WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

А. Н. ГАЛЯМИЧЕВ, В. Ю. МИХАЙЛИН Государственная власть и традиции воинских мужских союзов в славянском мире (к постановке проблемы) Проблема, которую мы поставили перед собой в качестве темы задуман

ного на перспективу обширного междисциплинарного исследования, есте ственно, чересчур масштабна для того, чтобы хоть сколько нибудь полно ценно раскрыть ее в рамках небольшой статьи. По этой причине нижеследу ющие замечания имеет смысл рассматривать как своего рода пролегомены к будущей работе, как тот культурно антропологический контекст, который в дальнейшем предполагается поверить обширным конкретным материа лом, накопленным к настоящему моменту в интересующей нас области це лым рядом смежных гуманитарных наук: историей, этнологией и этногра фией, культурной антропологией, фольклористикой и т. д.

Место и функции воинских мужских союзов в структуре архаических со обществ привлекают внимание исследователей на протяжении довольно та ки значительного периода времени. Еще в 1902 году Хайнрих Шурц опубли ковал давно уже ставшее классическим исследование «Возрастные классы и мужские союзы» [Schurtz 1902]. Немецкая школа в изучении воинских со юзов доминировала на протяжении всей первой трети ХХ века, уклоняясь в сторону изучения собственно германских исторических реалий. Так, в 1927 году выходит не менее интересная работа Лили Вайзер «Древнегер манские практики юношеских посвящений и мужские союзы» [Weiser 1927].

Примерно с середины века инициативу в этой области перехватывают анг лоязычные исследователи, работающие на самом разнообразном историче ском и этнографическом материале и склонные воспринимать проблему бо лее широко — с точки зрения вписанности мужских союзов в общую систему возрастных классов. В 1953 году выходит монография Адриана Принза «Восточно африканские системы возрастных классов» [Prins 1953], в 1977 м — книга Фрэнка Хендерсона Стьюарда «Основы социальных сис 234 А. Н. Галямичев, В. Ю. Михайлин тем, базирующихся на возрастных группах» [Steward 1977]. В последние де сятилетия в этом направлении весьма плодотворно работает ряд специали стов по кельтской архаике. Достаточно назвать великолепную монографию Йозефа Фалаки Надя «Мудрость изгоя: юношеские подвиги Финна в гэль ской нарративной традиции» [Nagy 1985] и весьма интересную большую статью Кима МакКона «Вервольфы, циклопы, Dberga и Fanna: юношеская делинквентность в древней Ирландии» в зимнем выпуске журнала «Cambridge Medieval Celtic Studies» за 1986 год [McCone 1986]. Внесли свой вклад в изучение архаических воинских союзов и отечественные исследова тели. Достаточно упомянуть в этой связи статью А.И. Иванчика «Воины псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию» [Иванчик 1988]. На собственно славянском материале кругом проблем, так или иначе связанных с воинскими мужскими союзами занимаются болгарский историк Стефан Йорданов («Об организации пограничной охраны в эпоху Первого Болгарского царства» [Йорданов 1995], «Славяне и фисониты в «Диалогах» Псевдо Кесария и феномен ликантропии в славянском обществе времен Ве ликого переселения народов» [Йорданов 1998]), В. Г. Балушок («Инициа ции древних славян» [Балушок 1993], «Инициации древнерусских дружин ников» [Балушок 1995]), Б. В. Горбунов («Традиционные рукопашные состя зания в народной культуре восточных славян XIX — начала XX в.» [Горбунов 1997]) и другие исследователи. Однако, насколько нам известно, на сего дняшний день в том, что касается постановки вопроса о связи в славянском мире традиционных воинских институтов, основанных на мужских союзах, с государственной властью, обобщающих работ не существует.

Вопрос о месте и роли воинских мужских союзов в формировании сис тем государственной власти на территориях расселения славянских наро дов мы оставим на перспективу, ограничившись лишь самыми общими сооб ражениями по этому поводу. Вопрос, который занимает нас прежде всего, касается уже сложившихся государственных образований и тех специфиче ских отношений, которые с завидной регулярностью возникали на перифе рии этих государственных образований между центральной властью и кон тролирующими лиминальную зону сообществами, организация и способ су ществования которых четко соотносимы с организацией и способами суще ствования архаических воинских союзов. Именно в этой области планируе мое исследование претендует на создание прецедента системного аналити ческого рассмотрения заявленной проблемы.

