WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ВЛАДИСЛАВ СОФРОНОВ АНТОМОНИ Пошли пузыри Очерк истории русского философского постмодернизма «Мы всего лишь мелкие пузыри на огромном пространстве дискурса» М. Рыклин. «Медиум и дискурс».

Беседа с Б. Гройсом1 Дух 90 х (где он бродит?) «Весьма неоднородная по стилю, составленная из статей разного времени, эта кни га является единым целым в гораздо большей степени, чем может показаться при первом приближении. Она представляет своего рода конструкт, который в зависи мости от взгляда то кажется механизмом абсолютно слаженным, самодостаточным и не допускающим никакого вмешательства извне, то, наоборот, полым и подвиж ным, подразумевающим участие кого то еще — слушателя, читателя, критика».

Выше приведен отрывок из одной из газетных рецензий на книгу М. К. Рыклина «Пространства ликования». Эта рецензия обратила на себя мое внимание и я ее процитировал вот почему. В ней выражен «дух эпохи» (поэтому я не привожу фамилию автора) 90 х гг., эпохи, когда гуманитарное исследование, исследование из области гуманитарных наук, мыслилось пре имущественно как набор фрагментов, каждый из которых не выражает це лое и не претендует на полноту, но все вместе, подобно серии набросков к живописному полотну (причем в ситуации принципиального отсутствия самого полотна), дают «образ того что раньше называлось реальностью» или «объектом исследования». Понятно, что такое представление о методе корреспондирует и четко соответствует представлению о «текучести» ре альности (или уже — объекта исследования);

об отсутствии у объекта раз и навсегда данных характеристик;

о методологическом релятивизме — не только допустимом, но и необходимом;

о, в конечном счете, «симулятивно сти» реальности;

об окружающем нас мире как симулякре в себе. В общем, я говорю о том мировоззрении, которое сегодня, уже из первой декады ново го века, можно назвать в целом — постмодернистским (постструктуралист ским) мировоззрением. (Любой, я полагаю, кто писал заявки на научную ра Из книги «Деконструкция и деструкция», с. 226. (Внимание! Цитата вырвана из контекс та! — В. С. А.) Л ОГОС 2 ( 37) 2003 боту или отчеты о ней в 90 х, обязательно стряпал что то вроде — «работа представляет собой ряд казалось бы разрозненных подходов, но ныне, ког да реальность демонстрирует разорванность и фрагментарность…» и т. д. и т. п. Да я сам такое писал. Вот цитата из моего текста 94 го примерно года:

«Представляемая через категорию сети текстовая деятельность освободи лась бы от необходимого упорядочивания себя в соотнесении с центром, будь то социальный институт, тип дискурса, или теоретичность».) Поэтому ниже я попытаюсь говорить не только о нескольких рецензиру емых книгах (их список см. в конце статьи, с. 22. — Прим. ред.), но и о пост структуралистской/постмодернистской парадигме в целом — будем назы вать ее для краткости «постмышлением»;

преимущественно, конечно, в его российском изводе, который мне знаком несравненно лучше, чем ситуация в Америке и Западной Европе.

Деконструкция и ликование Две рецензируемых книги М. К. Рыклина, — одного из ведущих, без всякого сомнения, российских философов, — являются прекрасным и показатель ным образцом постмышления 90 х в России. Обе они демонстративно отка зываются от того, что в классическом мышлении называлось Системой. Рас смотрим это подробнее.

Первая — «Деконструкция и деструкция» — это серия2 бесед интервью, на темы, едва едва объединенные чем то общим. Собственно, ничем не объ единенные, кроме самого жанра — «беседы с философами».

В предисловии М. К. Рыклин пишет, что его задачей было спросить собесед ников о том, «о чем их спрашивают молчаливо» (с. 23). Собственно, и я ждал от книги вопрошания о том, о чем в книгах визави Рыклина не мог прочитать, о ка ких то подробностях и даже мелочах, о которых в философском тексте прочи тать невозможно (блестящий пример подобной беседы — разговоры Дувакина с Бахтиным3). Но «Деконструкция и деструкция» построена по другому. На мой взгляд, книга располагается между двумя типами высказываний.

1. «Уточняющие вопросы» — «правильно ли я понял, что в вашей катего рии вы стремились выразить то то и то то». На эти вопросы философы от вечают со всей тщательностью и серьезностью, но эти ответы все равно ос таются безнадежно избыточными по отношению к их книгам, поскольку са мой формой не очень длительной беседы они обречены на фрагментар ность. То есть с одной стороны вопросы/ответы этого типа слишком «тех ничны» для свободной беседы, с другой стороны, они слишком поверхност ны на фоне мощных концепций, развитых в книгах.

2. «Внешние» вопросы М. К. Рыклина — «речь идет, прежде всего, о “то талитаризме”, советском опыте и Терроре» (с. 23). На эти вопросы тоже да ются старательные и серьезные ответы, но и они остаются безнадежно «слу чайными». — Более менее периферийные проблемы философы в крупных Книга удивительно точно совпадает с границами десятилетия. Первая беседа состоялась в фе врале 1990 года, последняя — в ноябре 2000 го.

Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1996.

32 Владислав Софронов Антомони работах указывают как свои ограничения или перспективы. Встречаясь же с вопросом о соотношении советского опыта с деконструкцией (или шизоа нализом и т. д.) они вынуждены ограничиваться вежливыми замечаниями:

да, это наверняка дико интересно, но мне надо сто раз подумать, прежде чем отвечать на такой неожиданный вопрос.

Проход между этими Сциллой и Харибдой не кажется мне невозможным.

Какого то выхода из замкнутости между поверхностной техничностью и глу бокой чуждостью я и ожидал, когда с нетерпением открывал книгу. Например:

от подобного жанра ждешь вопросов на первый взгляд может быть даже «глу пых», типа того «чай или кофе вы пьете перед работой?». Или: «как родители отнеслись к вашему решению стать философом?». Такие вопросы, при всей их необязательности, с одной стороны касаются самой сути жизни собеседни ка, с другой же — они категорически отсутствуют в философских текстах.

А эта тонкая диалектика близи/дали и дает шанс (но только шанс) выйти на уровень проговаривания того, что вечно остается непроговариваемым.

Кстати, подобного рода вопрошания не означают перевода беседы в ин тервью (эти жанры Рыклин рефлексивно различает как «беседа на равных» и «интервью с мэтром»). Поскольку вопрос типа «приглашал ли Учитель вас к себе на воскресные обеды?» может предваряться или последоваться отве том на этот же вопрос себе.

Есть, конечно, и еще один вариант беседы: когда сказанное не комменти рует и не конвоирует написанное вне ее рамок, а является сотрудничеством и сотворчеством здесь и сейчас. Но этот вариант вообще крайне редкий и почти невозможный по объективным причинам для любого. Да и М.К. Рык лин по всей видимости не ставил перед собой такой задачи.

