WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ВЛАДИМИР НИКИТАЕВ Политическое как стратегия власти Самое известное, переведенное на многие языки и не раз переизданное сочинение Карла Шмитта «Понятие политического» — сочинение, идеи ко торого можно

встретить сегодня в самых разных политических течениях (например, в американском неоконсерватизме), — открывается вопросом о го сударстве.

«Понятие государства, — начинает свой текст Шмитт, — предполагает понятие поли тического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть полити ческий статус народа, организованного в территориальной замкнутости. <…> Госуда рство, по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого ро да состояние народа, и именно такое состояние, которое в решающем случае оказы вается главенствующим… Большего первоначально не скажешь. Оба признака, вхо дящие в это представление: статус и народ, — получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, то есть политическому…» [6, с. 37].

Шмитт обращает внимание на тот круг взаимоопределения или даже тождества государственного и политического, в котором движется как спе циальная юридическая, так и широкая правовая и социологическая мысль.

Поэтому первое, что он считает необходимым сделать, — это постулировать разность политического, государственного и публичного (общественного), чтобы, задав понятие политического независимо, в качестве базового (катего риального), определить затем понятие государства как политического един ства и установить его соотношение с другого рода публичными объединения ми, от профсоюза до человечества.

Вопрос о государстве, таким образом, служит рамочным для понятийной работы Шмитта, а потому, вникая в содержание понятия политического, этот рамочный вопрос нужно постоянно иметь в виду, по меньшей мере — «чувствовать затылком». Для тех, кто напряженно размышляет над пробле матикой становления нового российского государства, это больше, чем стандартное требование герменевтики текста. Последние пятнадцать лет русской истории вынуждают нас жестко ставить вопросы о сущности поли тики, государства, власти, управления, права, общества и народа, о суборди нации этих понятий и соответствующей практике мышления. При этом наша 116 Владимир Никитаев ситуация отчасти подобна той, над которой размышлял Шмитт, отчасти же ей противоположна. Противоположность, в частности, заключается в том, что пребывание Бориса Ельцина у власти (начиная с того момента, как он возглавил РСФСР) создало ситуацию, в которой и политическое и государ ственное разошлись едва ли не до предела, и сегодня проблема заключается уже не в том, чтобы теоретически их различить, но в том, чтобы найти фор мы их практического единства, добиться того, чтобы политика и админист рирование были государственными по сути, а не только по названию. Госу дарство как «политическое единство народа» в постперестроечный период отнюдь не оказалось высшим единством среди всех остальных — скорее наобо рот. Короче говоря, есть достаточные основания, чтобы признать насущ ную важность указанных выше вопросов. Но и признавая важность вопро сов о сущности политического, государственного и общественного, их (воп росы) возможно ставить в двух радикально различных модусах: «натуралис тическом» и «деятельностном». Выступая с позиции деятельностного, прак тического подхода, мы не можем исходить из естественного существования и данности нам политического, но должны спрашивать, как оно создается, функционирует и воспроизводится.

О понятиях власти и политики Вопрос о сущности власти с давних времен привлекал внимание мыслите лей. Собственно, с этого вопроса, а именно с вопроса «Что есть архэ?» (ко торым, согласно преданию, впервые задался Анаксимандр), и началась фи лософия. С тех пор было предложено немало концепций, известные измене ния претерпела и практика власти. Тем не менее, анализ этих концепций и практик власти показывает, что в них есть нечто общее. Во всех случаях власть явно или неявно понимается как особого рода отношение, связанное с социальным или индивидуальным взаимодействием, причем «связь» эта выражается в том, что власть выступает в качестве своего рода рамки, в гра ницах которой разворачиваются те или иные действия, процессы, события (например, событие победы «волящей воли» над «сопротивлением»). Ины ми словами властное отношение — это метаотношение, это всегда отношение как бы «после», «через» и «поверх» другого, предметного отношения между людьми (или иными субъектами). Например, если двое человек живут сов местной жизнью и/или постоянно имеют какие то общие дела, то это мо жет стать основой власти одного из них над другим (или кого то третьего — над ними обоими).

Метаотношение власти подобно рамке охватывает предметное отноше ние, доопределяет его, удерживает в этой определенности и само держится на этом. В любом виде власти всегда найдется такое предметное отношение, и наоборот: если между людьми (или иными субъектами) нет никаких невла стных отношений, то нет и власти. В предельном случае власти — господства над рабом — таким предметным отношением служит специфическое отноше ние собственности, то есть основой для господства является превращение одного человека в собственность, «вещь» другого (быть может, даже добро вольное). Для конституирования власти пригодны также отношения прича Л ОГОС 6 ( 45) 2004 стности или соучастия в каком то целом (вождь и масса), товарно денежные отношения («власть денег»), отношения и процесс обучения (учитель и уче ники), семейные отношения (глава семьи и домочадцы), отношения оргуп равления и процесс коллективного действия или деятельности (руководи тель и исполнители) и т.д. Попросту говоря, власть заключается в том, чтобы поставить людей на места данного предметного отношения и добиться их функционирования (поведения, работы и т.п.) в соответствии с требования ми этих мест столько времени, сколько будет определено инстанцией власти.

