WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ВЛАДИМИР НИКИТАЕВ Повестка дня для России:

власть, политика, демократия При демократии дураки имеют право голосовать, при диктатуре — править.

Бертран Рассел До сих пор невозможно однозначно ответить, случилась ли в России конца ХХ века революция или это была некая совокупность реформ. То, что произошло, столь же похоже и на революцию, и на реформы, сколь и не похоже на них.

Полу революция, полу реформа, «полу милорд, полу купец…». Движение нача лось в силу того, что были разрушены существовавшие формы организации со знания (вначале) и жизни (затем), но при этом никакой классической — или да же достаточно определенной — формы это движение так и не получило до сих пор. Каждый шаг делался и делается из так и не понятого откуда в неизвестное куда, а потому это даже и «переходом» назвать нельзя. Сегодня сложилась ситу ация, когда про демократию, рынок, элиту, свободу слова и т. д. в России мы вы нуждены говорить перефразируя булгаковского Воланда: «Чего ни хватишь ся — то ли оно есть, то ли его нет». Реформы наизнанку все глубже и глубже по гружают страну в трясину отношений, в которой ее нормальная, органическая жизнь и развитие ставятся под вопрос. Вполне реальна угроза того, что рос сийская государственность, в конце концов, разрушится в зазоре между гло бальными структурами Нового мирового порядка и архаическими традицио налистскими формами кастовой, клановой и даже родоплеменной жизни. По ра, наконец, наводить порядок, то есть ставить все на свои места. В том числе — или даже прежде всего — в сфере политического мышления.

К понятию власти По вопросу сущности власти имеются разные концепции1, но ни в одной из них не подвергается сомнению, что власть — это особого рода отношение, связанное с социальным или индивидуальным взаимодействием. Анализ су См., например: Технология власти (философско политический анализ). М.: ИФРАН, 1995;

Крав ченко И. И. Введение в исследование политики (философские аспекты). М.: ИФРАН, 1998;

Ледяев В., Ледяева О. Многомерность политической власти: концептуальная дискуссия // Логос. 2003. № 4—5 (39).

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 ществующих концепций и практик власти показывает, что «связь» эта выра жается в том, что власть выступает в качестве рамки, в границах которой разворачиваются те или иные действия, процессы, события (например, со бытие победы «волящей воли» над «сопротивлением»). Иными словами, власть — это не просто отношение (наряду с другими), власть — это метаот ношение, отношение «поверх» и по поводу другого отношения, которое ока зывается заключенным во властное отношение как в своеобразную «рамку».

То есть отношение власти держится на другом, «предметном» (содержатель ном) отношении людей, охватывает его, доопределяет и удерживает2. В любом виде власти всегда найдется такое предметное отношение, и наоборот: если между людьми (или иными субъектами) нет никаких невластных отноше ний, то нет и власти.

Конечно, не всякое отношение годится для власти, но только позитивное (не в смысле «хорошее», а в смысле, что каждая из сторон в той или иной степени «принимает» другую, «признает» ее). Канонический пример: отно шения обладания или собственности, то есть господин и раб. Не власть де лает одного человека господином, а другого рабом, но, напротив, отноше ние обладания, то есть превращение одного человека в собственность, «вещь» другого (быть может, даже добровольное), становится основой для господства. Для конституирования власти пригодны также отношения при частности или соучастия в каком то целом (вождь и масса), товарно денеж ные отношения («власть денег»), отношения и процесс обучения (учитель и ученики), семейные отношения (глава семьи и домочадцы), отношения оргуправления и процесс коллективного действия или деятельности (руко водитель и исполнители) и т. д. Отсюда следует, что потребность во власти коренится в необходимости удержания (сохранения) определенной реаль ности позитивных отношений, то есть реализации их определенными людь ми. Говоря более конкретно, власть заключается в распределении людей по местам структуры, реализующей определенное отношение, и удержании их в пределах этих мест на время, устанавливаемое самой инстанцией власти3.

При этом не столь важно, какое место отводит себе сам властвующий, — принципиально то, что он способен в любой момент дисквалифицировать других и перераспределить места. Отличие власти от манипулирования и интриг состоит в том, что инстанция власти явлена (известна) по мень шей мере всем участникам базового процесса (отношения, структуры). От насилия власть отличается, вообще говоря, не характером средств воздейст вия, но тем, что за властью априори признается применение таких средств (каких именно — вопрос о культурно исторической обусловленности прак тик власти)4.

С этой точки зрения классическая дефиниция власти, данная Максом Вебером, а именно, что власть есть «возможность осуществления властной воли внутри определенного обществен ного отношения, возможность, которая реализуется вопреки сопротивлению и независимо от того, на чем она основана», — не вполне верна (что, впрочем, отмечал и сам Вебер).

Термин «инстанция» призван в данном случае подчеркнуть, что власть может быть и бессубъ ектной.

В связи с этим следует заметить, что выражение «легитимное насилие» — некорректно, пото му что слово «насилие» уже указывает на нелегитимный характер принуждения. Корректно 92 Владимир Никитаев Отсутствие инстанции, способной квалифицировать (дисквалифициро вать) «человеческий материал», распределять (перераспределять) его по «местам» и удерживать в пределах этих мест (предписанной идентичности или «должностных обязанностей» в самом широком смысле слова), означа ет дефицит власти. В такой ситуации каждая из сторон предметного отноше ния претендует быть инстанцией власти (по меньшей мере, претендует сво бодно распоряжаться собой) и готова за это бороться. Разумеется, не до та кой степени, чтобы разрушить исходное предметное отношение, поскольку разрушение этого отношения делает бессмысленным сам вопрос о власти и политике, эвентуально выдвигая на повестку дня разрыв всех отношений, насилие и войну.

Двуликий Янус политики Политика — это механизм, компенсирующий дефицит власти.

В том случае, когда дефицит власти всеми сторонами предметного отноше ния признается неустранимым (или даже желательным), то есть признан (правовой) нормой, политика — это способ разрешения всех тех вопросов, ко торые должна была бы решать власть, будь она «полной», то есть относи тельно «всемогущей».

Если существует, хотя бы в принципе, легитимная возможность добиться полноты власти, подчинить себе соперничающих или уклоняющихся субъ ектов, политика — это борьба за власть, при которой оппоненты оказываются «врагами», а теоретики впадают в то понимание политического (das Politische), которое сформулировал Карл Шмитт.

Сосредотачиваясь на исследовании политической политики необходимо определить, что такое политическая власть, то есть метаотношением к чему, к какому предметному отношению или процессу, она выступает.

Классический ответ, данный еще Платоном и Аристотелем, гласит, что такой предметной основой и целью политической власти являются процес сы общественной (государственной) жизни. Принципиальный тезис, что политика есть механизм компенсации дефицита власти, разумеется, верен и здесь. Рассмотрим этот момент на примере истории постренессансной по литической рефлексии, начатой Макиавелли.

