с ним актеры- долгожители. Аксакалы. За 50 лет труда Валентин Иосифо­ вич настругал столько, что мало не покажется, —известно всей стране. Скажу сразу: я люблю Гафта, как мало кого в моем талантливом поколении. Я его люблю, а не просто ценю или уважаю. За что? И хотя любовь, как известно, необъяснимое чувство, все же попробую что-то объяснить, прояснить хотя бы для себя самого.

Скептик-иронист скажет: да что тут понимать? Они похожи и по типу, и по крови, и по отвратительным харак­ Кра с ные фона ри терам. Любя Гафта и объясняясь в любви к нему, Козаков объясняется, в сущности, в любви к себе самому. Что ж, так и есть. Мы ведь любим своих отцов, своих детей, своих братьев. Что ж в этом плохого? Это естественно. Хуже, когда наоборот. Актерское братство —звучит красиво.

А на деле? Не случайно день, когда братство собирается в начале сезона, именуют «иудиным днем». Такова уж наша профессия, во многом замешенная на конкурентности и тщ еславие на зависти и тщательно скрываемой фальши в отношениях между собой.

Мы с Валей должны бы особенно настороженно отно­ ситься друг к другу именно из-за сходства: как бы претенду­ ем на одни и те же роли —и претендовали, и даже несколько раз их играли. И каплея Гусева в «Валентине и Валентине» Рощина. Он —в «Современнике», я —во МХАТе. Оба ре­ петировали в ефремовской «Чайке» в «Современнике» не подходящую нам обоим роль —управляющего Шамраева.

Он сыграл, я —нет. Он и я играли одну роль, правда, в разные временные периоды, в волчковском спектакле «Обыкновенная история» —дядюшку Адуева. Оба могли бы сыграть Воланда, хотя всерьез его сыграть невозможно, как экранизировать весь этот роман. Правда, Гафт все-таки сыграл у Кары в невышедшем фильме. Я, слава богу, нет.

Список сыгранного и несыгранного можно бесконеч­ но длить. Остановлю себя. Нет. Еще один, но важный для моих размышлений пример. Американский драматург Эд­ вард Олби когда-то в шестидесятых подарил мне изданную по-английски пьесу его авторства «Кто боится Вирджинии Вульф?» и пожелал мне, молодому тогда, сыграть в ней роль Джорджа, когда стану старше. Не сыграл. Сыграл Гафт. Блестяще. Был на премьере и выразил ему мои вос­ торги. Искренне. Придя домой, даже написал на обратной стороне программки... Дабы несведущий читатель понял:

был отличный американский фильм по пьесе Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?», где роль Джорджа играл Ва ле нт ин Г а ф т блистательный Ричард Бартен, а стареющую красавицу Марту —признанный секс-символ и звезда кино Элизабет Тейлор. Вульф —Волк, а также переводчик пьесы, шед­ шей в «Современнике», —Вульф Виталий («Серебряный шар»). Итак:

В роли Тейлор здесь Волчёк, Вам сравнить охота?

Ричард Бартен —Валя Гафт.

Тонкая работа.

Нам не страш ен серы й Волк, Не страш на Волчёк.

Секс особый у нее, Н о про то молчок.

Нам не страш ен Серый Вульф, Н о том ит зевота.

Вот такая там идет Н а Волков охота.

Эту страсть к дружеским эпиграммам я заимствовал у того же Гафта. Только Валька —классный эпиграммист, а я лишь эпигон. Когда-то он написал про меня эпиграмму, которую очень многие охотно цитировали:

Все знаю т Мишу Козакова.

Всегда отца, всегда вдовца.

Н ачала много в нем мужского, Н о в нем мужского нет конца.

Я, впервые услышав ее (кстати, от него самого), вспых­ нул —я сразу понял, что она разойдется. Так и случилось.

Хотя эпиграмма эта, безусловно, смешна и многозначна, по крайней мере я так ее воспринимаю, я был ославлен на всю страну.

Кра с ные фона ри На всех выступлениях отдела пропаганды, связанного со всякими искусствами, меня спрашивали о Валькиной эпиграмме. Однажды я сказал ему: «Валька, ты сделал мне прекрасную рекламу среди женской части населения. Мно­ гие, заинтересовавшись, решили проверить правдивость твоего заявления. Спасибо, друг». Однако я предпринял попытку ответа знаменитому эпиграммисту:

П ро Гафта рифмовать? Зачем?

Гафт не рифмуется ни с чем.

П ро Гафта рифмовать —сплош ное наказанье.

Гафт для актеров, что антисемит, и потому достоин обрезанья.

Понимаю, что мудрено, длинно. И тут я проиграл по­ единок с Валькой. И еще одной попыткой компенсации стало мое п о зд р а в л ен и е «Современнику» с оч ер едн ы м юбилеем. Я, сначала признавшись ему, «Современнику», в прошлой любви, при всем уважении к его настоящему, испросил извинения, что в присутствии эпиграммиста Гафта, которому я не достоин «завязать сандалии на но­ гах», прочту зарифмованное про него и его постоянного партнера Игоря Квашу, знаменитого актера, а ныне не менее знаменитого телеведущего.

И прочитал:

Валя, ты артист большой, ростом, разумеется.

Н о сравню тебя с Квашой, с маленьким евреем.

Ты —О телло, он —Макбет, а эфф екту мало.

Результатов вовсе нет, хоть ролей хватало.

Ш токман —он, а Генрих —ты, 3 К р асн ы е ф о н а р и Ва ле нт ин Га ф т Гауптман, П иранделло.

Н е сыграли вы Вирты, может, в этом дело?

Может, просто дело в том, что вам труден Чехов?

Михалков —куда ни шло, но Щ едрин —помеха.

Может, легче вам играть, господа артисты, шайбу по полю гонять в фильме «Хоккеисты»?

Здесь почти каждая строчка моей шутки требует разъяснения. Нужно хорошо знать театральное течение жизни именно тех лет. Кто, кроме самого Гафта, Кваши и меня, теперь помнит это время? А объяснять и разъяс­ н ять—лень. Однако привел текст в этом, с позволения сказать, эссе об актерской дружбе, привел и оставляю без комментариев.

Итак, Гафт —эпиграммист, Гафт —сочинитель ли­ рических стихов, издаваемых и переиздаваемых, надо полагать, не без желания самого автора. Поразмышля­ ем —стоит того. Другой замечательный, большой артист и потрясающая личность, мой покойный друг Ролан Быков, однажды, подарив мне свою книгу стихов, сказал: «Миша, я надеюсь, ты понимаешь, что это не Ролан Быков —стихи, а стихи Ролана Быкова. Чуешь разницу?» Я сказал: «Ролка, это напоминает еврейский анекдот, где все зависит лишь от интонации. Мой сын-негодяй присылает хамскую теле­ грамму: “Папа, пришли денег!” A-а?! Написал бы (следует другая интонация рассказчика): “Папа, пришли денег!”» Ролан Быков —стихи, стихи Ролана Быкова. Что в лоб, что по лбу. Издал стихи, значит, подпадаешь под общий закон, и с тебя можно требовать того же, что с любого поэта или писателя, опубликовавшегося в печати. Для Кра с ные ф о н а ри себя пиши сколько угодно. Читай в компании, если слуша­ тель найдется, в крайнем случае —на творческих вечерах.

Опубликовался —значит, претендуешь.