Важнейшим моментом понятия власти выступает различие между властью порядка, она же «власть формы», и «силовой властью», которую можно наз вать также властью воли.

Власть порядка (формы) выражает себя в сохранении или, если мы имеем дело с процессом, постоянным воспроизведением некоторой определен ности, идентичности чего то. То есть возможно (в принципе), что нечто могло бы существовать иначе, но поскольку оно устойчиво существует имен но таким образом и в таком виде и, более того, предполагается некая гаран тия на будущее, — то, что обеспечивает и гарантирует именно такую форму (порядок), и есть (трактуется как) власть формы или порядка. Так, принад лежность индивида к некоторой реальной социальной группе или слою — например, крестьянской общине или «высшему обществу» — накладывает на него определенные ограничения, предполагает соблюдение определенных (пусть даже и неписаных) правил и норм поведения. Эти правила и нормы обязательны для любого, кто намерен входить в данную группу, их наруше ние «автоматически» ставит его вне данной общности людей (эта логическая или моральная «автоматика», как правило, выражается или дублируется в социальной автоматике санкций: от морального порицания до остракизма).

Это и есть власть порядка или формы;

она объективна в том же смысле, в ка ком для индивида объективно существует та группа, в которую он желает или вынужден в силу обстоятельств входить. Люди, члены данной группы, с которыми он по поводу своей принадлежности (идентичности) контактиру ет, выступают, конечно, не как властители, но как персонификации данного сообщества и не более того;

в том, что касается власти порядка, они только ее проводники и осуществляют её прежде всего тем, что сами следуют дан ному порядку. Этот порядок, как правило, не ими установлен и не зависит от их личного решения. Эта власть порядка обычно выступает для охваченных ею как само собой разумеющаяся, а потому, как «невидимая», и вообще ред ко обсуждается в качестве власти как таковой.

Власть воли конституируется и проявляется в ситуациях вроде господ ства–подчинения;

а именно там, где есть личное решение и воля одного че ловека в отношении другого (других). Воля господствующего как бы накла дывается поверх способности желания (воли) другого, предопределяя ее ре зультирующее направление. Важно понимать здесь границу между властью и насилием. Насилие действует непосредственно на человека — на тело (прежде всего, на способность движения) или на психику (способность контролиро вать себя);

власть — на душу и разум (способность принятия решения). Власть воли ставит человека в ситуацию принятия решения (выбора), маркирует, под черкивает её именно как ситуацию и вынуждает подчиняющегося принять 118 Владимир Никитаев такое решение, которое ей нужно, то есть как бы желать того же, что желает и она, воля;

при всем том сама оставаясь свободной. Насилие, напротив, при нуждает человека к определенному поведению тем, что разрушает возмож ную или актуальную ситуацию принятия решения (выбора): оно или вообще лишает подавляемого всякой альтернативы (вплоть до невозможности выб рать для себя такой крайний выход, как смерть), или задает несоизмеримые альтернативы (вроде пресловутого «кошелёк или жизнь»).

Власть формы и власть воли в реальной практике власти обычно сочета ются в некотором единстве;

в частности, таким единством выступает «власть наказывать», которой Мишель Фуко посвятил книгу «Надзирать и наказывать» [5]1. При этом отношения между ними напоминают ортогональ ность осей декартовой системы координат: власть воли прикладывается как бы ортогонально власти формы (то есть форме, поскольку она удерживает себя). Власть воли получает свою легитимность от власти формы, она либо действует таким образом, чтобы устранять социальные девиации, то есть приводить ситуацию к «норме», определенной законом и вообще правом (в том числе, обычаем), либо трансформирует одну форму, «старую», в другую, «новую», приятие (превращение в норму) или неприятие которой является решающим фактором легитимации данного действия власти воли.

Отсутствие инстанции, способной квалифицировать (дисквалифициро вать) «человеческий материал», распределять (перераспределять) его по «местам» и удерживать в пределах этих мест (предписанной идентичности или «должностных обязанностей» в самом широком смысле слова), означа ет дефицит власти. В такой ситуации каждая из сторон предметного отноше ния претендует быть инстанцией власти (по меньшей мере, претендует сво бодно распоряжаться самой собой) и готова за это бороться. Разумеется, бо роться не до такой степени, чтобы разрушить исходное предметное отноше ние, поскольку разрушение этого отношения делает бессмысленным сам вопрос о власти и политике, эвентуально выдвигая на повестку дня разрыв всех отношений, насилие и войну.