Главная задача трактата Макиавелли «Государь» заключается в ответе на вопрос, как должен поступать государь (суверен), чтобы удерживать власть (при разных вариантах ее обретения). Естественно, сама постановка вопроса уже предполагает, что власть государя всегда или время от времени находится под угрозой или, что суть то же, что государь никогда не обладает такой пол нотой власти, которая позволяла бы ему не заботиться о сохранении этой власти в своих руках. Кстати сказать, только в этом случае и может возник нуть спрос на некое «искусство править», оправдывающий предложение со ответствующих интеллектуальных услуг. Макиавелли, таким образом, обсуж употреблять обороты «легитимное принуждение», имея в виду власть, и «нелегитимное принуждение», то есть насилие.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 дает, как государю следует править, чтобы сохранить свою власть5. Напро тив, мощная антимакиавеллевская традиция, к которой привлекает наше внимание М. Фуко6, занята противоположным вопросом: как следует распоря жаться своей властью, чтобы править правильно. Именно при такой постанов ке вопроса естественным образом вводится представление о множественно сти практик «правления» — то есть управления, — о типологии (управление самим собой, семьей, государством), делаются попытки утвердить один тип правления в качестве образца и т. п. Здесь же возникает вопрос, что это зна чит — править правильно? У Макиавелли такого вопроса нет и он в принципе не может возникнуть внутри его дискурса, потому что ответ задан априори:

«правильно» — значит так, чтобы уверенно сохранять свою власть. То есть властвование (если под ним понимать, в духе Макиавелли, сохранение влас ти) имеет цель в себе самом, а управление — вне себя, в «общем благе и бла годенствии каждого», в «общественной пользе» и т. д. Нетрудно заметить, что трактат Макиавелли и трактаты «об управлении» — если вместе с Фуко не ставить их в одну линию — на самом деле не противоположны друг другу, но взаимно дополнительны, постольку поскольку управление предполагает власть, а власть используется для управления и обретает в нем свою леги тимность.7 В этом ракурсе четко видно не только различие властвования (господства) и управления, но и различие политики (которой, собственно, и посвящен трактат Макиавелли) и оргуправления.

Сущность понятия политики особенно четко видна в случае демократии.

Собственно говоря, демократия настолько неотделима от политики, что впору давать ей (демократии) дефиницию, отправляясь от понятия полити ки8. Демократия основана на общем признании принципиальной неустра нимости дефицита власти или, что эквивалентно, на возведении в конститу тивный правовой принцип невозможности какому угодно индивиду, группе, сословию и т. п. обладать полнотой власти над всей общественной жизнью (короче говоря, никто не имеет права господствовать). И поскольку никто не обладает полнотой власти, то есть способностью легитимно («по праву») принудить всех других к исполнению своей воли, и не может на нее (полно Собственно, советы такого рода давал уже Аристотель в «Политике». Например: «Так как го сударство состоит из двух частей — неимущих и состоятельных, то тиран должен внушить и тем и другим, что их благополучие опирается на его власть, и стараться, чтобы одни ни в чем не терпели обиды от других. <…> Цель всех этих мероприятий ясна: тиран в глазах сво их подданных должен быть не тираном, но домоправителем и царем, не грабителем, а опе куном;

тиран должен вести скромный образ жизни, не позволять себе излишеств, знатных привлекать на свою сторону своим обхождением, а большинством руководить при помощи демагогических приемов» (Политика 1315а).

Фуко М. Правительственность (идея государственного интереса и ее генезис) // Логос. 2003.

№ 4—5.

В этом смысле Пуфендорф, которого цитирует Фуко, выражается предельно ясно: «Суверен ной властью их [суверенов] можно наделять лишь с тем, чтобы они использовали ее для обеспечения общественной пользы».

Это проявляется даже в этимологии слова «демократия». У греков власть обозначалась двумя словами: «кратос» и «архэ». И если «архэ» делает акцент на «начале» (первоначальности), то в слове «кратос» акцент делается на силу, позволяющую побеждать в борьбе, одерживать верх над другими и т. п.

94 Владимир Никитаев ту) претендовать, — всем субъектам, то есть тем лицам и группам, которые самоопределяются в качестве субъектов, необходимо «договариваться» друг с другом. Демократия становится реально возможной в той мере, в какой в этой ситуации необходимым источником и материалом субъективации вы ступает народ. Понятно, что необходимым условием демократии служит пуб личная политика, притом, что, конечно, не всякая публичная политика демо кратична (не говоря уже о том, что не всякая политика — публичная).

Основой публичной политики служит коммуникация. Просто потому, что нет — онтологически нет — другого механизма, который позволял бы разде ляться, выступать в оппозицию друг другу, и, одновременно, объединяться.

Противопоставляться — как оппоненты, и объединяться — как участники од ной дискуссии, одной игры, исключающей физическое или административ ное устранение соперников. Однако между публичной коммуникацией и по литикой есть различие. В публичной коммуникации, вообще говоря, может участвовать кто угодно: митинговые массы, самые разные общественные объединения, отдельные личности. Но как только встает вопрос о субъекти вации власти, о принятии управленческих решений, о том, кому возглавить аппарат управления государством, — без консолидации и публичного оформ ления дело не обходится. Это даже не вопрос желания — стоит только по явиться какой то одной организованной группе, как для других организаци онное оформление становится необходимостью, вступает в действие своего рода инстинкт политического самосохранения. Схема предельно незатейли ва, но не допускает исключений: когда дело доходит до «взятия власти», или хотя бы получения привилегированного места в ее отправлении, встает во прос о «силе», а поскольку при равном избирательном праве как единствен ном критерии «сила» прямо пропорциональна числу голосов, те, кто консо лидируется, то есть агрегирует свои голоса, получают преимущество. Отсю да — другая характерная для демократии черта: многопартийность.

Политика при (нормальной) демократии — это публичный механизм уп равления общественными делами на основе консенсуса или компромисса, а не способ борьбы за полноту власти.

«Как бы то ни было, — писал Аристотель, — демократический строй представляет большую безопасность и реже влечет за собой внутренние распри, нежели строй олигархический. В олигархии таятся зародыши двоякого рода неурядиц: раздоры друг с другом и с народом;

в демократиях же — только с олигархией;

сам против себя народ — и это следует подчеркнуть — бунтовать не станет» (Политика 1302а).

Конечно, политика в любом случае содержит элемент «полемоса», но при демократии это — публичная состязательная полемика за право участвовать в управлении, то есть участвовать во власти вместе с другими (согласно пра ву), а не за то, чтобы ее узурпировать. Если же политика превращается в борьбу за узурпацию власти, то с демократией что то не ладно. По меньшей мере, люди (партии), ставящие себе такую цель, — явно не демократы.

За пятнадцать лет в России сложилась нечто вроде традиции негативной де мократии — демократии, которая не способствует управлению, но, наоборот, блокирует его. Демократизация с самого начала была поставлена на службу борьбы за власть: Б. Ельцина и «демократов» — с М. Горбачевым и КПСС, на Л ОГОС 2 ( 42) 2004 циональных (в первую очередь прибалтийских) республик — с СССР;

потом коммунистической оппозиции — с Ельциным, российских регионов — с Цент ром («суверенизация»), населения — с «антинародным» режимом («протест ное голосование», игнорирование выборов, предпочтение одиозных канди датов и т. п.). С этой точки зрения переворот, осуществленный командой Б. Н. Ельцина в 1993 м году, был не только антиконституционным, но и анти демократическим. Собственно, таковой была почти вся деятельность Бориса Ельцина, причем в буквальном смысле, потому что начиная с 1990 года он уп разднил ряд демократических механизмов: народный контроль, Советы тру довых коллективов, право законодательной инициативы для общественных организаций, институт общественной экспертизы и т. д.

Очевидно, что борьба за полноту (узурпацию) власти не может вестись в рамках демократической системы права, основанной на том, что никакая инстанция не должна такой полнотой обладать. Следовательно, выход за пределы права и, тем самым, его подрыв предрешен. Нетрудно предвидеть также, что борьба за узурпацию власти в сочетании с беспределом либерали зации приведет к разрастанию зон анархии. Схема понятия власти, однако, предсказывает более сложную картину, чем просто монотонный рост анар хии и хаоса. Действительно, растущий дефицит власти в условиях упадка права дает реальный шанс достичь успеха в борьбе за управление (тем, чем еще можно управлять хотя бы в смысле распределения) новым субъектам, в том числе и таким, которых раньше на пушечный выстрел не подпустили бы к «рычагам». Разумеется, эти субъекты предъявляют некие «права» на власть, но эти права, говоря словами Аристотеля, «не безусловные», по скольку не дают основания (и доверия) править в интересах целого (государ ства как такового), но только некоторой части. Появление в таких условиях олигархии и тотальной коррупции предрешено.

