WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК ДАРЮ, что помню ЕВГЕНИИ ВЕСНИК ДАРЮ, ЧТО помню •ВАГРИУС* МОСКВА 1996 ББК 85.33 В 38 Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части ...»

-- [ Страница 5 ] --

Спорить с полицейским бесполезно. Рискуешь «схлопотать» ма­ ленькие, легонькие, красивенькие наручнички и быть отправ­ ленным в полицейский участок, где штраф возрастает в 10—20 раз! Чем выше чин провинившегося — тем больше штраф.

Все не как у нас! Надо же! Чистота на улицах... опять не как у нас! Швейцары в гостиницах — люди, помогающие во всем, от­ вечающие вам охотно, подносящие, провожающие, подсказы­ вающие... Словом, не наши люди. Номера в отелях — комбайн удобств! В этом вопросе у нас расхождение лишь в понимании и трактовке слова «удобства». А в другом — все так же: спишь — платишь.

Вот только непонятно: столько вокруг тебя улыбок, покло­ нов, вежливости, внимания, исполнительности, всего этого не­ привычного для нашего брата так много, что поневоле закрады­ вается мыслишка: не понарошку ли все это? Ведь когда-нибудь должны же меня обложить или стибрить чего-нибудь? Должны же! Ан, нет. Странно!

Да еще каждое утро тебе подкладывают новую зубную ще­ точку, побичек с зубной пастой, кусочек мыльца (в то время в Москве мыло было по талонам), бритвочку и шапчоночку из полиэтилена, чтобы ты головку не замочил, когда душ будешь принимать, шампунь (такой, сякой и прочий), полотенце и белье каждый день меняют, туалетной бумаги — изобилие (всегда за­ пасной рулон лежит без дела);

и что совсем уж непонятно — дают два халатика: один в пакете, а другой (если тронул его или надел разок на себя, каждый день меняют) — без пакета.

Зачем второй? Не провокация ли? Не проверка ли на твер­ дость характера? Дескать, сопрет — не сопрет жилец? Ну, дейст­ вительно: в номере ты один, зачем же второй халат? Гордость во мне взыграла, и я купил в гостинице, внизу в холле, в ларечке точно такой же халат за свои деньги! В номере положил его на стол, на виду у горничных, а сверху еще и чек. Нате, глядите, на мое мужество, на мою широту! И нечего, дескать, меня испыты­ вать на честность!

Позже, на обратном пути в Москву, в самолете, я узнал, что второй халат в номере гостиницы был презентом. А я к нему так и не притронулся.

Если чуть-чуть надуть воздушный шарик, нарисовать на нем в красках — как земной шар на глобусе — город Осака со всеми его людьми, улицами, домами, рекламами, авто-мото-велоар­ мией, затем сесть в поезд, идущий со скоростью 200 км в час, и надувать его — этот шарик — потихонечку до еще большего объема, то через несколько часов увидите за окошком копию ва­ шего шарика-Осака, раздавшегося вширь и ввысь, очень поваж­ невшего и изменившего название на... Токио.

Волшебство — я в Токио! Наши гиды извинились за то, что мы передвигались очень медленно. На поезд, скорость которого 320 км в час, мы опоздали и вынуждены были сесть на «черепа­ ху». Деталька: по всей Японии сумма опозданий всех поездов со­ ставила 1,5 минуты в год, что вызвало большую обеспокоен­ ность правительства. Сейчас, в начале 1994 года, читал, что по той же трассе Осака—Токио поезда идут со скоростью 420 км в час, а к концу года будут ходить со скоростью 500 Км в час! (Чу­ даки! Они не знают нашей мудрой пословицы «Тише едешь — дальше будешь». Так что зря они стараются...) Токио. Станция метро «Таконава»... Приятная пятиминут­ ная прогулка по узкой улочке с легким подъемом, мимо переул­ ка, в котором расположено наше торгпредство, и вы у цели — «Принц-отель». Заведение высокого класса, подход к которому устлан специальным паласом: вы идете по тротуару, устланному ковром! Входные двери открываются по волшебству машине- рии.

Входите в просторный холл, вам кланяются швейцары, вы можете себе на память или для служебных надобностей взять ле­ жащие в разных местах почтовые открытки с видом Японии, рекламные брошюры, увесистые справочники на любой вкус и тему... Куда ни глянь — автоматы и буфеты, содержимое кото­ рых вызывает ноющее чувство тоски. (Не от того, что всего этого у нас нет. Есть! Все есть — пока не для всех. Но ничего...

Лет через пятьдесят будет для всех, надеюсь!) Чувство тоски от того, что ты хочешь хотя бы всего понемножку, но воспитание и гордость не позволяют этого сделать. А в общем-то — зачем?

В твоем номере (да и в каждом, где живут «наши») есть все. Кон­ сервы, колбаса, сухарики, чай, сахар и т.д. (из Москвы). В каж­ дом номере есть бар-холодильник. В нем «все для всех»: от мас­ линки, сосисочки, грибочка, апельсина, банана, омара, креветки до ананаса, арбуза, водки — 15 сортов в посуде от «мерзавчика» до «деда» — литра. А зачем? Нам-то зачем все это?

Никто из наших не притронулся ни к чему. Понимаю, если бы все было от души, а то ведь — за все плати! Эдак каждый может: бери, но плати! Да ведь еще как сделано у них! (Тоска.) Взял, скажем, малюсенькое блюдечко с тремя маслинками, да еще с воткнутыми в них малюсенькими, красивенькими палоч­ ками-иголочками (некоторые «наши» эти палочки повынимали на память). Так вот, взял ты это блюдечко, а под ним что-то еле слышно — щелк! — и у администратора внизу табло показывает твой номер комнаты, что ты блюдечко сцапал, маслинки слопал и должно тебе при расставании с этим чудо-баром и гостиницей «Принц-отель» заплатить что положено! Это тебе не Матушка- Русь...

Представьте себе такую картинку: потерял кто-то «бдитель­ ность», ну, скажем, сшамал лишку на приеме в посольстве нашем. На приемах все едят именно так — будто делают это в последний раз и на всю жизнь! Многие умудряются в карман чего-либо положить: теплую котлетку или конфет жмень пять — впрок! Самое смекалистое, что я видел за всю свою банкетную жизнь, это как один заслуженный деятель искусств ложечкой выковырнул крем из пирожного «эклер» (крем съел, конечно), вместо крема густо натолкал туда черной икры и заел этим «кок­ тейлем» крем! Никогда не забуду, что после этой «физзарядки» он перекрестил рот. Для чего? То ли каялся, то ли просил Бога не дать помереть, потому что впереди маячило звание «народно­ го», то ли... Не знаю, одним слрвом.

Или, скажем, потерял я «бдительность», наприглашал гостей к себе в номер да попотрошил бар этот чужестранный. Пред­ ставляете? Счет ведь предъявят! Что делать? Пока не заплачу за все, не выпустят ведь из страны. Остается одно ( «голь на выдум­ ки хитра»): просить у страны своей материально-финансового убежища! А ведь могут не дать. Вот ведь почему наши со своими кипятильниками да тушенкой по заграницам шастают. Русско­ му человеку за границей «бдительность» потерять после бес­ платной шамовки и спиртного (как говорят дипломаты высшего пилотажа — после «на халяву») — раз плюнуть. Мы в этом деле «закаленный» тип людей!