Впрочем, разговор может быть построен по множеству самых различных моделей и автор вправе выбирать свою модель. Я только хочу сказать, что модель, выбранная в данном случае, мне показалась откровенно неудачной:

она не затрагивает ни существенно важного (вряд ли «Деконструкция и дес трукция» добавляет что то непременно необходимое к корпусу текстов собе седников Рыклина), ни интимно непрогавариваемого (российский фило соф не стремился задавать такие вопросы). И в данном смысле эта книга представляется мне просто разочаровывающей (я отдаю себе отчет во всей субъективности такой оценки).

И все же: во первых, ее удача в том, что с человеком, начинавшим думать по русски в СССР теперь разговаривают в лучших философских домах Европы и Северной Америки;

во вторых, неудача крупной фигуры, каковой является М.К. Рыклин, тоже важна для диагностики и текущего момента и перспектив.

«Пространства ликования» следующая книга. Это ряд по большей части небольших эссе (по большей же части уже публиковавшихся прежде в жур налах и сборниках статей) собранных под одной обложкой4 и объединен ных несколькими сквозными темами: теория тоталитаризма (различие тота Скептик (или циник?) предположил бы, что автор собирает свои газетные экзерсисы просто по тому, что не пишет «серьезных» — «толстых» — исследований, а книги ученому публиковать то надо, вот и выходит сборник перепечатанных газетных вырезок — случай хронически по вторяющийся сегодня у различных авторов. Но нет, такого предположить нельзя. А следует Л ОГОС 2 ( 37) 2003 литаризмов Третьего Рейха и СССР);

советский феномен;

архитектура как выразительница общественных сознания и бессознательного;

анализ текс тов Беньямина, Хайдеггера, Ясперса и еще ряда фигур и множество попут ных тем, всплывающих по ходу дела.

Книга крайне любопытна тем, что внимательному читателю в этом воль но организованном текстовом пространстве постоянно бросаются в глаза высказывания и формулировки, достойные войти в любой цитатник по постмодернизму. Просто приведу некоторые из них (курсив везде мой).

«В борьбе условностей, какими являются социальные системы, не следует прибегать к слишком сильному аргументу ad realitatem;

это… проявление логоцентризма» (с. 10).

«Поэтому исчезновение СССР не могло не вызвать интеллектуальный кризис: исчез ло огромное театрализованное пространство, на которое проецировались самые сме лые упования, самые радикальные формы неприятия буржуазности» (с. 18).

«Мир насилия так же безжалостно дифференцирован, как и любой из логоцентриче ских миров;

он представляет собой продолжение логоцентризма другими средствами, отча янную попытку логоса преодолеть собственную недостаточность» (с. 19).

«Из большей устойчивости одних обществ вовсе не вытекает их привилегированное отношение к реальности (чье принципиальное отличие от вымысла, фикции и т. д.

не должно браться как нечто самоочевидное;

оно нуждается в доказательстве» (с. 24).

«…Излишне повторять, что имя “Сталин” не зависит от человека по имени Сталин, не является его атрибутом: Сталин человек есть лишь один из модусов существования соб ственного имени» (с. 91).

«В конечном счете он [Беньямин] понял материальность языка как первоматериаль ность, далеко выходящую за пределы экономического, психического, художествен ного начала» (с. 156).

«Революцию всегда уже совершил тот, кто дал вещам их изначальные имена;

но не менее важно уметь их, собрав, прочесть» (с. 157).

«Но никто, увы! не прост сам по себе. Простота — одна из литературных конструкций, и прост только тот, кто ей случайным образом соответствует» (с. 158).

«Нескомпроментированная утопия — это неосуществимая утопия, которую логично отождествить с чистой текстуальностью» (с. 176).

«Факты для него [Хайдеггера] — это не то, что было, а то, что он способен помыслить ивы нести в качестве таковых;

остальное — сфера фактичности для других, ему недоступ ная» (с. 218).

предположить, что автор видит смысл именно в таком подходе к исследованию — в серии фрагментов и набросков, едва объединенных подобием сквозной темы. Но это в свою оче редь очень логично для постмодерниста постструктуралиста — если «единой здравосмысло вой реальности не существует» то как возможна подробная и связная, крупная и цельная кни га? Статьи честно приведены без всяких изменений — врезка о Гегелевском анализе архитек туры (от которого отталкивается М.К. Рыклин в своих размышлениях об архитектуре) повто ряется раз пять. Честность в том, что не сделано никакой попытки связать различные эссе в целое, тогда не пришлось бы повторять пять раз одно и то же, но пришлось бы серьезно пе реработать корпус своих текстов. Но ведь воля к цельности отсутствует принципиально и осознанно. Значит это прием, а не слабость.

Хотя вышеупомянутый скептик (или циник?) задумался бы — отсутствие воли к цельному и скрупулезному исследованию является ясным осознанием того, что «классическая книга невозможна»? Или личная слабость автора заставляет видеть окружающее в категориях фрагментарности и отсутствия «здравосмысловой реальности»?

34 Владислав Софронов Антомони «Все упирается в конечном счете в то, признаем мы или нет существование некой об щей системы координат, называемой реальностью. Главные допущения сторонников тоталитарной теории: реальность существует в единственном числе;

она является здра восмысловой;

любое отклонение от нее порождает фикцию, вымысел, ирреальность, которые занимают место реальности незаконно и поэтому упраздняются ей» (с. 22).

Здесь стоит задержаться, потому что, действительно, «все упирается в это». Мысль М.К. Рыклина, насколько я ее понимаю, такова. Теория тота литаризма, объединяющая Третий Рейх и СССР, исходит из того, что объе диняет их именно выпадение из канона западной рациональности. Неваж но, в какую «сторону» произошло выпадение — субстанционально оба режи ма именно в этом своем уходе от традиционной рациональности совпадают.

Возражение Рыклина состоит в следующем: данная теория неверна, по скольку единой реальности, тем более реальности «здравосмысловой» вооб ще не существует (парафраз Лакана). Не просто у Третьего Рейха и СССР у каждого была своя «реальность» (что и делает их принципиально несводи мыми), но и вообще реальностей сколько угодно много;

или по крайней ме ре не меньше, чем языковых игр, как раз и генерирующих эти «реальности»5.

(Надо сказать, забегая вперед, я тоже с теми, кто считает Третий Рейх и СССР принципиально разными феноменами. Но разными не потому, что сморгнув, я каждый раз имею перед глазами (вернее, в языке) новую «реаль ность», а потому что реальность сама в себе сложна и противоречива. И эта тектоническая толща реальности именно в силу своей предельной сложнос ти порождает внутри себя самой такие принципиально разные социально экономически, культурно и исторически явления как Третий Рейх и СССР.

Но оттого, что реальность способна содержать в себе такие гетерогенные феномены, она не перестает быть единой, объективно познаваемой и пре образуемой исторически прогрессивным классом.) Возвращаясь к книге в целом — несмотря на такие яркие особенности (а может быть как раз благодаря им) книга по прочтении оставляет стран ное ощущение. О чем она? — вынужден был я спросить себя, когда закрыл ее.

