WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ XX ВЕКА Московский Государственный университет им. М.В.Ломоносова ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ А.Ф.Зотов, Ю.К.Мельвиль УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ •ПРОСПЕКТ. ...»

-- [ Страница 7 ] --

Очевидно, что весь логический атомизм Витгенштейна, его концепция идеального языка, точно изображающего факты, ока залась недостаточной, попросту говоря, неудовлетворительной.

Это вовсе не значит, что создание «Логико-философского трак тата» было бесполезной тратой времени и сил. Мы видим здесь типичный пример того, как создаются философские учения. В сущности говоря, философия представляет собой исследование различных логических возможностей, открывающихся на каж дом отрезке пути познания. Так и здесь Витгенштейн принимает постулат или допущение, согласно которому язык непосредст венно изображает факты, И он делает все выводы из этого допущения, не останавливаясь перед самыми парадоксальными заключениями.

И мы видим результат, к которому он приходит. Оказывается, что эта концепция односторонняя, неполная, недостаточная для того, чтобы понять процесс познания вообще, философского, в частности.

Но и это еще не все. У Витгенштейна есть еще одна важная идея, естественно вытекающая из всей его концепции и, может быть, даже лежащая в ее основе. Это мысль о том, что для человека границы его языка означают границы его мира. Дело в том, что для Витгенштейна первичной, исходной реальностью является язык. Правда, Витгенштейн говорит и о мире фактов, которые изображаются языком.

Но мы видим, что вся атомарная структура мира сконструи рована искусственно по образу и подобию языка, его логиче ской структуры. Назначение атомарных фактов вполне служеб ное: они призваны давать обоснование истинности атомарных предложений. И не случайно у Витгенштейна нередко «дейст вительность сравнивается с предложением» (5, 4.05), а не наоборот, V него «предложение имеет смысл, независимый от фактов» (5, 4.061). Или «если элементарное предложение ис тинно, то атомарный факт существует;

если элементарное пред ложение ложно, то атомарный факт не существует» (5, 4.25).

«Ведь истинность или ложность каждого предложения меня ет нечто в общей структуре мира» (5, 5.5262).

В «Логико-философском трактате» обнаруживается тенден ция к слиянию, отождествлению языка с миром. Ведь, по Вит генштейну, «логика наполняет мир;

границы мира являются так же ее границами» (5, 5.61). Он говорит также: «Тот факт, что же ни я предл° логики — тавтологии, показывает формальные-ло гические свойства языка, мира» (5, 6.12). Следовательно, язык не только средство, чтобы говорить о мире, но и в известном смысле сам мир, само его содержание.

Если, скажем, для махистов миром было то, что мы ощущаем, если для неокантианцев мир — это то, что мы о нем мыслим, то можно сказать, что для Витгенштейна мир — это то, что мы о нем говорим. Эта мысль была воспринята логическими пози тивистами. У Витгенштейна эта позиция переходит даже в солипсизм.

Ибо оказывается, что язык — это мой язык. Тот факт, «что мир есть мой мир, проявляется в том, что границы языка...

означают границы моего мира» (5, 5.62). И далее, «субъект не принадлежит миру, но он есть граница мира» (5, 5,6 3 2). Я вступает в философию, благодаря тому, что «мир есть мой мир» (5, 5.641).

Витгенштейн говорит также, что «при смерти мир не изме няется, но прекращается» (5, 6.431), И наконец, «то, что в действительности подразумевает солипсизм, вполне правильно, только это не может быть сказано, а лишь показывает себя» (5, 5.62).

Здесь следует заметить, что, когда мы говорим, что какое-то учение тяготеет к солипсизму, это вовсе не значит, что данный философ, скажем, Витгенштейн, отрицает существование звезд, других людей и т.д., то есть, что он является метафизическим солипсистом, что он убежден, что существует только он один.

Субъективный идеализм — это технический термин филосо фии, и он означает, что при решении философских проблем философ отправляется от субъекта, а не от объективного мира.

Это значит, что, рассматривая проблемы теории познания или пытаясь нарисовать картину мира, он не исходит из объективной реальности как таковой. Он не отрицает существование внеш него мира, но он не делает из его признания никаких выводов, Создаваемую им картину мира он рассматривает не как отобра жение этого мира, а лишь как свободное творение духа.

Признавая существование реальности, он пытается построить ее из комплексов ощущений, представить ее как логическую 1 В этом легко убедчться, прочитав статью Карнапа «Эмпиризм, се мантика, онтология» и статью Айера «Философия и наука».

конструкцию и т.д. Анализируя познавательный процесс, позна вательное отношение субъекта к объекту, он игнорирует объект и его воздействие на субъект, пытаясь описать процесс позна ния лишь с субъективной стороны.

В данном случае Витгенштейн, а за ним и неопозитивисты, замыкаются в границах языка как единственной непосредствен но доступной реальности. Мир выступает для них лишь как эмпирическое содержание того, что мы о нем говорим. Его структура определяется структурой языка, и если мы можем как-то признать мир независимым от нашей воли, от нашего языка, то лишь как нечто невыразимое, мистическое.

Противоречивость витгенштейнового «Трактата» объясняется не только личной непоследовательностью автора, но его неуме нием свести концы с концами. Она объясняется принципиальной неосуществимостью поставленной им задачей. Витгенштейн пы тался окончательно разрешить все философские вопросы. В этом замысле не было ничего нового, так как подавляющее большинство философов пыталось сделать то же самое. Новое состояло в средствах решения этой задачи. Средства же эти были в значительной мере формальными. Витгенштейн попытал ся как бы формализовать процесс философствования, точно определить, что и как она может сделать. При этом оказалось, что ему самому пришлось делать то, что, по строгому смыслу его слов, делать никак нельзя, что сам же он категорически запрещал.

Оказалось далее, что философская проблема языка не уме щается в те рамки, в те пределы, которыми он ограничил сферу компетенции философии. Поэтому ему все время пришлось переступать границы формализации, расширять область фило софии за дозволенные пределы.

Солипсистские выводы, к которым пришел логический ато мизм Витгенштейна, были одной из причин того, почему докт рина логического атомизма была отвергнута логическими пози тивистами. Другая причина его неудачи была связана с измене нием взгляда на логику.

Логический атомизм был создан применительно к логике Principia Matherjiatica, которая во втором десятилетии казалась наиболее современной логической системой. Но уже в 20-е годы стало ясно, что эта логика далеко не единственно возмож ная.

Хотя Рассел пытался защищать логический атомизм, эта док трина не могла сохраниться. В конце концов отказался от нее и сам Витгенштейн. Но основные идеи его трактата — за вычетом логического атомизма — послужили источником логи ческого позитивизма «Венского кружка».

§3. ВЕНСКИЙ КРУЖОК «Венский кружок» явился колыбелью логического позити визма. Именно в нем были выдвинуты те идеи, принципы и предрассудки, которые характерны для этого течения.

Сейчас, бросая ретроспективный взгляд на историю «Венско го кружка», можно сказать, что его деятели поставили две серьезные проблемы: 1, Вопрос о строении научного знания, о структуре науки, об отношении между научными высказывани ями на эмпирическом и теоретическом уровнях;

2. Вопрос о специфике науки, то есть научных высказываний, и о критерии их научности. В данном случае речь шла о том, как определить, какие понятия и утверждения являются действительно научны ми, а какие только кажутся таковыми.

Очевидно, что ни тот, ни другой вопросы не являются праз дными. К тому же вопрос о структуре научного знания, о соотношении его эмпирического и рационального уровней — это отнюдь не новая проблема. Это вопрос, который в той или иной форме обсуждался с самого возникновения науки нового времени.

Первоначально он принял форму столкновения эмпиризма и рационализма, которые отдавали предпочтение либо чувствен ному, либо рациональному познанию. Правда, уже Бэкон поста вил вопрос о сочетании того и другого, об использовании в процессе познания как показаний органов чувств, так и сужде ний разума. Но он высказал свои соображения лишь в самой общей форме, не анализируя детально особенности этих двух уровней, их специфики и их взаимосвязи. В дальнейшем же в связи с возникновением проблемы достоверного знания про изошло формальное разделение философов на эмпириков и рационалистов.

Кант попытался осуществить синтез идей эмпиризма и раци онализма, показав, как могут сочетаться в познавательной дея 13 А.Зотов, Ю.Мельвиль тельности человека чувственное и рациональное познание, Но Канту удалось решить этот вопрос лишь путем введения трудно подтверждаемого учения о непознаваемой «вещи-в-себе», с од ной стороны, и об априорных формах чувственности и рассудка, с другой. К тому же в своей «Критике» Кант обсуждал вопрос в слишком общей форме, он совершенно не касался конкретных проблем, затрагивающих собственно структуры конкретных на ук.

Но в XIX и тем более в XX в, наука развилась настолько сильно, что проблемы логического анализа, ее структуры стали на повестку дня как самые животрепещущие проблемы.

Дело в том, что в век огромных успехов науки и роста ее влияния на умы, очень соблазнительно выдавать любые, самые произвольные взгляды и утверждения, за строго научные, не отдавая себе отчета в том, что это, собственно говоря, значит.

Гуссерль претендовал на создание философии как строгой науки. Дьюи ратовал за науку и научный метод. Да мало ли кто выступал от имени науки...

К тому же нередко и некоторые ученые естествоиспытатели, используя свой авторитет в специальных областях, предавались самым фантастическим спекуляциям и выдавали их за строго научные рассуждения. Вспомним хотя бы спиритические фан тазии Крукса, которые критикуются в статье Энгельса «Естест вознание в мире духов».

В наше время злоупотребление словами «наука» и «научный» встречаются тоже нередко. Поэтому постановка вопроса об отличии научных предложений от ненаучных, о методе, который позволил бы распознавать, с чем мы имеем дело — с научными или псевдонаучными предложениями, не кажется вздорной.

Весь вопрос в том, с каких позиций подходить к этой проблеме и как ее решать.

Для деятелей «Венского кружка», как представителей пози тивистского течения, проблема состояла в том, чтобы отделить науку от метафизики, научные высказывания от метафизиче ских. Учитывая, что в метафизику они включали в первую очередь материалистические взгляды и соответственно матери алистические высказывания, мы легко поймем идеологическую установку этого течения.

§4. ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФИИ Отличительная черта учения Шлика и Карнапа и др. состояла в ярко выраженной антиметафизической направленности. Убе дившись в банкротстве метафизики логического атомизма, дея тели «Венского кружка» обрушились на всякую метафизику вообще.

Можно сказать, что подобно тому, как «страх» неотступно гонится по пятам за экзистенциалистами, так и логических позитивистов преследует одна навязчивая идея: мысль о том, что наука должна освободиться от традиционной философии, то есть не допускать больше никакой метафизики. Метафизика мерещится им всюду, и в изгнании ее они видят чуть ли не главную свою задачу. Неопозитивисты не против философии, лишь бы она не была метафизикой. Метафизикой же она ста новится тогда, когда пытается высказывать какие-либо положе ния об объективности окружающего мира (кстати сказать, Вит генштейн такую возможность отрицал).

Логические позитивисты утверждали, что все доступное нам знание о внешнем мире получается только частными эмпириче скими науками. Философия же якобы не может сказать о мире ничего помимо того, что о нем говорят отдельные науки. Она не способна на синтез и не может создать никакой картины мира. Она не может высказать ни одного общего закона, ни одного положения о мире, которое имело бы научный характер.

«Философия, — писал Карнап, — отныне не признается, как особенная область познания, стоящая рядом или над эмпириче ской наукой» (48, 133).

Шлик также говорит, что в дополнение к науке «нет области "философских" истин. Философия не есть система утвержде ний;

она не есть наука» (4 8, 56).

Говорят, замечает Шлик, что философия — это королева наук. Очень хорошо, Но «нигде не написано, что королева наук сама должна быть наукой» (48, 56). Это он писал в 1930 г. А вот, что говорил Айер в 1962 г.: «Если подходить к философии с теми же мерками, с какими мы подходим к асторономии или ботанике, то ее вряд ли можно назвать наукой» (1, 47).

Но если философия не дает знания о мире и не является наукой, то что же она такое? С чем она имеет дело? Оказыва ется, не с миром, а с тем, что о нем говорят, то есть с языком.

Все наше знание, как научное, так и обыденное, выражается в языке. Философия же занимается языком, словами, предложе ниями, высказываниями. Ее задача состоит в анализе и прояс нении предложений науки, в анализе употребления слов, в формулировке правил пользования словами и т.д. и т.п. Язык — подлинный предмет философии. С этим согласны все неопози тивисты. Но далее их мнения несколько расходятся.

Для Карнапа, который интересуется не языком вообще, но научным языком, философия представляет собой логический анализ языка науки, или иначе, — логику науки. Эту логику науки Карнап до начала ЗО-х годов понимал исключительно как логический синтез языка науки. Он полагал, что анализ языка науки может быть исчерпан выявлением формальных синтакси ческих связей между терминами и предложениями.

В работе «Логический синтаксис языка» (1934) Карнап писал:

«Метафизика более не может претендовать на научный харак тер. Та часть деятельности философа, которая может считаться научной, состоит в логическом анализе. Цель логического син таксиса состоит в том, чтобы создать систему понятий, язык., с помощью которого могут быть точно сформулированы резуль таты логического анализа. Философия должна быть заменена логикой науки — иначе говоря, логическим анализом понятий и предложений науки, ибо логика науки есть не что иное, как логический синтаксис языка науки» (3 2, XII).

Но логический синтаксис сам представляет собой систему высказываний о языке, Витгенштейн в «Трактате» категорически отрицал возможность таких высказываний, Карнап ее допускает, Он спрашивает, возможно ли сформулировать синтаксис языка внутри самого языка? Не грозит ли здесь опасность противоре чий? На этот вопрос Карнап отвечает положительно. «Возможно выразить синтаксис языка в самом этом языке в масштабах, которые обусловлены богатством средств выражений самого языка» (3 2, 3).

В противном случае нам пришлось бы создавать язык для объяснения языка науки, затем новый язык и т.д.

Отождествив философию с логикой науки, Карнап, возмож но, и не предвидел того, что в лоне позитивизма родилась новая философская дисциплина, которой суждено будет в ближайшие же десятилетия выдвинуться на передовой план — логика и методология науки, или «философия науки».

Несколько отличную точку зрения на философию мы встре чаем у Шлика. Если Карнап был логиком, то Шлик в большей степени эмпирик. Он говорит: «Великий поворотный пункт на шего времени характеризуется тем фактом, что мы видим в философии не систему знаний, но систему актов;

философия есть та активность, посредством которой раскрывается или определяется значение утверждений. Посредством философии утверждения объясняются, посредством науки они проверяют ся. Последнее (действие) относится к истине утверждений, первое к тому, что они в действительности означают, Содержа ние, душа и дух науки, естественно, заключены в том, что в конечном счете ее утверждения действительно означают;

фило софская деятельность наделения значением, есть поэтому альфа и омега всего научного знания» (48, 56). В другой статье Шлик повторяет: «Специфическая задача дела философии состоит в том, чтобы устанавливать и делать ясными значения утвержде ний и вопросов» (48, 86).