А вообще-то, лучше наших людей, ей-богу, нет на свете! Я се­ рьезно говорю, имея в виду тех, кто остался нормальным челове­ ком, то есть таким, который понимает, что надо хорошо и по­ лезно работать, быть милосердным к другим, не стрелять в людей и в их дома... Были бы все такие — у всех торчали бы па;

лочки не только в маслиночках!! А вообще-то, зачем нам палоч­ ки? Ну их к лешему!

Принимали нас в Токийском университете. «Вождем» встре­ чи была преподавательница русского языка, жена японского предпринимателя, живущая в Японии уже 16 лет, наша очарова­ тельная коренная питерская, если не ошибаюсь, Людмила Нико­ лаевна (а если ошибаюсь, прошу прощения — столько встреч, столько впечатлений). Я попросил молодого официанта, обслу­ живающего наш а ля фуршет, заменить мне холодающую баноч­ ку пива на теплую. Показывал пальцем на баночку, изображал кашель и трясущегося от холода человека. В ответ на мой мик­ роспектакль официант что-то произнес и, сложив руки — ла­ донь к ладони, — несколько раз быстро согнулся в коротком по­ клоне. Я понял по выражению глаз, что он ничего не понял.

Пришлось пробисировать свой морозный спектакль. В ответ те же звуки и телодвижения. Подозвал еще одного молодого офи­ цианта — та же игра, с той лишь разницей, что отвечали мне уже двое, синхронно издавая дуэтом знакомые звуки, сложив ручки и склоняя торс. Стало тоскливо. Как говаривал Михаил Михай­ лович Зощенко — «хучь плачь»...

Третий официант, внимательно посмотрев мое представле­ ние с кашлем и трясучкой от холода, радостно начал часто­ часто сгибаться, выражая предельную готовность спасти меня от всех недугов. Неодобрительно посмотрев на своих смутив­ шихся коллег, он взял мою баночку ледяного пива и для того, чтобы покончить любые недоразумения между высокими дого­ варивающимися сторонами, вынул из кармана красивенькую за­ жигалочку, высек огонь и показал, что огонь нужно поместить под баночкой и подогреть содержимое. Трио прозрело, заулы­ балось, закивало головами (я тоже, да еще сложив на их манер руки) и одновременно удовлетворенно заговорило хором, испы­ тывая, очевидно, одни из самых счастливых мгновений в своей жизни на островах.

Я ждал подогретую баночку пива минут тридцать и нако­ нец... Счастливая троица бережно, в шесть рук, несет солидную кастрюлю, из которой шаловливо выпархивает пар... В почти кипящей воде — три баночки пива! Кланяемся друг другу: «Спа­ сибо!» — «Пожалуйста!» Долго ждал, когда можно было опус­ тить руку в чуть-чуть остывшую воду, достал желанные баночки и... поставил их в холодильник.

Уже хочу домой! Огурчика из бочки! Бородинского хлеба хочу.

С большим успехом идут наши спектакли «Леший» и «Виш­ невый сад». Чехов реабилитирует Россию советского изложения в глазах людей за рубежом. Чехов силен, потому что человечен, освобожден от надуманных догм, идеологии. Чехов спасает, очищает мнение о НАС. Пусть путем изображения тоже когда- то нелегко живших людей, но жизнью естественной, а не идеоло­ гически выстроенной! Есть у Чехова слова: «Идея-то идеей, но нужно еще и сердце иметь». Так вот, эти слова относятся к поня­ тию «идея», но не «идеология». Идея — это фантазия, увлечение индивидуума, а идеология — это подавление индивидуума и этой самой его идеи, ибо у каждого она своя, а идеология — это подавление каждого! Чехов силен человечностью! Его идея — показ калейдоскопа идей. Идея — творчество, идеология — тюрьма мозгов.

В газетных киосках предлагаются журналы, на обложках которых реклама: М.С.Горбачев держит баночку пива какой- то фирмы, а в магазинах— разных размеров фигурки М.С.Горбачева! Если ударишь по губам генсека — кукла энер­ гично и довольно долго болтает языком! Японцы ко всему еще и ясновидцы!

Глядя на облик Тель-Авива и на то, что видишь в Японии, убеждаешься в том, что этот «рай» не состоялся бы без помощи США — в свое время... Бомбы были в свое, а помощь — в свое.

Банки, кредиты, техника, гостиницы, самолеты — это помощь.

Россия тоже пользовалась поддержкой со стороны США... в свое время. Мы забыли об этом... Второй фронт — тушенка, автомобили, трактора, мотоциклы — это помощь в войне про­ тив фашизма. Молодежь об этом почти не знает... Новые заботы о России — в интересах США. Иметь голодного медведя даже на той стороне реки — опасно.

В Токио есть магазинчик «Ежик». Ну прямо специально для нас, потому что он торгует техникой и электротоварами, рассчи­ танными на напряжение в 220 вольт. Вся Япония пользуется на­ пряжением в 127 вольт. В «Ежик» — постоянные очереди. Там продается все то, что у нас купить было невозможно: подзаря­ жающие устройства, скомбинированные на все виды электроба­ тареек, кассеты разные, фонарики, дешевые радиоприемники, фото- и киноаппаратура, счетные машины.

Наши гастроли совпали с гастролями симфонического орке­ стра под руководством Евгения Светланова и группы цирковых артистов, так что очереди в «Ежик» были солидными!

Молоденькие и симпатичные — судя по фигуркам и бага­ жу — танцовщицы (какой национальности, трудно определить), проживающие в нашей шикарной гостинице, выходят на улицу, рассаживаются в такси (стоимость одной только посадки — 540 йен, что равно 3 долларам 60 центам) и едут, едут. Елки- палки, едут, куда им, человекам, нужно. А мы, советские гастро­ леры — народные-разнародные, орденоносно-орденоносные, — «чапаем» до метро и целый час с пересадками добираемся по вы­ данным нам бесплатно (спасибо за это!) билетам до места нашей работы! И так же, утомленные, назад, в гостиницу «Принц- отель». Но, ей-ей, гордые, довольные, счастливые, потому что принимают нас японцы по-настоящему горячо и — это чувству­ ется по аплодисментам — оценивают нашу актерскую школу очень и очень высоко.

Так что не надо завидовать тем, кто едет на работу в такси.

Черт с ним, с такси! У нас дома тоже не очень-то раскатаешься на нем!

Хочется домой! Хочу пельменей. Соленой капустки! На ры­ балку бы!

Процесс познания заграницы доступен в основном долж­ ностным лицам, так как среда их общения с людьми и учрежде­ ниями разнообразна и широка. Разобраться в тонкостях япон­ ской жизни самому очень трудно. Я, правда, не тужу, так как всю свою калейдоскопическую жизнь отдавал предпочтение чувственно-образному восприятию мироустройства, а не скру­ пулезно-научно-музейно-скучному познанию его.