Гафт —знатный эпиграммист, при этом весьма про­ фессиональный. Его можно иногда упрекнуть в грубости?

Пожалуй. И в злости метких эпиграмм? На здоровье. В не­ справедливости? Это как посмотреть. Он, на наш взгляд, не просто эпиграммист, он своего рода Пимен наших достойных эпиграмм театральных времен. Тем более что он бывает и учтив, и благожелателен, даже пафосен в этом жанре. Например, четверостишие —это и не эпиграмма вовсе —о коленонепреклоненном Гердте. Об эпиграммах Гафта и благодаря им можно было бы написать диссерта­ цию и проанализировать театральный, а стало быть, эти­ ческий, эстетический и даже политический контекст. Но это завело бы нас слишком далеко и привело бы к иному жанру нашего сочинения.

Ограничусь утверждением: эпиграммы Гафта право­ мочны и достойны опубликования. Мало того, мне дове­ лось слушать в его чтении блистательные характеристики в жанре эпиграмм про таких, что в случае публикации стало бы небезопасно для их создателя. Небезопасно в буквальном смысле слова. И хотя характеристики точны, и остроумны, и блестящи, я сказал ему: «Спрячь в стол».

Невольно, по совпадению, нечто вроде каламбура:

«Гафт остроумен, и не только. Он удивительный талант, как Ленский, он, влюбившись в Ольгу, на Остроумовой женат». Мой сиюминутный импровиз всего лишь блудо- действо шариковой ручки, движение строки, не боле.

К слову говоря, та же Ольга Остроумова, замечатель­ ная актриса и, что редко бывает, очень глубокая, умная женщина, выйдя замуж за нашего героя, присоветовала Вале не печатать его лирические опусы. Насколько мне известно, Гафт прислушался. И, на наш взгляд, поступил правильно, умно и даже мужественно. Уметь ограничить Ва ле нт ин Г а ф т себя не многим доступно. Наступить на горло, так сказать, собственной песне.

Соблазна публикации «Из лирики» избежали немногие из популярнейших актеров и даже режиссеров. Как ни оправдывайся —это, мол, мои дневники в стихах, —по­ лучится: «Папа, пришли денег!» Одна, даже ставшая популярной во всей стране, песенная строчка не делает непоэта поэтом.

Один эпизод из жизни, девяностые годы. Израиль.

Тель-Авив. Мы сидим в шезлонге на берегу Средиземно­ го моря. Точнее, я сижу одетый, мне, израильтянину, в октябре уже холодно. Валентин, раскинув свое мощное мускулистое тело на пляжном матраце, умудряется греться на октябрьском солнце. У него здесь проходят удачные гастроли. Настроение отличное. Он читает мне тут же на пляже что-то из своей лирики. Помнится, что-то о бабочке. И прочитано совсем недурно. Потом о жирафе, кажется. Ждет оценки, реакции. Я напоминаю другу стихи о бабочке то ли Самойлова: «Я тебя с ладони сдуну, чтоб не повредить пыльцу», то ли Бродского: «Бобо мертва, но шапки не долой». Завожусь, читаю «Жирафа» Гумилева.

Он понял меня. А что тут не понять? «Ну, я ж не пре­ тендую. Это так, Мишаня, от нечего делать». —«Понятно, Валь, в общем, это ты неплохо накатал, но...» Дальше можно не продолжать. Он меня понял. За то и ценим друг друга и не обижаемся. Обижаются только горничные. Мы смеемся над собой, друг над другом, зато и любим друг дру­ га. И, как мне кажется, добры не только друг к другу, хотя говорят: «Гафт злой». А уж про меня —такое, хоть святых выноси. И пусть себе. Мне-то важно быть понятым таки­ ми, как Гафт. Сдается, что и ему тоже. Оттого и дружим, хотя и видимся крайне редко. Работаем в разных театрах, вместе почти не снимаемся.

А ведь снимались когда-то. Начинали в 1955 году в картине Ромма «Убийство на улице Данте». Съемки на­ Кра с ные фона ри туры были в Риге. Я играл Шарля Тибо, красавца, труса и подлеца, который предал свою мать и присутствовал при ее убийстве. Гафт и Олег Голубицкий ее убивали. Тому предшествовал ряд событий, в которых я участвовал как один из основных персонажей. Гафт лишь в одном —до и в одном —в тюремной камере вместе со мной —после.

Слов у него было мало. Валька был так зажат от волнения и неопытности, что с трудом произносил эти немногие слова. Ромм сказал: «Что ж, хорошо. Получится такой застенчивый убийца».

Но это было уже в мосфильмовском кинопавильоне после бессловесных натурных съемок в Риге, где мы щего­ ляли в роскошных костюмах наших персонажей, сшитых лучшим портным Москвы тех лет Исааком Затиркой. Три молодых красавца, одетых по последней французской моде, шествовали по советской Риге тех лет. Девочки падали в обморок.

Шли годы. Играл в театре и снимался в кино я. Гафт иг- рал в театре Гончарова, затем в «Сатире», затем где-то еще и тоже снимался. Мы почти не сталкивались ни в кино, ни в жизни. Я видел его в роли графа Альмавивы в плучековс- ком «Фигаро». Это незабываемо. В этой статье о моем друге я хотел избежать театроведения и анализа гафтовских ро­ лей, но Гафт играл своего Альмавиву без ширвинизмов. Он был изящен, ироничен, когда надо, однако в своей страсти к Сюзанне он доходил до предельного накала, оттого был чрезвычайно непосредственным и дико смешным. Он не боялся быть смешным. Он вообще, казалось, не заботился о производимой им реакции на публику, он жил в роли графа, он купался в его комедийных страстях и ситуациях.

Это-то и смешило, и поражало —накал страстей!

Вскоре он оставил и роль, и театр и перешел в театр «Современник», откуда я в 1971 году ушел. Он заменил меня в роли дядюшки Адуева и в ненавистной мне роли, роли Стеклова в «Большевиках» Шатрова. А также начал 6 Ва ле нт ин Г а ф т репетировать Шамраева в ефремовской «Чайке». Лишь потом, после ухода Ефремова во МХАТ, уже в волчковском «Современнике» Гафт стал признанным протогонистом этого театра и сыграл блистательные свои роли —Джор­ джа в «Вирджинии Вульф», каплея Гусева в «Валентине» Рощина, городничего в «Ревизоре», Хиггинса в «Пигма­ лионе» и десятки других в постановках Галины Волчек, Георгия Товстоногова, Валерия Фокина и других.

Еще одна его поразительная роль в театре, на сей раз имени Моссовета, в спектакле Юрия Ерёмина «Муж, жена и любовник» по Достоевскому, недавняя его роль. В этом же спектакле играет его замечательная Ольга Остроумова.

Произошло сие относительно недавно. А до того прошла целая жизнь артиста Гафта, известного и любимого всей страной.

Одна из его многочисленных киноролей — роль в телефильме Петра Фоменко «Спутники». О ней много го­ ворили, писали —и не зря. Еще много-много других. Гафт и рязановский артист в том числе: «Гараж»;

в водевиле Горина и Рязанова, где Гафт —красавец-гусар;

«Мелодия для флейты», «Небеса обетованные». Но любовь публики к его дарованию продиктована не только участием в филь­ мах Эльдара Александровича. Он играл еще в десятках других. Каков же киногерой Валентина Иосифовича? Поч­ ти всегда это большой, сильный, умный, красивый —то, что называется стопроцентный —мужчина, даже мужик.