Таким образом, положение о прояснении предложений в качестве задачи философии конкретизируется Шликом как ус тановление значений. Итак, наука имеет дело с истиной, фило софия — со значениями, Но как может философия придавать утверждениям их зна чения? Не посредством утверждений, так как тогда и они нуждались бы в определении их значений. «Этот процесс не может, — говорит Шлик, — продолжаться бесконечно. Он всегда приходит к концу в актуальном указывании, в выставле нии напоказ того, что имеется в виду, то есть в реальных действиях;

только эти действия более не подлежат дальнейшему объяснению и не нуждаются в нем. Окончательное наделение значением всегда имеет место посредством действий. Именно эти действия или акты и образуют философскую деятельность» (48, 57), Таким образом, философ не разъясняет все до конца, а в конечном счете показывает значение научных утверждений.

Здесь воспроизводится идея Витгенштейна, на в довольно ог рубленной форме.

Так или иначе, согласно Шлику, философ имеет дело с языком, хотя не с формальными правилами пользования слова ми, но с установлением их значений.

Как же конкретно может работать логический анализ языка?

На первых порах Карнап полагал, что этот анализ должен носить чисто формальный характер, или, иначе говоря, должен иссле довать чисто формальные свойства слов, предложений и т.д.

Сфера логики науки, таким образом, исчерпывалась «логиче ским синтаксисом языка». Его большая работа 1934 г. так и называлась — «Логический синтаксис языка».

Эта работа содержала, главным образом, анализ ряда сугубо технических проблем, касающихся построения некоторых ис кусственных языков. Сейчас они нас не интересуют.

Что же касается философского смысла этой работы, то ее задача состояла в том, чтобы реализовать этими техническими способами позитивистскую установку на исключение из упот ребления всех метафизических предложений, то есть на отказ от использования языка метафизики.

Выше говорилось, что для логических позитивистов все фи лософские проблемы сводились к языковым проблемам. Поэто му, если для Спенсера природа той абсолютной силы, которая лежит в основе всех явлений мира, оставалась навсегда непоз наваемой, если для Маха природа исходного субстрата вселен ной была нейтральной, то есть ни материальной, ни идеальной, то для Карнапа и других логических позитивистов предложения, касающиеся объективного бытия вещей или их материальной или идеальной природы, являются псевдопредложениями, то есть сочетаниями слов, лишенными смысла.

Согласно Карнапу, философия, в отличие от эмпирических наук, имеет дело не с объектами, но только с предложениями об объектах науки. Все «объектные вопросы» относятся к сфере частных наук, к философии относятся только «логические воп росы».

Что же касается объектов и высказываний о них, то Карнап вводит различение «объектных предложений» от «псевдообъ ектных предложений». Примером объектного предложения бу дет предложение «Роза есть красная». Здесь нечто высказыва ется об объекте, о розе. Ей приписывается определенное свой ство быть красной. Псевдообъектное предложение — это, на пример, «Роза есть вещь». Здесь, полагает Карнап, только ка жется, что это предложение что-то высказывает об объекте, на самом деле оно имеет чисто синтаксический характер. Это значит, что оно может быть переведено в синтаксическое пред ложение, имеющее то же самое содержание, а именно: «Слово "роза" есть "вещное слово"».

Дело в том, что, для того чтобы узнать, является ли роза красной или нет, то есть узнать, истинно ли предложение «Роза есть красная», нужен опыт, нужно увидеть эту розу. Для того же, чтобы узнать, истинно ли предложение «Роза есть вещь», никакого опыта не требуется. Для этого нужно только pacqMOT реть его языковый, именно синтаксический статус.

Далее Карнап различает два модуса речи: формальный и материальный. В формальном модусе мы говорим о словах. В материальном — о вещах или объектах. Карнап считает, что материальный модус речи, вообще говоря, правомерен, и наука им пользуется.

Но он предупреждает, что материальный модус может легко порождать псевдопроблемы и напрасные споры о них. Таковы все метафизические проблемы. Они могут быть легко разреше ны путем перевода предложения из материального модуса в формальный.

Так, например, философы часто спорят о том, что.в дейст вительности представляют собой вещи. Представитель позити вистской школы утверждает: «Вещь есть комплекс чувственных данных (ощущений)». Его реалистический соперник отвечает:

«Нет, вещь есть комплекс физической материи (атомов)», и так начинается бесконечный и бесплодный спор.

Но каждый из них, полагает Карнап, по-своему прав. Все противоречие возникло из-за неудачного использования мате риального модуса. Попробуем же перевести указанные два тезиса в формальный модус, Тогда тезис позитивиста будет звучать так: «Каждое предложение, содержащее указание на вещь, равносильно1 (эквивалентно) классу предложений, кото рые содержат не указание на вещи, а указания на чувственные данные». Это предл°жение истинно, так как возможность пре образования показана в эпистемологии (это значит, что мы 1 Два предложения равносильны, если каждое из них есть следствие другого.

можем пользоваться как вещным языком, так и языком чувст венных данных для выражения одной и той же мысли).

Однако, утверждение это весьма спорно, если не просто неверно, так как высказывания о материальных вещах и выска зывания об ощущениях — это совершенно разные вещи, Реалистическое предложение, согласно Карнапу, примет та кую форму: «Каждое предложение, содержащее указание на вещь, равносильно предложению, содержащему указание не на вещи, но на пространственно-временные координаты и физиче ские функции, что очевидно истинно».

Таким образом, полагает Карнап, нет никакого противоречия между двумя исходными утверждениями. Они казались несов местимыми, так как казалось, что они относятся к сущности вещей, поскольку оба имели форму «вещь есть то-то и то-то» (31, 81—82).

ожение На самом же деле, предл < касающееся вещи, может быть преобразовано более, чем одним способом, причем его содержание останется тем же.

Таким образом, благодаря синтаксическому подходу к фило софским утверждениям, благодаря переводу их в формальный модус речи, проблемы, которые якобы содержатся в этих ут верждениях, обнаруживают, по Карнапу, свой иллюзорный ха рактер. В некоторых же случаях может оказаться, что они представляют собой лишь различные способы говорить об одном и том же.

Поэтому во всех случаях необходимо указывать, к какой языковой системе относится тот или иной тезис (высказывание).

Итак, согласно Карнапу, всякое осмысленное предложение есть либо объектное предложение, относящееся к какой-либо специальной науке, либо есть синтаксическое предложение, принадлежащее к логике или математике. Что касается фило софии, то она представляет собой совокупность истинных пред ложений о языках специальных наук.

Отсюда возникает два новых вопроса:

1. Каков критерий истинности или хотя бы осмысленности объектных предложений?

2. Все ли науки говорят на одном и том же языке, а если нет, то нельзя ли сконструировать такой общий язык?

Первый вопрос ведет к тебрии верификации, второй —• к теории единства науки и физикализму.

Несомненно, что логический анализ языка, в особенности языка науки, не только вполне правомерен, но и необходим, особенно в период быстрого развития науки и ломки научных понятий. Такой анализ во все времена в той или иной степени был делом философов, а в какой-то мере и специалистов в различных областях знаний. Вспомним хотя бы Сократа с его стремлением докопаться до истинного значения, скажем, поня тия о справедливости. В наше время эта задача стала еще более важной в связи с созданием математической логики, использо ванием различных знаковых систем, использованием компьюте ров, опытом машинного перевода и т.д.

Но свести всю функцию философии к логическому анализу языка, значит упразднить значительную часть того ее реального содержания, которое складывалось на протяжении 2,5 тысяче летий. Это значит запретить ей заниматься содержанием корен ных мировоззренческих проблем, Даже критики неопозитивиз ма из идеалистического лагеря считают, как это, например, делает неотомист Ф.Коплстон, что с точки зрения неопозитиви стов главное занятие философа состоит в том, чтобы разрушить философию, Правда, эта тенденция, высказанная неопозитиви стами первоначально в весьма категорической форме, впослед ствии была значительно смягчена.

Так или иначе, логические позитивисты считали, что филосо фия имеет право на существование лишь как анализ языка, прежде всего, языка науки. Первый вопрос, который при этом анализе возникает — это какие высказывания, то есть какие слова и сочетания слов имеют научный характер, а какие его не имеют. Необходимо это для того, чтобы очистить науку от предложений, лишенных научного смысла.

Нет нужды доказывать, что сама по себе постановка вопроса о специфике научных высказываний является весьма важной и нужной. Это реальная проблема, имеющая большое значение для самой науки, для логики науки, для теории познания. Как отличить высказывания подлинно научные от высказываний, лишь претендующих на научный характер, но в действительно сти им не обладающие? В чем отличительный признак научных высказываний?

Вполне естественно стремление найти такой универсальный критерий научности, который можно было бы безошибочно применять во всех спорных случаях. Это было бы очень хорошо!

И логические позитивисты хотели отыскать такой единый при знак научных высказываний, наличие или отсутствие которого сразу же могло решить вопрос о научном статусе того или иного предложения.

Как мы увидим дальше, их попытка закончилась неудачей, Но сама эта неудача была достаточно поучительной и принесла известную пользу. В значительной мере эта неудача была пред определена самим их замыслом: логические позитивисты, как позитивисты, были заинтересованы не только в объективном анализе природы научного знания и языка науки, но и в том, чтобы исключить материалистическое ее понимание. Поэтому-то они ставили вопрос о том, чтобы очистить науку от ненаучных высказываний.

Может показаться, что правила пользования языком устанав ливаются грамматикой, и что этих правил вполне достаточно, Но это не так. Грамматика действительно не разрешает неко торые сочетания слов, такие, например, как «Цезарь есть и», же нии Дело в том, что предикатом в предл° такой формы не может быть связка (и), но обязательно существительное или прилагательное. Однако грамматика разрешает такие сочетания, как «Цезарь есть простое число», Конечно, можно сказать, что это утверждение ложно;

то есть, что «Цезарь не есть простое число», и что это предложение относится просто к классу ложных предложений, Но все дело в том, что оно в принципе не могло быть истинным. Нельзя представить себе ситуацию, в которой оно могло бы быть истинным. (Разве только в сказке «Аляса в стране чудес».) Если мы сказали бы «Цезарь был грек», то это пред ложение осмысленно. Вполне можно представить себе ситуа цию, в которой оно было бы истинным. Или «Цезарь не перешел через Рубикон». И эта ситуация в принципе была возможна. Но «Цезарь есть простое число» не относится к числу возможных ситуаций, и поэтому оно не просто ложно, но бессмысленно.

В этом предложении грамматически все правильно, логически же оно представляет собой нелепость. Поэтому одних грамма тических правил недостаточно, и необходим логический анализ и логические правила.

Какие же сочетания слов лишены смысла?

Ч7Я а) Те, которые содержат слова, не имеющие смысла. Напри мер, «Это тело есть бабих».

б) Те, которые представляют собой бессмысленные сочета ния слов. Например, «Цезарь есть простое число». Это псевдо предложение.

Какие же предложения имеют смысл? Предложения науки, те, из которых складываются научные определения, Какие имен но? Так мы подходим к вопросу о структуре науки.

В своем понимании строения или структуры науки логические позитивисты непосредственно опираются на Витгенштейна, но, по существу, их взгляды восходят еще к Юму.

фундаментальным для понимания неопозитивистами научного знания является разделение всех наук на формальные и факту алъные. Формальные науки — логика и математика. Фактуальные — науки о фактах, все эмпирические науки о природе и чело веке.

Отличительная черта формальных наук та, что их предложе ния ничего не говорят о фактах, не несут никакой фактической информации. Эти предложения аналитичны или тавтологичны.

Они справедливы для любого фактического положения вещей, потому что они его не затрагивают. Так, например, а + Ь = Ь + a AVA 7 4- 5 = 12 А = А а = ±о А * А «Все предложения логики, — говорит Карнап, — тавтологич ны и бессодержательны, поэтому из них ничего нельзя заклю чить о том, что необходимо или что невозможно в действитель ности, или какой она не должна быть.,. Точно также и матема тика, как отрасль логики, тавтологична» (4 8, 143).

Предложения формальных наук априорны. В то же время, же ния вопреки Канту, априорны только аналитические предло В этих предложениях предикат позволяет выявить то, что уже в неявном виде содержалось в субъекте.

Так, 7 + 5 это то же самое, что 12, ибо мы можем написать 1111111 + 1 И 11 = 11111111 1111, что показывает тожде ственность правой и левой сторон этого равенства.

Точно также 5479 + 3162 = 8641, но мы сразу этого не видим и поэтому должны производить некоторые преобразова ния символов. Всемогущий разум сразу бы увидел это равенство, но наш конечный разум заставляет нас производить вычисления, Истинность предложений формальных наук имеет чисто ло гический характер, это логическая истина, вытекающая всецело из одной только формы предложений. Эти предложения не расширяют нашего знания. Они служат лишь для его преобра зования, для построения теории.

Логические позитивисты старательно подчеркивают, что эти преобразования не ведут к новому знанию. Как говорит Карнап:

«Тавтологический характер логики показывает, что всякий вы вод тавтологичен. Заключение всегда говорит то же самое, что и посылки (или меньше), но в другой лингвистической форме.

Один факт никогда не может быть выведен из другого» (4 8, 1 4 5), Факты, каковы бы они ни были, мы можем только наблю дать, узнать что-либо новое о фактах с помощью мышления мы не можем. Как писал Ганс Хан: «Мышление не схватывает никаких законов бытия. Никогда и нигде поэтому мысль не может дать нам знание о фактах, которое выходит за пределы наблюдаемого» (48, 14 6).

Из тавтологического характера логики еще Витгенштейн де лал вывод о том, что в природе нет никакой причинной связи.

Его последователи использовали догму о тавтологичности логики и для борьбы против метафизики, утверждая, что невозможна метафизика, которая пытается из опыта делать выводы относи тельно чего-то трансцендентного. Дальше того, что мы видим, слышим, осязаем и т.д., мы идти не можем. За эти пределы никакое мышление нас не выводит.

Таким образом, как и у Юма, разделение знания на два принципиально отличных вида служило для обоснования агно стицизма, Что касается существа дела, то вопрос этот большой и слож ный, Он требует специального рассмотрения, Разделение на аналитические и синтетические суждения, хотя и правомерно, все же имеет относительный характер, и может быть осуществлено лишь по отношению к готовому сложившемуся знанию, Если же рассматривать знание в его становлении, то резкое противопоставление этих двух видов суждений становится неправомерным, В предисловии к книге «Значение и необходимость» Карнапа С.А. Яновская приводит такой пример.

«Город Манагуа есть столица государства Никарагуа».