Мне важно не то, как сделана картина, когда и в какой ма­ нере, не то, что лежит в основе экономических катаклизмов той или иной страны, а какое чувство и образ рождают в моей душе то, другое, пятое, двадцатое... Образ сильнее логики;

чувство умнее науки;

сердцебиение роднее математически вы­ веренного маятника часов;

смерть справедливее унижения, го­ лода и страдания;

умение жить по-доброму, во имя добра, выше жизни во имя карьеры и должности;

знание природы и попытки понять ее самому — выше начитанности или таланта любого экскурсовода, знающего «все» и ничего не чувствую­ щего...

Нужно ли России стремиться быть похожей на «декорации» Запада или развитых стран Азии и Востока? Думаю — нет! Рос­ сии, конечно же, нужны свои стежки-дорожки к возрождению.

Но ведь все, к сожалению, загадка! И что такое Россия и что нужно возрождать? Японский дипломат, хорошо знающий Рос­ сию и русский язык, сказал нам: «Мне кажется, Конституция Са­ харова, в основе которой полная самостоятельность и равнопра­ вие государственного устройства всех — и мало- и многочислен­ ных народов, — есть правильный путь, ибо утверждает ощуще­ ние своей полноценности, горделивой нужности у любых, вся­ ких и независимо где расположенных народностей! О, я это знаю на примере моей Японии».

Если это так, то путь к возрождению должен быть и у нас не общий для всех национальностей, а у каждой из них — свой. Сумма этих самостоятельных путей даст наилучший ре­ зультат! Президентство во имя обеспечения этих самостоя­ тельных путей развития — богоугодное дело! Благое! Мне так мыслится... Вот только хочется изменить слово «Возрожде­ ние» на какое-то более точно определяющее движение впе­ ред... Ведь «возродиться» — это значит «восстановить», «вер­ нуть», «снова воспрянуть духом». Все это хорошо, но ведь не­ обходимо еще «стать новыми», «переделать плохое», «дер­ зать», «искать»... Каким же словом заменить «Возрождение»?

Не знаю!

28 мая. Экскурсия в городок Диснея. О! Описывать бесполез­ но...

Сотни «одушевленных» героев литературных произведений всех стран и народов! Мда-а-а!

Маленький человечек, посещающий с папой и мамой этот го­ родок, воспитанный на основах любви к ближнему, не может вырасти плохим человеком.

По всей территории городка как бы разостлан огромный палас, чистоту которого беспрерывно поддерживает армия под­ рабатывающих студентов с метелочками, совками и пылесосами в руках... Ни пылинки, ни соринки. Разлил что-нибудь кара­ пуз — пятно тут же поливается какой-то жидкостью, застилает­ ся специальной материей и через минуту пятна нет. Упавший малыш не может даже при большом старании причинить себе боль или «заработать» царапину. Здесь дети не плачут, им не­ когда плакать! Ведь столько впечатлений! Как он может запла­ кать, когда его, упавшего, ставит на ноги подбежавший Волк, Мишка или Микки-Маус? Никак не заплачешь! Тысячи детских колясок напрокат бесплатно!

Вспомнились мои ребята. Вот бы их сюда, когда были ма­ ленькими! Вспомнились их словечки, шалости, детская непо­ средственная мудрость...

Трехлетний старший сын Женя вернулся с юга в Москву.

— Нетто гор-р-ры, нетю мор-р-ры и доздь идет.

Выговариваю проштрафившемуся пятилетнему Жене:

— Я очень на тебя сердит. Встань в угол! (За что поставил — не помню, но за дело.) Женя встал в угол, провожает глазами меня, идущего на кухню, затем из кухни... И снова — на кухню и из кухни. И еще раз — туда-сюда.

— Па-ап! Вот так вот и стоять?

В день своего восьмилетия Женя был удостоен чести посе­ тить спектакль «Ревизор». И что самое главное — восседать в директорской ложе, на самом что ни на есть почетном месте — на виду у всего зрительного зала.

Второй акт. Наступает черед появиться на сцене Городниче­ му, в роли которого — я. Открываю скрипучую дверь. Поти­ хоньку вхожу в номер грязной, захудалой гостиницы. Оглядыва­ юсь — никого... И вдруг свесившийся через барьер ложи — вот- вот вывалится! — мой дорогой сынуля во весь голос кричит:

— Папа! Во-он-он! — показывая на спрятавшегося в одеж­ дах, висевших на вешалке, Юрия Соломина, игравшего Хлеста­ кова. Мы с Юрием Мефодьевичем и рассмеялись, и растерялись.

Но должен сказать, что такой активный реагаж зрителей, кото­ рый заслужил восьмилетний Женя, мы в адрес своих артистичес­ ких стараний слышали не часто. Невероятным усилием воли взяли себя в руки и с трудом закончили сложнейшую сцену встречи Городничего с Хлестаковым.

По окончании спектакля я попросил привести сынулю ко мне в гримуборную. Не было его долго: по дороге за кулисы, под сценой Малого театра он разревелся и объяснил эту прояв­ ленную слабость тем, что — «папу все обманули».

Второй мой сынок Антоша в возрасте уже солидном — почти четырех лет, просмотрев мультфильм о том, как белочки запасаются на зиму орешками, попросил у женщины, торговав­ шей овощами около дома отдыха «Щелыково», морковку.

2S Позже она мне поведала: «Морковочки захотелось сыночку.

Умница — витамины ведь!» Зимой, в Москве, Антон, услышав слова «в холодильнике пусто, хоть шаром покати», сказанные мною по телефону, подарил мне идею:

— Папа! Поедем в Щелыково. Там в дупле дерева, около почты, я на зиму запас морковки.

Я — шестилетнему Антону:

— Как тебе не стыдно! Дожил я до такого позора! Ты обма­ нул отца! (В чем — не помню, но обманул.) Антон — мне, ради него согласившемуся играть на телевиде­ нии роль капитана Врунгеля:

— А тебе не стыдно каждое воскресенье говорить неправду всем детям всей страны!

Семилетний Антон:

— Папа, я видел на детской площадке в Зоопарке, как птич­ ки и зверюшки танцуют. Почему?

— Они любят друг друга и хотят доставлять друг другу ра­ дости.

— А что такое радости?

— Это — дети.

— А зачем дети?

— Чтобы не кончались радости.

— Значит, для тебя я — радость?

— Конечно.

— Ты ведь— не дети. А ты для меня— тоже радость. Почему?

— Просто я — старая радость. Вот и все.

Восьмилетний Антон в Зоопарке:

— Пап! Откуда человек произошел?

— Смотри... Вот от кого. От обезьяны.

— А за что мы их в клетках держим? Они провинились?

Старший — младшему на выставке живописи:

— Вон, смотри, тетя голая, а мне не стыдно!

Младший — старшему:

— А ей?

Вернулся домой после гастролей по Сахалину и Камчатке.

Сжидим за столом с пятилетним Антоном, «помогающим» мне приводить в порядок привезенные фотографии, рецензии, замет­ ки в блокнотах...

— А это что?

Вместе по буквам разбираем: «Почетная грамота».