Кроме того, исследование планируется как интердисциплинарное и рас считано на апробацию ряда экспериментальных гипотез, выдвинутых од ним из соавторов и «обкатанных» в ряде работ, тематика которых лежит в области филологии, культурологии, социальной и культурной антрополо гии [Михайлин 1999, 2000, 2001, 2002а, 2002б, 2002в].

Начнем с места и функций воинских мужских союзов в структуре архаи ческих сообществ, под которыми в дальнейшем мы будем понимать сообще ства, более или менее соотносимые с гипотетической «центростремитель ной» моделью. Данная модель, выдвинутая в рамках пространственно маги стического подхода, предполагает наличие трех основных культурных зон:

центральной (собственно «человеческая», «культурная» зона, зона накопле Л ОГОС 4–5( 39) 2003 ния рекреативного и «статусного» потенциала сообщества), промежуточ ной (зона «окультуренной» природы, изначально, видимо, женская пищевая территория, зона земледелия и «ближнего» скотоводства) и периферийной (зона «дикой, но поименованной» природы, мужская пищевая территория, зона войны, охоты и отгонного скотоводства). Каждая из этих зон обладает комплексом пространственно магистических характеристик, связанных с имманентными им человеческими практиками, — то, что можно и должно в «Диком Поле» есть предмет табуистических запретов в зоне поселения.

Существенную роль в пространственно магистическом подходе играет так же и гипотеза о «револьверной» организации человеческой психики в про странстве архаических культур, позволявшей — при отсутствии представле ния о постоянном и неизменном субстрате человеческой личности — «вклю чать и выключать» свойственные той или иной пространственно магисти ческой зоне поведенческие модусы: при переходе границы между зонами че ловек «умирает» в одном качестве и «рождается» в другом. Его идентич ность в данном случае есть идентичность не личностно, но территориально обусловленная, а смена идентичности канонизируется в ритуалах перехода.

Возрастная дифференциация архаических сообществ также четко соотно сится с зонально поведенческой дифференциацией, — что, в частности, имеет самое непосредственное отношение к системе практик, известных как воинские мужские союзы [Михайлин 1999: 230—233].

Еще одна базовая дихотомия, вычлененная в рамках пространственно ма гистического подхода, определяет ведущие доминанты мужского поведения в центральной и периферийной зонах архаических центростремительных культур как, соответственно, «статус» и «судьбу», или, условно говоря, «долю старшего сына» и «долю младшего сына». Помимо экономических, социально политических, военных и т. д. аспектов, эта дихотомия подразумевает еще и противопоставленность способов приобщения к «благу», «счастью», «удаче» и прочим составляющим синкретического понятия, покрываемого иранским термином фарн, которым мы и будем пользоваться в дальнейшем, заранее ого ворив его условный характер применительно к другим эпохам и культурам.

Центральная, «статусная» зона связана с «количественным» преумноже нием родового фарна, с прокреативной магистикой, с культами предков, обеспечивающими сохранность и преуспеяние «домашнего» пространства, воспринимаемого в этой связи как сакральное. Периферийная зона, зона «судьбы», связана, во первых, со статусной неустойчивостью и со стремле нием вернуться в центральную зону за счет повышения — тем или иным спо собом — мужского статуса индивида, а, во вторых, с возможностью «качест венного» преумножения родового фарна через посредство сугубо воинских «героических» практик, включая героическую смерть.

Архаическое сообщество отличается крайней степенью ригидности и стабильности за счет четкой «вписанности» всех возможных потребнос тей, состояний и видов деятельности составляющих его индивидов в жест кую систему пространственно магистических ориентиров. Кризис подобно го сообщества может быть вызван только радикальной сменой семантичес кой «наполненности» одной или нескольких пространственно магистичес ких зон, приводящей к очевидному дисбалансу базисной модели.