О тоталитаризме? О советском феномене? О Беньямине, о письме, о языке, о Рыклине? Ни одна тема из затрагиваемых в книге не разрабатывается сколько нибудь подробно. Всякий раз проблема упоминается по контексту и оставляется как угодно долго до следующей оказии. Альбом вырезок на па мять, гербарий засохших цветов ушедшего лета. Как скетч каждая отдельная статья не лишена смысла и даже блеска — но все вместе они производят уд ручающее впечатление. Как если бы человек много раз с блеском и чувством объяснялся женщине в любви, а потом всякий раз уезжал на неопределенно долгий срок в другой город, не доходя каждый раз ни до ЗАГСа, ни до пер вой брачной ночи.

Во всей книге есть только две отсылки к реальности социальной — проницательное замечание о том, что гипертрофированное внимание к метрополитену в СССР было связано не в по следнюю очередь с неразвитостью личного автотранспорта;

и несколько раз повторяюще еся указание на принципиальную важность коллективизации сельского хозяйства для со ветского феномена.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 И я задаю себе вопрос: почему эти книги вызывают такое неудовлетворе ние? О чем они, в конце концов? ЗАЧЕМ они?

Любая эссеистика, любая очерковость имеют смысл в перспективе стра тегического, как одна из его граней. Такого понимания нет у постмышле ния. Да и какая стратегия может быть после «конца всего, даже истории»?

Стратегия ускользания от стратегии?

Эти недоуменные вопросы, возникающие у читателя (не думаю, что толь ко у меня), означают, что книги Рыклина не могут быть поняты изнутри, имма нентно. К ним надо подойти с внешней стороны, со стороны социально эко номической и политической истории советского/постсоветского интел лектуала, начиная с конца 70 х и до 90 х гг. 20 века. (Нельзя сказать, что у марксизма есть ответ на все стратегические вопросы. Но у него по опреде лению (если это не просто левая фраза) есть понимание необходимости та кой стратегии.) Сначала я остановлюсь на автохтонных процессах (пост)советской исто рии последних 15 лет, а потом обращусь к книге Сокала и Брикмона, где как раз дается более широкий анализ постмодернизма уже, так сказать, в обще мировом масштабе.

Исторически поражаясь Говоря о политическом и социальном основании и фоне русского постмодер низма, прежде всего нужно отметить: распространившиеся в 90 х гг. в России пост модернистские представления о релятивизме методов и теорий познания вкупе с пост модернистским представлением о текучести и относительности типов реальности явно и четко связаны с социально экономическими и политическими реалиями России 90 х – декады релятивизма типов собственности вкупе с текучестью форм власти.

90 е в России это эпоха тектонического слома, смены одной социально экономической формации — другой;

перехода/возвращения от социалисти ческого бюрократизма к капиталистическому способу производства.

Понятно само собой, что это крайне сложный и противоречивый внутри себя процесс. В исторической динамике десятилетия — это ход вперед;

в ис торической динамике столетия — назад. Внутри этого гиперпроцесса есть бесконечное множество частных течений, каждое из которых идет в своем ритме и по своим единицам измерения.

На этот гиперпроцесс, кроме того, удивительным образом наложена ге терогенность возвращающегося в Россию капитализма: местами это дикий архаический капитализм, местами поздний (позднее некуда) капитализм консюмеризма и информационного общества. И это еще не все: сюда надо включить тот в буквальном смысле слова бум информационно цифровых технологий (базисный процесс, процесс из экономического базиса), кото рый мы переживали в 90 х и переживаем до сих пор. В 90 м году научный ра ботник не знал ничего, кроме пишущей машинки и ксерокса. Сегодня я, за кончив эту статью и находясь в библиотеке, перешлю ее редактору из кар манного компьютера по и мейлу, воспользовавшись в качестве модема мо бильным телефоном с инфракрасным портом. Потом с помощью этих же дивайсов посмотрю свою свежую электронную почту и загляну в WWW.

36 Владислав Софронов Антомони В полном соответствии с законом соответствия в конечном счете процес сов в надстройке — процессам в базисе, эти головокружительно сложные и головокружительно же противоречивые социальные события не могли не стать пресловутой питательной почвой на которой взросли цветы зл… изви ните, цветы постмодернизма.

Здесь срабатывает и классический марксистский классовый анализ. Та центральная и самодержавная роль, которая отводится в теориях постмодер нистов языку, является отличительной и типической чертой (признаком) «класса интеллектуалов». Кавычки здесь нужны, потому что согласно класси ческому определению «социального класса», интеллектуалы не являются та ковым, поскольку не находятся в том или ином специфическом отношении к средствам производства. И все же — подобно тому, как крестьянскому клас совому сознанию весь мир представляется вращающимся вокруг его земель ного участка в ритме сезонов сельскохозяйственного процесса труда, так ин теллектуалу — жителю библиотек и университетских аудиторий — весь мир представляется гигантской языковой/текстовой конструкцией. То есть по объективным социальным основаниям происходит гипостазирование языка (об этом подробнее еще пойдет речь ниже).

И точно так же как крестьянское классовое сознание объективно является ограниченным и пассивным (обратная сторона чего — беспощадный бунт), так и язык, превращенный из метода и средства в самоцель и самодержца ста новится тем, что отчуждает человека от его страны, истории, будущего и да же от себя самого.

Именно в этом причина следующего характерного признака интеллекту альной истории России 90 х, а именно поразительного и скандального мол чания (и еще — красноречивого молчания) интеллектуалов постмодернис тов на всем протяжении 90 х6 о важнейших проблемах исторического мо мента, момента, значение которого невозможно переоценить.

И в заключении этого беглого анализа социальных корней постмодернизма в России расширим историческую перспективу. Итак, постмодернисты 90 х уходят в текст/язык и демонстративно молчат о социальных бурях, которые сначала вырывают у них из рук бутерброд с колбасой, а потом и саму социаль ную почву и — подобно Элли с ее убивающим домиком из сказки о волшебнике Изумрудного города — приземляют уже в другой стране, другой России.

Предположение состоит в том, что данный разрыв между вопиющей оче видностью социальных потрясений и красноречивым и абсолютным молча нием об этом интеллектуалов коренится в Петровской эпохе (исследования по социальной истории покажут нам корни и Петровских реформ, конеч но), когда общество оказалось расколото на две части, две экономики, два образа жизни, даже два языка: на ничтожное меньшинство — европейски об разованное и экономически обеспеченное — и огромное большинство, ли шенное прав, образования, участия в управлении, голоса, земли — всего.

Кстати, непреходящее всемирно историческое значение Великой Ок тябрьской социалистической революции состоит хотя бы в том, что на не сколько лет эта пропасть была преодолена и огромное большинство получи Молчании, которое лишь подчеркивалось бесконечным газетным бла бла бла умников на неделю.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 ло почти все, чего было лишено всегда. Поэтому же Октябрьская революция не была никаким «провалом», «затмением», «мороком», а в точности наобо рот — первым в глубинном смысле гармонизирующим явлением русской (и мировой) истории. После этого пролога и вступления действие было пре рвано — ну что ж, не стоит забывать, что и буржуазные революции победи ли не с первой попытки.