— За что тебе ее подарили?

Читаем по слогам: «За большую творческую деятельность по культурному обслуживанию трудящихся».

— Ты выступал там с концертами?

— Да, сынок.

— А где это — Камчатка? Расскажи, па-ап...

;

— Очень далеко. Туда нужно очень долго лететь на быстром самолете...

— Я хочу туда!

— Когда там восходит солнышко и наступает новый день, в Москве еще прежний. Когда там наступает Новый год, ты в Москве спишь после обеда! Когда там наступает 1Мая, ты здесь празднуешь 30 апреля, твой день рождения... Там очень краси­ вая природа: горы называются сопками... А высокие вулканы седые от снега, а из их макушек поднимается в небо дым, как из трубки курильщика...

— Полетим туда, па-а-а-п!

— А в низинах буйная зелень, быстрые, холодные реки, в ко­ торых много рыбы, которая дарит людям много красной икры...

— Я хочу черную икру!

— Черной там нет, сынок... В речках купаться нельзя — хо­ лодно. Зато есть много горячих источников, гейзеров..Вода в них лечебная, она исцеляет от многих недугов.

— У меня есть недуг?

— Нет, сынуля...

Антон:

— Все равно я хочу туда!

— Зима, сынок, там очень суровая: снег часто заваливает дома и дороги, автомобили и тракторы, метели сбивают людей с ног...

Молчит.

— Там живут мужественные и сильные люди. Очень добрые, веселые. Очевидно, преодоление трудностей порождает жизне­ радостность...

— А я жизнерадостный?

— По-моему, очень...

— А я преодолеваю трудности?

— Конечно. Помнишь, как ты радовался, когда впервые самостоятельно начертил палочкой на песке букву «А». Ты ра­ довался победе над трудностями...

— Па-а-а-п! Я буду летать туда, где красная икра, а потом домой. Сначала туда, а потом сюда. Туда и сюда, ладно?

— Кстати, ты знаешь, там нет лягушек, которых ты так бо­ ишься. Я маленьким боялся пауков, а ты — лягушек. Почему?

— У них глаза страшные! Я поеду туда — там нет лягушек!

А почему там нет лягушек?

— А они боятся землетрясений. Змеи и ящерицы — тоже, и их там тоже нет. А в тех далеких краях очень часто происходят землетрясения.

— Я в те места не пойду. Я туда, где редко трясется земля.

Ладно?

— Ладно...

Антон «клюет» носом.

— Я, сынуля, пересек на газике всю далекую землю вдоль и поперек, а по трудным дорогам, с переправами через быстрые речки, мы ездили на тракторах и на лодках...

Антон заснул. Переношу его на кроватку, раздеваю, уклады­ ваю. Открыл глазенки.

— Па-а-а-п! Когда мы полетим в Москву, к маме?

Заснул.

В городке Диснея, на пристани, в ожидании пароходика «Том Сойер», я уронил 170 долларов. Меня догнала японская студентка в фартучке с метелочкой в руках и вручила мне день­ ги. Я растерялся. Стал кланяться ей, по-японски сложив руки.

Купить гостинчика не смог, так как она убежала, а пароходик зафырчал и отчалил. Высадившись на берег, долго искал сту­ дентку в фартучке, но не нашел. Тем не менее купил коробку хо­ роших конфет, а переводчица наша попросила студентов, тоже убиравших территорию, найти мою спасительницу и вручить ей презент от артиста из Москвы.

Поездка в городок Диснея завершилась. Перед самым отхо­ дом нашего автобуса прибежала запыхавшаяся «моя фея» в фар­ тучке, держа в одной руке мою коробку конфет, а в другой — свой портрет с надписью на японском. Вручила его мне. Я был на седьмом небе и, конечно, в центре внимания всех наших.

Переводчица прочла надпись: «Господин из Москвы, пере­ дайте, пожалуйста, артисту Вячеславу Тихонову, что в Японии есть девушка, которая влюблена в него и, если понравится ему, готова стать его верной женой. Это я!» Я уже сказал, что ребенку, воспитанному на гуманизме Дис­ нея, трудно стать мерзавцем. Но я думаю, что и взрослому чело­ веку в городках Диснея навряд ли захочется грубо толкнуть ре­ бенка, дать ему подзатыльник или влепить пощечину, оскорбить его грубыми выражениями.

У нас нет таких прекрасных добрых городков, и это досадно.

Может быть, отсутствие таковых и позволяет нашим папам и мамам травмировать маленькое, свое же создание нецензурной бранью, окриками, избиением, отвратительным поведением в семье, позволяет демонстрировать образцы «трамвайного» хам­ ства и в школе, и на работе, и во взаимоотношениях между собой... У нас большой начальник без мата — редкость! Чужак!

Не наш! Человек не из народа!

Скорее бы приступили и у нас к строительству таких город­ ков добра, вежливости и уважения друг к другу и к зверюшкам тоже.

Родину нашу, Россию, надо переучивать, а не перекраивать. Ее не надо мучить распрями разной расцветки правителей — бывших и настоящих. Ей надо дать возможность спокойно жить, а правите­ лям сделать закон и труд критерием благополучия.

Домой хочу!

Все хорошо в Японии, все интересно, поучительно, восхити­ тельно. Одно только плохо — это обилие велосипедов. Гуляешь по улицам три-четыре часа, и все это время находишься в неве­ роятном напряжении, потому что ждешь — вот-вот на тебя на­ летит велосипедист! Устаешь не от ходьбы, а от ожидания столк­ новения. Велосипедистов больше пешеходов. Уйма! Как они ла­ вируют, снуют между бесколесных — уму непостижимо! Но за все время пребывания в Японии не видел ни единого колеса, вре­ завшегося в пешего! А на автопроезжей части велонаездникам упражняться запрещено. Ну да ничего, привыкнешь, объезжают!

Улыбаются! Аккуратисты!

Люди пытаются найти в небе другие миры и себе подобных.

Зачем же небо тревожить, когда есть Япония! Вот куда телеско­ пы надо направлять — больше толка будет! Только из телеско­ пов необходимо вытащить линзы фирмы «Зависть» и вставить оптику фирмы «Учеба» — вот тебе и другой мир!!

За границей нашему брату есть над чем поразмышлять! Со- поставительство — «нашего» и «иностранного» беспрерывно аккумулируют этот полезный процесс! Заглушать его — грех!

Одна из встреч в Токийском университете со студентами, изучающими русский язык, состоялась в учебной аудитории.

Выразив свое восхищение всем увиденным в Японии, выразив сожаление по поводу того, что срок гастролей Малого театра — всего 20 дней — до того мал, что понять глубоко историю и культуру Японии нет никакой возможности, я тем не менее за­ служил бурные аплодисменты собравшихся здесь студентов, пе­ дагогов, деятелей искусств, дипломатов и наших и местных — своими рассказами и воспоминаниями о знаменитых артистах Малого театра.