Нет нужды выдумывать для российской ситуации новые дефиниции оли гархии — классическое определение Аристотеля вполне пригодно в данном случае. Достаточно вспомнить, что Аристотель в качестве самой характер ной черты олигархии указывал правление в интересах богатых. При этом не важно, занимают ли государственные должности сами богатые (не в смысле среднего класса, разумеется), их ставленники или «добровольные помощни ки», — важно, в чьих интересах осуществляется правление.

В соответствие с разделением федерального и регионального уровней государственного устройства и олигархия существует как федеральная и ре гиональная;

в случае национальных административных субъектов регио нальная олигархия становится этнической олигархией. Все это лежит в рамках логического расширения аристотелевской теории. Правда, Аристотель не предусмотрел в своей трактовке олигархии, что она может быть компрадор ской. Впрочем, скорее всего Аристотель просто не признал бы такую олигар хию за государственный строй.

Таким образом, режим, сформировавшийся в России к концу XX в. следу ет квалифицировать как олигархически демократический, с компрадорской олигархией и негативной демократией в качестве своих компонент. При чем демократия — публичная, действующая путем выборов органов власти, а олигархия — «тайная» или келейная, реализующая свои интересы путем 96 Владимир Никитаев коррупции, подкупа должностных лиц этих же органов. До известной степе ни негативность демократии воспроизводится в качестве реакция на анти народное поведение олигархии и коррумпированной бюрократии, а ком прадорские настроения и бегство олигархического капитала из страны под держиваются практикой негативной демократии.

Партии и государство Многопартийность служит одной из наиболее характерных черт современ ной демократии. При всех недостатках партийной системы и даже «кризи се партий» в развитых странах «…никто пока не придумал практической альтернативы партиям как механизмам, за ставляющим демократию работать»9.

Существует реальная опасность впасть в чисто «представительскую» трак товку института партии и затем — в зависимости от того, признаем ли мы постмодернистский «кризис представительства» или, напротив, полагаем, что «репрезентативность берет верх над общими ценностями»10 — делать от сюда выводы о судьбе данного института и демократии вообще. В этой про блемной ситуации полезно вспомнить об истоках;

в частности, о том, что главной целью афинской демократии ставилось совмещение блага города с благом каждого гражданина, причем опираясь на то, как сам гражданин по нимает и свое благо, и благо города. Уже Платон и Аристотель сознавали, на сколько это проблематично;

с тех пор ситуация скорее усложнилась, чем уп ростилась. В самом деле, личные интересы людей все так же локальны и эгоис тичны, как и 2500 лет назад, а масштаб государства вырос настолько, что го сударственные интересы скрылись за индивидуальным горизонтом, тем бо лее, если смотреть на них с высот геополитических или в исторической пер спективе. Но не для того ли и нужны партии, чтобы оформлять (формиро вать) жизненные интересы людей — в политические? То есть партии — не «звено связи» между «народом» и «властью», как полагают некоторые, пар тии — это медиаторы между личными интересами людей и интересами госу дарства в целом, возникающие в силу тех или иных сходств и различий меж ду интересами (нуждами, стремлениями, идеалами и т. п.). Этот довольно аб страктный (и старый по сути) тезис верен для любого механизма образова ния партий, будь он парламентский, электоральный или «внешний»11, разни ца только «в начальной точке» (что не столь важно, поскольку в условиях все общего избирательного права партстроительство представляет собой круго вое движение). Действительно важно понять, в чем основание возможности в государстве (много)партийной системы. При ответе на этот вопрос не обойтись без определения сущности государства. Мы не будем здесь, по по Меркл П. Г. Каковы сегодняшние демократии? //Международный журнал социальных наук.

1993. № 3. — С. 143.

Шимов Я. Пир побежденных. Современная демократия как путь к катастрофе //Логос. 2003.

№ 4—5.

См. Дюверже М. Политические партии. М., 2002.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 нятным причинам, входить в обсуждение истории и теории (теорий) госу дарства — ограничимся идеей.

Государства исходно, по условиям своего появления в истории и поня тию, суть социальный институт больших проектов — проектов «для всех вмес те», которые не под силу реализовать иным образом (семейно, например).

Безопасность, справедливость, дороги, ирригационная система и т. д. — для всех, отныне и во веки веков. В этом вроде бы, как показывает история, и заклю чается принцип образования государства как института. «Для всех» в дан ном случае означает не для всех в смысле каждого индивида, но для каждого в той мере, в какой он живет совместной с другими, общественной жизнью.

Понятно, что это не «уравниловка» (дифференциация допустима и всегда была, вопрос в том, чтобы она служила интересам всех) — это принцип цело стности. Целостности, без которой нет суверенитета, без которой вообще нет власти как таковой. Говоря о том, что государство — это институт «больших проектов», следу ет учитывать, что само оно не есть результат или естественное следствие та кого рода проектов. Вообще говоря, в каждом отдельном случае было бы до статочно того или иного союза. Аристотель, указывая на различие между го сударством и военным, торговым, этническим и эпигамным союзами, под черкивал, что государство создается «…ради достижения совершенного самодовлеющего существования, которое… со стоит в счастливой и прекрасной жизни» (Политика 1281а).

Впрочем, совсем не обязательно вместе с Аристотелем верить в способ ность государства обеспечить всем «счастливую и прекрасную жизнь». До статочно заметить следующее. Во первых, «проекты» могут быть не только большими, но и долговременными или даже постоянными (защита от внеш них врагов, например), в их результате создаются структуры и инфраструк туры, которые затем нужно поддерживать и обновлять. Во вторых, может потребоваться столь же постоянная координация этих «проектов» (выпол нение которых превращается в функции государства). И, наконец, возник шее единство вполне может показать себя удобным для реализации других, новых или сугубо локальных «проектов». Короче говоря, собственно госу «Власть в общем и широком смысле есть господство одного над другим. Это господство мо жет принадлежать известному существу или 1) на основании его абсолютного превосходст ва перед всеми другими — такова власть Божия;

2) на основании относительного преимуще ства, вытекающего, однако, из естественной необходимости или по закону природы — тако ва власть родителей над малолетними детьми;

3) на основании относительного преимуще ства, вытекающего из законения случайного факта — такова власть господина над куплен ным или взятым в плен невольником. Власть политическая или государственная, неизбеж но возникающая на известной ступени развития, принадлежит второй из указанных катего рий;

выражая естественное право общественного целого на подчинение частей. Государст венная власть, единоличная или коллективная представляет единство и целостность дан ной общественной группы. Следовательно, значение власти связано с тем положением, что права и интересы целого должны быть определенным образом представлены в отличие от частных прав и интересов, поскольку простая сумма сих последних еще не составляет обще ственного целого». — В. С. Соловьев. Власть // Энциклопедический словарь. Т. 6 а. Ф. А.

Брокгауз, И. П. Эфрон. СПб., 1892.

98 Владимир Никитаев дарство конституируется под «бесконечную», то есть самовоспроизводящуюся программу, как бы гарантируя тем самым бесконечную («до скончания вре мен») жизнь государственно оформленному обществу. Реализация такой са мовоспроизводящейся «программы» — это и есть тот самый предметный процесс, вокруг которого выстраивается рамка (метаотношение) государст венной власти, главными функциями которой становится не только реализа ция перманентных или периодически возникающих «проектов», но и кон троль над воспроизводством всей полноты предпосылок и условий такой ре ализации, включая полноту человеческой жизнедеятельности. В этом смыс ле, «частная жизнь» может существовать только в оппозиции к «публич ной», то есть как специфический проект внутри государства (для жизни вне государства подходит определение «дикой», но не «частной»). То же самое следует сказать и о частной собственности, и о демократии.