Это его, как теперь говорят, имидж. За это его любит массовый зритель. Не только, конечно, есть же еще и острохарактерная роль слуги, дворецкого в телекомедии «Здравствуйте, я ваша тетя!», где снимался и я. Есть две роли в комедии-сказке «Иван да Марья», двух идиотов-про- ходимцев, казначеев, которых мы с ним сыграли, спели, пританцовывая фрейлехс. Был телеспектакль А. Прошки­ на «Записки Пиквикского клуба» по Диккенсу. Гафт —Сэм Уэллер, я —Джингль. Было это давно —в семидесятых.

К ы с ф о н а р и *р а с н А вот в самом конце восьмидесятых мы с Валентином сошлись в творческом клинче всерьез. Произошло сие заме­ чательное для меня событие, когда я приступил к съемкам телефильма по пьесе Фридриха Дюрренматта «Визит старой дамы». Наш фильм зовется «Визит дамы», так как наша дама уже замысливалась не старухой. Сыграла ее эффектная, тра­ гикомическая, совсем не старая Екатерина Васильева —мил­ лиардершу из Америки, Клару Цаханасьян, возвращающуюся отомстить провинциальному заштатному европейскому городку Гюллену за попранную здесь молодость, сделавше­ му из порядочной девушки портовую шлюху в бардаке, где она случайно схватила бога за бороду. В числе ее клиентов оказался старик-миллиардер армянин Цаханасьян. Она стала его женой, затем его сказочно богатой вдовой.

И тогда она решила восстановить справедливость: вер­ нуться в свой вконец разорившийся городок в европейском захолустье и потребовать за помощь городу в миллиард долларов жизнь того, кому вместе с любовью отдала свою девичью честь, от которого забеременела и который про­ менял ее, свою любимую, на приданое за нелюбимой —ма­ ленькую лавочку, теперь тоже разорившуюся, как и он сам.

Их ребенок—когда-то родившаяся девочка —умер в детском приюте. И тогда Клара стала проституткой. Дальнейшее известно.

Этого пожилого, стертого, несчастного, слабого че­ ловека должен был сыграть Валентин Иосифович Гафт.

И он-таки его сыграл. Худого, с поредевшими жидкими волосами на морщинистом лице, в очках, в поношенном костюме. Еще красивый в восьмидесятых мужчина, силь­ ный, уверенный в себе, по крайней мере, так восприни­ маемый публикой.

Потом Гафт, недовольный моей картиной, скажет: «Ты заставил меня, Мишка, играть тебя со всеми твоими ком­ плексами. Поэтому я хреново сыграл эту роль. Не люблю я этот фильм. Нет, Катя там классная, а я...» 7 Ва ле нт ин Г а ф т Мне так не казалось и, честно скажу, не кажется по сей день. И не только мне. Поэтому вины за собой не числю.

Да, эта роль Вали принципиально отличается от сыгранно­ го им в кино. Это правда. Но так ли это плохо? Причем по ходу съемок у нас с Валентином было полное единодушие.

А Галя-то Волчек, хорошо знавшая нас обоих, предрека­ ла: «Козаков с Гафтом на съемках убьют друг друга». Не убили. Довели съемки в мире и дружбе до самого конца.

Конфликт возник перед озвучанием, когда Гафт увидел смонтированный вчерне материал. Он недвусмысленно высказал свое мнение о материале, прямо и резко. Однако на озвучании все довел до конца, ничего не испортив... Но долгие годы устойчиво не любил эту нашу работу и говорил мне об этом. Что ж, как говорится, имеет право. За это и люблю его. Заточку зрения, за принципы, за человеческое и художническое достоинство. Оно во всем.

Гафт не карьерист. Он не станет целовать президент­ ское плечико за орден, врученный ему на сцене, как это сделал один очень известный артист, тоже когда-то сни­ мавшийся у меня. Гафта не увидишь на всех этих разного рода тусовках, а потом сфотографированного в разного рода массовых полужелтых журнальчиках. Его лицо не украшает толстые глянцевые журналы. Он не пожелал превращаться в пищу для читателей —глотателей газет. Он стоит в стороне от антикультурной революции и прочих телепиршеств нашего нового времени. Он Гафт —и этим все сказано. Живи долго!

С А Д З А Б Ы Т Ы Х В О С П О М И Н А Н И Й * * * Уже от мыслей никуда не деться.

Пей или спи, смотри или читай, Все чаще вспоминается мне детства Зефирно-шоколадный рай.

Ремень отца свистел над ухом пряжкой, Глушила мать штормящий океан, Вскипавших глаз белесые барашки, И плавился на нервах ураган.

Отец прошел войну, он был военным, Один в роду оставшийся в живых.

Я хлеб тайком носил немецким пленным, Случайно возлюбя врагов своих.

Обсосанные игреки и иксы Разгадывались в школе без конца, Мой чуб на лбу и две блатные фиксы Были решенной формулой лица.

Я школу прогулял на стадионах, Идя в толпе чугунной на прорыв, Я помню по воротам каждый промах, Все остальные промахи забыв.

Ва ле нт ин Г а ф т Иду, как прежде, по аллее длинной, Сидит мальчишка, он начнет все вновь, В руке сжимая ножик перочинный, На лавке что-то режет про любовь.

7 Са д з а быт ых в ос помина ний Сад забы ты х воспом инан ий О, детство! Как в нем удается, Младенцем глядя из гнезда, Увидеть то, что остается Навечно в сердце, навсегда.

Казалось, что весь мир был рядом, А утром, вечером и днем Небесный свет менял наряды Всему, что было за окном.

Там, за окном, был лучший театр, Пылал заката алый бант И заряжался конденсатор, Чтоб током напоить талант.

От срока стертый, побелевший, Тот озаренный детский взгляд Хранится в памяти умершей, Шумит листвой застывший сад...

7 Ва ле нт ин Г а ф т М ечта Душой задуманная мысль, Стрелой умчавшаяся ввысь, Мечта моя, лети!

Но не пустой ко мне вернись, Я буду ждать, не торопись, Счастливого пути!

Са д з а б ыт ых в о е п о м и н а н и й Звезд а Потухшая звезда мерцает прошлым светом.

Она давно мертва, а мы еще горим.

Ж изнь воспевается Поэтом.

Любима ты, и я любим.

И солнца шоколадный грим Нас украшает жарким летом.

...Все меньше впереди у нас холодных зим.

Ва ле нт ин Г а ф т Огонь Есть у огня свои законы.

Огонь войны —в людей вселяет страх.

Покоем дышит он в каминах и кострах.

Но есть огонь невидимый —иконы.

О, как блаженно жгут лучи твои, Сжигай меня, икона, я не струшу, Я знаю, ты сожжешь грехи мои, Чтоб отогреть измученную душу.

С а д з а быт ых в ос помина ний М осты Я строю мысленно мосты, Их измерения просты, Я строю их из пустоты, Чтобы идти туда, где Ты.

Мостами землю перекрыв, Я так Тебя и не нашел, Открыл глаза, а там... обрыв, Мой путь закончен, я —пришел.

8 Ва ле нт ин Г а ф т Свобода Свободны во тьме тараканы, Свободен мышонок в ночи.