И последнее в этой связи — уже к концу 20 х гг. 20 века эта пропасть снова разверзлась, чтобы принять в последние десятилетия СССР форму разлома между вольнодумством кухонной вседозволенности и лживым верноподдани чеством публичных пространств. А эти десятилетия — бэкграунд (пост)совет ских интеллектуалов. Похоже, там и так круг и замкнулся и разорвать его в 90 х не хватило не то что сил, но и самого понимания такой необходимос ти. (Отсюда неоднократная ссылка Рыклина на замшелое отождествление большевизма и сталинизма, социализма и тоталитаризма.) Можно еще сказать — постмодернизм с его гипостазированием языка и сверхусложнением текста — это конец большого исторического цикла (сво еобразный декаданс);

это повторение темного языка досократиков. Но в той мере, в какой досократикам наследовали Сократ, Платон, Аристотель, здесь есть окончание, дающее основание началу, есть отчаяние, в котором коренится новая надежда. Это универсальный закон: история несет в себе не только порабощение, но и предпосылки освобождения.

«Интеллектуальные уловки» У книги Сокала и Брикмона любопытная история. Ее автора — два ученых физика. Брикмон профессор физики из Бельгии, Сокал — из университета Нью Йорка. Алан Сокал однажды устроил такой эксперимент: опубликовал большую статью в стиле «постмодернистской науки» в журнале «Social Texts». Статья содержала высказывания вроде: «физическая “реальность”, точно так же как и “реальность” социальная, является лингвистической и социальной конструкцией»7 и «число Эвклида и сила притяжения G Нью тона, которые до сих пор считались постоянными и универсальными, те перь должны рассматриваться как исторически преходящие».

Статья была встречена «на ура» и опубликована. Позже Сокал выступил с разоблачениями своей шутки и ее комментариями.

Кроме самой вышеуказанной статьи и комментария к ней книга Сокала и Брикмона содержит персональный разбор обращений постмодернистских авторов (от Лакана до Иригарей и Вирилио) к естественным наукам и еще не сколько статей, где поднимаются другие — в частности, политические — ас пекты постмодернизма в его связи как с наукой вообще, так и с левым движе нием (преимущественно в Соединенных Штатах).

Надо сказать, что «имманентная» критика Сокалом и Брикмоном постмо дернистских авторов не показалась мне особенно убедительной. Эта критика представляет собой пространные цитаты мест, касающихся естественнонауч Ср. у Рыклина: «В борьбе условностей, какими являются социальные системы, не следует при бегать к слишком сильному аргументу ad realitatem;

это… проявление логоцентризма».

38 Владислав Софронов Антомони ной проблематики у критикуемых авторов и использования ими в качестве концептов или метафор некоторых естественнонаучных понятий и теорий (теорема Геделя, теория множеств, общая теория относительности и т. п.).

Почти всегда критика Сокала и Брикмона заключается в том, что после развернутой цитаты следует риторический вопрос: «Разве не очевидно, что это просто набор слов, не имеющий отношения к теореме Геделя (теории множеств и т. д.)?» Нет, не очевидно. Внутри постмодернистского письма его высказывания включены в общий его строй и в этом смысле корректны. Внутри текста Ла кана его высказывание «Структура — это асферическое, скрытое в языковой артикуляции, когда ею завладевает эффект субъекта» не кажется мне бес смысленной. Поскольку главным приемом постмодернизма является борьба с системой и гносеологический релятивизм, то предъявлять ему имманент ную критику с позиций строгой научной системности и последовательности просто непродуктивно – он или легко «отклонится» от нее или просто вклю чит в себя на правах еще одного атома в этом броуновском облаке высказы ваний и теорем.

Слабая сторона книги Сокала Брикмона, на мой взгляд, в попытке пере играть или уличить постмодернизм на его поле;

это явно безуспешно. Как герметичный феномен, постмышление не поддается имманентной критике (это все равно, как спрашивать у художника — а что вы имели в виду своей картиной?). Ввиду замкнутости на себя самого, постмодернизм является эс тетизацией гносеологии со всеми присущими эстетизации как достоинства ми (блеск и соблазняюще мобилизующая сила), так и недостатками (эврис тичность, не применимая вне его собственных границ).

Обратной стороной этой герметичности является использование катего рий и теорий постмодернизма (постструктурализма) в качестве объясняю щих что либо вне его собственной области.

Отступление. Об уважении к постмышлению Я хочу быть понятым правильно. Я с уважением и восхищением отношусь к творцам постмышления и являюсь их прилежным читателем. То, против чего я возражаю, это использование в качестве объясняющих тех категорий, кото рые сами еще должны быть объяснены.

Постмодернистская (постструктуралистская) философия (в отличие от «постмодернистской науки») является последним на сегодня достижением 2,5 тысячелетней истории западной философии, или, по крайней мере, очень значимой ее ветви. И если не высшим ее достижением — понятие про гресса даже с марксистской точки зрения следует осторожно применять в историко философской науке — то таким ее достижением, которое впита ло всю предыдущую традицию (работы Делеза по истории философии лишь самое зримое воплощение этой связи) и неразрывно с нею связано.

Но в силу самой «свежести» постмышления буквально все его категории не приобрели той самоочевидности, которая необходима для их использо вания без того, чтобы сказав «машины желания» не объясняться все остав шееся время, что имелось в виду.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 Понятие, скажем, «идея» или «парадигма» я могу применять с надеждой, что у мало мальски подготовленного читателя они вызовут более менее сходный с моим и нужный мне ряд определений и коннотаций (и даже это ничего еще не гарантирует.) Но когда я читаю о «деконструкции советского опыта» я оказываюсь бес силен отнестись к этому построению рационально. И «деконструкция» еще не самый показательный пример, благодаря поражающей продуктивности Деррида, его школы и его подлеска. (Хотя и здесь применение деконструк ции к социальности выглядит как гигантская проблема, а не как мало маль ски внятное объяснение.) А ведь в качестве готовых к эвристическому употреблению блуждают еще менее очевидные понятия: логоцентризм, тело без органов, симулякр etc. — имя им легион.

Все эти понятия требуют гигантской интерпретативной работы целых, быть может, поколений. Повторюсь: они сами еще проблема (и подчерк ну — интереснейшая проблема), они сами еще должны быть объяснены.

А пока их применение в качестве объясняющих может быть только эстети кой, эстетизацией высказывания. Их применение, по моему мнению, валид но сегодня только в узкой области узкого же подраздела историко философ ской науки. Вне этих рамок их появление достойно самого придирчивого скепсиса.

Конечно, такое становление философских понятий «модой» в широких кругах читателей есть явление исторически не новое, даже постоянное. По ражает другое: сегодня этой модой порабощены не только «широкие круги читателей», но и специалисты!

Конечно, глупо было бы требовать чтобы читатели, скажем, Гегеля (или Канта, или любого другого философа) покорно ждали пару тройку десятиле тий прежде чем стать гегельянцами и начать продуктивно мыслить в катего риях гегелевской философии (хотя в случае Канта понадобился век, чтобы школярское кантианство дало неокантианцев).