Политика — это искусство добиваться своего при дефиците власти;

или, чуть иначе, — механизм, компенсирующий дефицит власти (см. [4]). Таков смысл всех понятий о политике. Вот, например, что пишет Макс Вебер:

«…“политика”, судя по всему, означает стремление к участию во власти и оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри госу дарства между группами людей, которые оно в себе заключает» ([1, c.646]).

Очевидно, что нет смысла стремиться к власти, если уже обладаешь ею во всей возможной полноте;

еще более четко указывает на дефицит власти у Во «власти наказывать» оба типа власти сочетаются не только друг с другом, но и с насилием — однако, объект власти и объект насилия все равно различны;

чему Фуко, выстраивающий свой дискурс в ориентации на тело, не уделяет должного внимания. Так, если дело касается практики публичных казней классической эпохи, то объект насилия — преступник, инди вид (как целое), а объект власти — население (население города, которое специально соби ралось для этого на площадь). При переходе к современности объект насилия — тело прес тупника, а объект, на который претендует власть, — его душа или то социальное, что есть в преступнике (следовательно, и социальное вообще).

Л ОГОС 6 ( 45) 2004 любого из претендующих на нее субъектов возможность и необходимость ее «распределять»;

точно так же, как и «интересы распределения, сохранения, смещения власти», которые Вебер указывает в качестве критерия для опре деления политического, осмысленны лишь в условиях ее дефицита.

Стратегия и политическое как стратегия Понятие стратегии родилось, как известно, в военной сфере, во времена ан тичности. В ХХ веке оно получило распространение еще в целом ряде облас тей человеческой деятельности (например, в менеджменте), в которых важ но как то овладеть, хотя бы в мышлении, будущим. Под «стратегическим» обычно подразумевают нечто рассчитанное на длительную перспективу, но в действительности тут важно не столько само время, сколько создаваемая им неопределенность — ведь и война отличается от всего, что делает чело век (за исключением, быть может, азартных игр), именно своей неопреде ленностью и непредсказуемостью. Вряд ли что то в этом мире способно соз дать такую неопределенность и непредсказуемость, как «человеческий фак тор», поэтому как бы ни расширялось понятие стратегического — оно всег да ограничено сферой межчеловеческих действий и отношений.

Стратегия — это способ или искусство управлять отношениями с контра гентом (соперником, противником) в тех случаях, когда не представляется возможным (допустимым, рациональным, эффективным и т.п.) добиться своего «прямым» воздействием.

Каждому понятно, что значит управлять движением автомобиля, управ лять процессом, но что значит «управлять отношением»?.. Чтобы ответить на данный вопрос, заметим, что отношения вообще складываются из всех тех действий сторон, которые они считают эвентуальными, то есть реально воз можными при определенных обстоятельствах. В каждой ситуации взаимодей ствия, или в каждом ее «моменте», осуществляется только часть этих эвенту альных действий, но общая их совокупность составляет своего рода back ground, встраивающий производимые действия в некоторую перспективу (во обще говоря, разную для каждой из сторон). Трансформация этого множест ва per se, словно бы поверх самих «предметных» действий, то есть сужение или расширение «рамок», изменение распределения эвентуальности по спектру действий и прочее в этом роде — всё это вполне можно назвать «управлением отношением». Применительно к ситуации способность управлять отношени ем предстает как способность «ортогонального» воздействия на ситуацию, воздействия, при котором ситуация как бы отображается в (на) себя, рефлек тирует, в гегелевском смысле рефлексии. В результате такого «отображения» в ситуации происходит бинаризация («двоение»). Одно выдается за другое:

мистификация, маскировка, отвлекающий маневр и т.п.;

одно действует или страдает вместо другого: действие «чужими руками», «жертва», «действие по внутренним линиям» и т.д.;

обобщенно: одно в функции другого.

Как возможна такая бинаризация, «сдваивающее удвоение»? В ходе логи ческой рефлексии ситуации образуется смысл, при рефлексии ситуации в се бя — этот смысл «внедряется» и «вносит» в ситуацию специфическую топо логию. Если брать ситуацию войны, то как бы поверх объективного ланд 120 Владимир Никитаев шафта «наносится» особый, смысловой рельеф, вынуждающий «подобную воде» войну (Сунь цзы) течь в определенном направлении, принимать опре деленную форму. В ситуацию входит и начинает господствовать функцио нальность. Субстанциальность вещей словно испаряется, от нее остается только контур, к которому прикреплена функция: вещь существует ровно в той степени, в которой она способствует или препятствует реализации за мысла. Теряет свою существенность и исчезает историчность: происхожде ние вещи или человека, прошлое, не имеет теперь само по себе никакого значения, а будущее интересно только как возможность продолжения или отклоняющей случайности. Стратег, для которого солдат есть нечто боль шее, чем функция убивать, и которого «субстанциальность» солдата (инди видуальность, физическое и моральное состояние) волнует не в связи с дан ной функцией, но сама по себе, — вряд ли добьется военных успехов.