АЛЕКСАНДР САШИН-НИКОЛЬСКИЙ Афоризму Алексея Дикого «Надо играть любые роли, но ста­ раться делать это лучше всех!», как никто другой, соответство­ вал народный артист РСФСР Александр Иванович Сашин-Ни- кольский. В любой роли, в любом спектакле он всегда был ярче всех. Поэтому было у него мало друзей и очень много завистни­ ков.

В этом худом, невысокого роста человеке с неважным зрени­ ем и здоровьем вообще, подорванным еще и неприятием усло­ вий жизни по «сухому закону», с лукавыми, с искринкой в зрач­ ках озорными глазами бурлила неуемная артистическая фанта­ зия. Фантазия абсолютно художническая, не допускавшая ни в чем дилетантства, одинаково мощная во всех жанрах: в коме­ дии, драме, трагедии, концертных номерах, в пародийных сцен­ ках, в жанровых зарисовках, в игре на гитаре, в исполнении ро­ мансов.

Всего от двух человек в жизни я получал письма, в которых присутствовали слова: «Да хранит тебя Бог!» И получал их на фронте: от 70-летней учительницы по литературе Анны Дмитри­ евны Тютчевой и от Александра Ивановича. Я уверен, что эти их обращения к Богу способствовали тому, что я еще хожу по земле, несмотря на то что перенес и ранение и контузию. Их письма давали уверенность, энергию, психологическое здоро­ вье, что было так важно в безумной войне, где нормальному че­ ловеку можно было сойти с ума хотя бы от сознания того, что ты — соучастник глобального человекоубийства.

Эти письма — лучшая характеристика нравственных и ду­ шевных качеств их авторов. Кто я им? Никто. Для одной — школьник, для другого — начинающий студент, артист, маль­ чишка. И для обоих — чужой человек. Ни от родственников, ни от друзей подобных слов не слышал — «Да хранит тебя Бог!».

В голодной эвакуации, в необустроенной жизни маленький, щупленький — весил он, ей-ей, не больше 45—50 кг — Алек­ сандр Иванович излучал из себя столько теплоты, юмора, сочув­ ствия и музыки! Он часто брал в руки старинную гитару и заво­ раживал всех своим неповторимо печальным и умным исполне­ нием русских романсов. Он столько излучал добра, что каза­ лось, оно неиссякаемо и его бы хватило на весь театр, город, страну, мир! Колдун! Замечательный колдун! Маг и волшебник!

Такой же силой обаяния и заразительности обладал Сашин- Никольский, выходя на подмостки Малого театра. Даже при большом желании он не мог плохо играть. Сила его обаяния не позволяла ему испортить, провалить роль. Не хочется вспоми­ нать одну-две его роли, потому что все его служение в Малом те­ атре — это одна роль, роль могучего, талантливого, но не до конца оцененного художника.

Сила его правдивости и органичности на сцене подводила многих. До его появления фальшь в игре актеров, если она была, конечно, оставалась незаметной или простительной. Но стоило появиться Сашину-Никольскому, как фальшь становилась явной, артисты меркли и часто начинали даже раздражать своей неестественностью. Никогда не забуду его в роли отца в кино­ фильме «Анна на шее». Какие только знаменитости и красавцы ни появлялись на экране, но стоило появиться Александру Ива­ новичу, и все вокруг немножко жухло, а он лучился, как святой!

А фильм «Композитор Глинка»! Маленький эпизодик — роль строителя. Несколько реплик Александра Ивановича — и некоторая напыщенность в игре главных артистов становилась явной и досадной.

Рядом с ним было играть невыгодно, поэтому многих ролей в своей актерской жизни он так и не сыграл. Не давали! Он разделял участь всех истинно талантливых людей — нес свой крест, ни на что, кроме своего творчества, не отвлекался. Но добивался выдаю­ щихся результатов, чем раздражал многих и ограничивал реализа­ цию своих уникальных способностей. Стоило ему появиться на сцене в любой маленькой или не очень маленькой роли, все внима­ ние зрительного зала устремлялось в его сторону. И это притом, что на сцене могли в это время находиться самые что ни на есть ко­ рифеи, игравшие самые что ни на есть главные роли!

Сашин-Никольский всегда напоминал мне кошку, случайно выходящую на сцену и срывающую даже самое напряженное действие. В любом спектакле, в любом театре и любая кошка!

Этот закон — это какое-то таинство. Что срабатывает? Кошачья индифферентность, полная свобода мышц и отсутствие стара­ ния или просто нелогичность самого появления. Что срабатыва­ ло при его выходе на сцену и привлекало к нему внимание сидев­ ших в зале, не знаю. Но что вызывало шквал аплодисментов после его ухода со сцены, знаю — это виртуозно разработанная партитура психофизического существования своего героя, выра­ женная средствами, доступными только высокоодаренному счастливчику. А средства эти не поддаются анализу, они одному Богу известны. Всякого же рода мудреные разбирательства сути таланта, его секретов бессмысленны.

Вообще, талант нужно поощрять и поддерживать, но не пы­ таться разбирать по частям и полочкам. Разобранный талант уже не талант, собрать его нельзя, ибо никому не дано понять план его создания! Талантом нужно восхищаться, и поэтому все восхищались артистом Сашиным-Никольским. Его могли не любить только завистники.

Очень точно говорил об Александре Ивановиче как о музы- канте-исполнителе один из лучших гитаристов Москвы, мало­ грамотный, не знавший нот, но виртуозно тем не менее играв­ ший на слух Шопена, Моцарта и Баха, артист цыганского теат­ ра, ныне покойный Вава Поляков. Я был приглашен в гости к Александру Ивановичу, который попросил привести с собой Полякова, о котором он был наслышан, познакомить с ним.

Я передал Ваве приглашение, тот с радостью принял его, но только с условием, что пойдет без гитары.

— Поляков и без гитары — это не Поляков, — сказал я ему.

— Нет-нет-нет! Играть на гитаре при Сашине-Никольском и даже петь неприлично и нескромно. Я, может быть, и не хуже играю, но никогда никто меня так не слушал, как слушают его.

Это какое-то колдовство. Как он воздействует на слушателей, чем и какими манками — не знаю и не понимаю. Единственное, на что я обратил внимание, это на паузы, на дьявольской силы паузы, которые он проживает, не делает, а проживает во время игры на инструменте и во время исполнения романсов. Если бы я позволил себе такие паузы, меня перестали бы слушать. А его в паузах слушают еще собраннее, еще сосредоточеннее, с каким-то скрытым восхищением и восторгом.

Вот, например, цыгане, да и русские исполнители никогда не делали ни одной паузы в первых строчках романса «За зеленым за- бориком ты не можешь уснуть». Никогда! Александр же Иванович уже за первыми двумя словами «за зеленым» позволял себе малень­ кую паузу;

сразу после третьего слова «забориком» — вторую, да еще проигрыш, нагнетая интерес к сюжету романса. А уж после слов «ты не можешь» устраивал чуть ли не 30-секундную, что про­ сто фантастично, паузу в тексте, заменяя его активными аккорда­ ми и проигрышем, отрывая от струн глаза, поднимая голову и про­ живая на глазах у слушавших какую-то сложную думку-загадку.