236 А. Н. Галямичев, В. Ю. Михайлин Подобная «революция» может быть следствием воздействия нескольких факторов. Во первых, может резко измениться соотношение пищевой при влекательности базовых территорий, скажем, в связи с развитием отгонно го скотоводства, в результате чего окраинная зона, «голодная» во всех физи ологических и статусных смыслах, оказывается в состоянии обеспечить «приписанные» к ней группы населения средствами к существованию и са мореализации. Данная коллизия становится еще более острой в случае с рез ким повышением «технической» мобильности маргинальных групп (мо бильными с точки зрения базовых поведенческих практик они были все гда — в противоположность «статичному и статусному» центру), — мобильно сти, связанной, к примеру, с освоением колеса или верховой езды. Резко воз росшая мобильность фактически лишает «внешнюю», «волчью» зону естест венных внешних границ, и превращает в Дикое Поле весь мир — за исклю чением центральной, «культурной» его части, где продолжает жить и здрав ствовать традиционное сообщество.

Дальнейшие перемены — вопрос времени. С повышением мобильности маргинальных юношеских отрядов, «волчьих стай», неминуемо видоизме няются масштаб и цели набегов на соседние — пусть даже весьма не близ кие — области с целью захвата добычи и повышения воинского статуса уча стников. С повышением же «мотивации» пребывания в маргинальном стату се («вольная» жизнь, «опьянение боем» как норма существования, возмож ность более быстрого достижения высокого социального — и экономическо го — статуса) возрастает притягательность периодического «возвращения» взрослых статусных мужчин в «Дикое Поле», и, следовательно, начинает ме няться базовая система ценностей. Крайней формой развития по этой ли нии является формирование номадических культур, в которых маргиналь но воинский способ существования становится единственно почетной и до стойной матрицей мужского поведения.

Другим источником изменения семантической наполненности и привле кательности маргинальной зоны может стать соседство с другим, более раз витым человеческим сообществом. В этом случае область концентрации фарна так или иначе смещается из собственного «культурного» центра в «чу жой» центр, следствием чего является, во первых, маргинализация собст венных пространственно магистических зон, а, во вторых, варваризация собственной культуры, принимающей, пользуясь термином Н. Н. Крадина, «ксенократический» характер, ориентированный на дистантную эксплуата цию чужого сообщества [Крадин 2002]. Извечная проблема «варваров», свойственная любой ранней империи, являет собой лучший пример именно такого развития событий. До тех пор, пока динамично расширяющаяся им перия рассматривает свои окраинные территориальные приобретения как пищевые территории, находящиеся под ее контролем, но не являющиеся составной частью сакрализованной метрополии (римские провинции вре мен поздней Республики), эти территории служат в качестве своего рода бу ферной зоны, в которой давление изнутри и давление снаружи уравновеше ны общими маргинально воинскими «правилами игры». Но как только мет рополия расширяет себя вплоть до лимеса, ситуация кардинально меняется, и метрополии так или иначе приходится обслуживать варварскую перифе Л ОГОС 4–5( 39) 2003 рию. В этом смысле первотолчок к Великому переселению народов в запад ной части евроазиатского континента дали процессы, происходившие в са мой Римской империи, — за счет разрушения структуры и маргинализации сообществ, образующих все более обширную и быстро «варваризирующую ся» зону вокруг римского лимеса. В этом случае традиционные сезонные «походы за зипунами», обычно являющие собой прерогативу юношеских «волчьих» банд и навечно приписанных в «волчий» статус люмпенизирован ных элементов, быстро превращаются в основной способ существования для значительной части мужского населения — если и не для всего народа це ликом. Да и само содержание подобных практик существенно меняется. По ходы утрачивают жесткую привязанность к сезону, приобретают исходно несвойственный им массовый характер, и целью их является уже не столько повышение мужского статуса участников, сколько «продление судьбы», на ходящее выражение в профессиональном наемничестве и в формировании воински аристократических элит. Последние волны данного процесса про должали накатывать на бывшие имперские земли еще долгие века после то го, как не стало самой Западной Римской империи (впрочем, Византия еще долго сохраняла за собой привычную роль раздражителя и вожделенного средоточия фарна). Северные германцы, славяне, мадьяры, а также спор ные по этническому субстрату военизированные сообщества вроде дунай ских болгар, восточноевропейских варягов и т. д. наперебой спешили при общиться к имперскому фарну.

Третьим, и наиболее радикальным источником смены архаической пара дигмы является военный разгром и изгнание с коренной территории. В по добном случае вынужденная утрата сакрального центра и принудительная маргинализация могут привести к известному «эффекту домино», при кото ром разгромленные на своей исторической прародине племена станови лись бичом божьим для следующих, встреченных по дороге сообществ.