В ситуации в результате «рефлексии в себя» появляются симулякры. Симу лякр, как показывает Жиль Делёз, не есть некая вырожденная копия и ни когда ею не был. В нашу эпоху симулякр «становится убежищем позитивной власти, которая отрицает оригинал и копию, модель и репрезентацию» [3, c. 235]. Иными словами, симулякр отрицает все эти различия и различения, лишает их значимости, то есть он контрдифферентен. При этом, поскольку ситуация вообще суть то, что понимается как ситуация2 и представляет со бой нераздельное единство «объективного» и «субъективного» (ибо сама она — до, прежде такого разделения), то ситуационный симулякр выступает как отрицание различия смысла и вещи, иллюзии и реальности и т.п., как склейка, позволяющая им беспрепятственно «обмениваться» друг на друга.

Ввести в ситуацию, подсунуть, навязать противнику нужный тебе и послуш ный симулякр — значит уже почти победить.

Как минимум, два момента: (1) прагматика стратегии, то есть использова ние искусства стратегии только в тех случаях, когда по той или иной причи не невозможно добиться победы «одним ударом», или, что суть то же, ситу ация дефицита власти (в том числе и в результате ее «самоограничения пра вом»), и (2) «рефлексия в ситуацию» как общий принцип стратегического шага, — указывают на то, что мы оказались на территории политического. Да же в случае военных действий стратегия — политическое войны. И не толь ко потому, что стратегия «замыкается» на политику, но и по сути. На это ука зывал, в частности, К. Клаузевиц в известной (хотя часто искажаемой) фра зе про то, что «ведение войны в своих главных очертаниях есть сама поли тика, сменившая перо на меч».

Итак, и для стратегии, и для политики конститутивным моментом слу жит дефицит силы/власти. Еще более примечательна и интересна идентич ность во втором моменте — «рефлексии в ситуацию». Начнем с известного тезиса Карла Шмитта:

«Специфическое политическое различение, к которому можно свести политичес кие действия и мотивы, — это различение друга и врага» [6, c. 40].

Конечно, это не значит, что в ситуации всё понятно или определено, отнюдь, но это означа ет, что непонимание как таковое обнаруживается и из «в себе» становится «для себя». К примеру, когда Сократ говорил: «Я знаю, что я ничего не знаю», то это означало, что его незнание превратилось для него в проблемную, или даже экзистенциальную, ситуацию.

Л ОГОС 6 ( 45) 2004 Это различение и разделение, конечно же, — рефлексивное. «Непосред ственным», на уровне восприятия, является — если вести речь о коллекти вах — этническое разделение, но и оно, сохраняя эту непосредственность (не рефлексивность), не способно продвинуться глубже разделения свой/чужой.

Требуется еще некоторое усилие, которое «чужого» — или даже этнически «своего» — перевело бы в статус «врага». Эту «добавку», усиливающую рели гиозное, этническое, моральное или иное размежевание до политического, Шмитт определяет как реальную возможность борьбы (= войны), при этом «...политическое заключено не в самой борьбе, которая опять таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но… в определяе мом этой реальной возможностью поведении, в ясном познании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага» (там же, с. 45).

Здесь все, начиная с «возможности», может быть дано только через реф лексию. Грубо говоря, кто то должен «догадаться» и назвать конкретных чу жих — «нашим врагом»;

назвать и убедить в этом своих.

Различение друг/враг — не просто рефлексивное в традиционном, логи ческом смысле (то есть как факт субъективного сознания), это именно рефлек сия в ситуацию. От того, что, например, лягушки сочтут мышей своими врага ми, — ни политических отношений, ни войны между ними еще не случится;

необходимо, чтобы мыши это приняли, чтобы, в свою очередь, признали в ля гушках своих врагов. Если мыши этого не сделают, они будут просто, без вой ны, истреблены лягушками. Различение друг/враг только тогда становится раз делением, когда принимается обеими сторонами и становится таким образом интерсубъективным, то есть применительно к ситуации «объективным».

Различение разделение друг/враг в трактовке Шмитта обладает доволь но интересными чертами. С одной стороны, «...политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хо зяйственными...» (там же, сс. 45 46).

С другой стороны, «Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляется уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как “друг/враг”, от других различений и понимать его как нечто самостоятельное» (там же, сс. 40 41).

С одной стороны, Шмитт утверждает, что понятия «друг», «враг» и «борьба» следует понимать в смысле «бытийственной изначальности»;

с дру гой стороны — что это не означает, будто один определенный народ вечно будет другом или врагом другого определенного народа.