Дает ли это предложение какую-либо информацию? Ведь здесь объект в двух сторонах этого предложения один и тот же, Следовательно, предикат совпадает с субъектом, и в этом смысле предложение является аналитическим. В то же время это не так, что явствует из такого фактического утверждения:

«Не всякий ученик знает, что город Манагуа есть столица государства Никарагуа».

Возьмем такой пример: «Атом неделим». Это положение аналитическое, даже тавтологическое, ибо «атом» и означает неделимый. Но в то же время наука в конце XIX века устано вила, что атом делим, И следовательно, первое предложение никак не может считаться аналитическим.

Обратимся теперь к фактуальным наукам. При этом не нужно забывать о том, что, рассматривая утверждения различных наук, логические позитивисты принимали ту предпосылку, что науки должны давать абсолютно достоверное знание, Из этого же убеждения исходил и Рассел в «Principia Mathematica», и Вит генштейн в своем «Трактате». У логических позитивистов та же предпосылка продолжает действовать. Предложения фактуаль ных наук синтетичны: они, и только они, расширяют наше знание мира, то есть фактов, из которых он состоит. Эмпирические предложения бывают двух типов:

а) Непосредственные высказывания о фактах. В сущности, это то, что Рассел назвал «атомарными», а Витгенштейн «эле ментарными» предложениями.

б) Предложения, являющиеся следствием из элементарных или функциями их истинности. На определенном уровне они в своей совокупности составят то, что называется теорией. Эти предложения выведены из элементарных предложений и всегда могут быть сведены к ним. А так как логический вывод, согласно пониманию логическими позитивистами логики, не дает ничего нового, никакого нового знания, то содержание предложений теории то же самое, что и содержание элементарных предло жений. Доктрина, согласно которой теоретические положения могут быть полностью сведены к элементарным высказываниям о фактах, получило название «редукционизма». Так назвал ее Куайн, указав на то, что это одна из двух основополагающих догм позитивистского эмпиризма, Другая догма — это деление на формальное и фактуальное знание, Обе эти догмы взаимо связаны.

Такое понимание структуры науки вызвало, однако, целый ряд вопросов.

1. Что такое элементарные предложения? Как устанавлива ется истинность этих предложений? Каково их отношение к фактам и что такое факты?

2. Как можно получить из элементарных предложений тео ретические предложения?

3. Возможно ли полное сведение предложений теории к элементарным предложениям?

Ответы на эти вопросы оказались связанными с такими труд ностями и противоречиями, которые, в конце концов, привели логический позитивизм к краху.

Рассмотрим прежде всего вопрос об элементарном предло жении. Естественно, что раз все сложные предложения науки считаются выводом из элементарных, а истинность сложных предложений является функцией истинности элементарных предложений, то вопрос об этих предложениях и об установ лении их истинностей приобретает чрезвычайное значение. Вит генштейн и Рассел говорили о них лишь в самой общей форме, Из логики Principia Mathematica вытекает, что такие элементар ные предложения должны быть. Но в логике можно ограничить ся указанием на их форму, скажем, «S» есть «Р», Но когда анализируется структура действительной науки, то надо сказать конкретно, какие именно предложения науки от носятся к элементарным, далее неразложимым и настолько надежным и достоверным, что на них можно строить все здание науки. Оказалось, что найти такие предложения невероятно трудно, если вообще возможно. Поэтому вопрос об их природе вызвал оживленные споры, продолжавшиеся много лет.

Не менее важной задачей, чем отыскание базисных предло жений науки, для неопозитивистов было очищение науки от метафизических предложений, а, следовательно, установление способа их выявления и распознания, Решение этих двух проблем, казалось, было найдено в «прин ципе верификации».

Еще Витгенштейн говорил о том, что элементарное предло жение необходимо сравнивать с действительностью, чтобы ус тановить, истинно оно или ложно. Логические позитивисты, на первых порах, приняли это указание, но придали ему более широкий смысл. Дело в том, что легко сказать «сравни предло жение с действительностью». Вопрос в том, как это сделать.

Поэтому требование сравнить предложение с действительно стью практически означает, прежде всего, требование указать тот способ, каким это возможно сделать. Проверка настолько существенна для высказывания о фактах, что, согласно Карнапу, «предложение утверждает только то, что в нем может быть проверено» (48, 76). А так как то, что оно высказывает (со гласно «Трактату»), есть его смысл (или значение), то «значение предложения заключается в методе его проверки» (48, 76) (Карнап) или, как говорит Шлик, «значение предложения тож дественно с его верификацией» (48, 97).

В этих рассуждениях нетрудно заметить сильное влияние прагматистов. В самом деле, значение слова (понятия) состоит в будущих последствиях. Значение состоит в методе проверки или верификации. Значение не в самих чувственных последст виях, а в методе их получения.

Было бы смешно возражать против требования, что поло жения науки были доступны проверке. Но вопрос в том, как эту проверку понимать, что значит проверять какие-либо науч ные предложения, как эту проверку осуществить.

Позитивистский «принцип верификации» гласит, что «пред ложение нужно сравнивать с фактом».

Но что такое факт? Допустим, что это какое-то положение вещей в мире. Но мы хорошо знаем, как трудно бывает выяснить истинное положение дел, добраться до так называемых твердых, упрямых фактов. Юристы могут рассказать, насколько противо речивы бывают сообщения свидетелей какого-либо происшест вия, какая масса субъективных наслоений имеется в любом описании и в восприятии того или иного объекта. Недаром есть даже поговорка: «Врет, как очевидец». Если фактами считать различные вещи, группы этих вещей и т.д., то мы никогда не будем гарантированы от ошибок. Даже такое простое предложение, как «это есть стол», далеко не всегда достоверно, ибо может быть и так, что то, что имело вид стола, на самом деле есть ящик, доска, верстак или мало ли что еще. Строить науку на таком ненадеж ном фундаменте было бы слишком легкомысленно.

В поисках более достоверных фактов логические позитиви сты пришли к выводу о том, что надо элементарное предложение относить к такому явлению, которое не может нас подвести, Они думали, что таковы чувственные восприятия или «чувствен ные содержания», «чувственные данные» или «Sense-data». Го воря, что «это есть стол», я могу ошибаться, ибо то, что я вижу, может быть, вовсе не стол, а какой-то другой предмет, Но, если я скажу: «Я вижу продолговатую коричневую полосу», то тут уже никакой ошибки быть не может, так как это именно то, что я действительно вижу.

Значит, чтобы верифицировать любое эмпирическое предло жение, надо свести его к высказыванию о наиболее элементар ном чувственном восприятии. Такие восприятия и будут теми фактами, которые делают предложения истинными.

В то же время единственный признак факта — это то, что он воспринимается. Для логических позитивистов все эмпири ческие предложения относятся в конечном счете к нашим чув ственным содержаниям, или, говоря короче, к ощущениям. Как писал А.Айер, «...предложения о материальных объектах долж ны быть переведены в предложения о чувственных содержани ях» (27, 59).

Итак, если мы можем сравнить предложение с действитель ностью, то есть указать метод его проверки, то такое предло жение будет осмысленным, если мы не сможем этого сделать, то мы произносим слова, лишенные смысла, Возьмем такие примеры:

«Идет дождь». Чтобы проверить его, достаточно выглянуть в окно и посмотреть.

«Под столом сидит кошка» — надо заглянуть под стол и увидеть или не увидеть там кошку.

«Этот порошок — соль» — надо попробовать на язык и ощутить соленый вкус.

Возьмем теперь предложения другого типа, именно предло жения метафизики:

«Время нереально» — Мак-Таггарт.

«В абсолюте исчезают все противоречия» — Бредли.

«Существует всемогущий и всеведущий Бог» — христианст во.

«Ничто ничтожествует» — Хайдеггер.

Мур спрашивал о подобных предложениях: «что все это значит?» Деятели «Венского кружка» подходят к ним с точки зрения принципа верификации. Можете ли вы проверить эти предл°жения< можете ли вы указать эмпирические условия, при которых они будут истинными?

Нет? Тогда все эти ряды слов лишены смысла;

это псев допредложения, а проблемы, которые они предполагают, — псевдопроблемы.

Логические позитивисты обычно ссылаются на аналогичные примеры для доказательства того, что вся метафизика состоит из подобной бессмыслицы. Но они обрушиваются не только на философов типа Гегеля, Бредли и Хайдеггера. Они имеют в виду и реализм, и материализм с его признанием объективной реальности и ее отражения в сознании человека.

Они, конечно, не отрицают объективную реальность внеш него мира, но заявляют, что вопрос о существовании объектив ного мира — это бессмысленный псевдовопрос, «Мы отвергли тезис о реальности физического мира, — говорит Карнап, — однако, мы отвергли его не как ложный, а как не имеющий смысла, точно так же, как отвергли его идеа листический антитезис. Мы не утверждаем и не отрицаем эти положения, мы отвергаем вопрос в целом» (31, 35).

Также и с точки зрения Шлика, «"проблема реальности внешнего мира" есть бессмысленная псевдопроблема» (48, 86).

Можно сказать, что «роза красная», что она издает сильный приятный запах, что у нее есть шипы. Но нельзя сказать, что роза объективно существует, или что она материальна, ибо это утверждение есть бессмыслица.

Теперь можно более точно сформулировать развитие пози ции представителей трех форм позитивизма по отношению к тому, что получило название основного вопроса философии.

Согласно Конту и Спенсеру, он неразрешим.

Согласно Маху, он разрешим путем признания первичным началом нейтральных элементов.

Согласно логическим позитивистам, нет такой проблемы во обще или есть только псевдопроблема, 1 Р.Карнап в статье «Преодоление метафизики логическим анализом языка» посвящает один раздел специально критике рассуждений Хайдег гера о «ничто».

Почему же эти предложения о реальности физического мира бессмысленны? Потому, что их нельзя верифицировать, потому, что нельзя указать эмпирические условия, при которых они будут истинными, или, иначе говоря, указать метод их проверки.

Потому, что эти предложения предполагают выход за пределы чувственного опыта, то есть того, что только и доступно нам.

Но как же, все-таки, быть с предложениями метафизики?

Нельзя же игнорировать тот факт, что люди занимаются мета физическими вопросами с самого возникновения философии, Неужели они две с половиной тысячи лет только и делают, что говорят бессмыслицу? Карнап разъясняет, что предложения метафизики не абсолютно бессмысленны, но лишены научного смысла. То есть, они не утверждают никаких фактов. Они ничего не говорят о мире и поэтому не могут быть проверены. Но это не значит, что они вообще не имеют никакого смысла, что они не нужны людям.

Напротив, Карнап полагает, что они очень нужны, ибо служат для выражения чувства жизни, переживаний, эмоций, настро ений человека, его субъективного отношения к окружающему миру и т.п. В выражении чувства жизни метафизика может быть поставлена на одну доску с поэзией или музыкой, Но поэзия и музыка суть адекватные средства для выражения чувства жизни, а метафизика — средство не адекватное. Мета физики — это музыканты без способностей к музыке. Поэтому они выражают свое чувство жизни в неадекватной форме.

Главная ошибка метафизика в том, что он свое внутреннее чувство жизни выражает в форме утверждений о внешнем мире и претендует на общезначимость этих утверждений. Поэт и музыкант этого не делают. Они изливают свои чувства в стихах или мелодиях. Метафизик же выражает свои чувства в псевдо научных предложениях и требует, чтобы с ними все соглаша лись.

Поэтому метафизика будет иметь право на существование, только если она признает себя тем, что она есть на самом деле, и откажется от своих притязаний на научность, на общезначи мость. В этих рассуждениях явно виден отголосок идеи Витген штейна о мистическом, но в более субъективной интерпретации.

Приведенные рассуждения логических позитивистов чрезвы чайно важны для понимания идейной роли неопозитивизма. Ведь объявив положения метафизики лишенными научного смысла, позитивисты отказываются с ними спорить. Оставляя за собой лишь логику науки, отказываясь обсуждать мировоззренческие вопросы, неопозитивисты фактически уступают всю область философской проблематики тем самым метафизикам, над кото рыми они иронизируют, томистам, философам жизни, интуити вистам, экзистенциалистам. Такова же их позиция по отноше нию к религии. Согласно Айеру, утверждение «Бог существует», бессмысленно, но и утверждение «Бог не существует», также бессмысленно, ибо «все высказывания о природе Бога бессмыс ленны>/ (27, 115), Поэтому «нет никаких логических оснований для антагонизма между религией и естествознанием» (27, 117).

Очевидно, что в данном случае, исходя из сомнительных посылок, логические позитивисты делают все же правильные выводы. Ортодоксальные марксисты настаивали на том, что наука и религия в принципе несовместимы, что они находятся в отношении антагонизма.

Но этот тезис историей философии и науки никак не под тверждается. Между религией и наукой иногда возникали ост рые конфликты. Это происходило тогда, когда религия и теоло гия пытались навязать науке некоторые свои догмы. Так было, когда религия, церковь выступили против теории Коперника.

Так было и тогда, когда церковь отказалась принять тезис науки о естественном происхождении человека от животных.

В этих случаях религия бралась не за свое дело, она вступала в область, в которой не может быть авторитетом. И когда она поняла это, вопрос был исчерпан.

Другое дело, что многих теологов, особенно католиков, по зиция логических позитивистов тоже не совсем устраивает. Они не согласны с тем, что предложения, имеющиеся, скажем, в Священном писании, в энцикликах или в их собственных про изведениях, лишены объективного смысла и являются только выражением чувства жизни. Они требуют, чтобы теологические предложения принимались людьми за чистую монету, чтобы они считались содержащим абсолютную истину. Поэтому точка зре ния позитивистов для церковников неприемлема, как подрыва ющая устои религии.

Итак, Карнап разъясняет, что понятия всех эмпирических наук могут сводиться к коренным понятиям, которые связаны с данным, с непосредственным содержанием переживаний. Это значит, что все физические понятия могут сводиться к собст венно психологическим.

В 1928 г. Карнап опубликовал большую работу «Der Logische Aufbau der Welt» («Логическое построение мира»), в которой сделал попытку показать, как из высказываний об ощущениях можно построить физическую картину мира, или как можно физические понятия свести к психологическим. Можно-то мож но, но тем не менее сведение физических явлений к психиче ским представляет собой весьма искусственный прием, который не ведет никуда.

В результате такого сведения мы ничего не приобретаем, оно не дает никаких положительных результатов, не способствует лучшему пониманию процесса познания.

Не приходится говорить о том, что цель его — свести все наше знание к абсолютно достоверным предложениям — вооб ще несостоятельна.

Но вернемся к «принципу верификации». Его проведение оказалось чреватым непреодолимыми трудностями.

Во-первых, непонятна природа самого принципа верифика ции. Этот принцип, конечно, не есть тавтология, но в то Же время это и не высказывание о фактах. Априорным он быть не может, так как нет синтетических суждений априори. Значит, он должен быть бессмысленным. Логические позитивисты би лись над этой трудностью, пытались найти сколько-нибудь удов летворительный ответ, В частности, они предложили считать принцип верификации не предложением в обычном смысле слова, но предписанием, правилом поведения, рецептом. Но беда в том, что позитивистская схема научного знания не пре дусматривает таких рецептов, в ней нет для них места.