Затем уж обрушивался, с продолжением основной мелодии в гита­ ре, на заключительное в строчке слово «уснуть». Я наслаждаюсь его талантом, поэтому с гитарой к нему не пойду.

Александр Иванович принял его очень тепло, но играть все же заставил на своей гитаре. Вава играл. Он волновался, но был в ударе. Александр Иванович чуть-чуть — и заплакал бы от вос­ торга.

— Не понимаю, как ты можешь на слух играть Шопена, Баха? Это гениально! Я преклоняюсь перед тобой!

— А я перед вами, и я тоже не понимаю, как вы волшебно иг­ раете и поете, чем, какой силой околдовываете нас!

Гости давно уже разошлись, а два удивительно восторжен­ ных человека до утра пили и играли, пели и пели друг другу, то плача, то хохоча, к счастью, не понимая таинства своих талан­ тов. Они понимали друг друга сердцем, добрыми душами и раз­ говаривали колдовскими звуками. И всего из семи нот!

АЛЕКСАНДРА ЯБЛОЧКИНА «Я — девушка». Этими словами великая русская актриса Алек­ сандра Александровна Яблочкина начинала каждую встречу со студентами театрального училища имени Щепкина при Малом театре. А их было, как правило, две за учебный год. Эти встре­ чи — часть ее общественной деятельности.

Ее любили, чтили, уважали, берегли— добрые!

Ею восхищались, гордились — добрые.

Ей завидовали — злые.

О ней в течение чуть ли не ста лет сочинялись разного рода милые, добрые, наивные истории. Разобраться в том, какая из них правда, какая нет — невозможно. Да и не стоит этого де­ лать, так как они все добрые. В этом сочинительстве злым де­ лать было нечего. Все нижеследующие истории — факты, Заседание художественного совета Малого театра. Государ­ ственного! Академического! Да еще ордена Ленина!

Константин Александрович Зубов (народный артист СССР да еще замечательный артист, к тому же — главный ре­ жиссер театра):

— Александра Александровна, голубушка, большая прось­ ба. «Сверху» (министерством культуры) нам навязывают поста­ новку плохой пьесы. Нам нужна сильная подцержка для того, чтобы освободиться от этой повинности. Не согласились бы вы навестить Вячеслава Михайловича Молотова (курировавшего искусство) и «заполучить его в наши ряды»?

Яблочкина (высоким, звонким, чистым голосом):

— О, с удовольствием. Когда?

— А вот сейчас же наберем номер телефона секретаря — и с Богом! Рядом ведь...

Это были времена, когда Совет Министров находился на­ против гостиницы «Москва» (где сейчас Госдума), в трехстах метрах от театра. Александру Александровну посадили в авто­ мобиль, а художественный совет замер в ожидании своего пар­ ламентера.

Через 40 минут появилась Яблочкина, улыбающаяся, разру­ мянившаяся, с еще более углубившимися ямочками в пухлень­ ких розовых щечках.

— Поздравляю вас, дорогие мои! Еле-еле уговорила! Вяче­ слав Михайлович пьесу ставить нам... разрешил.

Немая сцена.

Студент:

— Александра Александровна, вы такая добрая, такая мяг­ кая. Вот нас учат искать в ролях, когда злые бывают добрыми...

Скажите, пожалуйста, вы были когда-нибудь на кого-нибудь очень злы?

Яблочкина:

— Почти никогда. Я христианка! Я прощаю злое всем людям, и они делаются добрее. Но однажды, должна при­ знаться, была очень-очень зла на одного весьма солидного ре­ жиссера, который меня, ну, уж очень обидел. Я сделала ему за­ мечание по поводу его неинтеллигентного выступления на со­ брании труппы Малого театра: «Вы забыли, что в этих стенах Ермолова играла!» На что он мне ответил: «Бабушка, с тех пор здесь три раза ремонт делали!» До сих пор не могу про- Ьтить ему бестактность, хотя должна вам сказать, что при слу­ чае рассказываю эту историю, в кругу близких, как очень смешную.

Глубокая ночь. Квартира Яблочкиной. На стенах, словно ча­ совые, — многочисленные портреты известных людей. Среди них и портрет Александра Ивановича Южина, в которого хо­ зяйка была без памяти тайно влюблена (по ее же словам).

В постели сладко спит великая актриса с чепчиком на голо­ ве. Вдруг ее кто-то будит. Просыпаться не хочется — сон уж очень хорош. Но, видно, нужно, раз кто-то будит. Открывает глаза и... О, ужас! Две рожи полупьяных мужиков! Пахнет перегаром, чесноком... «Давай драгоценности», — выхрипыва- ет одна из рож...

Яблочкина показала рукой на большую красивую шкатулку.

«Физиономии» открыли ее, их глаза алчно заблестели ярче ле­ жавших в шкатулке драгоценностей. Схватили ее и ушли. Вдо­ гонку высоким, но мужественно звучащим голосом обворован­ ная произнесла: «Вам за меня попадет!» Сама Яблочкина рассказывала: «Дальше — снова сладкий сон...» «Как это так?», «Как это возможно?», «Да после тако­ го!», «Да я бы...», «Да ведь с ума можно сойти!» — тараторили все.

Яблочкина спохватилась: «Ой! Я забыла сказать, что в кар­ тонной красивой коробочке были бутафорские украшения под золото и алмазы. Цена им грош!» Ну, не чудо ли Александра Александровна?

ИГОРЬ ИЛЬИНСКИЙ Есть, есть чудеса! Ей-ей!

Часто врачи и коллеги, руководствуясь самыми добрыми по­ мыслами, отговаривали постепенно терявшего зрение знамени­ того артиста от участия в спектаклях и концертах. Дело в том, что ослепленный огнями рампы и выносными прожекторами, он терял на сцене ориентацию, а во время уже последних спектак­ лей в своей жизни, ведя диалог с партнером, адресовал свои реп­ лики иногда мимо него. Тем не менее это ни в коей мере не отра­ жалось ни на логике поведения, ни на силе воздействия на зри­ тельный зал. Буквально за месяц-два до смерти партнерам при­ ходилось помогать ему и выходить на сцену, и покидать ее...

Так вот о чуде. Мало того, что он не прислушивался к таким советам, но еще, ко всему прочему, активно занимался режиссу­ рой! И не хуже многих зрячих. Режиссировал на слух!

Он слышал малейшую фальшь на сцене и мгновенно воин­ ственно реагировал на нее. И добивался правдивого, органично­ го, как мы говорим, существования артиста в роли и в предлага­ емых обстоятельствах.

Меня всегда поражало мужество этого человека, его фана­ тичное сопротивление надвигавшейся трагедии — расставанию с любимой профессией! Слезы наворачивались на глаза при виде того, как незадолго до смерти его, беспомощного, высаживали из автомобиля, вели по лестнице в артистическую уборную, где он готовил себя к блистательному исполнению ролей — «Фирса» в «Вишневом саду», или Толстого в «Возвращении на круги своя», или Крутицкого в «На всякого мудреца...». Трудно было сдержать слезы и тогда, когда, встречаемый зрительным залом бурными аплодисментами, он буквально за эти несколько мгновений обретал уверенность и активно включался в происхо­ дившее на сцене! Столь же бурно, как и при его появлении, зри­ тели аплодировали Мастеру, уходившему после сыгранной сцены за кулисы.