И все же именно в деле постмодернизма мы можем, пожалуй, согласить ся с таким требованием — требованием воздержания. И вот почему: вплоть до появления постструктурализма любой философ претендовал на то, что бы дать своим адептам Метод и Систему (за исключением крайне значимых, но все же маргинальных течений — например, ницшеанства;

вот почему Ницше критически важен для постмодернистского феномена).

Понятно поэтому, что философы, рискнувшие на попытку мыслить вне системно (не без системно!), должны согласиться с требованием воздержа ния, если, конечно, они не боятся сокрушительной профанации. Я думаю, что какая то форма понимания этой проблемы присутствует у всех класси ков постмодернизма: вот почему они не заимствуют категории коллег по постмышлению и живут каждый в своем персональном категориальном зда нии. Но это, с другой стороны, еще один аспект самозамкнутости и герме тичности и, следовательно, а эвристичности (так возвращается вытеснен ное — ха, ха).

40 Владислав Софронов Антомони Возвращение вытесненного Кстати. Вытесненное возвращается и не только так. Другой путь возвраще ния мы видим в русском постмодернизме. Это появившийся интерес к теме (авто)биографии. Такова моя гипотеза: появление и даже некоторый «расцвет» тематики автобиографии — это возвращение вытесненной внешней (социально по литической) реальности. И в полном соответствии с классикой психоанализа («возврат вытесненного — это процесс, при котором вытесненным, но со хранившимся при этом элементам удается появиться вновь, хотя и в иска женной, компромиссной форме» Лапланш, Понталис) возвращение вытес ненного социального измерения происходит именно в компромиссной форме. Потому что автобиография, соединяя внутреннюю историю и внеш ний ход событий, как раз и есть компромиссная форма внимания к внешнему.

В книге «Пространства ликования» тема биографии и автобиографии представлена вполне широко (хотя на первый взгляд это могло бы показаться странным, добавляющим пестроты в эту и так неоднотонную книгу). Книга начинается с рассказа о биографии матери автора и заканчивается переска зом и анализом нескольких снов М. К. Рыклина — собственно, получается, что (авто)биография выступает рамкой книги. Хорошо соотносима с автобиогра физмом и книга «Деконструкция и деструкция. Беседы с философами».

(Надо вспомнить, кто в очередной раз первым ввел понятие «автобио графия» в актуальный словооборот. Кто истинный idea maker, чьи катего рии приобретают объясняющую силу для других8? В конце 80 х — «тело» (то же, кстати, компромиссный вариант внимания к внешнему), в конце 90 х — «автобиография»9 — и вот тема биографизма расходится все шире и шире, захватывая и две последние книги Рыклина. Заметьте, я не говорю о заимст вованиях, я говорю — если продолжать водную метафору, начатую «пузыря ми дискурса», — о кругах на воде, которые закачали и М. К. Рыклина.) Анализ снов тоже симптоматичен — а чем же еще он может быть как не исследованием симптомов? Мое внимание привлек первый из снов — «сон о Сталине» (с. 265—267). Его фабула — пир, сладости, рассказ Сталина о том, какие сладости и почему он любит;

«ни на какую политику нет и намека:

у вождя и его свиты на уме исключительно дегустация сладостей».

Интерпретация «автора сна» исключительно внешняя, культурная. Со гласно данной интерпретации — это сон о «сладком восприятии Сталина»;

о мемуарных свидетельствах страсти Сталина подпаивать гостей;

о власти, которая ценнее еды;

о Гитлере, который в последние дни войны объедался пирожными;

об обожании вождя через обожание обжорства;

и даже о логи В. А. Подорога.

Возникает соблазн попытаться социологически проинтерпретировать эту траекторию: от тела к автобиографии. Вот вариант: если анализ «тела» соответствует периоду социальных сдвигов, то анализ «автобиографии» соответствует подсознательному ощущению проиг ранности интеллектуалами постмодернистами десятилетия 90 х. И, далее, соответствует вытесненному желанию перепродумать прошлое. Но эта ре концептуализация осуществля ется (вечное возвращение порочного круга) как анализ автобиографического текста или места автобиографического письма в других системах письма или других секторах надст ройки.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 ке коммунизма — «через мириады малых эксцессов реализуется великое пус тотное желание, в центре которого стоит вождь».

Но любой сон любого из нас — это сон о самом сновидце, о том, кто видит этот сон, поэтому он и стал одним из главных инструментов исследования субъекта и терапевтического воздействия на субъекта в классическом психо анализе;

иначе мы могли бы по нашим снам изучать не то, как к нам в детст ве относились родители, а то, как себя перед смертью вел Гитлер, например.

То есть это сон Рыклина о Рыклине — но это проявляется только как ого ворка, как пара фраз среди массивного вороха глубоких культурологических интерпретаций: «Это также сон о еде. Я не очень успешно пытаюсь контро лировать свой аппетит, в частности, есть поменьше сладкого»10. Понятно, что «на самом деле» это сон о тревоге Рыклина по поводу контроля аппети та — но это проясняется только как оговорка и тут же вытесняется целым ря дом внешних личности сновидца интерпретаций — демонстрируя репрезен тативный набор психоаналитических симптомов.

Почему я говорю о снах Рыклина в этой статье, где речь идет о социаль ных корнях постмодернизма? Потому что здесь ставкой — проблема соотно шения структуры и субъекта (о ней подробно будет говориться ниже);

пото му что «психоаналитический театр» снов точно симметричен тому «театра лизованному пространству» каким видится постмодернистам общество, со циум. Во сне — в сновидческом мышлении — вытесняется личное и предста ет социальным, внешним. Точно также, только симметрично наоборот, во вне сна — в бодрствующем мышлении — вытесняется социальное и замеща ется интимным, личным, субъективным — о субъективизме постмышления уже говорилось выше и еще будет говориться.

Не побоюсь еще раз повториться: речь не о «слабостях» конкретного че ловека. Автор рецензируемой книги совсем не слаб и без сомнения является одним из ведущих представителей современной русской философской мыс ли. Но именно поэтому надо быть так внимательным к его книгам. Поэтому меня интересует не столько то, почему на индивидуальном уровне социаль ное вытесняется в сны, а каковы социальные корни такого вытеснения на уровнях массового сознания.

Но вернемся к книге Сокала и Брикмона. Мы остановились на том, что анализ постмодерна «изнутри» не является сильной стороной этой книги.

И в очередной раз объяснение феномену постмодернизма надо искать в его внешней истории — сильная сторона книги Сокала и Брикмона как раз в том, что в ней содержится такое объяснение.

«И какова роль политики во всем этом?» (Сокал Брикмон) В своем анализе политических оснований постмодернизма Сокал и Брик мон исходят из следующего неожиданного и парадоксального факта. С од ной стороны, постмодернизм с его абсолютизацией релятивизма и крити кой объективности противостоит рационалистической традиции мысли Насколько я понимаю, это замечание относится все таки к самому бодрствующему Рыклину, а не к персонажу его сна, не к тому, каким Рыклин видит себя во сне.