Если же все-таки это рецепт, то непонятно, почему мы принимаем его, что нас заставляет это делать. Пытаясь ответить на этот вопрос, логические позитивисты не могли избежать фактического признания того, что принцип верификации имеет конвенциональный характер, то есть принимается просто на основе условного соглашения. Сами они пришли к нему, по-ви димому, совершенно интуитивно, но когда потребовалось пред ставить более строгое обоснование, его не удалось найти.

Во-вторых, оказалось, что если мы примем принцип верифи кации предложения, то мы должны признать бессмысленными не только «метафизические» предложения, но и многие пред ложения науки и здравого смысла. В самом деле:

а) Если под проверкой понимать актуальную проверку по средством некоторого чувственного восприятия, а чувственные восприятия может иметь только отдельный субъект, то очевид но, что для него, а, следовательно, для каждого из нас, боль шинство предложений будет лишено смысла. Ибо мы никогда не сможем довести эти предложения до чувственного воспри ятия. Утверждения относительно событий прошлого и отдален ного будущего не поддаются верификации. Утверждение о том, что в Антарктике живуг пингвины, будет иметь смысл только в том случае, если мы туда поедем и их там увидим. Нелепость такой постановки вопроса настолько очевидна, что логические позитивисты поспешили заменить актуальную верификацию принципиальной верифицируемостъю, логической возможно стью произвести проверку.

Если, например, сказать, что на обратной стороне Луны есть гора 3 тыс. метров высотой, то, с этой новой точки зрения, же ни е данное предл° будет осмысленным, именно в смысле логической возможности его верифицировать, хотя бы мы ни когда не могли произвести фактуальную проверку.

Кстати, этот второй пример показывает, как грубо позитиви сты ошибаются в своих предсказаниях и насколько осторожным нужно быть, говоря о будущем. О.Конт, например, утверждал, что мы никогда не узнаем химического состава звезд. Вскоре после этого был изобретен спектроскоп.

А вот что писал Шлик. «Практически или технически невоз можно, чтобы человеческие существа достигли Луны и обогнули ее, и наиболее вероятно, что такое исследование нашего земного спутника никогда не будет иметь место» (52, 25).

Примерно лет через 40 после этого заявления человек опу стился на поверхность Луны, а приборы сфотографировали ее обратную сторону еще раньше. Сейчас уже планируется полет на Марс.

б) Но и ослабление принципа верификации не спасает его, ибо все высказывания, имеющие общий характер, в принципе, не поддаются чувственной верификации, так как никаким ко нечным числом чувственных проверок мы не можем осущест вить их окончательную проверку. А если так, то все законы природы превращаются в бессмыслицу.

Чтобы выйти из этого положения, Шлик предложил считать законы природы не утверждениями, а правилами процедуры, позволяющими получить предсказания относительно некоторых экспериментальных результатов. Но в этом случае опять полу чается ерунда, так как законы природы не могут рассматривать ся ни как истинные, ни как ложные, что заставило бы удалить их из науки.

в) Но оказалось, что даже такое суждение, как «это лист бумаги», никогда не может быть полностью верифицировано, так как никакое конечное число предсказаний относительно него не может дать окончательной верификации.

г) Карл Поппер попытался заменить принцип верификации принципом фальсификации. Этот принцип позже лег в основу «критического рационализма» Поппера, его концепции развития научного знания. Идея его состояла в том, что научное предло жение, а далее и научная теория, утверждают нечто вполне определенное, а не что угодно. Они утверждают некоторые факты и исключают какие-то другие. Они утверждают, что одни факты могут иметь место, а другие не могут. Ни отдельное утверждение науки, ни научная теория не всеядны, они не могут принимать все факты. А раз так, то всегда имеется принципи альная возможность того, что какие-то факты будут несовме стимы с данным утверждением или данной теорией, то есть их опровергнут, или фальсифицируют.

Это значит, что можно представить себе такое положение дел, при котором некоторая научная теория окажется неверной.

Это не значит, что оно действительно будет иметь место, но лишь то, что в принципе оно возможно, т.е., что можно поставить соответствующий мысленный эксперимент. Например, закон Кеплера утверждает, что планеты обращаются вокруг Солнца по элиптическим орбитам. Что могло бы опровергнуть или фаль сифицировать этот закон? Например, такой факт, что Марс вдруг покинул бы свою элиптическую орбиту и стал выделывать петли вокруг Солнца. Было бы ясно, что закон Кеплера неверен.

Значит, имеется принципиальная возможность фальсифици ровать этот закон, значит, он представляет собой научное ут верждение.

Но возьмите заявление религиозного человека о том, что божественное провидение направляет судьбы людей. Нельзя представить себе или предположить такой факт, который бы его опроверг. Что бы ни случилось — эпидемия, наводнение, землетрясение, верующий всегда ответит: «На все воля Божия».

Нет такого события, которое заставило бы верующего признать, что его вера в божественное провидение опровергнута. Поэтому его утверждение не является научным.

Что касается научной теории, то Поппер выдвинул концеп цию, согласно которой любая научная теория больше всего заинтересована в том, чтобы быть опровергнутой, На первый взгляд, это кажется парадоксом, но вдумаемся в эту идею.

Научная теория создается, чтобы объяснить некоторую группу фактов, Она является научной теорией лишь постольку, посколь ку она это способна сделать. Но каким образом научное позна ние может развиваться дальше? История науки показывает, что это происходит не только и не столько количественным образом, путем прибавления новых, не связанных со старыми групп фактов или путем прибавления к старым теориям новых теорий, а путем замены теоретических конструкций. Это происходит в результате открытия новых фактов, которые старая теория не может объяснить, которые ее тем самым опровергают.

Рассмотрим случай обнаружения возмущения в движении Урана по его траектории. Оно не опровергло закона Кепплера, так как оказалось возможным объяснить его воздействиями новой, неизвестной до тех пор планеты, а затем и обнаружить эту планету, то есть Нептун, В данном случае не произошло изменения теории, потому что новый факт вполне укладывался в старую теорию, мог быть объяснен с ее помощью.

А вот результат опыта Майкельсона — Морли, установивший факт постоянства скорости света в любом направлении незави симо от движения источника света, не мог быть объяснен ни одной старой теорией, ни их совокупностью. Он потребовал совершенно новой теории, теории относительности Эйнштейна, которая показала ограниченность, недостаточность не только теории света, но и всей механики Ньютона.

Таким образом, развитие научного знания, по Попперу, со вершается в ходе постоянных опровержений старых теорий, и чем быстрее такое опровержение происходит, тем лучше, В этой концепции есть доля истины, но она преувеличена и раздута до односторонности. Она недооценивает преемственно сти знания, его приращения, по выражению Бэкона, принципа соответствия в развитии научных теорий.

Но вернемся к принципу верификации. Многочисленные трудности, с которыми столкнулись попытки сделать принцип верификации единственным критерием антиметафизичности (на учности) любой теории, привели к его дальнейшему ослаблению.

Пришлось заменить верифицируемость «подтверждаемостью».

Теперь предложение, чтобы считаться осмысленным, не тре бовало уже логической возможности окончательной верифика ции;

достаточно того, чтобы оно в какой-то степени подтверж далось наблюдением. Но какова должна быть степень подтвер ждаемое™? Это оставалось неизвестным.

Айер, который вначале принял этот вариант принципа вери фикации, впоследствии сам же указывал на его недостатки, Главный из них — неудача попыток его строгой формализации.

Оказалось, что, если принять его в той расплывчатой формули ровке, в которой он был высказан, то подтверждение могут получить даже самые бессмысленные предложения. Ведь для того, чтобы подтвердить не элементарное предложение, необ ходимо свести его к таким предложениям, которые непосред ственно описывают опыт. Возьмем, например, предложение «Су ществует милосердный Бог». Мы можем тогда сказать: «Если милосердный Бог существует, то некоторые верующие будут счастливы». Мы легко можем найти верующих людей, которые считают себя счастливыми. Предложение «существует милосер дный Бог» получило подтверждение.

Но и это еще не все трудности, связанные с принципом верификации. Во всех рассмотренных вариантах верификация, в конечном счете или практически, означала сведение верифи цируемого предложения к элементарным предложениям, или, как их называли, «протокольным предложениям». Считалось, что протокольные предложения, чтобы быть надежными, долж 1 Критический рационализм Поппера будет подробно рассмотрен во втором томе учебного пособия.

ны относиться к чувственным данным, то есть к ощущениям субъекта. Но если так, то они должны иметь значение лишь для данного субъекта, так как ни из чего не следует, что, скажем, мои ощущения обязательно должны совпадать с вашими. Этот вывод неизбежно вытекает из феноменалистической позиции, из признания «чувственных данных» пределом анализа.

Если есть материальный объект, вызывающий ощущения, которые его так или иначе отражают, то понятно, что эти ощущения для всех людей могут быть и даже должны быть сходными. Но если ощущения — это последнее, что мы знаем, то они вовсе не обязательно должны быть одинаковы у всех.

Короче говоря, эта позиция ведет к солипсизму, и хотя Карнап и его коллеги подчеркивали, что речь идет о методологическом солипсизме, это было слабое утешение.

Таким образом, с самого начала проблема интерсубъектив ности стала перед позитивистами очень остро. Решение ее было предложено Нейратом, а затем принято Карнапом в форме так называемого «физикализма». Сторонники этой концепции рас суждали так: мы ничего не можем знать об ощущениях других людей;

ощущения остаются всегда личным достоянием, они не коммуникабельны. Но элементарные предложения должны быть общими, интерсубъективными, ибо положения в науке таковы.

Поэтому элементарные предложения не могут относиться к ощущениям, ибо они всегда носят приватный характер. К чему же они могут относиться? Физикалисты ответили: к поступкам, к поведению людей, Физикализм был попыткой преодолеть субъективизм теории «чувственных данных», на которой основывался принцип вери фикации, поскольку верифицировать элементарное, или прото кольное предложение, значило сравнить его с фактами, пони маемыми, как чувственные данные.

Но физикализм имел еще и другое значение. Он должен был обеспечить также и единство науки. Это выражение и сама идея физикализма были предложены Нейратом и одобрены Карна пом.

Вспомним, что Огюст Конт в своей классификации наук различал шесть или семь наук, которые не могли быть сведены друг к другу. Это — математика, астрономия, физика, биология, психология, социология. Классификация Конта предполагала су ществование различных, не сводимых друг к другу видов бытия, изучаемых качественно отличными науками.

Все это Нейрат решительно отрицал, как пережиток мета физики. Под «единством науки» он понимал ту цель, к которой стремились логические позитивисты, и которая состояла в том, чтобы создать такую науку, которая могла бы охватить все человеческое знание, как гносеологически однородную, упоря доченную систему предложений, обладающих одной и той же эмпирической природой, начиная с протокольных предложений до всеохватывающих законов явлений природы и человеческой жизни. Это единство науки было бы «монизмом без метафизи ки».

Вполне естественно, исходя из позиции логических позити вистов, что такое единство могло бы быть достигнуто посред ством создания универсального языка науки, то есть языка, логический синтаксис которого допускал бы соединение пред ложений различных наук так, чтобы они образовали единый логический контекст.

Понятно, что сама эта идея была, по сути дела, нереальной, потому что игнорировала качественное многообразие мира. Ос новой этой затеи было, конечно, сведение всего многообразия материального мира к чувственным данным, или, иначе говоря, к ощущениям.

Поскольку считалось, что предложения всех наук в конечном счете могут быть сведены к протокольным предложениям или высказываниям о чувственных данных, то достижение единства всех наук должно было быть, так сказать, делом техники.

Практически вопрос заключался в том, чтобы подобрать наиболее подходящий язык. Выше уже упоминалось о том, что Карнап в работе «Логическое построение мира» попытался све сти все научно-философские понятия к основным феноменали стическим понятиям, то есть понятиям, передающим психиче ские состояния субъекта. Субъект ставился, таким образом, в центр мира. Но сейчас Карнап понял, что ставить вопрос об объединении всех наук на базе такого, по сути дела, солипси стского языка невозможно.

Тогда Карнап и Нейрат согласились с тем, что таким языком может быть физикалистский, или, как он был назван позже, «вещный» язык, то есть язык, на котором в науке и повседнев ной жизни мы говорим о физических вещах. Задача состояла в том, чтобы сформулировать правила такого языка и правила перевода на него предложений всех научных теорий.

«В наших дискуссиях в «Венском кружке», — писал Карнап, — мы пришли к мнению, что этот физикалистский язык есть основа языка всей науки, что он есть универсальный язык, охватывающий содержание всех других научных языков. Дру гими словами, каждое предложение любой ветви научного язы ка равносильно некоторому предложению физикалистского языка и может быть поэтому переведено на физикалистский язык без изменения его содержания. Д-р Нейрат, который в большой степени стимулировал соображения, ведущие к этому тезису, предложил назвать его тезисом физикализма» (31, 1 25).

Основанием для выбора такого языка в качестве языка объе диненной науки, было то, что этот язык является 1) интерсен суальным, 2) интерсубъективным, 3) универсальным.

Что это значит?

1. Предложения такого языка могут быть проверены посред ством показаний различных чувств. Например, звуки могут быть преобразованы в какие-то графики, то есть стать видимыми.

Следовательно, и предложения о звуках могут получить под тверждения не только посредством слуха, но и посредством зрения.

2. Интерсубъективнасть физикалистского языка означает, что его предложения могут быть проверены различными субъ ектами, а не только одним, и поэтому имеют значение для всех.

Это ясно из того, что каждый данный субъект или индивидуум может установить с помощью эксперимента или наблюдения, при каких физических условиях различные другие субъекты реагируют одинаково посредством некоторых качественных протокольных предложений, таких, например, как «Я сейчас вижу зеленое такого-то оттенка».

Таким путем может быть установлено соответствие между каждой отдельной физической характеристикой, с одной сто роны, с качественными характеристиками, содержащимися в протокольных предложениях различных субъектов, с другой.

Благодаря этому, можно утверждать, что физические характе ристики применяются интерсубъективно, 3. И наконец, универсальность физикалистского языка озна чает, что каждое научно приемлемое предложение, исходящее как из повседневного языка, так и из языка какой-либо науки, может быть переведено на этот язык. При таком переводе на физикалистскии язык надо проводить различие между перево дом на него протокольных предложений и других предложений естественных и общественных наук, Утверждение о том, что протокольные предложения, в прин ципе, переводимы на физикалистскии язык, зависит от установ ки так называемого «логического бихевиоризма». Он говорит о том, что предложения о ментальных (т.е. психических) явлениях (например, наблюдения, воспоминания, переживания, эмоции и т.д.) обладают значением, которое может быть проверено ин терсубъективно только в том случае, если они рассматриваются, как предложения, касающиеся телесных состояний и (или по ведения данного индивида, например, остановка перед светофо ром) таких, например, как состояние его нервной системы или его внешности и его движений, включая сюда и речь.