Я понял, что являлось движущей силой его упорного нежела­ ния прекратить свою деятельность! Это был дух любви челове­ ческой, дух благодарности за все сделанное им в искусстве, дух восхищения его нежеланием уходить с «поля боя», дух, помогав­ ший ему жить, надеяться и творить, дух, исходивший из сердец сидевших в зрительном зале! Этот дух — народная любовь!

Ох, как трудно ее заслужить! Но заслужив ее — невозможно ей изменить или предать ее. Я понял, что любовь — выше всего!

Даже зрения! Любовь требует свиданий! Понял, что если любовь не обоюдная, она — трагедия. Его любили, и он поэтому был счастлив! Он не мог не работать, так как аплодисменты зрителей и были его зрением. Дай Бог артистам с прекрасным зрением за­ служить и выстрадать возможность быть таким же счастливым, каким был в конце жизни почти слепой Игорь Владимирович Ильинский. Великий зрячий слепой Есть чудеса, ей-ей!

По 15—20 раз с мальчишеским восторгом смотрел я кино­ ленты с участием любимого артиста: «Процесс о трех миллио­ нах», «Закройщик из Торжка», «Праздник святого Иоргена», а позже — «Волга-Волга». Потешая сверстников, старался я изо­ бражать походку Игоря Владимировича, выражение его лица, манеру говорить, смеяться. В школьном драмкружке многие на­ ходили во мне сходство с ним!

Начинающим профессиональным артистом мечтал я играть его роли! М-е-ч-т-а-л!! Но предположить, что свершится чудо (чудес же, говорят, не бывает!) — ну, никак не смел! Но!..

В концертах играл Хлестакова, Присыпкина в «Клопе» Мая­ ковского — в Театре сатиры, Расплюева в «Свадьбе Кречинско- го» Сухово-Кобылина в очередь с Игорем Владимировичем^) — в Малом театре! А Городничего в «Ревизоре» — тоже в Малом и тоже в очередь, да еще и в спектакле, поставленном им самим.

Так как же? Бывают же чудеса? А?

А судьба Ильинского-артиста? Не есть ли она — тоже чудо?

Настоящее!

От эксцентричного а ля «глупышкина» до глубокого траги­ ка! Достаточно посмотреть любую раннюю киноленту с участи­ ем молодого артиста и сравнить ее с кадрами снятого на пленку спектакля «Возвращение на круги своя», в котором артист гени­ ально играл монументального Льва Николаевича Толстого, — и ты убеждаешься в том, что чудеса свершаются не только на не­ бесах!

Понять и изучить Ильинского трудно — как каждого та­ лантливого человека. Мне это просто не под силу, так как знал его только по работе, да и то непродолжительной. Но тем не менее моя безоговорочная влюбленность в его кино- и сценические со­ здания, в подсмотренные штрихи характера, в поступки, в осо­ бенности его творческого метода и манеру работать, влюблен­ ность в его художническую честность и принципиальность — это достаточный запас впечатлений, позволяющий постоянно сохранять в себе преклонение перед его талантом, перед его фа­ натичной влюбленностью в свою профессию, перед его трудо­ любием!

Спасибо судьбе за то, что она подарила мне общение с Иго­ рем Владимировичем!

Спасибо Вам, Игорь Владимирович, за вашу принципиаль­ ность и смелость в отношении к опальному Мейерхольду, в оценке его значимости для русского театрального искусства!

Эта ваша высоконравственная позиция в трудные «решетчатые» годы вывела на «чистую воду» многих, предавших Великого ре­ жиссера!

Спасибо Вам, Игорь Владимирович, за добрые статьи в дни моих 50-и и 60-летий! Спасибо за все добрые слова, сказанные в мой адрес! Они помогли мне сохранять чувство собственного достоинства — самого главного чувства, помогающего не опус­ кать голову и улыбаться каждому утру, солнцу и людям! Я их помню, повторяю и горжусь ими! Они для сердца, для разду­ мий — они не для бумаги! Спасибо!

Надеюсь, Вы слышите меня! Спасибо!

МИХАИЛ ЦАРЕВ В средневековом городе Шартре строился знаменитый собор.

У трех строителей, возивших тяжелые тачки с камнями, спроси­ ли, что они делают. Один ответил, что возит тяжелые тачки, другой, что зарабатывает себе на хлеб, третий сказал, что строит самый красивый в мире собор.

Вот такое же разное мнение бывает при оценке того или иного человека, а уж артиста тем более.

Кто-то видел в Михаиле Ивановиче Цареве человека добро­ го, кто-то злого;

кто-то считал его красавцем, а кто-то — нет;

кто-то упивался его голосом, а кому-то он был неприятен;

неко­ торые принимали его за отзывчивого, сердечного человека, а не­ которые за замкнутого сухаря. Как общественного деятеля его то поносили последними словами, то возносили до небес. Были такие, кто считал, что он занимается саморекламой, а другие — что он был чрезвычайно скромен. Многие считали его блиста­ тельным артистом, но не меньшее количество театралов относи­ лись к его способностям иронично. Одним он делал добро, к другим же был равнодушен, но был способен и приглушить, не дать, запретить, осмеять, принизить. В разных ситуациях он проявлял совершенно противоположные качества: мог быть простым, мог быть барином, мог быть шумным в застолье, но и, если это было нужно, молчаливым дипломатом.

Одним словом, был он человеком, сложенным из противоре­ чий, а люди выбирали те, которые нужны им были или для за­ щиты его, или для нападения на него. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Но не могу не согласиться с тем, что был Михаил Иванович человеком ярким, личностным. Когда же затрагивали проблему наличия или отсутствия юмора в этом редко и как-то отрывисто-скрипуче смеявшемся человеке, я, отбрасывая все нюансы наших прохладных взаимоотношений, становился и сейчас остаюсь его защитником, защитником человека, обладав­ шего своеобразным и большим чувством юмора. Я часто гово­ рил о том, что напрасно Михаил Иванович Царев не попробо­ вал себя в комедийных ролях, даже таких, как Фальстаф и Маль- волио. Я убежден — это имело бы большой успех. А исполнение им в острохарактерном ключе роли Вожака в «Оптимистичес­ кой трагедии» укрепило мое глубокое убеждение в том, что Царев — неиспользованный комедийный артист!

Есть примеры неожиданных, парадоксальных актерских проявлений. Академичный Яхонтов очень смешно читал Зощен­ ко. Маленького роста, с постоянным румянчиком на лице, заме­ чательный артист МХАТа Грибков убедительнейшим образом читал в концертах отрывки из гоголевского «Тараса Бульбы».

А клоун Юрий Никулин — артист ведь трагикомический! Попа­ дись ему соответствующий драматургический материал — на­ верняка стал бы первым трагическим, так как у нас нет ни пер­ вого, ни второго, ни десятого.

Итак, многоликий, парадоксальный, наделенный большим чувством юмора Михаил Царев.

«Штатная доносчица». Михаил Иванович, от артиста Н.