Свободны в буфете стаканы, Свободно полено в печи.

Но свет я зажег —тараканы Хрустят под моим каблуком.

А кот мой смертельные раны Наносит мышонку клыком.

В стакан наливается водка, Бревно согревает мой дом.

Потом надрывается глотка:

«Зачем мы на свете живем?!» Са д з а быт ых вое и о ми и а н ий П лаха На сцене Плаха, все фатально, Беда должна была случиться, Я пересек границу Тайны, За это надо расплатиться.

Когда придут в разгар Игры Семерка, Тройка, Туз —не ахай!

Невидимые топоры Всегда висят над нашей Плахой.

Загадка есть —Разгадки нет, Я наступил на темя Ямы, Где кровь смывает с рук Макбет И дремлет Пиковая дама.

8 Ва ле нт ин Г а ф т Т рагедия Платок потерян и браслет, Нет Дездемоны, Нины нет, Сошел с ума Арбенин, и Отелло Кинжалом острым грудь себе рассек.

Несовершенен человек, Хоть Ум есть, и Душа, и Тело, И есть Язык, и Слово есть, И, к сожалению, возможно Попрать Достоинство и Честь И Правду перепутать с Ложью.

Са д з а б ыт ых в о с п о мина н ий Грехи «Ах, если бы она была жива, Я все бы отдал за нее, все бросил».

Слова, слова, слова, слова, слова, Мы все их после смерти произносим.

И пишутся в раскаяньи стихи, Но в глубине души навеки будут с нами Грехи,грехи,грехи,грехи,грехи, Которые не искупить словами.

8 Ва ле нт ин Г а ф т Тлен Уходит жизнь из тела постепенно, Но, говорят, —душа нетленна, Жаль только, ждать конца —такая маета, Чтоб превратиться в прах мгновенно, Зачем вся эта суета?

Но вот умру, и кто-нибудь степенно, Не сразу вспомнив, скажет обо мне, Что красота души его нетленна, Забыв, как тело корчилось в огне!

С а д з а 6 ы т ы х н о с п о м п и а и и ii Н он н а М ордю кова к юбилейной телепередаче Я, глядя на тебя, молюсь, От восхищенья вою, плачу.

И до, и после передачи И удивляюсь, и «дывлюсь».

Ты Красота, спасающая мир, Твоя душа —венец тайносплетений, Ты лаврами увенчанный кумир, Ты в валенках обыкновенный гений.

Ты —вечно сексуальная пыльца, Ты саженец —наследница природы, И нет иконописнее лица, Чем у тебя, любимица народа.

Да, я люблю тебя давным-давно, Прости, что я на «ты», но так уж получилось, Спасибо, Божья милость, за кино, И за тебя спасибо, Божья милость.

Г р и г о р и й Г о р и н о В а л е н т и н е Г а ф т е...Ну что за странная фамилия! Да и фамилия ли?.. Похоже на аббревиатуру. «ГОСТ... ГАБТ... ГАФТ...» Ломаю голову над приемлемой расшифровкой... ГЛАВНЫЙ АКТЕР ФАН­ ТАСМАГОРИЧЕСКОГО ТЕАТРА... ГНЕВНЫЙ АВТОР ФИЛОСОФСКИХ ТИРАД... Нет, не то. Листаю словари.

В русском словаре Даля слова «гафт» нет. Есть —«гафтоп- сель», то есть «парус над гафелем»... «Гафель» —«полурей над мачтой»... Что такое «полурей» —не знаю. «Полуев­ рей» —понятно, «полурей» —нет. Смотрю «Еврейскую энциклопедию». «Гафтара» —глава из Книги Пророков, читается по субботам и праздникам.

Близко, но не то...

По-немецки «хафт» —«арест», по-английски «гифт» — «подарок»... Опять не то. Не «арест» он никакой и уж не «подарок» точно.

Беру медицинский справочник. Какое-то слово по- латыни, похожее на сочетание «гафт», и пояснение:

«ОСОБОЕ СОСТОЯНИЕ НЕРВНО-ПСИХИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ»...

Ну конечно! И как я мог сразу не догадаться? «Гафт» — не фамилия, а диагноз!

Са д з а быт ых в ос помина ний Особое состояние организма, когда нервы обнажены и гонят через себя кровь, слова, мысли...

Я лично болен Гафтом еще с юности. Когда увидел его в спектаклях у Эфроса. Потом в «Сатире». Потом опять у Эфроса. Потом в «Современнике»... Потом он меня уже преследовал всюду. Когда я вижу его на сцене, у меня на­ чинает стучать сердце, слезятся глаза, мурашки бегут по коже. От общения с ним кружится голова, всякий разго­ вор —шаг в безумие...

—Валя, как прошел вчерашний спектакль?

—Гениально, старик! Гениально! Первый акт я вообще сыграл на пределе возможного. Многие даже ушли в ант­ ракте, думали —конец! Но второй я сыграл еще лучше...

—При полупустом зале?

—Да нет, старик... Зал заполнился... Народ со сцены полез в зал, чтобы посмотреть... Спектакль я практически один заканчивал!..

...И сразу, без паузы:

—Но вообще-то, старик, честно: я стал плохо играть.

Растренирован. Не с кем же у нас работать... и пьеска эта, конечно, фельетон. Там нет глубины! Старик, напиши для меня. Я хочу играть в твоей пьесе.

—Валя, но вчера была тоже моя пьеса.

—Нуда... Я и говорю. Пьеса гениальная! Мы играем не то. И я стал плохо играть. Вот в кино сейчас сыграл здоро­ во. По-моему, гениально. Видел мой последний фильм?

—Видел.

—Плохо я там играю... Потому что сценарий —дерьмо.

Не твой случайно?

-Н е т.

—Вот поэтому и дерьмо. А пьеса твоя гениальная. И та, что вчера играл... Ты только напиши ее, старик. Я сыграю.

Я смогу.

Тут он прав. Он сможет, сможет свести с ума и сделать счастливым.

Я готов писать для него. Я болен Гафтом неизлечимо...

В а л е н т и н Г а ф т о Г р и г о р и и Г о р и н е Умение любить людей Думал ли я когда-нибудь, что мне придется писать воспо­ минания о Грише...

Впервые я его увидел в 1959 году. Мы ухаживали вместе за девушками из одной компании, манекенщицами Мос­ ковского дома моделей. В то время демонстрации одежды проходили вроде концертов. Показы моделей перемежа­ лись выступлениями, разными концертными номерами.

И вот на одном из таких показов я увидел Гришу. Он тогда еще учился в медицинском, но уже писал и в тот вечер выступал в программе. Помню этот зал и кудрявого Гришу, который вышел на сцену и читал что-то смешное.

Я обратил на него внимание, потому что знал: он ухажива­ ет за подругой моей девушки Алены. Тогда он меня интере­ совал только с этой точки зрения. В ту пору мода уже была в моде: манекенщицы выезжали за границу, участвовали в показах, а мы и представить себе еще не могли, что это такое. Впоследствии Алена стала моей женой, с которой я прожил десять лет. А Гришин роман, вероятно, угас.

И спустя несколько лет он влюбился в очаровательную Любу, с которой они прекрасно прожили много лет, до самого его ухода.