Перевод же непротокольных предложений требует еще до полнительной операции, которую Карнап назвал редукцией. Она означает сведение предложений, содержание которых непос редственно не поддается чувственной проверке, к предложени ям, доступным такой эмпирической проверке.

Исходя из этой идеи объединения наук на базе физикалист ского языка, логические позитивисты предприняли особое из дание так называемой «Международной Энциклопедии Унифи цированной Науки» с подзаголовком «Основание единства на уки», Вышло несколько десятков выпусков этого издания. Но осуществить первоначальную идею, конечно, не удалось, и каж дый автор писал, не думая ни о каком физикалистском языке;

правда, многие развивали взгляды, близкие к позитивистским.

В этой серии вышли, в частности, такие работы, как «Теория оценки» Джона Дьюи, «Основания теории знаков» Ч.Морриса и др.

Однако, и физикализм вызвал трудности. Если элементарные предложения говорят о физических событиях, то чем, спраши вается, они отличаются от любых других предложений, которые тоже описывают физические явления? Принципиальную разни цу между ними установить невозможно. А раз так, то элемен тарные, «протокольные», предложения утрачивают свое приви легированное положение;

они становятся самыми обычными предложениями.

Но и это еще не все. Вначале считалось, что протокольные предложения должны быть достоверными, не подлежащими исправлению. Но потом и этот тезис был поставлен под сомне ние. Ведь элементарные предложения — это эмпирические жения а в предл° - - отличие от тавтологических предложений логики и математики, все эмпирические предложения считаются погрешимыми и, в принципе, доступны исправлению.

Так, с двух сторон привилегированный статус элементарных предложений оказался подорванным.

А тут еще Нейрат, отказываясь от важного наследия Витген штейна, заявил, что это чистейшая метафизика — говорить о сравнении предложений с фактами, Предложение может быть сравниваемо только с другими предложениями, и ни с чем другим.

Но если так, то что же считать элементарными или прото кольными предл°жениями? По мнению Нейрата и Карнапа, это теперь зависит от соглашения или конвенции. Это наше дело, дело свободного выбора, какие предложения принять в качестве базы науки. Но если мы не можем сравнивать предложения с фактами, то теория соответствия, или корреспондентная теория истины, должна быть отвергнута.

От чего же будет зависеть истинность таких предложений, и как ее можно определить? Карнап и Нейрат приняли в то время «когерентную» теорию истины. Согласно теории коге ренции, истинность предложения определяется его согласован ностью с другими предложениями данной логической системы, отсутствием противоречия между ним и этой системой.

Принятие теории когеренции фактически знаменовало кру шение позитивистского эмпиризма.

Шлик поэтому не принял эту теорию. Он настаивал на том, что предложения все-таки должны в конечном счете сопостав ляться с фактами. Теория когеренции была подвергнута критике и за то, что возможно создать непротиворечивую систему, которая заведомо будет ложной. Например, миф, сказка, фан тазия, легенда и т.д. Так рухнула и теория когеренции.

До сих пор речь шла, главным образом, о проверке предло жений и об их осмысленности. Теперь надо остановиться на вопросе о построении научной теории. Логические позитивисты рассматривали теорию как логическую конструкцию на основе чувственных данных, а точнее, на основе элементарных пред ложений или высказываний о фактах. Мы видели уже, что в конечном счете эти базисные предложения выбираются произ вольно, Таким образом, для построения теории необходим набор исходных предложений и система правил, позволяющих выве сти из этих предложений другие предложения, которые и со ставят верхние этажи науки. Эти правила должны удовлетворять одному условию: они должны обеспечить непротиворечивость системы. Они должны быть такими, чтобы не позволять выво дить из исходных посылок противоречащие друг другу утверж дения. В остальном они могут быть совершенно произвольными и устанавливаться по соглашению. Эту концепцию Карнап на звал «принципом терпимости». Он считал, что мы обладаем во всех отношениях полной свободой относительно форм языка, так что любые постулаты и правила выведения умозаключений могут выбираться произвольно. Карнап писал: «В логике нет морали. Каждый свободен построить свою собственную логику, то есть свою собственную форму языка по своему желанию.

Все, что от него требуется, если он желает обсуждать ее, это ясно изложить свой метод и дать синтаксические правила вме сто философских аргументов» (32, 5 2). Таким образом, и здесь Карнап придерживается точки зрения конвенционализма.

Так строится теория. Но для взглядов логических позитиви стов на научную теорию характерно не только признание того, что положения теории выводятся из высказываний о «фактах».

Они утверждали, что теоретические положения могут быть без остатка сведены к высказываниям о фактах. Это — принцип редукционизма.

Редукционизм означает, что содержание даже наиболее аб страктных теоретических положений то же самое, что и содер жание элементарных предложений. По своей языковой форме они, конечно, отличаются, но содержание у них одно и то же.

Что же это за содержание? Это чувственные данные, это кон статация того факта, что в каком-то часу наблюдатель N видел, как черная стрелка совпала с красной чертой и т.д.

Но верно ли это? Действительно ли теория не дает ничего нового, по сравнению с тем, что нам дано в чувственных восп риятиях и представляет собой только суммарное описание этих восприятий, выраженное на языке абстрактных понятий?

Предпосылкой такого взгляда на научную теорию является махистский взгляд, согласно которому ощущения представляют собой последнюю реальность, позади которой ничего нет. В этом случае задача науки будет состоять в том, чтобы дать человеку ориентировку в хаосе ощущений путем наиболее крат кого, удобного или экономного их описания. Тогда научные понятия и теории будут своего рода стенографическими знач ками для быстрой и сокращенной записи наших ощущений.

Тогда никакой другой задачи и никакого другого содержания у теории не будет. В этом случае принцип редукционизма будет правомерен и себя оправдает. Нужно ясно себе представлять эту неразрывную связь редукционизма с феноменализмом.

Но если ощущения — это не последняя реальность, а тот способ, которым вещи и процессы материального мира даются или являются нам, тот способ, посредством которого мы их воспринимаем, тогда очевидно, что сами ощущения непосредст венно открывают нам далеко не все тайны мира. Тогда очевидно, что от ощущений мы должны идти вглубь к тому, что лежит за ними, то есть, короче говоря, идти «от явления к сущности», к закону и т.д., т.е. к тому, что непосредственно не воспринима ется, но что только и дает более глубокое знание предмета, позволяет нам понять и объяснить наблюдаемые явления, Описание науки, предложенное, было, логическими позити вистами, настолько противоречит действительной процедуре на учного исследования и содержанию науки, что и от доктрины редукционизма логические позитивисты начали постепенно от ходить. В 193 9 г. Карнап уже должен был признать, что исход ные абстрактные термины, применяемые в науке, могут получить лишь косвенную и неполную интерпретацию в терминах наблю дения, В дальнейшем он выдвинул и другую теорию, позволяю щую пользоваться абстрактными понятиями и высказываниями.

Подведем некоторые итоги. Очевидно, что логические пози тивисты поставили важные вопросы, но их ответы оказались неудовлетворительными. Так, пороки принципа верификации вытекают из таких его особенностей:

Для него характерно;

а) Стремление найти единый формаль ный способ проверки научного характера тех или иных пред ложений. Однако, эта задача едва ли может быть разрешена.

б) Сведение этого способа к сопоставлению с фактами, понимаемыми как чувственные данные или ощущения. Но со поставлять надо теоретические утверждения не с ощущениями, как таковыми, а, по возможности, с самой объективной реаль ностью, т.е. с тем, что эти ощущения нам открывают. Но единого приема или правила здесь быть не может. Вся человеческая деятельность, вся общественная практика во всем ее многооб разии только и может быть критерием истинности и научной осмысленности. Это несколько неопределенно? Да. Но другого критерия мы не знаем. В то же время этот критерий является настолько определенным, чтобы, как правило, не позволять сбиваться с научных позиций.

Далее, понимание связи теоретического знания с эмпириче ским в духе редукционизма оказалось примитивным. Специфика теории и теоретического мышления исчезла. Получилась кари катура на науку.

Деление на формальные и фактуальные науки, за которое позитивисты держатся крепче всего, показало себя неправомер ной абсолютизацией относительного различия внутри сложив шегося готового знания.

Наконец, принцип конвенционализма оказался раздуванием сверх всякой меры момента относительной свободы в выборе языковой символики и правил построения логических систем.

Момент условного соглашения, несомненно, имеет место в раз витии теории, но и он предсталяет собой средство для воспро изведения в сознании действительности и реальных связей ве щей объективного мира. У неопозитивистов же он превратился в способ обоснования релятивизма, И все же нельзя сказать, что все теоретические эксперимен ты логических позитивистов прошли впустую, Ни одна из их попыток не удалась. Но постановка вопроса о структуре науч ного знания, о специфике научных высказываний, об особен ностях эмпирического и теоретического уровня науки и соот ношения между ними вместе с попытками преодолеть те труд ности и противоречия, в которых запутались логические пози тивисты — все это дало толчок к дальнейшей разработке этих проблем с учетом действительного характера научного позна ния, все это способствовало возникновению той области фило софского исследования, которое получило название «филосо фии науки».

При этом под «философией науки» имеются в виду весьма различные вещи. Во-первых, то, что мы называем философскими проблемами естествознания, например, вопросы происхожде ния вселенной, проблема пространства и времени и т.д. Во-вто рых, это та дисциплина, которая более конкретно называется логикой и методологией науки и которая у нас в стране стала быстро развиваться в последние десятилетия.

Дальнейшая эволюция неопозитивизма пошла в направлении создания логической семантики. Если Карнап до середины 3 0-х годов считал, что логика науки исчерпывается логическим син таксисом языка, то Тарский показал необходимость также и семантического анализа, то есть анализа смысла, значения слов и предложений, анализа отношений языковых знаков и выра жений к тому, что они обозначают.

В этой связи надо сказать несколько слов о Тарском, А. Тарский был польским математиком, интересовавшимся также логикой и логическими основами математики. В 1939 г. ему удалось эмигри ровать в США, Где он и работал в одном из университетов, препо давая математику.

У Тарского есть ряд специальных работ по логике и семио тике, из которых большое значение имела статья «Понятие истины в формализованных языках». Написана она была в 1931 г.

и в расширенном виде переведена на немецкий язык в 1935 г.

На английском языке она вышла в 1956 г., но еще раньше его теория была изложена в 19 4 4 г. в статье «Семантическая теория истины и основания семантики».

Рассуждения его очень запутанные, так как речь у него идет исключительно о языке и языковых выражениях, причем не об одном языке, но о языке и о метаязыке, т.е. о языке, на котором говорят о другом языке.

Выше уже говорилось, что в расселовской теории типов все словесные выражения делятся на типы или виды предложений.

же ния К первому типу относятся все предл° - говорящие о вне лингвистических объектах, ко второму типу — предложения, говорящие о предложениях первого типа и т.д.

Эта идея и была использована для создания метаязыка, то есть языка, говорящего о другом языке, в данном случае о вещном языке, то есть о языке, говорящем о вещах. Если мы возьмем какое-то предложение о вещном языке, скажем, пред 14 А-Зотов, Ю.Мельвияь ложение Р, и скажем, что это «предложение Р истинно», то в каком случае это предложение будет истинным?

Ведь когда мы говорим, что «Р — истинно», то мы уже пользуемся метаязыком. В обыденной речи или разговорной практике мы этого не замечаем, мы не делаем различия между исходным «вещным» языком и метаязыком. Но при анализе мы их должны различать. Так вот, в каком случае предложение Р в некотором данном языке будет истинным? Тарский дает такой ответ: «Р» истинно, если Р.

Это значит, что (предложение) «Снег бел» истинно, если снег бел. По сути дела, это — несколько завуалированная попытка восстановить в правах корреспондентную теорию истины, при дав ей некую респектабельную форму.

Формула Тарского сыграла очень большую роль в последу ющей эволюции взглядов на познание. Ведь корреспондентная теория истины уже давно подвергалась критике. Многие фило софы утверждали, что она ничего нового не дает, а выражает только субъективную уверенность говорящего. Так, например, сказать «истинно, что Цезарь был убит в 44 г. до нашей эры», это все равно, что сказать просто: «Цезарь был убит». Понятие «истинно» — ничего не добавляет к этой фразе.

Подобное рассуждение смущало многих. Формула Тарского, как бы ее ни толковать, позволила восстановить теорию истины как соответствия, так сказать, примириться с нею.

Что касается семантики, то одним из важных результатов ее дальнейшей разработки Р.Карнапом была созданная им теория «языковых каркасов», изложенная в статье «Эмпиризм, семан тика и онтология» (1950).

Эта теория должна была решить проблему абстрактных объек тов или, вернее, проблему высказываний, имеющих своим пред метом абстрактные объекты (числа, суждения, свойства вещей, классы и т.д.), Она была призвана обосновать правомерность подобных высказываний. При этом она должна была не только сделать это в рамках неопозитивистской концепции, но сделать это так, чтобы подтвердить данную концепцию.

Карнап говорит, что хотя эмпиристы подозрительно относятся ко всякого рода абстрактным объектам, тем не менее в неко торых научных контекстах их едва ли можно избежать. По скольку же свести высказывания об абстрактных объектах к элементарным или протокольным предложениям или же к вы оказываниям о «чувственных данных» явно не удалось, то не обходимо объяснить правомерность таких высказываний.

Кроме того, когда в обычном или научном языке заходит речь о подобных абстрактных объектах, то обычно задается вопрос:

существуют ли такие объекты реально? На этот вопрос реали сты отвечают утвердительно, номиналисты же отрицательно.

Например, если речь идет о числах, то философ реалистического склада готов признать их объективное существование, впадая в платонизм.

Некоторые же эмпиристы пытались решить вопрос, рассмат ривая всю математику как чисто формальную систему, которой не может быть дано никакой содержательной интерпретации.

В соответствии с этим они утверждали, что говорят не о числах, функциях и бесконечных классах, а только о лишенных смысла символах и формулах. Однако уже в физике избежать абстрак тных объектов гораздо труднее, если это вообще возможно.

Такова проблема. Карнап пытался решить ее в духе неопо зитивизма посредством анализа языка. Он не ставит вопрос: что представляют собой абстрактные объекты? Он подходит к про блеме по-другому. Ведь фактически мы говорим об абстрактных объектах, мы делаем высказывания о таких объектах. Следова тельно, мы пользуемся языком, который принимает абстрактные объекты, который допускает слова и высказывания о таких объектах, Встает вопрос: как возникает такой язык, и какие высказывания об абстрактных объектах в нем можно делать, какие вопросы о них можно задавать?