42 Владислав Софронов Антомони с ее опорой на науку, противостоит традиции, на которую всегда опира лись левые.

С другой стороны, именно среди левых в США постмодерн триумфаль но распространился. Сокал цитирует правого политика Гавела, но под его словами мог бы подписаться любой постмодернист:

«Падение коммунизма можно рассматривать как знак того, что современная мысль — основанная на предпосылке, что мир объективно познаваем и что знание, полученное таким образом, может быть предельно общим — переживает финальный кризис» (с. 162).

Сокал и Брикмон резюмируют:

Существование такой связи между левыми и постмодернизмом составляет, на пер вый взгляд, серьезный парадокс. В течении большей части двух последних столетий левые самоопределялись в ходе битвы науки с мракобесием: они решили, что раци ональное мышление и объективный анализ природной и социальной реальности яв ляются основными инструментами для победы над мистификациями, — тем не менее действительно привлекательными, — которые распространялись власть предержа щими. Но в течении последних двадцати лет большое число левых интеллектуалов, особенно в Соединенных Штатах, отвернулись от этого наследия Просвещения и примкнули к той или иной форме когнитивного релятивизма11» (с. 163).

Авторы указывают на три типа интеллектуальных и социологических ис точников триумфа постмодернизма в среде левых.

1. Новые социальные движения.

Родившиеся в 60 е гг. движения феминизма, защиты прав гомосексуалис тов, движение против расизма боролись против тех форм угнетения, кото рые недооценивались традиционными левыми.

И в силу этой недооценки, и в силу того, что философия постмодерниз ма по видимости подводит серьезное основание под политику различия, обосновывая уважение к другим культурам и образам жизни, так вот, по этим двум причинам новые социальные движения пришли к выводу, что та или иная форма философии постмодернизма адекватно отвечает их чаяниям.

Авторы проницательно указывают, что то был стратегически неверный ход (и я думаю, что время подтвердит выводы Сокала и Брикмона):

а. субъективизм и переусложненность постмодернизма труднее обосновать, чем сами права гомосексуалистов или женщин;

б. эти же неясность и субъективизм интеллектуально ослабляют опирающи еся на них движения;

в. итак, «новые социальные движения» могут найти для своих законных тре бований более твердое основание в широкой демократической и рацио нальной традиции эгалитаризма, идущей из Просвещения» (с. 164).

2. Политическое отчаяние.

Расцвет постмодернизма пришелся на 70 90 е гг. 20 в. — на самую низкую точку спада левого движения: обуржуазивание социал демократии, апатия в странах Третьего мира, крах «реального социализма».

Именно этих левых и гнобят сегодня в США.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 Для описания такого политического отчаяния Сокал и Брикмон приво дят цитату из Хомского, слишком блестяще подходящую и для описания на ших 90 х, чтобы не привести ее целиком. Хомский пишет об отчаянии, как об отказе от обсуждения серьезных вопросов:

Если вы говорите себе: «да ладно, слишком трудно изучать серьезные проблемы», есть множество способов избежать этого. Один из них — гоняться за химерами, не имеющими реального значения. Другой способ сделать это заключается в том, чтобы присоединиться к академическим культам, отрезанным от всякой реальнос ти и позволяющим не сталкиваться с миром, каков он есть. Это частое явление, включая и левых. Во время поездки по Египту несколько недель тому назад я видел удручающие примеры. Я должен был говорить о международных проблемах. Там очень живое и образованное интеллектуальное сообщество, очень мужественные люди, отсидевшие годы в тюрьмах Нассера, замученные почти что до смерти, и вы шедшие оттуда, продолжая бороться. Но теперь в третьих странах в целом преобла дает безнадежность и отчаяние. В местной образованной, имеющей связи с Евро пой, среде это проявлялось в полном погружении в последние безумства парижской культуры и концентрации исключительно на них. Например, даже в исследователь ских институтах по стратегическим проблемам, когда я рассказывал о современной ситуации, слушатели хотели, чтобы все излагалось на жаргоне постмодерна. Вмес то того, чтобы расспрашивать меня подробнее об американской политике или о Среднем Востоке, месте, где они живут, — это казалось слишком грязным и неин тересным — они хотели знать, как современная лингвистика строит новую парадиг му дискурса о международных отношениях, который заменит постструктуралист ский текст. Их интересовало это. Вовсе не то, что открывали израильские прави тельственные архивы в области внутреннего планирования. Это, действительно, гнетущая ситуация (с. 164—165).

(Как раз отчаяние сегодня быстрее всего уходит в прошлое. Движение антиглобализма, и не только оно, ясно показывает, что возможно то, что ка залось в эпоху позднего капитализма — эпоху многим представляющуюся временем полного обморока в интерактивных сетях Матрицы — невозмож ным: а именно массовая мобилизация снизу миллионов людей.) 3. Наука как доступная мишень — «в этой атмосфере общего отчаяния можно попробовать бороться с чем то, что достаточно тесно связано с господству ющей властью, чтобы не вызывать симпатии, но достаточно слабо, чтобы стать более или менее достижимой мишенью (концентрация власти и де нег — вне досягаемости). Лучше всего отвечает этим условиям наука… Все те, кто обладают политической или экономической властью, предпочли бы критику науки или технологии как таковых, так как эта критика способству ет созданию культа властных отношений, в которых нет ничего рациональ ного, но на которых зиждется власть» (с. 165, 166).

В общем, для Сокала и Брикмона — как для левых — постмодернизм име ет следующие негативные последствия:

— «сосредоточение на языке и элитарность, связанная с употреблением претенциоз ного жаргона, способствуют тому, чтобы загнать интеллектуалов в рамки стериль ных споров и изолировать их от общественных движений, которые происходят за стенами их башни из слоновой кости»;

— «стойкое существование путанных идей и невразумительных рассуждений среди определенной части левых может дискредитировать все левое движение;

и правые не упускают случая демагогически воспользоваться такой возможностью» (с. 170).

44 Владислав Софронов Антомони И наконец: «В тот час, когда мракобесие и националистический и религиозный фа натизм чувствуют себя замечательно, по крайней мере безответственно обращаться с легкостью с тем, что исторически было единственным заслоном перед этим безу мием, а именно рационалистическое мировоззрение. Содействие мракобесию на верняка не является задачей постмодернистских авторов, но оно является неизбеж ным следствием их деятельности» (с. 169).

А что в Европе?

Анализ социальных и интеллектуальных корней постмодернизма был бы вполне неполон без обращения к послевоенной ситуации в Западной Евро пе — Родине постмодернизма во всех смыслах.

Такой анализ дается в крайне важной и интересной книге — Перри Ан дерсон, «Размышления о западном марксизме».