С одной стороны, эвентуальность войны только и конституирует полити ческое в его подлинной серьезности, а с другой — война есть чрезвычайный, исключительный случай, и политическое она утверждает именно через свою возможность (а не реальность).

122 Владимир Никитаев В этих характеристиках политической оппозиции друг/враг, и особенно — в сочетании этих характеристик, нетрудно заметить, во первых, черты функ циональности понятия политического;

во вторых, контрдифферентность функ ционального и субстанциального, возможного и действительного, а также различий между «предметными областями». Таким образом, эта оппозиция имеет природу симулякра, внутренняя «конститутивная несоизмеримость» (Делёз) которого обеспечивает или, вернее, сама является «соскальзывани ем» рефлексивного, функционального — в бытийственное, субстанциальное.

Полная формула назначения («bestimmen» Шмитта) кого то врагом, во всех случаях так или иначе (пред)полагаемая, звучит как «Они — наши враги;

они всегда были нашими врагами», нимало при этом не заботясь выяснить, действительно ли «они» всегда были врагами. Рефлексивный акт «назначения врагом» должен как бы раствориться, чтобы перед народом возник враг нас тоящий, враг по самой своей «природе», тот, кто самим своим существовани ем угрожает существованию данного народа. Тем не менее, совершая такие жесты политика никогда не идет и не строится в расчете на полное уничто жение врага. Подлинную, экзистенциальную реальность размежевание на друзей и врагов имеет только в случае смертельной борьбы, то есть войны, представляющей собой иное политического, от которого оно (политическое) получает свою значимость и смысл, но от «встречи» с которым уклоняется.

Другими словами, политик принципиально ограничен рамками права, его удел — искать более или менее выгодный для себя компромисс (соглашение) и лишь изредка торжествовать «полную победу» в виде получения высшего поста, создания квалифицированного парламентского большинства и т.п.

Только суверен, то есть тот, кто обладает полнотой государственной власти, мо жет выйти за рамки права (см. [7]). В политическом плане это означает при нятие решения о войне — как это и обсуждает Шмитт, доказывая исключитель ность государственности среди всех прочих форм объединения (см. [6, гл.5]). В случае такого решения вся политика, конечно, прекращается — по меньшей мере, внутри страны.

Итак, стратегия оказывается политическим, а политика — стратегическим.

Не значит ли это, что политика (политическое) есть некая стратегия? Точно так же, как и война? То есть политика как способ избежать войны и война как инобытие политики — это просто две взаимодополняющих стратегии, одна из которых в ходе своего осуществления постоянно «имеет в виду» эвентуальность другой. Чьи же это стратегии, какая же реальность выража ется и конституируется в этих взаимно отражающихся друг в друге отноше ниях?.. Ответ напрашивается сам собой: реальность власти.

Удивительно, но Шмитт, определяя свое понятие политического, прак тически не упоминает о власти, не говорит о ней «открытым текстом». Тем не менее, по существу своей концепции он, конечно, не может без нее обой тись. В самом деле, нетрудно понять, что в основе его трактовки политичес кого — философия Гегеля. Не только там, где сам Шмитт ее упоминает (ссы лается на «переход количества в качество», например), но на более глубин ном уровне. Разделение на «друзей» и «врагов», конститутивная черта поли тического, — это, по сути, лишь политическая интерпретация рефлексивно го раздвоения на противоположности, которые уже сам Гегель системати Л ОГОС 6 ( 45) 2004 чески трактовал как антагонистические. Шмитт считал Гегеля политическим философом par excellence, а Гегель сказал о сущности власти, пожалуй, боль ше и глубже, чем Ницше или кто либо еще. В известном месте предисловия к «Феноменологии духа», месте, в котором, как в оптическом фокусе, собра ны все лучи философской системы Гегеля, говорится:

«Живая субстанция, далее, есть бытие, которое поистине есть субъект или, что то же самое, которое поистине есть действительное бытие лишь постольку, поскольку она есть движение самоутверждения, или поскольку она есть опосредствование станов ления себя иною. Субстанция как субъект есть чистая простая негативность, и имен но поэтому она есть раздвоение простого, или противополагающее удвоение, кото рое опять таки есть негация этого равнодушного различия и его противоположнос ти;

только это восстанавливающееся равенство или рефлексия в себя самое в инобы тии, а не некоторое первоначальное единство как таковое или непосредственное един ство как таковое, — есть то, что истинно. Оно есть становление себя самого, круг, ко торый предполагает в качестве своей цели и имеет началом свой конец и который действителен только через свое осуществление и свой конец» [2, c. 9].