Обратим внимание на то, что реализация любой программы, проекта и т. п. предполагает своего — вообще говоря, особенного для каждого проек та — субъекта, то есть агента (деятеля), «автономного» в той мере, какая до статочна для реализации данного проекта. «Человеческий материал» дол жен субъективироваться, стать субъектом соответствующего проекта/про граммы.13 Разумеется, это касается и самого государства как «программы».

Поэтому можно сказать, что легитимная субъективация, то есть становление, конституирование необходимого обществу (а потому так или иначе при званного и признанного им) субъекта, — важнейший момент, а нередко и проблема, общественной жизни.

Общий способ легитимной субъективации известен под именем права — будь то обычай (т. н. «обычное право»), закон или «верховная воля». С этой точки зрения государство выступает как такое целое, в границах которого полностью (а значит, независимо от других, «внешних» факторов) обеспече но — в том числе и силой — функционирование системы права14, достаточной для поддержания необходимого для существования государства спектра ле гитимной субъективации (например, каст, сословий, профессий и т. п.).

Не так давно связь государства и права считалась не только обоюдной (нет одного без другого), но и «неразрывной». При этом, как известно, марксистско ленинская теория ставила на главное (определяющее) место государство (как воплощенную силу господствующего класса), а буржуазная теория «правового государства» (Rechtsstaat) — право. В действительности, нельзя сказать, что правопорядок всегда и в любом случае держится только на силе или только на праве (правосознании). Поскольку дело касается рас пределения не только «тягот» (долга, обязанностей, от которых не свобо ден никто, даже король), но и «благ», или, если смотреть с другой стороны, Заметим, что все виды профессиональной деятельности суть как бы циклическая «бесконечная» (долговременная, на множество поколений) реализация программы sui generis, то есть то го, что в теории деятельности принято называть «нормой», в методологии науки — «пара дигмой» и т. п.

В самом широком — выходящем за границы чисто юридического понимания — смысле, то есть права не только кодифицированного в виде законов, но и «обычного», в которое госу дарственные инстанции не вмешивается (тем самым дозволяя его), и которое составляет фактически часть культуры.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 не только субъективных прав, но и обязанностей, то вопрос, в действитель ности, встает о соотношении одного с другим и о закреплении такого соот ношения, то есть, прежде всего, об этосе и справедливости. Ситуативно обра зовавшийся субъект в силу тех или иных причин «натурализуется» и начина ет воспроизводить себя в качестве клана, рода («царский род», «жреческий род» и т. п.), династии и т. п. Впрочем, такие вещи никогда не происходят на пустом месте, начало этих процессов лежит довольно глубоко. Достаточно очевидным образом и форму правления, и государственное (национально территориальное) устройство, и политический режим можно соотнести с источниками и типами субъективации. Например, знаменитое высказывание Людовика XIV «Государство — это я» выражает тот факт, что хотя при абсолютной монархии источником субъективации власти служит аристократия, но именно монарх, который и сам есть субъект par excellence, придает этой субъективации ее государственную определенность и легитимность (путем назначения на те или иные посты, жалованием титулов и т. п.).

Демократия отвечает тому случаю, когда единственным источником субъ ективации власти выступает народ. Однако быть источником субъектива ции — еще не означает быть субъектом;

поэтому на самом деле «народ», под разумеваемый в определении демократии, никогда не совпадает со всем насе лением государства. Даже «всеобщее избирательное право», как известно, никогда не бывает действительно всеобщим. «Политический народ» демо кратии может составлять ту или иную часть населения, но вряд ли правиль но фетишизировать этот показатель и видеть главное отличие демократии эпохи модерна от предшествующих ей в том, что она — «массовая». Более су щественное, конститутивное различие, на наш взгляд, следует искать в раз нице типономии субъективации, в том, по какому «закону» она осуществляется, чем детерминируется.

Городское самоуправление в Европе XII — XVII вв., если его позволитель но назвать «демократией», было корпоративным, то есть горожанин имел «политическую» значимость только как член того или иного цеха (внутри цеха его «демократические» права определялись специальностью и другими объективными показателями), а городской совет формировался из предста вителей цехов.16 В противоположность этому современную демократию от личает доктринальный, идеологический, вообще произвольный характер по литической субъективации. «Произвольный» в том смысле, что основание самоопределения не дано человеку a priori — как система права, например, — а он сам к нему так или иначе приходит как к своему «интересу». Уже якобин цы, начав с консолидации по объективному признаку землячества («Бретон ский комитет» депутатов Генеральных штатов), очень скоро перешли к объ единению по «идейным» мотивам. Можно сказать, основания политической См. Никитаев В. В. К истокам власти: магийный мир // Кентавр. 2002. Вып. 29;

Никитаев В.

В. Магия и власть // Полигнозис. 2002. №№ 3, 4.

Примечательна здесь роль вопросов права. Так городские советы XI в. в Северной Италии были первоначально судебными коллегиями, в которых епископ назначал председателя;

со ставлялись они из представителей корпораций, поскольку действовал общий принцип pares jurati (каждый судится только судом равных).

100 Владимир Никитаев субъективации стали виртуальными17. Это значит, в частности, что развитие политических партий с самого начала не могло обойтись без прессы, этой среды всякой социальной виртуальности.

Политические партии — это особый способ (тип) субъективации, действую щий в условиях распада корпоративных, сословных и иных «объективных» структур, то есть структур, укоренных в «крови и почве», традиции, культу ре и тому подобных интерсубъективных и слабо зависящих от индивида об стоятельствах его жизни18. Партия дает возможность одновременной субъек тивации и власти, и «политического народа». Если в условиях корпоратив но управляемого государства или монархии субъект уже есть, уже сформиро ван на основе какого то другого (неполитического) принципа субъектива ции и лишь «вступает по владение», то партийный тип субъективации (включающий в себя институт «всеобщих выборов») как бы одновременно и формирует политического субъекта и приводит его — через свое «предста вительство» — к управлению.

О том, что именно субъективация, а не политическая конкуренция или даже «представительство», служит социокультурным основанием института партии свидетельствует, на наш взгляд, история СССР как однопартийной си стемы. Коммунистическая партия Советского Союза прежде всего решала именно задачу субъективации, причем двойной. Во первых, через нее шла субъективация власти, поскольку вся власть (не путать с управлением!) в стра не принадлежала КПСС, партия имела и свой канал рекрутирования номен клатуры, и контролировала хозяйственный (собственно оргуправленчес кий) канал. Во вторых, это была субъективация социально активного (или, если угодно, «пассионарного») населения в то, что именовалось активом — слой простых коммунистов, комсомольцев или даже беспартийных, кото рые готовы были по идейным убеждениям работать на совесть в любом мес те, где «партия скажет», героически преодолевая трудности и лишения, вплоть до самопожертвования. Роль такого актива в условиях, близких к со циальному равенству, с принципиальными ограничениями в плане матери ального стимулирования или силового принуждения, вообще известного де фицита власти19, — трудно переоценить. Грандиозные проекты индустриали зации, строительства, освоения целины и т. д., реализованные в СССР, в этом отношении говорят сами за себя.

Пример политических партий «тотальной мобилизации» (а они были не только в СССР) подталкивает к тому, чтобы тезис о «представительском» ха Томас Карлейль, описывая партийный расклад в Национальном собрании, замечает: «При этом все так перепутано, все кажется таким призрачным и реальным одновременно, что “сомнительно, — говорит Мирабо, — чтобы герцог Орлеанский принадлежал к Орлеанской партии”». — Карлейль Т. История Французской революции. М., 1991. — С. 143.

Карлейль писал в 1837 г. о якобинском обществе, имевшем помимо парижского центра еще более 300 филиалов: «Не являются ли подобные общества началом нового общественного строя? Не есть ли это стремление к соединению — централизующее начало, которое начи нает снова действовать в обветшалом, треснувшем общественном организме, распадаю щемся на мусор и изначальные атомы?». — Карлейль Т. История Французской революции.