9 Са д з а быт ых в ос помина й и и Разумеется, я очень хорошо знал Любу Горину: она работала на «Мосфильме» и была редактором некоторых картин, в которых я снимался. У них был замечательный дом, хлебосольный, красивый, уютный, прекрасная атмос­ фера. Казалось, он даже светился по-особому. Для Гриши, видимо, эта атмосфера была крайне важна, вспоминаю его эпопею с их первым домом на Тверской, в котором, после того как в нем открыли ночной клуб, стало невозможно жить. Тогда он в одиночку пытался противостоять тем, кто начал захватывать центр Москвы. Мне так и помнится:

Гриша с трубкой, тактичная, молчаливая Люба, которую он очень любил, симпатичнейший, обожаемый ими пес Патрик. У них всегда было хорошо, и не хотелось оттуда уходить.

Я не могу сказать, что мы с Гришей были друзьями. Но нас соединяла с ним какая-то близость. Он доверял мне, а я ему —до вещей совершенно интимных, о которых я не имею права говорить. Мне всегда с ним было очень хоро­ шо, просто замечательно. Он был понимающим, мягким, никогда не подавлял собеседника.

Дважды я снимался в картинах по его сценариям:

«О бедном гусаре замолвите слово» Эльдара Рязанова и детективе «Шерли Холмс» Алексея Симонова. Вторая картина снималась в Вильнюсе, и Гриша туда приезжал.

Там было много совместных обедов и ужинов, прогулок, разных разговоров. Говорили о жизни, а в это понятие входили и женщины, и театр, и наши товарищи, артис­ ты и режиссеры. О чем только мы не говорили. Стояла поздняя осень, кругом лежали красивые желтые листья.

И я никогда не забуду, как мы шли к месту съемок, и я по дороге читал ему какие-то свои эпиграммы (тогда я еще этим занимался), и как он на них реагировал. Почему-то ему понравилась эта: «На небо взлетел писатель, звездный час его настал, легок, пуст, парит в халате, все, должно быть, рассказал».

Ва ле нт ин Г а ф т Горина некоторые числили писателем-сатириком. Но я не могу с этим согласиться и отнести его к означенно­ му цеху. Горин —это совершенно особое явление. Наши современные сатирики в большинстве своем мелки, они сорок восьмые или сотые доли от Зощенко, например.

Но Зощенко был первым, и он писал о простых людях, за которыми мы узнавали и себя, и среду, в которой живем, и все то, что произошло после революции. В этих малень­ ких людях отражались метаморфозы строя и личности:

возомнивший о себе «гегемон», зависимая, раздавленная страхом интеллигенция. Там есть все: от смешного до тра- гифарсового. У нынешних же «мелких обломков» дальше пересказа того, что говорил милиционер или бухгалтер, дело не идет. Их не то что читать, даже слушать невоз­ можно. А оттого, что таланта мало, они в последнее время совсем распустились, поэтому в ход идет и пошлятина, и безвкусица, и матерщина. Это вовсе не интересно обидно;

что они выступают и даже имеют успех, поскольку сатири­ ков у нас немного. Получается, они имеют право на все, прививая людям жуткие вкусы, —так теперь празднуется свобода. Но свободно и микробы гриппа летают —им же мы не аплодируем. Мне как раз наши сатирики напомина­ ют вирус, который заражает и косит людей, лишенных, увы, культурного иммунитета. Поэтому я и считаю, что Григорий Горин к ним никакого отношения не имеет.

Разве можно сказать про Чехова —писатель-сатирик? Это было бы ужасно. Их юмор и ирония совершенно другой пробы и природы, если говорить о сути, о первооснове их творчества.

Даже когда отмечались юбилеи, дни рождения и Го­ рин выходил на сцену с поздравлением, то в тот момент все забывали о том, кому оно предназначено, и слушали, что скажет Гриша, потому что произведение, с которым он выступал, получалось самоценным, и это всегда был его триумф. Откуда он только это черпал —источник Са д з а быт ых в ос помина ний непонятен, но подмечал все удивительно остроумно, неожиданно, высококлассно, без лишних слов. Это было очень крупно и очень просто. Он вызывал просто ломо­ вое восхищение. Я помню дни рождения Аркадия Хайта, Игоря Кваши, многие другие, когда он потрясающе по­ здравлял. И Федора Чеханкова, одним из последних по времени. Я вышел на сцену и сказал, что после Гриши не могу ничего говорить.

На мой юбилей он написал замечательный рассказ «Гафт». Со стороны ведь очень трудно узнавать свое изображение. Сам себя ты видишь не так, тебе кажется, что ты другой. Но даже внутренне я понимаю, как он абсолютно точно и документально про меня написал.

Нисколько не обидно и вместе с тем глубоко. Я, кстати, потом заинтересовался происхождением своей фамилии.

Познакомился с одним историком-археологом, который нашел, чем занимались мои предки. Они были выходцы из Германии, поселившиеся на Украине. И действительно, мой прадед арендовал часть земли под Полтавой, имел сахарный завод. Я слышал об этом от родителей, но пос­ кольку в то время даже вспоминать опасались, что у тебя в роду имелись капиталисты, то все, что было связано с предками, отрезалось, забывалось, оставалось в той эпохе при царе Горохе.

Гриша не только рассказ, но и пьесу написал для меня —«Кин IV». Когда он пришел в театр нам ее читать, то сказал, что фотография Гафта стояла перед ним и он писал. Мы ее начали репетировать, но потом не полади­ ли с Игорем Квашой, который был режиссером. Сейчас не стоит вдаваться в подробности этой истории, но тогда я один выступил на собрании и сказал, что пьеса мне не нравится. Что-то мне тогда показалось, не знаю...

Я Игоря очень люблю, он мой друг, и меня с ним связы­ вает вся жизнь. Считаю, что он замечательно поставил пьесу «Кот домашний средней пушистости», которую У За л е и т и и Г а ф т Горин написал для нас по повести Войновича. Но тогда у нас не сложилось. А «Кина IV» потом с успехом сыграли в другом театре. И слава богу, что он появился. И если я Гришу хоть капельку вдохновил на это, то значит, какая-то польза была и от меня. Гриша мягкий и умный человек, он мне это простил: история с «Кином» ничуть не повлияла на наши отношения. В последнее время, когда мы с ним говорили, он обещал для меня еще что- то написать.

А главную роль в «Коте домашнем средней пушистос­ ти» сначала должен был играть другой артист. Но мне этот материал тоже очень понравился. И потом, вероятно, Горин и Войнович уговорили Квашу, чтобы играл я. Так и случилось. И я им за это очень благодарен. Спектакль идет в «Современнике» уже десять лет, и самое интересное, что он не устаревает. Он вроде из того времени, но и сейчас абсолютно современен. И в этом «виновата» не только не­ значительность качества перемен, а и то, что в нем точно найдена природа вечных вещей. Он, можно сказать, про­ должает «линию кроя» гоголевской «Шинели». И если мы все оттуда вышли, то Гриша Горин —прежде всего. Можно только представить, какой огромный успех был десять лет назад, на премьере «Кота». Помню, в Москву тогда приехал Артур Миллер, американский драматург, классик.

Он был на премьере и после сказал нам: «Действительно изменились времена, если вы играете такие спектакли».

Он до сих пор аншлаговый, мы играем его редко, раз в месяц, но на него никогда нет лишних билетов. А теперь мы его решили оставить в репертуаре именно в память о Григории Горине.