Если читать этот фрагмент под углом зрения логики власти, то получит ся примерно следующее: власть как тело действия (субстанция–субъект) не есть некая исходная (в объективно логическом начале) самотождествен ность, «непосредственное» «первоначальное единство» — ей необходимо состояться в этом качестве, то есть стать самой собой. Для этого власть всту пает в политику или в войну, которые суть отрицание власти, поскольку она над ними еще не властвует;

и только рефлектируя в себя в этом инобытии, «восстанавливаясь», власть достигает свой тотальности (целостности), ре ально становится такой, какой она была потенциально, в своей сущности.

То есть происходит субъективация власти, в результате которой она приобре тает свою «материальность», свой субъект.

Иными словами, власть, пребывая в состоянии неполноты или потенци альности (виртуальности), рефлектирует в ситуацию, создает в ней разме жевание на «своих» и «врагов», чтобы затем «снять» это противостояние в своей собственной (власти) субъективации и усилении. Создавая такой ан тагонизм, власть тем самым придает себе в глазах противостоящих друг дру гу субъектов значимость решающего фактора. Уничтожение противника за мещается борьбой с ним за власть, то есть за возможность признанного про тивником и всеми вообще доминирования (в этом признании заключается легитимность власти). Отсюда же вытекает необходимость усиления субъек та власти, поскольку противник не уничтожен, но всего лишь «отодвинут» и, не исключено, лелеет надежду изменить ситуацию. То есть противопо ложность в ином, «снятом», виде, но сохраняется, чтобы стать нервом ре альной политики.

Политическое, субполитическое и политэкономическое Что происходит сегодня с политическим? Целый ряд симптомов свидетель ствуют о том, что наступил его упадок и оно деформируется, по меньшей ме ре в том, что касается столь важной для Шмитта связки политического и го сударственного. Так, существенно редуцировалась и подверглась метамор 124 Владимир Никитаев фозе возможность войны, как некоего предела, придававшего известную оп ределенность политике. Война, во первых, осуждена как таковая и почти вытеснена «гуманитарной интервенцией», а во вторых, jus belli практически отчуждено на наднациональный (ООН) или ново имперский (США) уро вень. Государственно политическое отступает под все усиливающимся дав лением этнического и экономического.

В конце ХХ века вышла из культурно исторической тени и получила бесп рецедентный или, как минимум, давно невиданный размах и интенсивность область взаимоотношений этнических тел действия — область, которую можно назвать этнотикой. Это сфера воли к власти, но не власти как таковой (и вопросов ее распределения, сохранения и т.п.). Национальная государ ственность в свое время смогла подчинить себе этнотику, и даже почти эли минировала ее на своей территории (нерешенной проблемой во все време на оставались, разве что, один два известных всем практически не ассими лирующихся этноса). Трудности иммиграции, культурная и расовая ассими ляция, приоритет гражданства над этничностью, а прав индивида над права ми группы (этноса) — всё это до поры до времени нивелировало социокуль турный плюрализм, разрушающий единство/солидарность «государствен ного народа». Государству более или менее удавалось избежать этноплазии — явления, наиболее ярким примером которого сегодня служит Косово3.

Постольку, поскольку политическое размежевание друг/враг имеет в по доснове своей этническое размежевание свой/чужой, можно сказать, что указанные процессы идут в слое инфраструктуры политического, образуя своего рода субполитическое. Эти отношения выходят на политический уро вень преимущественно (или даже исключительно) тогда, когда формирую щийся в неком этносе новый «волящий власть» субъект наталкивается на сопротивление существующего субъекта власти. Причем существующему субъекту — имеющему источник субъективации в ином («титульном») этносе или вообще внеэтнический (гражданский) — политизация, как правило, невы годна по ряду причин. Во первых, трансформация различения свой/чужой в размежевание друг/враг неизбежно обостряет ситуацию. Во вторых, поли тизация расширяет возможности для консолидации и диапазон действий «волящего» этноса, обеспечивает ему защиту со стороны права и «мирового общественного мнения». В третьих, политизацию здесь практически невоз можно различить от национализма (собственно, национализм и есть способ политизации этнического), причем неважно, идет ли она на государствен ном уровне или на чисто общественном;

а национализм приобрел в прошлом веке дурную славу. Наконец, применение правительством разного рода огра ничений или силовых мер квалифицируется «мировым общественным мне нием», как дискриминация или даже геноцид, со всеми вытекающими отсюда (впрочем, не всегда, то есть не для всех) последствиями. Поэтому государ ственные органы власти предпочитают закрывать глаза на происходящее в этой области до тех пор, пока положение не становится совсем уже вопию В России подобные процессы идут на Северном Кавказе (равнинная Чечня — состоявшийся факт этноплазии, дошедшей до стадии геноцида русского населения), Дальнем Востоке и других местах.