М., 1991. — С. 206.

Дефицит власти — понятие относительное, то есть зависит не только от реальной силы влас ти, но и от той задачи, которую она ставит.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 рактере партий пересмотреть в сторону присутственного характера. В самом деле, разве нет у человека, как специфического живого существа, фундамен тальной, конститутивной жажды присутствовать, то есть «быть при сути»? Быть там, где «делается история», где решаются судьбы миллионов, где при нимаются решения, изменяющие облик планеты? Или, по меньшей мере, быть там, где решаются вопросы жизни твоего, пусть небольшого, государ ства, города?..

В качестве некоего «вырожденного» — а значит, позволяющего увидеть в известной чистоте — примера этой политической жажды присутствия можно привести гладиаторские игры в Риме, бурное развитие которых нача лось во времена поздней республики.21 Гладиаторские бои, безусловно, бы ли не просто азартным, жестоким и щекочущем нервы развлечением, но и ярким общественным событием, на устройстве которого лица, стремящие ся получить или удержать власть, приобретали себе популярность. Даже для римских императоров проводить игры и присутствовать на них было не прихотью, а обязанностью. Римский сатирик Ювенал писал:

«Этот народ уже давно, с той поры, как свои голоса мы не продаем, все заботы забыл, и Рим, что когда то все давал: легионы, и власть, и ликторов связки, сдержан теперь и о двух лишь вещах суетливо мечтает: Хлеба и зрелищ!».

Таким образом, присутствие на гладиаторских играх стало для отстра ненного от политики римского плебса своеобразной сублимацией недоступ ного. Здесь плебс ощущал свое единство с императором, свою близость пусть и к не сути управления Империей, но к сути жизни и смерти, участво вал в принятии решения о том, кому жить, а кому умереть. И так ли уж дале ки от них мы, падкие на телевизионную «прямую связь» с Президентом, на «прямое» телеголосование и т. п. ?..

Из вышесказанного следует вывод, что кризис партийной системы — это кризис предлагаемого партиями типа политической субъективации. Он мо жет быть вызван не только тем, что партии перестают представлять интере сы избирателей — потому ли, что партии обюрократились, потому ли, что интересы изменись, — но и другими причинами: тем, что властный субъект перестает испытывать необходимость в таком типе субъективации, предпо читая ему другой (неполитический);

тем, что население перестает видеть «суть вещей» в управлении делами государства;

наконец, тем, что появляют ся иные, непартийные формы удовлетворения «жажды присутствия» и дру гие типы субъективации.

Вернемся к исходному вопросу данного раздела о соотношении государ ства и партийности. Одно, двух или многопартийная система возникает в государстве тогда, когда разрушается или перестает справляться с «вызова ми времени» традиционная (корпоративная в своей основе) система госу дарственной субъективации, включая субъективацию государственной влас ти на основе самовоспроизводящегося субъекта.

Здесь хочется отдать дань уважения Хайдеггеру, который в качестве фундаментальной онто логии разрабатывал именно аналитику «присутствия» (Dasein).

См., например, Хёфлинг Г. Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима. М., 1992.

102 Владимир Никитаев Партийная система несет в себе немало сложностей и недостатков, но есть одна проблема, особенно актуальная для нас. В современных услови ях стало возможным и реальным образование таких политических субъек тов, которые самоопределяются не в рамках своего государства, но иным об разом — например, в рамках «глобального мира» или Нового мирового по рядка;

в случае прихода таких субъектов к государственной власти ей грозит если не самоликвидация, то радикальная утрата суверенитета.

Демократия либеральная и демократия консервативная Оппозиция консерватизма и либерализма стала сегодня настолько запутан ной, что, например, неоконсерваторы вполне могут на деле оказаться за щитниками «палеолиберального» проекта.22 Тут, вообще говоря, нет ничего особенно удивительного, потому что «консерватизм» — это функциональное понятие из одного ряда, а «либерализм» — из другого. Традиционно консерва тизму как «сохранению» и «охранению» противостоит новаторство, как «раз рушение старого» и «обновление». Либерализм противополагает себя «тота литаризму», то есть доминированию того или иного целого (государства, церкви, общественной морали и т. д.) над индивидом. Соответственно, в той мере, в какой консерватизм стоит за сохранение существующего поряд ка, в котором либерализм распознает некий «тоталитаризм», видит ту или иную форму «подавления личности», либерализм и консерватизм оказыва ются в оппозиции друг другу. Именно потому, что, как мы писали выше, без той или иной целостности («единства многого») нет власти, либера лизм, ратуя за освобождение от власти, выступает против концепции само стоятельного существования надындивидуальных сущностей вроде общест ва, государства и т. п. Классический либерализм приемлет общество только как мирное сосуществование находящихся в отношениях взаимовыгодного обмена индивидов, а государство готов терпеть в качестве «ночного сторо жа» или слуги такого общества.

Консерватизм опирается на традицию и полагает, что традиционно суще ствующие человеческие общности (общества) имеют самостоятельное бы тие, свои основания рациональности и первичны по отношению к индиви ду данного общества. Либерализм исходит из концепции, согласно которой индивиды предшествуют обществу, являются носителями «естественных прав», они рациональны и движимы стремлением к личной пользе;

автори тет же и традиция, ограничивающие таких индивидов своими рамками, суть предрассудки и пережитки, которые должны быть преодолены и отброше ны. В таком преодолении либерализм видит суть прогресса, а либерал, соот ветственно, числит себя «прогрессистом» (или даже «прогрессором», в духе научной фантастики братьев Стругацких). Таким образом, еще одна линия противопоставления консерватизма и либерализма — это оппозиция тради ции и прогресса. В действительности, не видно, почему бы либерализация, то есть освобождение индивида из под власти социальных институтов, eo См., например, Грей Д. Поминки по Просвещению: Политика и культура на закате современ ности. М., 2003, глава «Падение консерватизма».

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 ipso была «прогрессом», оправдывающим разрушение этих самых институ тов. В то же время, консерватизм отнюдь не требует сохранения традиции неизменной не смотря ни что, он лишь стремится ввести эти изменения в рамки «естественного развития» самой традиции. По поводу государственно политических воззрений либерализма прихо дится согласиться с Карлом Шмиттом:

«Систематическая теория либерализма касается почти исключительно только внут риполитической борьбы против государственной власти и дает ряд методов сдержи вания и контроля этой власти для защиты индивидуальной свободы и частной собст венности, для того, чтобы сделать государство «компромиссом», а государственные учреждения — «клапаном», а в остальном «уравновешивать» монархию демократией, демократию — монархией…». Огрубляя, можно сказать, что классическому либерализму все равно, ка кая власть, лишь бы она была ограниченной, то есть не вмешивалась бы в ры ночную экономику и оставляла бы индивиду его «естественные права», прежде всего — право частной собственности. Отсюда — либеральный прин цип ограничения власти «демократического большинства» правами мень шинства, принцип разграничения и автономности политики и экономики, государства и «гражданского общества», разделения властей и т. п.

Бенжамену Констану принадлежит блестящее по своей отточенности противопоставление свободы либеральной и свободы демократической, с вытека ющим отсюда выводом:

«Целью древних было разделение общественной власти между всеми гражданами страны. Это то они и называли свободой. Цель наших современников — безопас ность частной сферы;

и они называют свободой гарантии, создаваемые обществен ными институтами в этих целях.

<…> Личная независимость есть первейшая из современных потребностей. Значит, никогда не надо требовать от нее жертвы ради установления политической свободы.

Из этого следует, что ни один из многих и слишком прославленных институтов, которые в древних республиках ограничивали личную свободу, не приемлем в совре менности»25.

Как же тогда возможна либеральная демократия?

Существует мнение, что демократия вообще устанавливается в результа те освобождения народа — вроде того, что народ свергает тиранию (деспо тизм), чтобы учредить демократию. Это, вообще говоря, не совсем верно.