Для решения этой проблемы Карнап вводит понятие о язы ковых каркасах. Это значит, что, если кто-либо хочет говорить на своем языке о каких-то новых объектах, он должен ввести систему способов речи, подчиненную новым правилам. Эту процедуру Карнап называет построением языкового каркаса (framework). Эта процедура может осуществляться стихийно, неосознанно, но дело анализа вскрыть ее логику и показать ее в чистом виде.

Согласно Карнапу, языковых каркасов может быть много.

Простейшим примером такого каркаса может служить вещный язык, на котором мы говорим о вещах и событиях или обо всем том, что мы наблюдаем в пространстве и времени и что имеет более или менее упорядоченный характер. О вещах мы говорим с детства. Но это не должно помешать анализу этого вещного языка. Это тем более так, ЧТО, когда мы осознали природу вещного языка, то Остается делом нашего свободного выбора, продолжать пользоваться им или отказаться от него.

Итак, допустим, что мы решили принять такой языковой каркас, который позволит нам говорить в данном случае о вещах.

Тогда, считает Карнап, мы должны различать два рода воп росов: о существовании или реальности объектов.

1. Вопрос о существовании тех или иных объектов внутри данного каркаса.-Это «внутренние вопросы».

2. Вопрос о существовании или реальности системы объектов в целом.

По отношению к миру вещей, или к вещному языку, внут ренними вопросами будут такие:

«Есть ли на моем столе клочок белой бумаги?» «Действительно ли жил король Артур?» «Являются ли единороги и кентавры реальными или только воображаемыми существами?»— то есть можно ли, или можно ли было, их обнаружить в опыте?

На эти вопросы нужно отвечать эмпирическими исследова ниями (подобно тому, как на вопрос: «Есть ли простое число больше миллиона?» надо отвечать путем логических исследова ний).

Это вполне осмысленные вопросы. «Понятие реальности, встречающееся в этих внутренних вопросах, является эмпири ческим, научным, не метафизическим понятием. Признать что либо реальной вещью или событием, значит суметь включить эту вещь в систему вещей в определенном пространственно временном положении среди других вещей, признанных реаль ными, в соответствии с правилами данного каркаса» (17, 301).

От этих вопросов нужно отличать внешний вопрос о реаль ности самого мира вещей (или отдельных вещей, но уже без относительно к данной системе, к данному каркасу). Этот воп рос ставится философами. Им интересуются реалисты и субъек тивные идеалисты, между которыми возникает бесконечно для щийся спор. Но этот вопрос, считает Карнап, нельзя разрешить, так как он поставлен неверно.

Быть реальным в научном смысле, значит быть элементом системы: следовательно, это понятие не может быть осмыслен но применено к самой системе.

Правда, замечает Карнап, тот, кто задает такой внешний вопрос, может быть, имеет в виду не теоретический, а практи ческий вопрос: стоит ли нам принимать вещный язык и пользо ваться им? Это дело свободного выбора, удобства, эффектив ности пользования вещным языком.

«Если кто-либо решает принять вещный язык, то нечего возразить против утверждения, что он принял мир вещей. Но это не должно интерпретироваться в том смысле, что он поверил в реальность мира вещей. Здесь нет такой веры или утвержде ния, или допущения, потому что это не теоретический вопрос.

Принять мир вещей, значит лишь принять определенную форму языка...» (17, 302).

Что же делает Карнап? Он знает, что люди в повседневной жизни, равно как и ученые, говорят о вещах, о пространствен но-временных объектах, как о чем-то объективно существую щем, материальном, или не зависящем от сознания. В этом проявляется стихийный материализм естествознания и здравого смысла. Карнап понимает, что с этой естественной установкой всех нормальных людей бороться бесполезно и невозможно. И Карнап, по сути дела, заявляет им: вы не можете обойтись без понятий о вещах и т.д., вы хотите говорить о них? Так говорите!

Пользуйтесь этим языком, но не воображайте, что те объекты, о которых вы говорите, существует объективно, независимо от сознания, от языка. На самом деле, вы вовсе не говорите о материальных объектах, а вы пользуетесь языком, в котором имеются соответствующие слова и выражения.

Вы можете сказать, что пользование таким языком и такими словами эффективно, оправдывает себя в жизни? Конечно, но это уже вопрос практический, а не теоретический, Он не имеет отношения к метафизической реальности мира вещей.

Точно так же обстоит дело и с другими языковыми каркаса ми, включающими слова и высказывания об абстрактных объ ектах, о числах, свойствах, пространственно-временных коор динатах и т.д. Если нам по тем или иным причинам понадобилось ввести в язык систему чисел, то мы не будем спрашивать, что есть число, а дадим или примем некоторые правила, указываю щие на то, как пользоваться термином «число».

Таким образом, принятие новых объектов (вещей, чисел, свойств и т.д.) означает лишь введение особого языкового каркаса — новых форм выражений, но это не означает возникновение веры в существование или реальность всей системы новых объектов в целом.

Карнап говорит: «Мы полагаем, что введение новых способов речи не нуждается в каком-либо теоретическом оправдании, потому что оно не предполагает какого-либо утверждения ре альности. Мы можем все говорить... о «принятии новых объек тов», поскольку эта форма речи является обычной, но при этом следует иметь в виду, что эта фраза не означает для нас ничего большего, кроме принятия нового языкового каркаса, то есть новых языковых форм. Прежде всего, она не должна интерп ретироваться, как относящаяся к допущению верования или утверждению реальности объектов. Ничего этого здесь нет.

Предложение, претендующее на утверждение реальности сис темы объектов, является псевдоутверждением, лишенным по знавательного значения. Конечно, здесь перед нами стоит важ ный вопрос, но это практический, а не теоретический вопрос:

это вопрос о том, принять или не принять новые языковые формы...» (17, 310-311).

Что же касается абстрактных объектов, с вопроса о суще ствовании которых началось обсуждение всей проблемы, то «семантик ни в коей мере не утверждает и не предполагает, что абстрактные объекты, на которые он ссылается, могут ис пытываться в опыте, как непосредственные данные путем ощу щения или какой-либо интеллектуальной интуиции». Еще меньше он предполагает, что эти объекты существуют, так сказать, по ту сторону опыта. Карнап говорит: «Для тех, кто хочет развивать или употреблять семантические методы, решающим является не мнимый вопрос онтологии о существовании абстрактных объ ектов, а скорее, вопрос о том, является ли употребление абст рактных языковых форм плодотворным и подходящим для це лей, которым служат семантические анализы, а именно анализ, интерпретация, уяснение или построение языков для сообще ния, в особенности языков науки...

Дадим тем, кто работает в любой специальной области ис следования, свободу употреблять любую форму выражения, которая покажется им полезной;

работа в этой области рано или поздно приведет к устранению тех форм, которые не имеют никакой полезной функции. Будем осторожны в утверждениях и критичны в их исследовании, но будем терпимы в допущении языковых форм» (17, 319, 320).

Отсюда следует, что можно пользоваться вещным языком, но не надо верить в реальность вещей. Можно пользоваться языком абстрактных объектов, но считать, что это делается только для удобства, для лучшей ориентации в мире чувствен ного опыта.

Такова неопозитивистская точка зрения на вопрос, совер шенно ясный для повседневного сознания, для здравого смысла, но с давних пор превратившийся в одну из назойливых проблем философии. Что можно сказать о ней?

Некоторые рационалистически увлеченные философы стре мились доказать все. Им мало было того, что они дышат возду хом и пьют воду, им нужно было еще логически доказать, что обе эти стихии существуют реально, объективно. Ведь бывает же так, что чувства нас обманывают, так, может быть, и в данном случае мы тоже заблуждаемся?

Утверждение логоса {Лс)©0) человеческой духовной жизни было величайшим завоеванием культуры, позволившим харак теризовать человека как homo sapiens, как человека разумного.

По свойственной человеку склонности к преувеличениям, эта характеристика легко была абсолютизирована, а живой человек, тысячами чувственных нитей связанный с природой, превратил ся чуть ли не в логическую мыслящую машину, которой для всего требовалось доказательство. В том числе и для... сущест вования физического мира, независимого от человека и его сознания.

Как будто именно такой мир воплощал в себе высшую цен ность!

Для таких философов главное состояло в том, чтобы логиче ски утвердить объективную реальность мира и способность человека достигать абсолютно истинного знания этого мира, тем самым превращая и его в абсолют.

В течение долгого времени этот идеал манил философов, да и сейчас еще манит некоторых из них, приобретая моральный (а тем самым и социальный) характер, становясь их заветной целью.

Так.было, и бессмысленно было бы выносить осуждение этому взгляду или высказывать свои восторги по поводу этого.

Это факт нашей человеческой истории, и надо просто принять этот факт.

Но сознание человека многозначно. И не все стремились к одному и тому же совершенству, Другая позиция довольствовалась тем, что открывалось че ловеку в его чувственном опыте, в его физической жизни, в мире его чувств. С этой точки зрения, объективное существо вание мира не требовало каких-то доказательств, а сами разго воры о них казались ненужными и абсурдными.

Логика, ratio, Xoyod все эти великие способности человека должны были направляться на достижение более гармоническо го взаимоотношения с данным нам физическим миром, в кото ром мы живем, для получения надежных знаний о нем и спо собности предвидения.

Развитие этой точки зрения происходило по многим направ лениям. Одно из них привело к убеждению в беспредметности и бессмысленности споров о материальности или идеальности, об объективности или субъективности мира, о признании или отрицании его реальности.

Будучи внутренне убежденными в значимости этой противо положности и, в это же время, в ее принципиальной непреодо лимости, сторонники этой позиции предложили промежуточную точку зрения: «Говорите о мире на любом языке, свободно пользуйтесь им, но помните об условности и необязательном характере каждого из них».

Говорите на языке наиболее близком вам по духу, но следите за тем, чтобы соблюдать последовательность, не допуская эле ментарных логических ошибок, и за тем, чтобы ваши высказы вания и утверждения не противоречили опыту. Жизнь от этого не пострадает.

Такова вполне возможная позиция. Правда, против нее мож но выдвинуть то возражение, что человек, который поддается подобному стилю рассуждения (и мышления), говоря словами Витгенштейна, не будет чувствовать, что его учат философии.

Это, пожалуй, будет самым сильным возражением.

Обсуждение этой проблемы не закончилось на Карнапе.

Сейчас мы увидим, как ее пытался решить поздний Витгенштейн.

В дальнейшей эволюции неопозитивизма огромную роль сыг рали идеи позднего Витгенштейна, изложенные главным обра зом в посмертно изданном произведении «Философские иссле дования» (1953), в работе «О достоверности» и остальных его трудах, которые все еще продолжают публиковаться.

§5. ИДЕИ ПОЗДНЕГО ВИТГЕНШТЕЙНА Опубликовав «Трактат», Витгенштейн полагал, что в нем даны окончательные решения всех рассмотренных вопросов. Фило софские суждения были объявлены бессмысленными, и судьба философии была решена раз и навсегда. Поэтому Витгенштейн бросил занятия философией и в 1920—1926 гг. работал ди ректором средней школы, потом помощником садовника в од ном монастыре и т.д. Все же с философией он не порывал полностью, встречался с М.Шликом и был в курсе дискуссий, происходивших в «Венском кружке». В 1928 г. у него вновь возник интерес к философии, который привел его в Кембридж, где он и остался до конца своей жизни.

Хотя после опубликования «Трактата» Витгенштейн мало об ращался к его идеям, он знал о тех трудностях, с которыми столкнулись логические позитивисты, воспринявшие многие из этих идей.

Постепенно Витгенштейн стал приходить к выводу об оши бочности важнейших фундаментальных положений «Трактата» и отказался от них. Процесс формирования новых взглядов Витгенштейна был сложным и длительным. О нем свидетельст вуют его многочисленные рукописи и заметки, в частности, «Философские заметки», «Заметки об основаниях математики», «О достоверности» и ряд других рукописей. «Философские исследования» — наиболее законченное произведение, в зна чительной части излагают взгляды, представляющие собой по ворот на 180 градусов от идей «Трактата».

Правда, можно сказать, что основная позиция Витгенштейна осталась прежней. Имеется в виду его позитивизм в той спе цифической форме, которая была придана ему в «Трактате»:

философия рассматривалась, как деятельность, направленная на анализ языка, а философские проблемы рассматривались как языковые проблемы.

Но в этих рамках взгляды Витгенштейна изменились ради кально. Прежде всего, он отказался от концепции «логического атомизмам, Логический атомизм предполагал: 1. Своеобразную структуру мира. 2. Наличие идеального языка, структура кото рого в точности изображала структуру мира.

Согласно логическому атомизму, мир должен был представлять собой совокупность абсолютно простых единиц или объектов и атомарных фактов, состоящих из этих простых объектов. Что касается языка, то каждое слово в предложении должно было соответствовать некоторой неделимой единице в мире, а ато марные факты должны были с абсолютной точностью отобра жаться в элементарных предложениях.

Но уже было показано, что элементарные предложения было невозможно найти, точно так же, как и абсолютно простые объекты, в самой действительности, В «Философских исследованиях» Витгенштейн должен был признать, что абсолютно простого нигде нельзя встретить, что говорить о «простом» можно лишь в относительном смысле.

Говоря о простом, нужно всегда указывать, по отношению к чему берется это простое. Простое всегда относительно и за висит от условий, от контекста. Говорить об абсолютно простом —• бессмысленно.

Логический атомизм исходил из того, что предложения идеального языка должны с абсолютной точностью изображать действительность, а слова обозначать соответствующие объек ты. Поэтому значением предложения считалось то, что оно изображает, т.е. какое-то положение дел, а значением слова — обозначаемый объект.

Когда Витгенштейн, вслед за Расселом, принял концепцию идеального языка, он не имел в виду конструировать искусст венный язык, который находился как бы по ту сторону обычного разговорного языка. Скорее, он хотел вскрыть наиболее глубо кую структуру действительного языка, представить ее в абст рактном и чистом виде и тем самым объяснить, каким образом наш обычный язык может быть в какой-то степени пригодным для познания мира. Идеальный язык это не другой язык наряду с обычным, но скорее идеальная модель его.

Более глубокое изучение вопроса заставило Витгенштейна отказаться от понятия об идеальном языке вообще. Согласно его первоначальному взгляду, слова должны были обозначать различные объекты, а предложения, составленные из слов, описывать или изображать факты или положение дел. Но ока залось, что далеко не все слова обозначают какие-то объекты, и тем более не все предложения описывают факты. Существуют вопросительные предложения, приказы, условные предложения и т.д., которые выполняют самые различные функции. Оказа лось, что отдельное слово вовсе не обязательно должно обоз начать один и тот же объект, что оно может иметь много значений, определяемых контекстом. Конечно, все это — до статочно хорошо известные вещи, но Витгенштейн увидел в них философский смысл лишь после того, как освободился от чар логического атомизма.