Л ОГОС 6 ( 45) 2004 щим и в стране начинает быстро расти число и накал межэтнических столк новений. Но даже и в этом случае власть — по указанным выше причинам — упорно пытается квалифицировать происходящее юридически (как уголов ные правонарушения и преступления), а не политически. Таким образом, властный субъект сдерживает переход субполитического в политическое, поскольку это дает ему ряд преимуществ. Однако в этом кроется и опас ность. Не имея возможности трансформироваться в политическое, субпо литическое стремится обрести свою реальность за счет гражданского непо виновения и угрозы террористических акций (подобно тому, как политичес кое конституируется в эвентуальной перспективе войны), которая, как и всякая угроза, время от времени должна реализоваться.

Размышляя над связью политики и этнотики, можно заметить, что бур ное размножение и рост субполитического свидетельствует об известной узости институционального политического. Достаточно заметить, что эпи демии субполитического случались прежде всего там, где внутригосудар ственная сфера политики была крайне неразвита или даже отсутствовала совсем (геополитический Юг, а также бывший СССР и Югославия). Отсюда следует, что наилучший, пожалуй, способ борьбы с эскалацией субполити ческого заключается в диверсификации и развитии внеэтнически ориенти рованного политического.

Обратимся теперь к взаимоотношениям политического и экономическо го. Карл Шмитт, полемизируя с Вальтером Ратенау, утверждавшим, что уже не политика, но хозяйство является судьбой, писал:

«Правильнее было бы сказать, что судьбой, как и прежде, остается политика, а новое появилось только то, что хозяйство стало политикой , и в силу этого — “судьбой”» [6, c. 67].

Шмитт вообще был убежден, что «точка политического может быть дос тигнута, исходя из хозяйства, как и всякой предметной области». На этом основании он определяет политическое через интенсивность sui generis. Вер немся еще раз к цитированному нами месту:

«…политическое не означает никой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (…), хозяйственными или же мотивами иного рода…» (там же, с. 45 46).

За этим ходом мысли у Шмитта явно или неявно кроется гегелевская ди алектика «перехода количества в качество», но в какой то вульгарной трак товке, потому что упускается момент рефлексии. Переход количества в каче ство, или, иначе, одного качества в другое, — это переход рефлексивный, и ес ли рефлексия не состоялась, то нет и никакого перехода. В частности, эко номическое различие буржуазии и пролетариата не приводит к «классовой борьбе» (как об этом пишет Шмитт), пока пролетариат не «осознал свой классовый интерес». Этот тезис к тому времени, когда Шмитт писал свою статью, был уже не только теоретически сформулирован, но и доказан рево люционной практикой.

126 Владимир Никитаев В действительности, существует собственная область политического, а именно — государство. Ведь и сам Шмитт, когда дело доходит до вопроса о раз ного рода «социальных единствах», будь то конфессии, профсоюзы и т.д., противопоставляет им всем государство как политическое единство. Причем «То, что государство есть единство, и именно единство главенствующее, основывает ся на его политическом характере» (там же, с. 48).

Именно в государственном «единстве» политическое существует аутен тично. Однако следует заметить, что непосредственность (нерефлексив ность) политического здесь возможна только потому, что рефлексия уже осу ществлена и само политическое есть результат этой конститутивной реф лексии в момент образования политического государства.

На самом деле у нас нет оснований пренебрегать своеобразием «предмет ных областей». Тем более, когда какая то из них начинает играть роль онто логии, или, по меньшей мере, «центральной области», говоря словами само го Шмитта из другой его работы «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций».

«Если какая то область стала центральной, то проблемы других областей разрешают ся, исходя именно из нее и уже считаются проблемами второразрядными, решение которых состоится само собой, если только будут решены проблемы центральной области. Так для теологической эпохи все получится само собой, если будет наведен порядок в теологических вопросах;

все остальное тогда людям “приложится”. То же самое относится и к другой эпохе: во времена гуманитарно моральные речь идет лишь о том, чтобы морально воспитать и образовать людей, все проблемы становят ся проблемами воспитания;

во времена экономические нужно только правильно раз решить проблему производства и распределения благ, а все моральные и социаль ные вопросы уже не будут представлять сложности;

для чисто технического мышле ния новыми техническими изобретениями решается также экономическая пробле ма, а все вопросы, включая экономические, отступают на задний план перед задачей технического прогресса» [8, с. 50 51].

Таким образом, если «центральной областью» становится экономика, то должно произойти и переопределение основных «терминов» политики, и метаморфоза самого политического. Собственно, и Шмитт отмечает, что в условиях либерализма «война» заменяется, с одной стороны, на «конкурен цию», а с другой (этической) — на «дискуссию»;

«враг» сменяется, соответ ственно, «конкурентом» и «оппонентом». Но если уже нет четкого различия войны и мира, а есть «вечная конкуренция и вечная дискуссия», то крите рий «политического» плывет.