Как бы то ни было, но практически во всех известных нам случаях путь от архаического сообщества к образованию государственных властных структур проходит через формирование воинских элит, традиционной фор мой организации которых являются мужские союзы, — и, следовательно, че рез временную маргинализацию центральной, сакральной культурной зоны, либо же через основание центра будущего государства на новом месте, на вновь захваченной территории, самый пространственно магистический статус которой делает здесь воинскую элиту законной хозяйкой и правооб ладательницей. Этот принцип работает в огромном количестве известных нам исторических ситуаций. Так, та же — с типологической точки зре ния — ситуация возникает, на наш взгляд, и в западноевропейском ареале, в середине — второй половине первого тысячелетия нашей эры, когда пле менные дружины (по преимуществу, германских) народов постепенно пре вращаются в основной класс будущей средневековой Европы, класс военной аристократии, могущество которой основано, в первую очередь, на помест ном землевладении и на ленном праве. В самом деле, грабительские набеги германских дружин на пограничные области Римской империи оставались, по преимуществу, именно грабительскими, «волчьими» набегами до тех пор, пока военные и политические структуры римлян были в состоянии сдержи 238 А. Н. Галямичев, В. Ю. Михайлин вать натиск Великого переселения народов. Но как только главной добычей сделался не скот и не металл, а земля, германская племенная организация претерпевает на новых землях резкое структурное изменение, причем до минирующими оказываются именно законы «стаи». Земля не распределяет ся между родами и не становится общеплеменной собственностью (как пра вило — со всеми известными оговорками и исключениями). Она в конечном счете распределяется по тем же законам, по которым происходит обычный раздел взятой «стаей» добычи. Более того, с магической точки зрения она остается собственностью всей стаи, а, следовательно, ее вожака, — что и вы ражается в самой структуре ленного права, где право на индивидуальные «зимние квартиры» уравновешивается требованием постоянной боеготов ности и обязательным отбытием определенного (сезонного!) срока в соста ве «стаи». «Зимние квартиры» теперь отделены от традиционного культур ного центра, они вынесены в само «Дикое Поле», и способ существования военной аристократии — даже в мирное время — становится совершенно иным. Формально сохранная «периодичность» стайной фазы и фазы «дома и храма» по сути модифицируется, ибо весь жизненный уклад будущего ев ропейского рыцарства строится отныне на совершенно «волчьих» основа ниях. Война становится если не единственным, то уж во всяком случае ос новным занятием дворянина — и единственным «достойным» его занятием.

Агрессивность поведения становится культурной нормой и утверждается в категориях «дворянской чести». Система воспитания подрастающего по коления сохраняет ряд инициационных этапов, с той разницей, что смысл инициации претерпевает существенные изменения. Она больше не есть путь к изобильному, мирному и прокреативному «центру». Она — переход от «щенячьей» стадии (паж, кнехт, оруженосец) к стадии полного воинского воплощения, и акколада есть посвящение в профессиональные «волки».

Впрочем, при организации государственных (и даже псевдогосударствен ных, как в случае с кочевыми империями) структур, воинские элиты сталки ваются с проблемой легитимации собственного статуса и сакрализации цен тра вновь образованного государства — особенно в тех случаях, когда подоб ный центр не совпадает с «исходным», архаическим. Отсюда особая обеспо коенность законностью и «святостью» генеалогий правящих династий (ср.

готские Амалы и Балты, кабардинские Куденеты, хуннские Люанди и т. д.), само происхождение которых практически обязательно вписывается в ло гику сакрального мифа и жестко связывается с особым, присущим именно этому роду «царским фарном» (тюркское кут, монгольское хууд и т. д.). Фор мирование сакрального центра при сохранении воински аристократичес кой модели организации государства требует «совместимости несовмести мого» — а именно, взаимопроникновения двух противоположных культур ных модусов, одного, основанного на «статусе», и другого, основанного на «судьбе». Отработка взаимодействия двух этих модусов зачастую приводит к возникновению сложно организованных «куртуазных» культур, основан ных на одновременном — игровом — использовании различных по проис хождению культурных кодов.