Если смотреть на Древнюю Грецию, то там народ, сбрасывая ненавистную ему власть аристократии или олигархии, нередко впадал в крайность и уч реждал скорее не демократию в более или менее привычном нам смысле, а тиранию, то есть предводитель народа (демагог) приобретал неограничен ную власть. Реформе Солона, заложившего основы афинской демократии, предшествовал период смут и гражданской войны;

в преддверии новой сму Этим консерватор отличается от фундаменталиста, который ориентирован противополож ным образом, то есть требует восстановить некую исходную, праизначальную (а потому дав но утраченную) форму традиции.

Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. Т. 1. № 1. — С. 63.

Констан Б. О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей // Полис.

1993. № 2.

104 Владимир Никитаев ты враждовавшие стороны (олигархи и демократы) предложили Солону стать тираном и разрешить конфликт, причем каждая ожидала, что он сде лает это в ее интересах. Солон быть тираном отказался, выше всего поста вил закон, а в качестве реформы предложил компромисс, то есть взаимное ог раничение притязаний сторон. Примерно так же, то есть как механизм ком промисса между сторонами — в условиях, когда консенсус между ними в принципе невозможен, — возникла и континентальная либеральная демо кратия.26 В Великобритании и США развитие демократии также шло путем компромиссов, хотя и несколько иного рода. Обратим теперь внимание на то, что компромисс по своему понятию есть добровольное ограничение своей сво боды (своих прав) — или, по меньшей мере, своих претензий на величину этой свободы, — частичного отказа от нее в пользу другой стороны, которая делает то же самое. То есть демократия скорее результат добровольного ог раничения (негативной) свободы от всяких «внешних ограничений», чем ее приобретения.

Примерно таким же компромиссом — компромиссом между либерализмом и демократией — является либеральная демократия как таковая.

В общем можно сказать, что в случае развитых стран либерализм и демо кратия идут на примерно сбалансированные уступки: либерализм соглашает ся на то, чтобы ограничить независимость индивида и уделить часть своего драгоценного time is money на участие в политической жизни, а демократия принимает правила игры репрезентативного парламентаризма и признает права меньшинства и личности. Однако практика демократизации, которую Запад распространяет по всему миру, начиная с середины прошлого века, вы нуждает демократию еще и на компромисс иного рода. Демократизация опи рается на схему: «свободная (рыночная) экономика» и конституирование «либеральной демократии» в новом государстве на основе компромисса раз ных политических сил. «Свободная экономика» гарантирует, что экономиче ски новое государство будет в зависимости от лидеров глобальной экономки, то есть от Запада. Либеральная демократия, то есть наличие «плюрализма», тоже так или иначе обеспечивает влияние Запада на государственное управ ление, поскольку в новом государстве обязательно появляются группы либера лов, ориентированные на Запад (хотя бы потому, что они связаны с экономи кой, зависящей от него), и именно их политическим весом, как показывает практика, Запад измеряет степень «демократичности» нового режима. Это означает, что сфера компромисса между демократией и либерализмом захо дит в данном случае в сферу уступок национальных интересов и даже государ ственного суверенитета. В любом случае такая плюралистическая демокра тия блокирует возможности «тотальной мобилизации» государства и выхода за границы отведенного ему в Новом мировом порядке места.

Разумеется, длительное существование национальных либерально демо кратических государств и влияние на них социалистических идей (и практи ки социализма) внесло в идеологию либерализма известные изменения. В ча стности, признается, что государство может быть не только «ночным сторо жем», но и «арбитром», ответственным за соблюдение всеми «игроками» за См., например, Анкерсмит Ф. Р. Репрезентативная демократия // Логос. Наст. номер.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 конов и правил и не допускающим монополизма, государству дозволяется быть «социальным», то есть заниматься обеспечением достойных условий жизни всем гражданам. Признается взаимное влияние политики и экономики (а значит, возможность ограниченного вмешательства государственной влас ти в экономику), но приоритет отдается концепциям и политике обратного влияния экономики на политику. В частности, утверждается, что экономичес кий рост в условиях политического плюрализма самым существенным обра зом способствует демократизации страны27. Современный либерализм разли чает себя от классического, как «плюралистический» — от «индивидуалисти ческого». Однако и здесь, при переходе от индивида на уровень групп, по скольку ресурсы распределены в обществе неравномерно, то в той мере, в ка кой политическая субъективация зависит от этих ресурсов, возникают раз ные искажения демократии, вплоть до того, что «правят денежные мешки».

Впрочем, либеральная демократия критиковалась много и с разных сто рон. Мы лишь заметим, что подобно тому, как всякий реальный политичес кий компромисс есть вещь временная, так и либеральной демократии нет оснований рассчитывать на «конец истории» и утверждения себя на веки вечные.

Какова возможная альтернатива либеральной демократии на демократическом же поле?

Бытует мнение, что такой альтернативы нет;

вернее, та, которая есть, а именно — «крайняя демократия» Аристотеля, она же т. н. «коллективист ская демократия», возводимая к концепции «народного суверенитета» Жан Жака Руссо, примеры которой дают якобинская диктатура, а также mutatis mutandis большевизм и фашизм, неприемлема.

В чем, однако, главная ошибка теории «крайней демократии»? Согласно Аристотелю, в том, что «…простой народ, являясь монархом, стремится и управлять по монаршему (ибо в этом случае закон им не управляет) и становится деспотом (почему и льстецы у не го в почете), и этот демократический строй больше всего напоминает… тиранию…» (Политика 1292а).

Но если учесть и более поздние, неизвестные Аристотелю, случаи «край ней демократии», то общая для нее концептуальная ошибка оказывается в том, что народ (нация) как некое целое наделяется волей, интересом ит. п.

характеристиками субъекта. Поэтому наличие в нем каких то групп с разны ми интересами объявляется патологией, а тоталитаризм (на уровне государ ственной тотальности) выступает как идеал. В действительности, ни нация, ни общество не есть субъект — она есть источник субъективаций, которые мо гут быть различными и оппонирующими друг другу. Целостность нации (го сударства, общества) проистекает не из единства воли или интереса, но из онтологической необходимости воспроизводства человеческой (это не зна Впрочем, те, кто в 50 х годах XX в. выдвигал гипотезу буквально таки об однозначной линей ной зависимости демократизации от экономического роста, сорок лет спустя вынуждены бы ли признать, что история не дала им достаточных оснований в подтверждение этой гипоте зы. См., например, Липсет С. М. и др. Сравнительный анализ социальных условий, необходи мых для становления демократии // Международный журнал социальных наук. 1993. № 3.

106 Владимир Никитаев чит: индивидуальной) жизни. Единство воли или национального интереса есть возможное или даже, в силу тех или иных причин, необходимое в опре деленной ситуации следствие такой исторически образовавшейся целостнос ти, а не наоборот. И возникает эта национальная воля (или идея) как резуль тат определенной субъективации народа или общества — определенной как ситуацией («вызовом»), так и социокультурными и иными основаниями су ществования данной целостности. Тем не менее, это не значит, что, как ут верждал Муссолини, «государство создает нацию»28, это означает, что госу дарственная власть субъективируется (то есть получает реальность) в истори чески определенных условиях, на определенном основании (народ) и опре деленным способом (типономия субъективации).

Вообще, и либерализм, и фашизм имеют общую принципиальную черту, а именно: произвольность в определении «политической воли». Только в ли берализме эта произвольность заложена на начальной стадии субъектива ции власти («интересы индивидов», «группы интересов» и т. п.), а в фашиз ме, поскольку постулируется монолитность нации, — на последней, в форме воли вождя (дуче, фюрера).