Политика (в строгом смысле) как стратегия основана на последователь ной субъективации, потому что она имеет в виду власть воли, в частности и прежде всего — государственную власть управления. Экономические же стратегии рассчитывают на асубъективность рынка, на то, что рынком никто не владеет и не управляет монопольно. Иными словами, экономическая власть — это власть формы, это метаотношение, которое регулирует обмен, оно не субъективируется (поскольку тогда обмен превратился бы в экспроп риацию) или субъективируется вторично и в иной области. Типичным обра зом экономическое фетишизируется в деньгах (монетах), и уже затем обла датель фетиша (достаточного количества монет, то есть богатства) может субъективироваться в качестве некоего властного лица. В высшей степени Л ОГОС 6 ( 45) 2004 примечательна та роль, которую в этой субъективации играет право собствен ности. Она показывает, что превращение экономического во властно воле вое возможно только в более широких, чем экономика, рамках. Из истории известно, что исходно право собственности существует как одна из компо нент правящей власти, права суверена, и лишь затем, после более или менее кровавой борьбы (вплоть до социальной революции), отчуждается в некое самостоятельное «священное» право. Прилагательное «священное» точно указывает на связь права собственности с изначально священным правом править, присущим таким фигурам власти, как вождь маг, царь жрец и свя щенный монарх. Самостоятельное, институциональное право собственнос ти, таким образом, открывает экономическому дверь в мир политического и вносит в него некое «вторично политическое». Заимствуя почтенный (хо тя и не однозначный) термин, это продолжение или проекцию экономичес кого в политическое можно было бы назвать политэкономическим. Для харак теристики нужного нам здесь смысла политэкономического хорошо подхо дит известная формула В.И. Ленина: «политика есть самое концентрирован ное выражение экономики…», если при этом учитывать, что «концентриро ванное выражение экономики» — это уже не экономика как таковая.

Политическое есть стратегия власти воли. Волевым порядком в сфере истинно политического устанавливается оппозиция друг/враг;

эта оппози ция, взятая как целое, представляет собой, как мы видели, своего рода симу лякр. Политэкономическое, растущее на почве экономического и заинтере сованное только в перераспределении и приращении богатства, превращает в симулякр само политическое. Здесь уже окончательно испарился экзистенци альный смысл врага и друга — осталась только игра в друзей и врагов, неред ко «игра на публику», ведущаяся в пространстве масс медиа и моментально прекращаемая за пределами ток шоу и тому подобных виртуальных площа док. В этом смысле политэкономическое, как политическое «вторичным об разом», чем то напоминает «осетрину второй свежести» из известного рома на Михаила Булгакова.

Симулякр политэкономического контрдифферентен оппозиции полити ческого и экономического. Отсюда, в частности, проистекает бесплодность и практическая бессмысленность попыток разгадать, что же было «истинной причиной» того или иного действия — будь оно политическое или даже воен ное. В самом деле, для чего США сколотили коалицию и оккупировали Ирак?

Была ли на то экономическая причина — нефть, или же политическая — импе рские притязания?.. Ответить на этот вопрос не сможет никто — просто по тому, что «истинной причины» (в указанном смысле) вообще не было. И не может быть! И тот, и другой род причин в равной степени и был, и не был ис тинным. Таковы сумерки, в которые политэкономическое погрузило нашу эпоху. Экономическое не способно само по себе отменить, вытеснить или за менить собой политическое (тут Шмитт, безусловно, прав)4, однако, оно спо собно растворить его в политэкономическом.

Точно так же и техническое не способно отменить, вытеснить или заменить собой политичес кое и экономическое.

128 Владимир Никитаев Политическое, субполитическое и политэкономическое настолько слож но переплелись в наше время, образовали такую причудливую амальгаму, что это ставит гуманитарное мышление в крайне сложную проблемную си туацию, вынуждает нас в поисках выхода обращаться к наследию самых раз ных политических мыслителей, среди которых Карл Шмитт, конечно, зани мает далеко не последнее место.

Литература 1. Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведе ния. М., 1990.

2. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. СПб., 1994.

3. Делёз Ж. Платон и симулякр // Интенциональность и текстуальность. Философс кая мысль Франции ХХ века. Томск, 1998.

4. Никитаев В.В. Повестка дня для России: власть, политика, демократия // Логос.

№ 2. 2004.

5. Фуко М. Надзирать и наказывать (Рождение тюрьмы). М., 1999.

6. Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. Т.1. №1, 1992.

7. Шмитт К. Политическая теология. М., 2000.

8. Шмитт К. Эпоха деполитизаций и нейтрализаций // Социологическое обозре ние. Том 1. № 2. 2001.

Л ОГОС 6 ( 45) 2004




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.