Я, кстати, Грише тоже писал. Эпиграмму, которая ему ужасно не нравилась. «Пишите, ваш талант бесспорен, а юмор, эрудиция —пусть вас не беспокоят, Горин, у вас всег­ да есть дикция», —любя сказал я ему. Но когда ее однажды читал на публике, то увидел, что Гриша как-то хмурится.

С а д з а быт ых в ос помина ний Интересно, что потом, когда он вел клуб «Белый попугай», другие передачи, я никогда не обращал внимания на его дикцию, это звучало очень симпатично: и его «ш» далекое, и «с» нетвердое. И если бы их не было, то это надо было бы придумать.

И еще одна эпиграмма у меня появилась благодаря Грише: «Как столб относится к собакам, так отношусь я к критикам-писакам». Это его идея, которую я где-то за столом от него услышал, и мне она так понравилась, что я взял и зарифмовал ее.

Когда Гриша ушел из жизни, я подумал вот о чем.

Говорю об этом не потому, что сейчас должен обяза­ тельно писать только хорошее. Горин, мне кажется, был последним при нашем поколении человеком, именно из тех больших писателей, занимавшихся не устным словом, которым, например, неоспоримо прекрасно владеет Ж ванецкий, а языком, литературой, высоким классом словесности. Я не собираюсь их сравнивать, они абсолютно разные. Ж ванецкий гениален в своем, он чувствует то место, где «болит», точно находит его и говорит: «Вот тут!» А уж когда обнаружит, то ему доста­ точно пролететь и иголкой ткнуть, чтобы выразить это, нас уколоть, и мы будем хохотать, потому что о том, что разглядел в нас, он сказал раньше всех. Вот как ищейка, которая находит спрятанный наркотик там, где люди не могут ничего отыскать.

А Горин —он писатель. Наверное, и он мог бы зани­ маться устным, эстрадным словом, как Аркадий Арканов, его друг, с которым он начинал. Но его туда не тянуло, не увлекало только забавное. У Горина другая природа, он занимался повествованием. Это гораздо тоньше, изобре­ тательнее, там больше вложено труда, разума, ощущения времени, сердца, мудрости. Его интересовало, какая была погода, какой был ветер, какие были глаза. Интересова­ ло, откуда человек пришел и зачем, что он почувствовал, Ва ле нт ин Г а ф т как у него екнуло сердце, как он дыхнул, как заплакал и из-за чего. Это проблема человека, которой занимался Чехов, другие наши великие писатели. Ею же занимался и Гриша, а больше этим пока никто, наверное, сейчас так не владеет.

Что касается его драматургии, то она вся трагико­ мична. Дальше все зависит от того, кто ставит и кто играет. Там есть возможности для мощного поворота в сторону драматизма, одиночества, безысходности, счастья, неудачи, боли, освобождения, радости. Гриша брал классику, работал с известными сюжетами, потому что в них есть вечные вещи, которые прекрасны имен­ но тем, что содержат жизненно важные категории от основания до их вершины, от падения до взлета. Он облегчал и сокращал им путь к зрителю, рассказывая об этом таким языком, когда то, что было давно, стано­ вится очень близким и современным. И низкий поклон ему за то, что он этим занимался. Я не знаю другого такого, как он.

У меня с Гришей был однажды случай незабываемый, и вышел он, кстати, с рассказом «Случай на фабрике № б». Он попросил меня записать этот рассказ на плас­ тинку вместе с Андреем Мироновым. Я пришел на запись не в том настроении и записал отвратительно. К тому же читать с листа я не могу —не понимаю ничего. Я так разо­ злился на себя, что решил поработать и выучить рассказ наизусть. Работал над ним около года. И вот наступил момент, когда Гриша пригласил меня на свой творчес­ кий вечер. И я прочитал. Успех был, поверьте, большой.

Гриша сказал, что подобного исполнения он не слышал.

И как мне потом передавали, на своих вечерах говорил:

«Ну, этот рассказ читает лучше всех Гафт». А я уже думал, что я вообще не чтец. Потом еще несколько раз исполнял при нем это произведение. К сожалению, оно не запи­ сано. Но «Случай на фабрике № 6» —единственное, что С а д з а б ыт ых в ос помина нии я когда-либо читал с эстрады, и единственный рассказ, который за всю свою жизнь запомнил наизусть. Считаю, что это такой высоты произведение —шедевр на все времена. В нем рассказана история маленького человека, который не умел ругаться, не умел приспособиться к тем, с кем жил и работал. И умер оттого, что его не понима­ ли. Он не только не умел тем языком разговаривать, а и думать так не мог. Это был остаток прекрасного, которое умирает от собственной чистоты, от собственной наив­ ности. Есть такие люди или нет таких людей —но то, что написал Горин, замечательно. Этому веришь, без этого нельзя жить.

Гриша всегда приходил на все мои премьеры. И ког­ да я его видел, то думал: «Сейчас, наверное, какой-то комплимент сделает». Мне нравилось с ним беседовать, потому что он говорил не просто хорошее, а то, что меня вдохновляло. И я иначе, чем с другими, с ним разговаривал, по-другому был свободен. Его присутс­ твие помогало мне быть интересным в разговоре, быть может, и для себя тоже. С ним было легко, я видел, ка­ кими глазами он смотрел. С другим человеком иногда закрываешься, а с Гришей —наоборот, потому что он умел замечательно слушать и заведомо к тебе хорошо относился.

И в то же время Горин не какой-то там кабинетный сочинитель, все время твердящий о литературе и театре, и лишь о них с ним и можно поговорить. Гриша был муж­ чиной! Прекрасно пил, ел, курил трубку, очень красиво одевался, носил качественные дорогие костюмы, свитера, ботинки, менял машины. Он был мен —вот кто. Широкий человек, который не забивал голову мелочами, нормально и естественно относился к окружающим вещам. Никог­ да я с ним не общался только как с писателем. Потому что Гриша воспринимался прежде всего как сильный, спортивный, шикарный мужик с прекрасным торсом, 4 К р асн ы е ф о н а р и Ва ле нт ин Га фт замечательной шеей. Он хорошел год от года, становился по-настоящему красивым. Будто его мастерство слилось с ним и одно способствовало другому. У себя в кабинете он сидел и что-то придумывал, занимался своим делом, там-то уж точно он был только писателем, но вне этих стен это абсолютно не мешало ему быть любым.

Он был достаточно принципиален и не всегда лас­ кал слух. После последнего спектакля, где мы играли, он сказал: «Да, вы хорошо работаете, но это рядовой, обычный спектакль, это уже все известно». Не говорил:

«Ах, вы удивили! Это потрясающе, браво!» —как, бывает, восклицают около гримуборных. Не выдумывал ничего, не говорил праздно. Но приходил. Он очень любил театр, ходил на премьеры, на концерты. Он умел любить людей, умел ценить их и делал это очень соразмерно тому, что они собой представляли.

Последний раз я его видел на похоронах Олега Ефре­ мова. Сидел в бельэтаже во МХАТе, смотрел на гроб с Оле­ гом, на людей, и мне было ужасно грустно. Потом я нашел глазами Гришу в партере и подумал про себя: «Господи, как хорошо, что он здесь». Почему-то я на него очень долго смотрел, взгляд сам остановился. А спустя две недели его не стало. Отсутствие Горина для меня невероятно ощути­ мо. Я все время вижу пустоту на его месте.