Еще одна проблема, с которой сталкивается государство, управляемое во инскими элитами, это неизбежность экспансии и, как вероятное следствие, Л ОГОС 4–5( 39) 2003 расширение территории. Помимо чисто военных и экономических про блем, данное обстоятельство создает еще и проблему «дробности элит».

С расширением территории, во первых, неизбежно формируются локаль ные воинские элиты, связь которых с конкретной «маркой» со временем становится сильнее связи с центром (позднеримские дуксы и цезари;

марк графы при поздних Каролингах — и общеевропейская тенденция к феодаль ной раздробленности);

во вторых, столь же неизбежно образуется «новый лимес», т.е. зона, продуцирующая «традиционные», «архаичные» по сравне нию с «окультуренными» правящими элитами воинские сообщества.

При возникновении любого системного кризиса и, в первую очередь, кри зиса доверия к правящей элите (т.е. при утрате ей магической санкции на общегосударственный фарн), именно региональные элиты и лиминальные воинские сообщества становятся главными претендентами на участие в рес труктуризации власти.

В этой связи особый интерес приобретает проблема, выдвинутая нами в качестве темы будущего исследования. Славяне, как уже было сказано, доста точно поздно по сравнению с другими соседними индоевропейскими (и не только индоевропейскими) народами, вступили в пору кризиса традицион ных архаических сообществ — а потому их воинские элиты вышли на европей скую политическую арену в несколько более архаическом, по сравнению, ска жем, с западноевропейскими аналогами, виде. Кроме того, общая «погранич ность» славянских земель в европейском ареале способствовала, во первых, регулярному влиянию еще более ригидных воинских культур, вроде тюрко монгольских, а, во вторых, не менее регулярной регенерации в маргиналь ных зонах, а также при распаде центральных государственных структур, воин ских сообществ, основанных на вполне архаичных моделях. Причем в послед нем случае речь прежде всего идет именно о самоорганизации славянских со обществ в условиях маргинализации культурного пространства.

Так, европейский кризис второй половины XIV века, связанный в том числе с ослаблением сакрального центра (двое, затем трое пап) и с возрож дением хилиастических ожиданий, породил на славянской окраине католи ческой Европы (куда Карл IV Люксембург недавно перенес столицу Священ ной Римской Империи)1 гуситское движение. Гуситский кризис начался как религиозно политическое движение, но стоило только ситуации выйти из под контроля государственной власти, и славянский Табор буквально в тече ние двух трех лет самоорганизуется по законам классического воинского мужского союза, сохранив религиозно реформаторскую составляющую раз ве что в качестве легитимирующей основы. Уже к середине 1420 х годов Та бор превратился в классический центр варварской разбойничьей республи ки, откуда совершались вылазки в области, достаточно далекие от коренных чешских земель, и с целями, ничего общего не имеющими с пропагандой ка Ср. с другими, с завидной регулярностью возникающими практиками по переносу столиц в от кровенно маргинальную зону: так окраинная Пелла становится столицей новой Македонии Филиппа II, окраинная Вена становится столицей Восточной марки, окраинный Бел град — центром Сербского царства, Санкт Петербург нарочно строится в откровенно мар гинальной зоне, знаменуя начало новой эры в российской истории.

240 А. Н. Галямичев, В. Ю. Михайлин ких бы то ни было религиозных догматов. Лидерами непримиримых табо ритов становятся харизматические личности вроде профессионального кондотьера Яна Жижки. Закончились гуситские войны, как известно, пере форматированием воинских элит на местном уровне, что вполне устроило гуситскую шляхту, — после чего она сама помогла добить или выдавить из Че хии остатки бывших «братьев».

Интересно и дальнейшее развитие этого, возникшего в крайней запад ной точке славянского мира, импульса к реанимации архаических воинских сообществ. Уже в 1440 е годы в соседней с Чехией Словакии начинается вос стание «братиков», выстроенное по откровенно таборитской модели и на правляемое профессиональным кондотьером Яном Искрой. После пере форматирования местных элит, верховный гетман венгерского королевст ва, гетман Верхней Крайны и верховный гетман Австрийской земли, граф Шаришский Ян Искра усердно помогает уничтожать и выдавливать в сосед ние украинские земли недобитых «братиков» — среди которых, кстати, с са мого начала было подозрительно много украинцев. Примерно к этому же времени, очевидно, относится и образование «украинского Табора» — Запо рожской Сечи, о роли которой в «ничейном» лиминальном треугольнике между Ржечью Посполитой, Московским царством и Крымским ханством написано вполне достаточно. Впрочем, не лишним будет вспомнить о том, что уже после вхождения Украины в состав России украинское дворянство формируется именно из верхушки маргинального воинского мужского сою за, зафиксированного как таковой в массе источников — как и о массе свя занных с формированием данной маргинальной элиты проблем, многие из которых аукаются российской государственности по сию пору.