Судьба этой книги тоже любопытна. Написанная в период с середины 70 х по 1983 г., она была переведена на русский и издана еще в 1991 м. Но, на писанная с последовательно марксистских позиций, кому она была интерес на в том году? (Я прекрасно помню ее обложку с того самого 91 го года и по мню как годами проходил мимо в магазине и мне ни разу не пришло в голо ву даже заглянуть в нее.) Для «марксистов» советской сталинистской закваски (которые тогда уже вовсю катились к религиозному обскурантизму и черносотенству) она была слишком «западной». Для «западников» тех лет — невыносимо «марксист ской» в период наименьшего интереса к марксизму. Так что прочитана она ес ли и была, то в крайне узких кругах тех немногих, кто избежал обеих ловушек.

Но читая ее сегодня, поражаешься насколько она не потеряла своего зна чения (и даже, наконец, приобрела свое значение) сегодня, когда с возрож дением аутентичных левых мы должны понять прожитый исторический пе риод. Законченная в 1983 году, она актуальна сегодня — запаздывание в 20 лет — с этим циклом мы не раз встречаемся в русской интеллектуальной ис тории 20 века.

Прежде всего и сразу надо отметить, что история постмодернизма (сам Андерсон использует понятия «структурализм» и «постструктурализм») для автора неразрывно связана с послевоенной историей марксизма. И дело не только и не столько в марксистской ангажированности Андерсона.

А. Центр постмодернизма в Европе — Франция;

в свою очередь, то цен тральное место, которое в 60 е годы занял во Франции структурализм, прежде было занято марксизмом (поэтому французские структуралисты конца 50 х и начала 60 х называют себя марксистами или по крайней мере уважительно ссылаются на Маркса) Б. Структурализм формируется сначала на фоне марксизма, а потом в полемике с ним. По Андерсону вообще — их «объединяет» (разъединяя12) общая центральная проблематика: «в сущности, это проблема взаимоотно Практика философии означает «осознание того безжалостного исходного факта, что фило софия разделяет. Если наука объединяет и объединяет без разделения, то философия раз деляет и объединять может только посредством разъединения». L. Althusser. Lenin and Philosophy. N.Y., 2001, p. 13.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 шений между структурой и субъектом в человеческой истории и общест ве» (с. 178).

Следовательно, понять интеллектуальные корни и ветви постмодерниз ма невозможно без понимания интеллектуальных корней и ветвей марксиз ма в совокупности с общей им обоим социальной историей послевоенной Европы.

Социальная история. Прежде чем место марксизма на интеллектуальной сцене могло оказаться занято его конкурентами/противниками, сам марк сизм должен был ослабеть. Говоря о социальных причинах такого ослабева ния Андерсон выделяет следующие факторы:

— движение Сопротивления не смогло после войны сохранить свою интел лектуальную гегемонию;

— сталинизм в СССР в послевоенный период только укрепился;

— произошел глубокий разрыв между практикой рабочего движения (связь с которым всегда была главной силой марксизма) и его теорией — в то время как прежде главнейшие представители теоретической марксист ской мысли, от Маркса до Троцкого и Грамши, были ведущими практика ми рабочего движения;

— таким образом и наконец, «длительный экономический послевоенный подъем постепенно и необратимо подчинил труд капиталу в рамках ста билизировавшихся парламентских демократий и складывавшегося обще ства потребления» (с. 161).

На эти внешние, социальные причины кризиса марксизма наложились и причины внутри теоретические (в результате чего нерешенная марксиз мом проблема соотношения структуры и субъекта перешла в нераздель ное пользование структурализмом и его постструктуралистскими наслед никами):

— наличие во Франции мощной компартии, но сталинистского, не допуска ющего дискуссий типа;

— историческая наука — под влиянием школы «Анналов», далекой от марк сизма и вообще не интересующейся проблемой «движущей силы», а ищу щей «более глубоких» причин исторических изменений;

— наибольшее философские влияние — у феноменологии и экзистенциализ ма (Кожев, Гуссерль, Хайдеггер);

— левые мыслители пытаются решить проблему субъекта и структуры в ви де синтеза марксизма и вышеуказанных немарксистских течений, в част ности, экзистенциализма.

Таким образом, в результате этих внешних проблем и внутренней эволюции «после длительного периода безраздельного культурного господства французский марксизм, греясь в лучах уже далекого отраженного престижа Освобождения, на конец столкнулся с интеллектуальным противником, способным дать ему бой и взять над ним верх. Победившим соперником был наступавший широким теоре тическим фронтом структурализм, а затем и его постструктуралистские преемни ки. Кризис франко итальянского марксизма — это результат не случайного спада, а сокрушительного поражения. Доказательство этого поражения, я бы добавил, состоит в триумфальном преобладании структуралистских и постструктуралист ских идей и проблем там, где когда то властвовали марксистские идеи и пробле мы» (с. 178).

46 Владислав Софронов Антомони В результате всех этих причин «в 70 х гг. марксизм скатился на обочину парижской культуры» (с. 185). «Париж сегодня — столица интеллектуальной реакции в Западной Европе, как Лондон 30 лет назад13» (с. 177).

Но на этом Андерсон не останавливается и дает наиболее нас здесь ин тересующую общую картину интеллектуальной конструкции (пост)струк турализма.

(Пост)структурализм: на чем он покоится?

Андерсон выделяет 3 важнейших аспекта этого мировоззрения.

1. Преувеличение роли языка.

Эта возгонка происходила от Леви Строса с его утверждением, что об мен женщинами в архаических обществах происходит по модели языка и вплоть до максимы Деррида: «Ничего нет до текста, нет такого пре текста, который уже не был бы текстом» («Грамматология»).

2. Ослабление истины.

Шаткому равновесию означающего и означаемого в системе Соссюра «суждено было нарушиться, как только язык был принят за приемлемую для всех случаев модель вне сферы вербальной коммуникации, ибо условием его превращения в “портативную” парадигму было преобразование его в замк нутую самодостаточную систему, уже более не привязанную к какой либо внелингвистической действительности» (с. 191).

Это привело к исключению возможности истины как соответствия вы сказывания реальности (отсюда превознесение ницшевского «истина есть иллюзия»). Фуко: «различие между истиной и ложью есть фальсификация».

Отсюда пренебрежение к доказательству (например, у Лакана с его 10 ми нутными сеансами) есть не личный недостаток, а «естественные и нормаль ные допуски в свободной игре означивания вне истины и лжи» (с. 193).

3. Обеспорядочивание истории.

Итак, языковая модель была помещена в центр метатеории. Но в языке есть неустранимое противоречие между языком и речью. «Существует непре одолимая пропасть между общими правилами синтаксиса и произнесением отдельных высказываний, форма и употребление которых никогда не смогут быть выведены из совокупности грамматики, лексики и фонетики» (с. 194).

Структуралисты же отождествили эти два типа интеллегибельности и подменили «причины» — «условиями возможности». Отсюда их упор не на причины как таковые, а на классификации, примыкания, сходства. Но тем самым История превращается в ряд случайностей — так происходит опроки дывание самих структур и так из яйца структурализма вылупливается цыпле нок постструктурализма.