Отсюда следует, что политическая произвольность должна быть ограниче на определенными рамками. Причем рамки юридического закона, на кото рый так уповали древние греки, борясь с крайностями демократии, здесь не достаточны или даже просто невозможны. Нельзя же, в самом деле, заста вить людей законом быть патриотами.29 Требуются рамки, укорененные в культуре, в традиции, в исторической преемственности, то есть как раз та кие, о которых радеет консерватизм.

Проблема консервативной демократии — это проблема индивидуального субъекта, которого не следует смешивать с индивидом, точно так же как ав тономию не следует путать с независимостью.30 Субъекта, который опреде ляет свою волю (направленную прежде всего на самого себя) таким «зако ном», который мог бы быть принят в качестве «всеобщего». В случае консер вативной демократии это означает, что он самоопределяется в рамках реаль ного — а значит, исторически и политически существующего — «всеобщего» (то есть такого общего, над которым другого уже нет), каковым служит (по меньшей мере, пока) государство. Это, кстати, отвечает не только категори ческому императиву Канта, но и мнению Аристотеля о наилучшем государ ственном устройстве:

«Гражданином в общем смысле является тот, кто причастен и к властвованию, и к подчинению;

при каждом виде государственного устройства сущность гражданст «Нация не есть раса, или определенная географическая местность, но длящаяся в истории группа, т. е. множество, объединенное одной идеей, каковая есть воля к существованию и господству, т. е. самосознание, следовательно, и личность. Эта высшая личность есть нация, поскольку она является государством. Не нация создает государство, как это провозглашает старое натуралистическое понимание, легшее в основу национальных государств 19 го ве ка. Наоборот, государство создает нацию, давая волю, а следовательно, эффективное суще ствование народу, сознающему собственное моральное единство». — Муссолини Б. Доктрина фашизма. Париж, 1938.

Хотя даже у такого либерала, как Б. Констан, патриотизм и нация фигурируют в качестве сво его рода рамок, общего основания для компромисса между либерализмом и демократией.

См. Никитаев В. В. Новый гуманизм: субъект против индивида // Логос. 2003. № 3.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 ва меняется. При наилучшем виде государственного устройства гражданином оказы вается тот, кто способен и желает подчиняться и властвовать, имея в виду жизнь, со гласную с требованиями добродетели» (Политика 1284а).

Следовательно, он — как субъект — не может иметь интересов, противо речащих сохранению государства и тех институтов и оснований, на кото рые оно опирается (таковы, в частности, общественная мораль и справедли вость)31, то есть он априори, еще до вступления в политическую конкурен цию, должен привести свои интересы в соответствие с общими рамками. Сле дует подчеркнуть, что здесь нет характерной для «делиберативной» либе ральной демократии (либеральной «демократии обсуждения») замены по литического на этическое32 — напротив, политическое здесь сохраняется, включая его радикальную, шмиттовскую трактовку. А именно, в политичес кой игре/борьбе участвуют (допускаются) только свои, то есть те, кто само определяется как «свой» относительно того целого, к (участию во) власти над которым он стремится, как тот, кто принимает судьбу этого государства и народа в качестве своей собственной судьбы.

К ситуации в России Сложившаяся в России олигархически демократическая форма правления, с негативной демократией и негативной же (компрадорской) олигархией, не может быть устойчивой. Это не теория — это наша реальность;

и не слу чайно главная задача, которую ставили перед собой власть предержащие в конце «эпохи Ельцина», заключалась в стабилизации режима.

Новое руководство государства, сохранив курс на продолжение «либераль ных реформ», то есть на приватизацию государственной собственности и защи ту экономических свобод, повело наступление на оба крыла: и против самых одиозных олигархов, и против крайностей демократии. Причем это именно ад министративное наступление, а не, скажем, преобразование негативной демокра тии в позитивную, в конструктивное участие народа в государственном управле нии. Главные шаги, сделанные до сих пор против негативной демократии, тако вы: «реформа Совета Федерации», то есть замена прямого представительства демократически избранных глав субъектов Федерации на «косвенное»;

созда ние федеральных округов и назначение в них представителей Президента (шаг, близкий по смыслу и духу решению Петра I учредить прокуратуру);

и, наконец, обеспечение победы «партии начальства» на выборах в Государственную думу, то есть ресубъективация административного субъекта в качестве доминирую щего политического. Получившая на декабрьских выборах конституционное большинство «Единая Россия» тут же поспешила объявить, что «прекратит по литическую болтовню» в Государственной Думе и наладит там, наконец, «конст руктивную законотворческую деятельность». Таким образом, Федеральное Со брание из органа демократии представительства и участия превратилась в ад министративно бюрократическую машину по изготовлению документов.

Об этом, кстати, прямо сказано в преамбуле к Конституции Российской Федерации.

См. Муфф Ш. К агонистической модели демократии // Логос. Наст. номер.

Если ориентироваться на рейтинг Президента В.В. Путина, «общую атмо сферу» и результаты выборов, то известный успех в деле стабилизации нали цо. Однако, что касается укрепления основ государства — тут достижения не только не выглядят необратимыми, но даже достаточно убедительными. Пу тин удалил от кремлевских кабинетов наиболее одиозных олигархов, но что мешает следующему Президенту впустить обратно в кремлевские коридоры и предоставить возможность контроля над решениями правительства дру гим (или даже тем же самым) олигархам? Федеральные представительства в регионах, обросши бюрократическими аппаратами, в политическом плане оказались в подвешенном состоянии. По сути, они вынуждены «находить об щий язык» с теми самыми «региональными баронами», для противодействия которым создавались.

Искушение толковать происходящее как процесс усиления власти — если не государственной в целом, то президентской — довольно сильно. Правда, ряд исследователей называет это иначе: «бюрократический реванш», «подчине ние» политики органам власти посредством постановки политического про странства под административный контроль. То есть, по сути, уничтожение политики как таковой. Предположим (это уже не так далеко от истины), что в результате этого в России появится административный «моносубъект». Бу дет ли он владеть полнотой власти? Если думать, что дефицит власти порож ден политикой, вызван тем, что на участие во власти претендуют многие субъекты, то ответ, естественно, будет «да». Но думать так — ошибка. Кон центрация формальной власти в условиях дефицита власти реальной не озна чает усиления власти в смысле повышения управляемости.

Уточним постановку вопроса посредством введения следующей простой схемы. Именно, спрашивая о государственном управлении, будем различать руководство в смысле администрирования — и управление в целом (где админис трирование составляет лишь один из моментов).33 Административный контур в идеале должен быть устроен технологически, и точно воспроизводить зало женную в него технологию, вне зависимости от того, какой субъект власти его использует и какие цели (в пределах допуска данной технологии) ставит. Це ли, контроль применения административного инструмента, его перестройка и т.п. — все это определяется во втором, внешнем к административному, кон туре. Поскольку речь идет об управлении государством как определенной це лостностью (страной), то, будет ли это управление осуществляться на прин ципах «единоначалия» или «коллегиально» с другими субъектами власти, этот второй контур должен так или иначе — как минимум, рефлексивно — охваты вать вообще все общественно значимые процессы в стране.

Главный вопрос «второго контура» заключается в том, какие государствен ные субъекты нужны стране на данном отрезке ее истории. Соответственно, второй контур выступает в качестве пространства политики, здесь и только здесь допустима оппозиция и полемика.34 Оппозиция действующему субъекту См., например, Щедровицкий Г. П. Методология и философия оргуправленческой деятельно сти: основные понятия и принципы (курс лекций). М., 2003.

Опыт древних афинян, пытавшихся демократически решать вопросы ведения военных дей ствий, был столь печален, что привел даже к временному отказу от демократии.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 власти теоретически возможна в двух случаях: если есть альтернативный ис точник субъективации (разные «слои» или «регионы» населения, разные «группы интересов»), который может использовать ту же самую процедуру для формирования своего политического представителя;

либо источник один и тот же, но существуют другие типы субъективации, обеспечивающие иные ва рианты участия. Во втором случае акцент делается не на репрезентации, по скольку одни и те же люди могут голосовать за разные политические «предста вительства» (партии), а на политическом участии в разных формах властной деятельности. Понятно, что указанные условия необходимы, но не достаточ ны в силу своей формальности. Проблема оппозиции в этих условиях заключа ется в наличии реальных содержательных альтернатив курсу, проводимому пра вящим субъектом. Но это проблема скорее, или даже исключительно, интел лектуальная, а не политическая.