Теперь мы будем ее заполнять, насколько это воз­ можно, собой —играя в его спектаклях, рассказывая и вспоминая о нем.

К А П Л Я Д О Ж Д Я К ап ля дож дя К земле стремится капелька дождя, Последнюю поставить в жизни точку...

И не спасут ее ни лысина Вождя, Ни клейкие весенние листочки.

Ударится о серый тротуар, Растопчут ее след в одно мгновенье, И отлетит душа, как легкий пар, Забыв навек земное притяженье.

В а л е н т и и Г а ф т Е лка Ходили по лесу, о жизни трубили И елку-царицу под корень срубили, Потом ее вставили в крест, будто в трон, Устроили пышные дни похорон.

Но не было стона и не было слез, Снегурочка пела, гундел Дед Мороз, И, за руки взявшись, веселые лица С утра начинали под елкой кружиться.

Ах, если бы видели грустные пни, Какие бывают счастливые дни!

Но смолкло веселье, умолкнул оркестр, Для следущей елочки спрятали крест.

Ходили по лесу, о жизни трубили...

К а н л я д о ж д я Зи м а Были лыжи, была лажа, Было очень много лжи, Я тогда женился даже, Был я в раже, хоть вяжи.

И к чертям в корявый танец Закружил Бабу-Ягу!

Кровью пал на снег румянец В заколдованном кругу.

Ва л е н т и н Г а фт Д ерево О дерево, свидетель молчаливый Природы перемен и тайн, что не познать.

Сегодня день холодный и дождливый, Я в дом вошел, а ты должно стоять И мокнуть под дождем, скрипеть и гнуться, Но до конца стоять где суждено...

Но отчего твои так ветки бьются, Стучат в мое закрытое окно?

К а н л я дождя Д зи н тари Сил драгоценных снова набираюсь, Тебя касаясь, желтенький песок...

До моря два шага, иду, купаюсь И слитком золотым ложусь у Ваших ног.

Ва л е и т и н Г а фт П л яж Застыли, как в молитве, Лежим без колебаний, Как будто после битвы, Как будто перед баней.

Головки, как на плаху, Мы положили рядом, Она —бела как сахар, Я —кофе с шоколадом.

Ка пля дождя Море. Н а п л яж е Между досок на причале Я смотрю на море в щель — Где-то там морские дали, Где-то там морская мель.

Что-то море взволновалось, Изменило даже цвет.

Долго ли мне ждать осталось, На мели я или нет?

Ва л е н т и н Г а фт Б р а Ты при свете спать хотела, Наше маленькое бра, Освещая твое тело, Ночь горело до утра.

Но под утро —в чем тут дело?

Наше бра перегорело.

Ты куда-то вдаль глядела, Похудела, побледнела.

Я спросил: «Не заболела?» Ты сказала, что здорова.

Неужели наше бра Нам выбрасывать пора?

Ка пля дождя Т рельяж Я расстроен —я расстроен, В профиль —нос длинней, чем думал, И анфас —я лопоухий, Что красив я —только слухи.

Влево я смотрю —вы вправо, Вправо —вы наоборот.

Сам себя беру в облаву, Ах, какой противный рот.

Ну, ребята, кто тут лишний?

Ведь не все вы —пустота?

И костюмчик —никудышный, И рубашечка —не та.

Кто из вас ненастоящий?

Кто здесь я, а кто мираж?

Хоть всю жизнь глаза таращи, Не ответит вам трельяж.

И берут меня сомненья, Лезет же такая блажь, Может быть, я —отраженье Тех, кто спрятан за трельяж?

Ва ле нт ин Г а ф т А нтресоли Мы не проходили в школе, Что такое антресоли.

Что-то близкое к фасоли И соленое притом.

Оказалось —антресоли, Когда жить не хочешь боле, Когда корчишься от боли И прихлопнут... потолком.

1 1 О К а и л я дождя Олег Т абаков к 60-летию Худющий, с острым кадыком, В солдаты признанный негодным, Он мыл тарелки языком, Поскольку был всегда голодным.

Теперь он важен и плечист И с сединою благородной, Но как великий шут, —артист Оближет снова что угодно.

И вновь, уже в который раз, Как клоун перекувырнется, Чтоб не узнал никто из нас, Где плачет он, а где смеется.

Всегда над этим пареньком Висела аура таланта.

Он был цыпленком-табаком, Но сексуальным слыл гигантом.

Он августовский, он из Львов, В нем самых разных качеств сговор.

1 1 Ва л е нт ин Га фт Он сборник басен, он Крылов, Одновременно —Кот и Повар.

Все от Олега можно ждать:

Любых проказ, любых проделок, Он будет щи еще хлебать Из неопознанных тарелок.

1 Ка пля дождя И горю К ваш е Ты, Игорь, в театре «Современник» Играешь с первого же дня.

Нельзя сказать, что ты —изменник, Нельзя сказать, что ради денег Ты стал ведущим «Жди меня».

Но слух прошел среди коллег:

Он —и Артист, и Человек.

И этим надо дорожить.

Твой труд воистину полезен.

Артистом можешь ты не быть, Но гражданином —будь любезен.

И г о р ь К в а ш а о В а л е н т и н е Г а ф т е С Валентином Гафтом, с Валей, я знаком очень давно, и познакомились мы с ним довольно смешным образом. Это произошло в Школе-студии МХАТ, где в те времена был такой порядок, что студенты младших курсов помогали работе приемной комиссии, вели записи, составляли списки, приглашали абитуриентов на экзамены.

Я был одним из секретарей этой приемной комиссии, когда среди абитуриентов появился смешной парень, очень высокий, худой, с короткой стрижкой, в красной рубашке и пиджаке как будто не с его плеча и с золотой фиксой во рту —как тогда говорили, фиксатый. И было непонятно, то ли он полублатной, то ли просто стесня­ ется, но мне показалось, что он очень талантливый и что он должен поступить. Поэтому я очень за него болел, все время выбегал в коридор, как-то его подбадривал между турами, а он жутко трясся и очень стеснялся.

Мне так хотелось как-то ему помочь, что я подходил к членам комиссии, среди которых были Массальский, Карев, подлезал к другим знакомым педагогам, пытался им говорить, что вот этому парню поставьте оценку повы 1 Ка пля до ж д я ше, его бы надо взять. Или узнавал, как у него идут дела, чтобы ему сказать, что все в порядке, что он проходит в следующий тур. Вот такое было наше первое знакомство.

Потом какое-то время мы учились вместе в студии МХАТ.

А студия тогда была как бы вроде небольшим элитным учебным заведением. В нем было всего четыре актерских курса по 18, 20, 25 человек и еще постановщики. И все.

Больше студентов не было, и мы все обучались на одном этаже и постоянно общались.

После окончания студии наши пути разошлись. Я сна­ чала работал в труппе МХАТа. В то время вместе с другими артистами разных театров во главе с Олегом Николаеви­ чем Ефремовым мы, репетируя по ночам, делали «Совре­ менник», где я с тех пор и работаю.

Но, видимо, Валя помнил меня или какая-то внутрен­ няя связь сохранилась —не знаю, чем это еще объяснить, но он всегда звонил мне, когда хотел попасть на спектакль «Современника». К нам было очень трудно попасть, биле­ тов не было. А он очень любил наш театр, и я устраивал какие-то пропуска, контрамарки...