Тогда ему стало ясно, что «идеальный язык», как он мыслился в логическом атомизме, не только упрощает, но и настолько извращает природу и функцию действительного языка, что не может служить даже его абстрактной моделью. Сама идея идеального языка была теперь отброшена Витгенштейном. Вме сте с нею было оставлено и сведение значения к объекту.

Теперь Витгенштейн предлагает перестать конструировать идеальный язык, а вместо этого заняться анализом обычного разговорного языка. Это изменение привело к новому понима нию значения слов и выражений (высказываний) и к новому пониманию задач философии.

Как же теперь понимается Витгенштейном значение!

Главный пункт его новой теории значения состоит в том, что значение слова не есть какой-либо объект, который слово обоз начает или представляет. Конечно, некоторые слова действи тельно представляют объекты, например, имена собственные.

Но это частный случай, и способность представлять или обоз начать объекты не может быть приписана всем словам. Да и в этом частном случае значение слова не есть непосредственно его объект, но конвенционально или стихийно сообща установ ленная способность обозначать определенные объекты.

Но если значение — это не объект, то как же нам узнать, что это такое? Здесь Витгенштейн рекомендует рассмотреть вопрос о значении, каким он встает вне всякой философии. Если раньше философия для него представляла собой достаточно специфическую деятельность, и ее проблемы были или могли быть не связаны с жизнью, то сейчас Витгенштейн обращается к самой человеческой жизни и к языку, которым люди пользу ются независимо от какой-либо философии.

Кстати, это обращение, эта перемена точки зрения в анало гичном направлении произошла намного раньше с Гуссерлем.

Вопрос «Что такое значение?» — это типично философский вопрос, но, полагает Витгенштейн, он может быть задан и независимо от всякой философии.

Когда ребенок учится говорить, когда человек изучает ино странный язык, им обязательно приходится объяснять значение каждого слова, и они должны понимать эти значения, чтобы уметь говорить на данном языке.

Сказать, что человек знает значение слова — это сказать, что он умеет пользоваться этим словом, что ему известны общепринятые правила его употребления, то есть, что он знает, когда, в каких случаях, для какой цели это слово употребляется.

Отсюда следует, что говорить о значении слова (или выра жения), значит говорить о способе его употребления в языке.

«Значение слова есть его употребление в языке» — вот основ ной тезис новой теории значения Витгенштейна.

Но оказывается, что способов, которыми употребляется сло во, может быть несметное множество. При этом никакой от дельный способ не является привилегированным в смысле оп ределения значения. Никакое словоупотребление не может счи таться основным или наиболее простым.

Возьмем слово «ходить». Каких только употреблений мы не даем этому слову: я хожу в университет, автобусы ходят редко, часы ходят точно, ходят слухи о постройке нового здания, ходите с туза пик и т.д. и т.п.

Больше того, не только слово с таким широким диапазоном, как «ходить» употребляется по-разному, но то же относится к.

словам как будто гораздо более определенным. Например, слово «знать». Совершенно очевидно, что в таких предложениях, как:

«Коля знает таблицу умножения» (1) «Я знаю Петра Ивановича» (2) «Она знала лучшие дни» (3) «Ваня знает, что Маша его не любит» (4) и т.д.

слово «знает» имеет весьма различные значения, служит для разных целей. Когда мы высказываем предложение (2), то мы хотим сказать словом «знать» нечто иное, чем в предложении (3), наши цели различны.

В каждом случае слово «ходить» или «знать» имеет различное назначение, подобно тому, как имеют различное назначение инструменты, которыми пользуются для той или иной цели. И вот Витгенштейн полагает, что слова — это наши инструменты.

Поскольку словами пользуются в контексте, в какой-то языко вой системе, специфические правила которой определяют упот ребления слов, Витгенштейн вводит другое сравнение, именно сравнение с игрой. Так, например, мячом пользуются по-разному в футболе, баскетболе, волейболе, ватерполо и других играх с мячом.

Может быть, зта аналогия дала Витгенштейну основание или повод назвать употребление слов в языке своего рода игрой, лингвистической игрой. Витгенштейн имеет в виду определен ный тип употребления слов, подчиняющийся некоторым обще принятым правилам, подобным правилам той или иной игры. С этой точки зрения, слова имеют значения только тогда, когда они, так сказать, находятся в игре. Каждая игра, по Витген штейну, представляет собой некоторую форму жизни, особый способ человеческой деятельности и коммуникации: она имеет свои правила и они-то определяют значение слова.

Поскольку язык рассматривается как знаковая система, к нему возможен троякий подход. Он был сформулирован Ч.Мор рисом в его «Основах теории знаков» (52).

Семантика — отношение знака к объекту — рассматривается в «Трактате».

Синтаксис — отношение знака к знаку — См. Р. Карнап, «Логический синтаксис языка».

Прагматика — отношение человека к знаку — составляет главный предмет книги «Философские исследования».

Отношение человека к знаку, употребление знаков — это сложный процесс, включающий интересы, поведение, различ ные позиции, интонации, установки и т.д.

Может показаться, что если взять различные способы упот ребления слова, то можно выделить в них какой-то общий элемент, какое-то основное употребление, а следовательно, и значение. Против этого Витгенштейн решительно возражает.

«Вместо того, чтобы создавать нечто общее всему тому, что мы называем языком, я говорю, что эти явления не имеют ничего такого общего, что позволило бы употреблять одно и то же слово для всех, — но что все они относятся друг к другу многими различными способами. И именно благодаря этому отношению или этим отношениям, мы называем их все «языком» (65, §65).

Витгенштейн поясняет свою мысль на примере со словом «игра», «Рассмотрите, например, процедуры, которые мы назы ваем играми. Я имею в виду настольные игры, карточные игры, игры в мяч, Олимпийские игры и тому подобное. Что общего есть у них у всех? Не говорите: "У них должно быть что-то общее, иначе они не назывались бы "играми", — но посмотрите, есть что-либо общее им всем. Потому что, если вы посмотрите на них, вы увидите не что-то общее им всем, но отношение родства, целую серию сходств. Повторяю, не думайте, а по смотрите!» (81, §66).

Может показаться, что в играх есть что-то общее, например, соревнование, выигрыш и проигрыш, Для многих игр это спра ведливо. Но далеко не для всех. Достаточно сравнить такие игры, как «дочки-матери», «пятнашки», пясьянс, бильбоке и *-А Что это — развлечение? Часто, да, Но когда играют профес сиональные команды в футбол, то это А-V НИХ совсем не раз влечение, А разве матч на первенство мира по шахматам или по боксу может быть назван развлечением?

Витгенштейн говорит, что между играми имеются как бы «семейные сходства», которые можно наблюдать у членов одной семьи. Например, у брата нос, как у отца, у дочери глаза отца, но волосы, как у матери. Другой брат чем-то похож на сестру.

Иными словами, игры образуют своеобразную семью. То, что хочет сказать Витгенштейн, можно наглядно представить в виде такой таблицы, где буквами обозначены характерные признаки каждой игры.

А, В, С, D, Е, A, М, N, о, р а, Д у, с, е B, х, у, z, Q Здесь видно, что две игры, скажем, первая и вторая, имеют между собой нечто общее, именно элемент А. Третья игра имеет общее с первой, четвертая имеет общее с первой, но ничего с третьей и т.д. Таким образом, Витгенштейн полагает, что отве тить на вопрос, что такое «игра», каково значение слова «игра», значит просто посмотреть и описать игры.

Это весьма интересная теория, проливающая некоторый свет на природу значения. Бесспорно, что она представляет собой некоторую альтернативу классической теории абстракции, как выделению общего. Правда, кажется, нет еще работ, которые исследовали бы концепцию Витгенштейна с этой точки зрения.

Недостаток же этой теории в том, что она абсолютизирует эмпирическое многообразие значений, отвергая в принципе или с порога всякую попытку отделить существенные признаки от несущественных, исходные от производных.

Какое же отношение имеет эта теория значения к филосо фии? Самое прямое.

Философские проблемы, согласно Витгенштейну, возникают тогда, когда появляется языковая путаница, когда мы нарушаем правила употребления слов, смешиваем различные языковые игры и т.д.

Представим себе, что, спрашивая о результатах игры в во лейбол, кто-то спросит, сколько голов забито той и другой стороной. Ответ был бы: ни одного. И тогда он мог бы подумать, что игра закончилась со счетом 0: 0, Тогда ему надо было бы разъяснить, что, говоря о волейболе, нельзя употреблять слово "гол", а надо спрашивать, с каким счетом закончилась игра.

Сходным образом, по Витгенштейну, обстоит дело и с фило софскими проблемами. Они возникают в результате языковой путаницы. Витгенштейн, однако, не учитывает того обстоятель ства, что эта «путаница» не есть нечто случайное, но неизбежно возникает в истории человеческой культуры, Задача лингвисти ческого анализа состоит, по Витгенштейну, в том, чтобы ее распутать. Средством для этого служит возврат к обычному нефилософскому употреблению слов.

Этот прием — важная черта не только учения Витгенштейна, Нередко современные философы обращаются к здравому смыс лу, к обыденному сознанцю, к обычному языку, как высшей философской инстанции. Философ отказывается от противопо ставления своих идей обыденному нефилософскому сознанию, напротив, именно в нем он ищет решение всех философских проблем.

Что это все значит? С одной стороны, иногда это признание несостоятельности профессиональной академической филосо фии с ее надуманными абстрактными проблемами и искусствен ной терминологией. С другой стороны, это признание того, что опыт людей, накопленный ими в течение веков и тысячелетий практической деятельности, не может быть сброшен со счета при решении коренных проблем человеческого бытия и позна ния. Но это — попытка использовать опыт людей лишь в его наиболее абстрактной форме, лишь постольку, поскольку он получает свое выражение в языке.

В то же время, это обращение к повседневному языку и повседневному сознанию нельзя считать, так сказать, бескоры стным. Дело в том, что обыденное сознание — это не четкая теоретическая концепция. Оно является стихийным, расплывча тым, размытым. Именно поэтому оно легко может быть истол ковано достаточно произвольно в том или ином духе. Его можно интерпретировать в зависимости от принятой установки. Поэто му ссылка на обыденное сознание или на обычный язык, сама по себе, мало что значит. Все дело в том, какую интерпретацию это обыденное сознание получает.

Поэтому, кстати сказать, нельзя путать «здравый смысл с философской школой здравого смысла». Это совсем разные вещи. В данном лее случае подход Витгенштейна к обыденному языку достаточно тенденциозен. Предположим, мы зададим воп рос: «Существуют ли материальные объекты реально? » Но такой вопрос не может возникнугь в разговорном языке, никто не задает таких вопросов, и они просто не нужны. Выражение «существовать реально» мы применяем только к отдельным объектам. Достаточно вспомнить рассуждения Карнапа о «внут ренних» и «внешних» вопросах. «Существует ли реально оазис в пустыне, или мне только он кажется?», «Существует ли снеж ный человек?», «Существует ли возможность передачи мысли на расстоянии?», «Существует ли телекинез?» и т.д.

Но вряд ли кто слышал, чтобы кто-нибудь, кроме философа, спрашивал: «Существуют ли материальные объекты вообще?» В нашем языке нет такого употребления слов «существовать реально». Все это не реальные вопросы, а путаница. И таковы многие философские проблемы, Однако здесь можно возразить, что вопрос «существуют ли материальные объекты» никто не задает не потому, что он бессмысленный, а потому, что в рамках как обыденного, так и научного сознания ответ на него является самоочевидным. «Ес тественная установка», принимающая объективное существова ние окружающего нас мира, как признал еще Гуссерль, является предпосылкой дискурса как обыденного, так и научного.

Итак, для Витгенштейна высшим критерием осмысленности предложений, последним судьей, выносящим окончательный приговор философским проблемам, оказывается обычный язык, обычное разговорное употребление слов. Любые отступления от такого повседневного словоупотребления объявляются недопу стимыми, поскольку они являются источниками философской путаницы, возникновения мнимых проблем.

Отсюда вытекает и терапевтическая функция лингвистиче ской философии: уберечь человека от подобной языковой пу таницы. Сам Витгенштейн говорил, что он хочет «помочь мухе выбраться из мухоловки», понимая под мухоловкой мнимые философские проблемы (81, 3 09). Таковы некоторые важней шие идеи «Философских исследований». Два понятия, употреб ленных Витгенштейном в этой работе, имеют особое значение.

Это «форма жизни» и «лингвистическая игра».

Эти понятия вызвали оживленные дискуссии и споры среди сторонников и противников Витгенштейна. Что такое форма жизни? О чем здесь идет речь?

Очевидно, что Витгенштейн здесь обращается к практиче ской, видимо, повседневной жизни людей. Но не сближается ли он в этом случае с марксистским понятием практики? Со ветские критики Витгенштейна категорически возражали против этого и доказывали, что к марксистскому пониманию практики Витгенштейн никакого отношения не имеет и ему враждебен.

Хорошо, Но как же можно понять тогда само это выражение?

А оно очень важно для Витгенштейна, так как с «формой жизни» связаны определенные лингвистические игры.

Как они складываются, Витгенштейн поясняет на примере возникновения самых простых языковых игр. Возьмем двух человек: один — мастер, каменщик, выкладывающий стену дома, другой — его помощник. Первый занят своим делом, второй ему помогает. Между ними возникает языковое общение, для начала весьма примитивное, требующее минимум слов (81, 19—21).

Мастер говорит: «Кирпич», и помощник подает ему кирпич.

Пока они обходятся одним словом. Затем мастеру нужен рас твор. 1Л он обращается с этим словом к помощнику. Язык усложняется. Потом мастер говорит: «Кирпич сюда», и помощ ник кладет кирпич, куда было указано. Далее мастер говорит:

«Два кирпича», и язык их общения становится еще богаче, в нем появляется число. Далее этот язык еще более усложняется с усложнением человеческих отношений, с усложнением фор мы жизни.

Так Витгенштейн описывает самую примитивную форму жиз ни и возникающую в ее рамках языковую игру. Далее и та и другая могут неофаниченно усложняться. Но связь их и обус ловленность языковой игры формой жизни сохраняется.

Так что же такое, все-таки, «форма жизни»? Можно сказать так: понятие «форма жизни» есть понятие sui generis, понятие особого рода, не поддающееся сведению к другим понятиям, в частности, к марксистским. Его значение в соответствии с пра вилом, установленным самим же Витгенштейном, определяется его употреблением. Это понятие особое, выражающее своеоб разный взгляд на человеческую коммуникацию и ее основное средство — языковое общение.

Иногда советские авторы говорили, что понятие «форма жиз ни» мистифицирует социальную практику людей, а не проясняет ее, Да, конечно, если пытаться это понятие включить в систему марксистских понятий. Но надо иметь в виду, что это вовсе не обязательно. Могут быть и другие подходы к жизни, и другие понятия, их выражающие.

Таково, например, понятие «жизненного мира» у Гуссерля.