Соответственно, оппозиция невозможна в следующих случаях: либо нет аль тернативных источников субъективации, либо они цензурируются существу ющей процедурой, либо отсутствует множественность форм властной дея тельности с открытым механизмом формирования (самовоспроизводящийся субъект власти). Первый случай отсутствия оппозиции — сугубо ситуативный:

сегодня активно недовольных нет, а завтра они есть. Поэтому важно сохра нить демократическую процедуру, позволяющую формировать другого поли тического субъекта по этому основанию (то есть, как минимум, проводить максимально честно выборы из разных кандидатур, сколь бы одна из них не превосходила остальных по своей популярности), — если мы, конечно, хотим, чтобы «переход власти» всегда происходил мирным путем. Второй — очевид но, постоянного действия, но он, с одной стороны, может быть изменен до статочно просто законодательным путем (если к тому будут предпосылки), а с другой — когда, например, идет давление на формально свободные СМИ — ре шается иными путями, но уже в рамках действующей системы права. Третий случай, пожалуй, самый сложный, потому что он предполагает трансформа цию всей системы государственной власти. Во всех этих случаях вопрос суще ствования оппозиции — вопрос политический.

Возможность и оправданность моносубъекта власти лежит, очевидно, в го ризонте третьего случая невозможности оппозиции. Моносубъектность вла сти, прежде всего, обеспечивается единственностью и известного рода мо нолитностью источника субъективации, а также тем, насколько удачно субъ екту власти удается совмещать в себе выполнение всех необходимых в дан ных исторических условиях властных функций. Исторические прецеденты такого моносубъекта хорошо известны: монархия, авторитаризм и тотали тарная («крайняя», «коллективистская») демократия.

Монархия опиралась на уходящую в глубь веков традицию и имела значи мую для подавляющего большинства населения религиозную легитимность («Божественную санкцию»). Опора на традиции устойчива до тех пор, пока, во первых, существует ее непосредственная, из рук в руки, передача (собст венно, trado означает на латыни «передавать»);

во вторых, когда люди при держиваются регрессивной модели времени, предполагающей, что мир дви жется от идеально правильного состояния к полнейшему упадку и разруше нию. При иных условиях сама традиция стоит под вопросом. Практически 110 Владимир Никитаев все монархии «ломались» в те исторические эпохи, когда шло бурное обще ственное развитие. Такое развитие, с одной стороны, вызывало расслоение единого источника субъективации власти или появление иных источников («третье сословие», например), а с другой — требовало институциональных инноваций, на которые монархическая власть, укорененная в традиции, оказывалась, как правило, не способна. Вернее, требуемые институциональ ные инновации просто не укладывались в рамки «моносубъекта» и, в лучшем случае, позволяли монархии сохраниться в сильно урезанном, совсем не мо носубъектном виде.

Тоталитарная демократия держится на известного рода монолитности «по литического народа», нередко достигаемой за счет лишения нелояльных граж дан их политических прав;

другой стороной этой монолитности выступает почти безграничная преданность народа своему вождю (служащая своего рода субститутом авторитета традиции и божественной санкции монархии). Одна ко тоталитарные демократии в известном смысле «функциональны», то есть они образуются под определенные чаяния народа, национальную идею и т.п., а потому связь вождя и масс (или неограниченное доверие и поддержка всена родно избранному главе государства), как необходимое условие тоталитарной демократии, зависит от того, в какой мере власти удается им соответствовать.

Условно можно разделить эти чаяния и идеи, способные стать основой консенсуса тоталитарной демократии, на две группы: чаяния стабилизации и идеи прорыва.

Чаяния стабилизации обычно удовлетворяются в той мере, в какой удается «сблизить крайности», то есть устранить самые кричащие диссонансы, приве сти общество к единству и гражданскому согласию, — что удается тем лучше, чем более справедливым становится положение дел в государстве. Обычно всех вполне устраивает т.н. «дистрибутивная справедливость»: когда каждый уве рен в том, что при существующей системе распределения он, находясь в дан ной системе, в любом случае получает больше, чем если бы система была дру гая.35 Но практически обязательно уровень благосостояния всех должен в краткий срок стать достаточно высоким (потому тоталитарные демократии обычно агрессивны и пытаются быстро поправить свое материальное поло жение за счет соседей). Если же уровень благосостояния недостаточно высок, то при наличии альтернативных парадигм справедливости меньшинство ли бо трансформирует свою парадигму, находит некое «объяснение», в какой форме и почему следует принять этот, строго говоря, несправедливый строй (например, убедить себя, что «Богу — богово, кесарю — кесарево»), либо под вергается радикальным репрессиям со стороны большинства, вплоть до из гнания, изоляции, уничтожения.

В общем, хотя политика стабилизации и обеспечила Президенту В. В. Пу тину беспрецедентную в истории новой России поддержку, путь стабилиза ционной тоталитарной демократии не выглядит достаточно надежным. Хо тя бы потому, что крайне низок уровень жизни именно у подавляющего боль шинства населения и в нынешней социально экономической ситуации нет См. Хёффе О. Политика. Право. Справедливость. Основоположения критической философии права и государства. М., 1994.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 возможностей изменить это положение, сохраняя «стабильность». Собствен но, паллиативная стабилизация, достигнутая преимущественно посредством контрдифферентной политики В.В. Путина, уже практически исчерпала се бя и задача немедленной государственной модернизации (развития, резкого экономического роста) поставлена на повестку дня самим Президентом.

Идеи прорыва требуют «тотальной мобилизации». Однажды Советский Союз ее произвел и добился общепризнанно гигантских успехов в модерни зации. Однако возможна ли «тотальная мобилизация» вне пределов эпохи мо дерна с ее массовой жаждой господства идеального над реальным? И разве не ушла эта эпоха в безвозвратное прошлое?.. Впрочем, можно спросить и так: пригоден ли в современных условиях тот способ, которым СССР осуще ствил индустриализацию, для совершения нового шага развития? На этот вопрос ответ дала горбачевская Перестройка: нет. Не удалось тому «моно субъекту», который полвека ранее произвел индустриализацию, вывести страну из «застоя», вообще вписаться в новую эпоху. Именно потому, что ему это не удалось, он и развалился вначале сам, а за ним — и весь Союз, и совет ский строй.

Авторитаризм, который действительно осуществляет «экономическое чу до» в своей стране и тем способен хотя бы отчасти оправдать репрессии, обычно опирается на мощную, консолидированную, национально (государ ственно) ориентированную элиту, с развитым корпоративным самосозна нием и этикой долга (чести), элиту, которая традиционно полностью кон тролирует все силовые структуры государства. Такие элиты можно (было) найти в латиноамериканских странах, но только не в современной России.

В общем, приходится признать, что у России реально нет альтернативы де мократической форме правления.

Однако «либеральная демократия», возникшая в России, представляет (представляла) собой не компромисс нормального, вменяемого и умеренно го либерализма и нормальной же демократии, но какой то архаический, ди кий либерализм, который, выдавая себя за «лучшего друга» демократии, экс проприировал демократическую форму правления и использовал ее, чтобы запустить процесс создания «грабительского капитализма». В итоге сложи лась ситуация, когда компромисс нормальной демократии с таким либера лизмом в России стал невозможен.

Да он, собственно, и не нужен. Пространство демократических форм не исчерпывается либеральной и тоталитарной демократиями. На повестке дня — консервативная демократия.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.