Вообще-то Гафта можно было тогда назвать чемпионом по смене театров. Он перебрал почти все театры Москвы:

театр Гончарова на Спартаковской, театр Ленинского комсомола, театр Сатиры, театр на Малой Бронной и ка­ кие-то еще, причем некоторые по нескольку раз. Уходил, приходил, менял театры.

На Малую Бронную он перешел из Ленкома вместе с А. Эфросом. Гафт очень любит его как режиссера, относится к нему очень хорошо, с большим пиететом, и считает, что тот очень много ему дал. Но так получилось, что ушел и от него.

Вначале была какая-то, я думаю, и неуверенность в себе, и во-вторых, характер, конечно. От этой неуве­ ренности он иногда совершал какие-то фантастические поступки, он мог взять и уехать с гастролей, с премьеры почти, и его выгоняли за это из театра. Иногда он мог 1 1 Ва л е н т ин Га фт просто прийти и сказать, что больше работать не будет.

В театре им. Моссовета, по-моему, он был три раза, а как-то работал один день. Потом ему это не понравилось, он все равно ушел. Конечно, это характер. Характер неуемный, все время находящийся в поиске нового, поиске своего пути, поиске сердцевины профессии —и все время не­ удовлетворенный.

Но вот в 69-м году Олег Николаевич Ефремов пригласил Гафта в наш театр. В это время он работал в театре Сатиры, куда пришел и сыграл графа Альмавиву в «Фигаро». Он играл премьеру, и играл очень хорошо. Ширвиндт пришел на эту роль позже. Олег Николаевич его посмотрел и при­ гласил к нам. И с тех пор Валя прекратил менять театры. Не знаю, что будет дальше, но театры он менять перестал.

Главное в нем, как мне кажется, —это неудовлетворен­ ность, неудовлетворенность тем, что сейчас делается вокруг, тем, что делается в театре, тем, что делает он сам. Все время идет какой-то поиск, который предопределяет его в дви­ жении вперед. Потому что он все время чего-то хочет, еще чего-то большего, чем то, что уже было. И это прекрасно.

Гафт —очень серьезный человек. Опираясь на впечат­ ления от его эпиграмм, некоторые могут подумать, что он легкий, юморист, но это совсем не так. Как каждый очень талантливый человек, он очень неоднозначен, иногда до парадокса. Он может сказать «да» и «нет», не ставя между ними разрыва, —они могут у него идти подряд. Проодноито же он может сказать «да» и «нет». Я думаю, у него это бывает потому, что главное в нем —это личность. Потому он так, на­ верное, и прозвучал и прозвучит еще, и надеюсь, может быть, еще сильнее, чем это было. Мне кажется, что в искусстве сейчас время личностей. Сейчас недостаточно иметь талант, очень хорошие профессиональные качества, темперамент, обаяние, —должна проглядывать личность. Под этим долж­ ны быть свои собственные мысли, своя собственная боль.

Наверное, это всегда было в искусстве, но чем дальше, тем, 1 1 Ка п л я д о жд я мне кажется, это становится важнее. Вообще в искусстве, и в актерском в частности. Валя как раз из тех людей, у которых всегда есть что сказать. Он очень серьезно работает. Над чем бы то ни было, даже над самым пустяком.

Он, конечно, сложный человек. И в этом и есть его сила —в его сложности. Этим он прекрасен —своей слож­ ностью.

Он как талантливый человек, как человек, у которого кроме ума очень развита интуиция, очень точно видит и неожиданно вскрывает какие-то вещи, которые, может быть, кому-то видны, а кому-то не видно их вообще. В дру­ гом человеке, в людях, в предметах или в явлении.

Мне кажется, что в эпиграммах, в стихах это его качес­ тво ярко проглядывает. Потому что они всегда построены на неожиданности, на парадоксе, на каком-то совсем, совершенно не приходящем вот так сразу, не лежащем на поверхности сравнении. У него всегда под этим есть некая оригинальность мысли. И потому-то он пишет стихи и эпиграммы. Это не просто так, это тоже как-то выражает его.

О Рыба, чудо эволюции!

Тебя ел М оцарт и Конфуций, Ел, кости сплевывая в блюдо, Так чудо пож ирает чудо!

Ну, как он это вдруг соединил? Чудо природы и чудо человеческого гения. Неожиданность мыслей, неожидан­ ность сравнений. В нем, конечно, это очень сильное и прекрасное качество. И своей неординарностью он очень интересен многим людям, не только на сцене, но и в жизни интересен тем, кто его знает. Неожиданный, иногда стран­ ный, иногда очень резкий, ну всякий. Он очень многопла­ нов в своих проявлениях. Именно это вот, я думаю, видят все, кто сталкивается с Валей даже на короткое время.

1 1 Ва л е нт ин Га фт Вместе с тем он очень пристрастный и увлекающийся человек. У него всегда небезразличное отношение ко все­ му, к людям, к коллегам, что приводит иногда к большим ошибкам в его оценке и суждениях. Валя может сказать сегодня: «Ну, гениально», потом проходит время, и он может сказать: «Да нет, это дерьмо». Это не потому, что он беспринципный, —наоборот, это потому, что у него переменилась точка зрения, потому что он увлекся. Он очень пристрастен, потому что ему очень хотелось, чтобы понравилось. Ему очень хотелось, чтобы это было замеча­ тельно. Но потом он видит: нет, как бы ему ни хотелось, но это не так. У него как будто пелена спадает, и он видит все в истинном свете. Но это никогда не случайно: и для хорошей и для плохой оценки всегда можно найти корни, понять, почему он сказал так. И это не пустая оценка, ни первая, ни вторая. Истоки этого понятны. Да, мне понят­ но, хотя я тоже начинаю издеваться над ним, ржать, и он это принимает нормально. Он сам хохочет тоже, когда укажешь, скажешь ему: Валя, да ты что, ты же сам пять минут назад, вчера сказал это, а сейчас говоришь вот это.

И он начинает тоже хихикать, хохотать, говорит: у... да, да, вот... И не злится на это.

Я не думаю, что хорошо к нему относятся все. Его очень многие любят, но, наверное, многие и не любят.

Потому что он человек резкий, острый, неудобный для благодушного общения. Потому тут могут быть и разные столкновения, и разные отношения. Я думаю, что в театре, во всяком случае в нашем, отношения определяет сцена, то, что актер делает на сцене. А так как Валя замечательный актер, я думаю, это и определяет отношение к нему. Даже те люди, которые его недолюбливают, все равно не могут относиться к нему равнодушно или просто плохо, потому что они видят: то, что он делает на сцене, это безусловно замечательно. У него не просто мастерство, а талант, боль­ шой талант. Это очень многое определяет в театре.

М И З А Н С Ц Е Н А Ж алю зи Свет в окнах комнаты Зизи Мешал мне спать, но жалюзи Я опустил, мои глаза Уже не резала слеза.

У моего плеча, вблизи, Тихонько плакала Зизи, Не знаю только с чем в связи, Ведь опустил я жалюзи.

13 а л о к т н п Г а ф т М онета В забытом кармане монета лежала, Была она мелкой и стоила мало, Но цену монета себе набивала И старый карман про себя презирала.

Однажды забытый карман приоткрылся И пальцами кто-то в монету вцепился, Когда она звякнула в мокреньком блюдце, Ей снова в карман захотелось вернуться.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.