Предметом рассмотрения с точки зрения отношений с центральной го сударственной властью станут также такие культурные феномены как чеш ские ходы, австрийские граничары, балканские гайдуки, русские казаки (а также приравненные к ним на тех или иных этапах российской истории народы вроде башкир и калмыков) — а кроме того, ряд особенностей «само организации масс» во время кризиса 1917 — 1920 годов, российских армей ской и воровской субкультур.

Библиография Балушок 1993 — Балушок В. Г. Инициации древних славян — Этнографическое обо зрение, 1993, № 4.

Балушок 1995 — Балушок В. Г. Инициации древнерусских дружинников // Этногра фическое обозрение, № 1, 1995.

Горбунов 1997 — Горбунов Б. В. Традиционные рукопашные состязания в народной культуре восточных славян XIX — начала XX в. Историко этнографическое ис следование. М., 1997.

Иванчик 1988 — Иванчик А. И. Воины псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию — Советская этнография. 1988. № 5.

Йорданов 1995 — Йорданов С. За организацията на граничната охрана в епохата на Първото българско царство. — 1100 години Велики Преслав. 1. Шумен, 1995.

Л ОГОС 4–5( 39) 2003 Йорданов 1998 — Йорданов С. Славяни и фисонити от «Диалози» на Псевдо Кесарий и феноменът на ликантропията в славянското общество от времето на Велико то преселение на народите. — Славистични проучвания. Сборник в чест на XII международен славистичен конгрес. Велико Търново, 1998.

Крадин 2002 — Крадин Н. Н. Империя хунну. 2 е изд. М., 2002.

Михайлин 1999 — Михайлин В. Ю. Избыточность: исходный социокультурный смысл. — Культура, власть, идентичность: новые подходы в социальных науках.

Саратов, 1999.

Михайлин 2000 — Михайлин В. Ю. Русский мат как мужской обсценный код: пробле ма происхождения и эволюция статуса. — НЛО, № 43 (2000/3).

Михайлин 2001 — Михайлин В. Ю. Между волком и собакой: героический дискурс в раннесредневековой и советской культурных традициях. — НЛО, № (2001/1).

Михайлин 2002а — Михайлин В. Ю. Понятие «судьбы» и его текстуальные репрезен тации в контексте архаических и «эпических» культур. — Жанры речи, Вып. 3.

Саратов, 2002.

Михайлин 2002б — Михайлин В. Ю. Бойцы вспоминают минувшие дни: скифский сю жет у Геродота. — TextOnly, № 10, август 2002 () Михайлин 2002 в — Михайлин В. Ю. Золотое лекало судьбы: пектораль из Толстой Мо гилы и проблема интерпретации скифского звериного стиля. — Власть, судьба, интерпретация культурных кодов. Саратов, 2002.

McCone 1986 — McCone, Kim R. «Werewolves, Cyclopes, Dberga and Fanna: Juvenile Delinquency in Early Ireland». — Cambridge Medieval Celtic Studies, 12 (Winter 1986) Nagy 1985 — Nagy, Joseph Falaky. The Wisdom of the Outlaw: The Boyhood Deeds of Finn in Gaelic Narrative Tradition. Berkley. 1985.

Prins 1953 — Prins, Adriaan H. J. East African Age Class Systems. Groningen, 1953.

Schurtz 1902 — Schurtz, Heinrich, Alterklassen und Mnnerbnde. Berlin, 1902.

Steward 1977 — Steward, Frank Henderson, Fundamentals of Age Group Systems. New York, 1977.

Weiser 1927 — Weiser, Lily, Altgermanische Jnglingsweihen und Mnnerbnde. Bhl, 1927.

242 А. Н. Галямичев, В. Ю. Михайлин




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.