Его нельзя и не надо стараться свести к какому-либо другому понятию. Его надо принимать, как таковое, надо привыкнуть к нему — вот и все.

Здесь перед нами особая понятийная сетка, функционирую щая в особой философской системе и присущем ей языке, «языковой игре», не сводимая к другим понятийным системам.

Надо смотреть, как это понятие употребляется в языке, в данном случае, в языке Витгенштейна, Он говорит, например:

«Итак, вы говорите, что согласие людей решает, что истинно и что ложно? Истинно и ложно то, что говорят человеческие существа. И они согласуются в том языке, который используют.

Это есть согласие не во мнениях, но — в форме жизни» (81, 241). То же относится и к понятию «языковая игра».

Но здесь можно возразить: эта трактовка ничего не объяс няет и есть просго отказ от объяснения.

Если под объяснением понимать сведение к уже принятым в данном сообществе терминам и понятиям, привычным, скажем, для ортодоксального марксизма, то конечно, с такой точки зрения это не будет объяснением, Надо понять, что в истории философии мы встречаемся со множеством понятийных систем — или, сказать иначе, языков или словарей. Почти каждый значительный философ создает свои понятия или свой язык, с помощью которых он и осваивает и трактует свой предмет, мир, общество, самого себя.

При изучении истории философии мы встречаемся с плюра лизмом философских теорий, взглядов на мир и, соответствен но, языковых систем, или проще — языков.

Не следует, конечно, думать, что речь идет о какой-то сис теме совершенно новых слов (вроде иностранного языка или искусственного языка типа эсперанто). Ничего подобного не имеет места! Речь идет лишь о внесении в обычный язык некоторого небольшого числа слов или их сочетаний («языковая игра», «феноменологическая редукция», «трансцендентальное эго», «интенциональность» и т.п.). Тем не менее эти немногие слова или понятия изменяют, порой значительно, наше видение мира или понимание процесса познания, или какие-либо другие аспекты человеческой жизни.

Возьмем, например, слово (и понятие) «дао» в китайской философии. Его невозможно перевести на европейские языки, хотя можно сказать, что оно означает «путь». Невозможно это потому, что «дао» выражает совсем другой, непривычный для нас и несвойственный нам строй мысли. Точно также иногда совершенно невозможно перевести, или редуцировать, понятие той или иной философской системы к языку другой философ ской системы. Это разные способы смотреть на мир и понимать его. И мы должны быть благодарны Витгенштейну за то, что он побудил нас лучше осознать эту ситуацию.

Значительная, пожалуй, подавляющая часть книги «Философ ские исследования» заполнена постановкой вопросов, относя щихся преимущественно к таким проблемам: возможен ли лич ный язык, т.е. система знаков (в частности, словесных), относя щихся к внутренним состояниям и переживаниям человека, понятных ему, но совершенно непонятных другим людям?

Можем ли мы утверждать, что все люди имеют одинаковые ощущения? Иными словами, не видит ли кто-нибудь красный для меня цвет как зеленый?

Откуда у нас появляется мысль о том, что другие живые существа могут чувствовать, как мы?

Может ли кто-либо понять слово «боль», если он никогда не испытывал ее?

Говорят о нахождении верных слов для выражения мысли.

Но где же была тогда мысль до этой находки?

Может ли машина выслить? (Это писалось до 195 1 года!) Как может кто-нибудь считать в уме? Что при этом проис ходит?

Как и почему мы понимаем знаки?

Каким образом мы можем предвидеть будущие собятия?

Зачем вообще люди мыслят?

То, что огонь обожжет меня, если я суну руку в огонь — это достоверность. Но к чему она сводится и откуда она берет ся?

Это ожидание на основе прошлого опыта?

Почему ребенок, раз обжегшись, не трогает больше горячую печку?

Каким образом я воспринимаю время дня и с достаточной степенью уверенности могу сказать, который сейчас час?

И множество подобных вопросов задает Витгенштейн. Его последователи и ученики с жаром принялись исследовать все эти и многие другие поставленные им проблемы, Образовалось, прежде всего в Англии, целое направление витгенштейнианцев, занимающихся подобными вещами.

Что же касается самого Витгенштейна, то в его поздних работах весьма отчетливо проявляется растущий интерес к про блеме достоверности.

Имеется у него специальная работа «О достоверности»!, в которой Витгенштейн подробно рассматривает эту проблему и приходит к весьма своеобразным и интересным выводам.

Для Витгенштейна обычный язык означает правильное сло воупотребление. Но почему оно правильное? Потому, что все так говорят!

А почему все так говорят? Потому что такова природа языка.

Говоря проще, потому что нас так научили говорить с детства.

1 Она опубликована в журнале «Вопросы философии», 1991 г. №2.

Им. также: Грязнов А.Ф. «Материалы к курсу критики современной буржуазной философии». М., 1987.

Поэтому мы не сомневаемся и не можем сомневаться в том, что мы говорим вместе со всеми другими людьми! Кстати ска зать, это совсем не новая мысль. Еще Платон в «Тимее» говорит:

«Справедливо изречение, что затверженное в детстве куда как хорошо держится в памяти» («Тимей» 26 б).

А Людвиг Витгенштейн утверждает:

«...как же может ребенок сомневаться в том, что ему вну шили? Это могло бы лишь означать, что он не смог научиться определенным языковым играм» (6, 283).

Это значит, что общество сформировалось таким образом, что некоторые вещи оно принимает как абсолютно достоверные, и эта достоверность закреплена в языке. Во все эти вещи мы верим безоговорочно. Что это за вещи? Например, математиче ские аксиомы и выражения: если две величины равны третьей, они равны между собой и т.д.

На чем же основана наша вера? Ответ Витгенштейна звучит весьма парадоксально, он говорит: «Трудность заключается в том, чтобы понять отсутствие основания у нашей веры» (5, 1 66).

Мы верим потому, что верят все! «Чтобы ошибаться, — говорит Витгенштейн, — человек уже должен судить в согласии с человечеством» (6, 156), И далее, фраза «Мы вполне уверены в этом» не означает просто, что каждый в отдельности уверен в этом, но что мы принадлежим к сообществу, которое объединено наукой и вос питанием» (6, 298).

И еще: «...вопросы, которые мы ставим» и наши сомнения основываются на том, что определенные предложения освобож дены от сомнения, что они словно петли, на которых вращаются эти вопросы и сомнения.

То есть это принадлежит логике наших научных исследова ний, что определенные вещи и в самом деле несомненны» (б, 341—342).

Но в таком случае, как может развиваться наука, как могут изменяться взгляды людей? Ведь эти изменения бесспорны!

Витгенштейн это понимает. Он говорит: «Но то, что людям представляется разумным или неразумным, изменяется. В одно время им кажется разумным что-то, что в другое время им казалось неразумным. И наоборот. Но разве здесь нет объек тивного критерия?» И отвечает иносказательно: «Очень умные и образованные люди верят в библейскую историю сотворения, а другие считают доказанной ее ложность, при чем их обосно вание известно первым» (6, 336).

Витгенштейн, конечно, понимает, что бывают и расхождения во взглядах, и противоречия между ними. Но в конце концов побеждает тот взгляд, с которым соглашается большинство представителей данного сообщества.

«Знание в конце концов основывается на одобрении» (6, 378).

Чем оно вызывается? Витгенштейн считает, что одобрение может быть вызвано разными причинами. Но в конечном счете мы всегда должны считаться с одобрением, и хотим мы или не хотим, мы вынуждены принимать ту или иную языковую игру, которую нам предлагаю"''! «Вы должны задуматься над тем, что конкретная языковая игра есть нечто непредсказуемое. Я имею в виду: она не обосновывается. Она не является разумной (или неразумной). Она тут —• как наша жизнь» (6, 149).

Каково же наследие позднего Витгенштейна?

1. Еще большее повышение роли языка в философии. Фило софия стала пониматься как философия языка, а ее проблемы как чисто языковые проблемы.

Была открыта и начала исследоваться огромная область языка и его значения для человеческой жизни и культуры.

2. Оказалось, что форма языка, которую Витгенштейн считал порождением форм жизни или форм человеческой деятельно сти, имеет исключительное значение для всего духовного, да и практического освоения мира человеком.

3. Обращение к обыденному языку, как средству для решения философских проблем, знаменовало радикальное изменение в понимании самой функции философии и содержания ее проблем.

Обращение к языку, как критерию обоснованности самих проблем и их решения, явилось одним из выражений характер ного для XX века разочарования в прежней философии. Эта философия на протяжении двух с половиной тысяч лет не смогла прийти ни к какому общему мнению, не сумела достигнуть согласия ни по одному вопросу, не успела в решении ни одной проблемы. Сейчас, казалось неожиданно, нашелся источник, из которого можно было почерпнуть уверенность и достоверность.

Это — язык. В нем сконцентрирована и выражена мудрость бесчисленных поколений людей. Это не божественная, не аб солютная мудрость. Это мудрость ограниченная, наша, конечная, относительная человеческая мудрость, но это единственная муд рость, которой человек способен достигнуть, Она выражает мнение сообщества людей, а оно для отдельного индивида яв ляется и высшим и непререкаемым авторитетом.

В противовес идеалу философствующего на свой страх и риск одиночки, индивидуального мудреца, выдвигается идея человека как члена сообщества, а достижение знания и мудро сти как коллективного предприятия. Эта идея достаточно хоро шо соответствует нынешней реальной ситуации в мире, Осталось недолго ждать до тех пор, когда философы поймут, что не может быть единственной концепции и окончательного общего согласия, что философия плюралистична и мозаична, как и мир, в котором мы живем.

* * * Заканчивая это краткое рассмотрение философии Витгенш тейна, хотелось бы обратить внимание на одну весьма харак терную тенденцию в его поздних работах, которая оказала очень большое влияние на последующее поколение философои и вне сла некоторые принципиальные изменения в их понимание и философии и познания вообще.

Имеется в виду его признание значения сообщества, инс тинктивно складывающегося согласия по поводу некоторых «ис тин» и роли воспитания в формировании подобных убеждений.

Так, например, Витгенштейн в своих поздних работах не говорит уже о положениях или высказываниях в математике как о тавтологиях.

Не логический статус указанных предложений, равно как и других наших верований, интересует его теперь, а их кулыщр но-психологаческий статус.

Ибо все наши верования, в том числе самые устойчивые, он рассматривает как социальные, культурные продукты, как ре зультаты человеческой деятельности и формирования различных языковых игр и обучения им.

Понятие языковой игры и ее правил как принятых данным обществом — вот центральное понятие его философии и способ объяснения множества гносеологических проблем.

л 7 я Не логика, а социология, психология воспитания и культуро логия считаются достаточными для объяснения множества гно сеологических проблем, едва ли не всех вопросов познания.

Ибо и само познание тоже рассматривается как одна из куль турных активностей, подчиненная общей задаче организации социальной жизни.

Это, конечно, серьезный поворот в понимании функций фи лософии. Он предполагает отказ от какого-либо фундаментализ ма, от поиска не только «первых начал бытия и познания», но и какого-либо основания вообще. Основанием становится при нятие обществом какого-либо положения, например, то обсто ятельство, что все так говорят. А раз все так говорят, то как же мы можем говорить иначе? Ведь все мы втянуты в одну и ту же языковую игру, выйти из которой невозможно.

Впрочем, эти игры тоже не вечны, они хотя бы частично меняются, и то, как это происходит, вскоре довольно убеди тельно покажет Т.Кун.

Как уже говорилось выше, функция философии, по Витген штейну, в сущности, терапевтическая: избавить человека от мучительных вопросов, на которые не может быть ответа, или, как он говорит, в том, чтобы «помочь мухе выбраться из мухо ловки». Однако отношение Витгенштейна к философии в «Фи лософских исследованиях», так же, как и в его «Трактате», неоднозначно. С одной стороны, он считает, что философские проблемы возникают в результате неправильного пользования языком, выражающегося в употреблении слов, сильно отлича ющихся от обычного, Витгенштейн говорит даже о странном применении слов в философии, которое и порождает собствен но философские проблемы, производящие впечатление глубины и вызывающие наше беспокойство.

С другой стороны, он признает, что «проблемы, возникающие благодаря неправильной интерпретации наших языковых форм, имеют характер глубины. Они представляют собой глубокие беспокойства;

они укоренены в нас так же глубоко, как и формы нашего языка, и их значение так же велико, как и значение нашего языка. Спросим себя: — продолжает Витгенштейн, — почему мы воспринимаем грамматическую шутку (Witz) как глубокую? (А ведь это и есть философская глубина)» (81, 111), Это значит, что философская проблема не есть только плод языковых ошибок, но выражение какой-то глубоко укорененной в нашей природе склонности ставить некоторые основополага ющие вопросы нашей жизни. В этом признании заметно сход ство с соответсвующей идеей отвергнутого ныне «Трактата», Нет никаких оснований считать, что сам Витгенштейн был удовлетворен подобной странной или противоречивой ситуа цией, Его посмертно опубликованные (и продолжающие публи коваться) рукописи свидетельствуют о постоянных попытках справиться с различными философскими проблемами и показы вают весьма сложный и неоднозначный характер мышления Витгенштейна. Его влияние на философию XX века осуществ лялось прежде всего в направлении развития аналитической фи лософии обыденного языка, или «лингвистической философии».

Лингвистические философы, как правило, имели дело с обыч ными философскими проблемами или, по крайней мере, с не которыми из них, но их подход к этим проблемам был особым, не традиционным. Они искали решение этих проблем в лингви стическом анализе, то есть в анализе употребления слов и выражений. Именно в общепринятых способах употребления слов они искали ключ к их значению.

Молчаливой предпосылкой этой их деятельности было убеж дение в том, что философия не есть особая специальная наука со своей специфической терминологией, доступная только не многим. Скорее, это общечеловеческая мудрость, тот опыт мно жества поколений людей, который кристаллизовался в обычном разговорном языке, Они считали, что философ не может сказать ничего нового о мире помимо того, что говорят ученые и обычные люди, его единственное преимущество состоит в том, что он может обна ружить или выявить значение того, что зафиксировано в языке.

Поэтому, когда ставится вопрос, скажем, об истине, то вместо того, чтобы заниматься спекуляциями на тему «Что есть истина?» и давать ее различные произвольные определения, лингвисти ческий философ, призывает к тому, чтобы посмотреть и проана лизировать, как именно слова «истина», «истинный», «истинно» употребляются в языке. Когда, в каких случаях, с какой целью мы пользуемся этими словами в тех или иных выражениях? Что мы хотим сказать, когда говорим: «Истинно, что дважды два — четыре», или предложение «Снег бел — истинно», или: «В словах А есть немалая доля истины», и т.д. и т.п. Есть ли логическая разница между высказываниями «S есть Р» и «Истинно, что S есть Р»? Не вернее ли сказать, что второе предложение лишь выражает нашу психологическую уверенность в том, что «S есть Р»?

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.