Потому что если в мире субъектов существуют только структуры, то что обеспечивает их объективность? Наиболее радикальный (и в этом смысле последовательный) ответ дает Деррида: предположение о наличии любой Написано в 1983 году. А теперь вспомним, что рецепция постструктуралистских идей нача лась в СССР именно в конце 70 х — начале 80 х.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 фиксированной структуры зависит от постулирования центра, который мо жет быть только не полностью подчиненным субъектом.

И Деррида отказывается от такого центра (здесь должны зазвучать фан фары). Результатом оказывается не более высокий уровень полностью очи щенных структур, а «потеря объективных координат организации» осво божденными от центра структурами. Структура теперь — это абсолютный случай, а постструктурализм оказывается, по выражению Андерсона «субъ ективизмом без субъекта».

Отступление: дело Хомского Прервемся здесь на время, чтобы подробнее остановиться на первой отме ченной Андерсеном особенности постмышления — гипертрофии языка.

Один из самых громких слоганов постструктурализма — это лакановское «бессознательное структурировано подобно языку». По этому поводу Андер сон делает два замечания:

Истинный смысл трудов Лакана не в том, что бессознательное структурировано по добно языку, а скорее в том, что язык как таковой образует отчуждающую область бессознательного как Символический порядок, порождающий непреодолимого и непримиримого Другого и тем самым желание и его подавление через цепь пере менных (с. 187).

И еще:

Бессознательное у Фрейда как объект психоаналитического опыта определяет его неспособность к генеративной грамматике, согласно постсоссюрианской лингвис тике, включающей в себя глубинные структуры языка, способность составлять пред ложения и соблюдать правила их преобразования. Бессознательному, по Фрейду, не знакомому даже с отрицанием, чужд всякий синтез (с. 189).

Вот еще одно объяснение тому, почему Хомский — создатель генеративной лингвистики — так резко выступает против постмодернизма (см. выше).

Урок Ту проблему — проблему диалектической связанности субъекта и структу ры — которую не решил марксизм, не смог решить и (пост)структурализм.

Языковая модель отнюдь не проясняя и не расшифровывая отношений между структурой и субъек том, привела от риторического абсолютизма первой к фрагментарному фетишизму второго, так и не продвинув вперед теорию их отношений (с. 201).

Так что «победа» постмодернизма над марксизмом, как делает вывод Ан дерсон, не в теории, а во внешней истории политики и общества. Действи тельно, подлинной «победой» (добавлю уже от себя) постмышления над марк сизмом было бы решение проблемы субъекта и структуры и занятие на этой основе определенной независимой политической позиции. Но, как отмечает английский исследователь, не произошло не только первого, но и второго.

48 Владислав Софронов Антомони Удивительный факт: у (пост)структурализма никогда не было собственной не зависимой политической позиции:

структуралисты прошли путь следования политической «моде», «пассивно го приспособления к господствующим веяниям и настроениям време ни» — от марксизма через маоизм и неоанархизм и вплоть до либераль ной апологетики статус кво (Соллерс, Кристева);

размышления (пост)структуралистов о политическом моменте по существу никогда не касались этой самой политики, а их политические позиции могут быть консервативны или являться результатом сговора, но независимо от это го они обладают очень малым реальным весом и малой действенностью. Их бессмыс ленность поражает еще больше, чем их уникальность. Будучи размышлениями о те кущей политической обстановке, а по существу находясь вне политики, они могут вновь трансформироваться с изменением обстановки. Они дают нам общие сведе ния о французской истории прошедших десятилетий и очень мало об идеях самого структурализма (с. 203).

(Как все похоже;

только русский вариант вне политичности постмодер низма — не столько «пассивное следование», сколько непроницаемое молча ние о политических вопросах.) Итак, «пестрый политический послужной список структурализма подчеркивал его зависимость от внешних событий, которые он не мог теоретически обосновать» (с. 215). Это и понятно, неспо собность теории обосновать, а потом, следовательно, и занять независимую политическую позицию и приводит к покорному следованию за политичес кими веяниями14.

И все же — «Париж сегодня — столица интеллектуальной реакции в За падной Европе». Почему такая жесткая дефиниция? Почему «реакция»? Раз ве постмышление не продемонстрировало нам множество утонченнейших образцов самого искусного мышления?

Потому что утонченность ничуть не противоречит реакции и прекрасно может ей служить. Потому что если между мифами индейцев или греков и современной теорией общества нет принципиальной разницы, то всякое стремление к будущему, лучшему обществу обречено — по раз и навсегда дан ным, то есть метафизическим, основаниям — на провал. А это и есть самая натуральная реакция. Исторический пессимизм, защита статус кво — класси ческое определение и воплощение реакции.

Но может быть постмодернизм «реакционен» для Западного мира? А для России, по многим параметрам находящейся еще в 19, если не в 18 веке, он играет «исторически прогрессивную роль» феномена второй половины ве ка двадцатого? Сомневаюсь. На наших глазах разыгрываются величайшие исторические события — разве молчание о них может хоть когда либо быть «исторически прогрессивно»?

Это только беглый пересказ некоторых фрагментов книги Андерсона. Поэтому всем, кто инте ресуется данным кругом вопросов, я взял бы на себя смелость посоветовать прочесть эту важную для нас сегодня книгу.

Л ОГОС 2 ( 37) 2003 Заключение В анализе русского постмодернизма (крайне сложном анализе) надо учиты вать по крайней мере следующие факторы:

— внутреннее устройство и внутреннюю историю западного постмодернизма;

— внешнюю социальную историю Западного мира в послевоенный период;

— особенности импорта и рецепции идей постмодернизма в СССР (России);

— социальную историю СССР (России).

— внутреннее устройство местного постмодернизма.

Все эти факторы находятся в сложной и исторически изменчивой связи.

И в этой сложной и деликатной области я опираюсь всего навсего на две книги российского постмодерниста (хотя и крайне симптоматичные книги) и две книги западных критиков западного постмодернизма (хотя и содержа щие блестящий обзорный анализ;

библиография их составляет десятки и сотни связанных с вопросом книг).

Естественно, что любой специалист легко укажет мне на огрехи и даже грубые ошибки. Но начинать же с чего то надо? Кроме того, извинение и апология несоответствия замаха и удара может состоять в том, что «русский философский постмодернизм» — к счастью ли, к несчастью ли — это в луч шем случае два с половиной человека и в лучшем случае два с половиной де сятка книг… Рецензируемые издания:

Рыклин М. К. Пространства ликования. Тоталитаризм и различие. М.: Издательство «Логос», 2002. — 280 с.

Рыклин М. К. Деконструкция и деструкция. Беседы с философами. М.: Издательство «Логос», 2002. — 270 с.

Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна/Пер. с англ. А. Костиковой и Дм. Кралечкина. — М.: «Дом интел лектуальной книги», 2002. — 248 с.

Андерсон П. Размышления о западном марксизме;

На путях исторического материа лизма: Пер. с англ. — М.: Интер Версо, 199115. — 272 с.

1991 год издания — это не опечатка.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.