пахнет водкой!

Царев. А может быть, коньяком?

«Штатная доносчица». Может быть.

Царев. У меня к вам просьба: в следующий раз, если обна­ ружите что-либо подобное, узнавайте точно, что ваш объект пил.

«Штатный блюститель порядка». Михаил Иванович, сейчас только десять утра, а наши сапожники уже под мухой!

Царев. Дорогой мой, а если бы вы были сапожником, под чем же еще находились вы к десяти утра?

После этих диалогов невольно вспоминаешь слова Алексея Денисовича Дикого: «Если театр начинает искать пьющих — это значит, что театру больше нечего искать».

Михаила Ивановича очень трудно было рассмешить. Почти пределом его оценки чего-либо смешного были слова «ничего», «смешно» или «забавно». Но если он все же начинал скрипеть своим особым, по-царевски эмоциональным смехом, значит, вы­ соко оценил юмор и уж тут никаких слов не нужно было!

Общее собрание театра. Михаил Иванович — в президиуме.

На трибуне — очень часто выступающий по любому поводу ар­ тист:

— Вот, скажем, артист X. Позволяет приходить на спектакль и играть, так сказать, не в форме. Ведь видно, что он и пригубил и закусил солидно шашлычком. Наверное, красный, потный...

А ведь, товарищи, не забывайте, что наш зритель иной раз с тру­ дом накопит денег на билет, ведь он стоит два с полтиной.

— Вы хотели что-то сказать? — спрашивает выступающий у меня, поднявшего руку.

— Да, хочу. (Я знал, что артист X. был гипертоником, болен диабетом, скрывал это и никоим образом о «пригубить» речи быть не могло.) Вот вы всегда играете не пригубив, не закусив, не красный и не потный. Как вы думаете, ваша игра стоит два с полтиной?

После собрания председатель президиума рассказал мне, что сидевший рядом с ним Царев после моей реплики чуть-чуть на­ гнулся к нему и шепотом спокойно сказал: «Нокаут!» Диалог после этого собрания:

— Ну-с, Евгений Яковлевич, во сколько же вы оцениваете мои выступления в спектаклях?

— Скажу вам совершенно искренне. С возрастом вы делае­ тесь все более дорогим.

— Спасибо. Вы приятный покупатель! — был ответ.

Я был искренен в своем ответе. С возрастом и пришедшим опытом Михаил Иванович уходил все дальше и дальше от уко­ ренившихся штампов амплуа героя-любовника, да еще с элемен­ тами искусственного пафоса. Он становился актером все более глубоким и скупым на средства выражения, проявлявшим боль­ 27/ шое мастерство в наивысшем назначении актерского творчест­ ва — в перевоплощении. Царев всю свою творческую жизнь ув­ лекался художественным словом — выступал с чтецкими про­ граммами, и тем, кто слушал его, наглядно была видна его эво­ люция, его рост и в этой области актерского проявления. В чте­ нии общеизвестных классических произведений появились не­ ожиданные интонации, акценты, трактовки — очень глубокие и интересные, делавшие его мастерство все более и более высоко­ го класса.

Жаль, что с возрастом не пришло к нему повышенное чувст­ во меры, ибо чрезмерная творческая жадность, желание как можно больше быть на виду притупляло самоконтроль и позво­ лило появиться на свет наряду с отличными ролями работам, не украшавшим на старости лет его большой послужной список.

Мне кажется, более умеренная общественная работа на разных должностях, почетных и реальных, помогла бы Михаилу Ивано­ вичу стать еще более весомой фигурой на артистическом попри­ ще. Это мое сугубо личное мнение.

Закончились гастроли Малого театра в Алма-Ате. Прощаль­ ный банкет. Мне необходима резолюция Михаила Ивановича, улетавшего в Москву рано утром, разрешающая взять с собой трехлетнего сынишку в Дом творчества «Щелыково». На банкет не пошел. Дождался его окончания. Царев увидел меня с заявле­ нием в руке.

— Вы что, объявили бойкот банкетам?

— Нет, мне нужна ваша резолюция, а после застолья как-то неловко обращаться с такой просьбой. — И объясняю суть дела.

— Голубчик! Я с трезвыми о Щелыково не разговариваю!

— Что же делать, Михаил Иванович?

— Возьмите с собой коньяку и ко мне в номер. Через три часа улетаю.

Сижу в его номере гостиницы. Михаил Иванович читает стихи, собирает чемодан, показывает подарки и покупки. Поне­ многу пригубливаем коньяк. Я слегка хмелею. Утро. Дежурная сообщает: «Машина за вами прибыла!» — Михаил Иванович, — чуть заплетающимся языком обра­ щаюсь к Цареву. — Как же с ребеночком? В Щелыково, а?

— А я и с охмелевшими о Щелыково не разговариваю! — скрипуче закудахтал он. — Давайте заявление!

Я протянул бумажечку, он поставил на ней краткую резолю­ цию и провел синим карандашом стрелку в сторону фамилии ди­ ректора Дома творчества. И все! Улетел. Что значила стрелка — загадка! Решили с женой ехать: не разрешат отдыхать с ребен­ ком — снимем комнатку рядом в деревне.

Приехали. Директор увидел синенькую стрелочку и без слов распорядился предоставить нам гостевой двухкомнатный номер «люкс».

В заключение два маленьких эпизода.

После большого успеха премьерного спектакля «Господа Го­ ловлевы» с Виталием Дорониным в главной роли Иудушки Ми­ хаил Иванович тихонько сказал мне, постановщику спектакля:

«Эх, вы! Не могли мне предложить эту роль!» Я промолчал, но был удивлен его неожиданной реакцией на успех спектакля.

К моему 60-летию Михаил Иванович разрешил на основной сцене в честь юбилея спектакль с моим участием и широкую его рекламу в городе с моим портретом. Подобным подарком ни один из актеров моего поколения, насколько хватает памяти, не одаривался!

Я был снова удивлен, но теперь уже его вниманием ко мне, тем более что взаимоотношения наши были, повторяю, про­ хладными. Но именно такие взаимоотношения, мне кажется, могли быть объяснением его щедрости в мой адрес. Одним сло­ вом, сложный, загадочный человек!

Я должен признаться, что, глядя на Михаила Царева и обща­ ясь с ним, мною всегда овладевало какое-то странное чувство.

Мне казалось, что вот-вот он снимет с лица маску и предо мной предстанет другой, неожиданный и, главное, да простит меня Всевышний, более симпатичный мне человек!

ВИТАЛИЙ ДОРОНИН Есть имена, одно упоминание которых печалит и радует, будо­ ражит, не дает покоя. Виталий Доронин — такое имя. Воспоми­ нание о нем, человеке и артисте, — это моя радость и боль, моя гордость и мой гнев. Радость — оттого, что он был мне другом и в счастливые дни, и в годы наших общих актерских и человечес­ ких бед. Боль — оттого, что утрата друга невозместима. Гор­ дость — от сознания, что последнюю свою замечательную роль, 10— 1522 Иудушки Головлева, Доронин сыграл в поставленном мной спектакле. А гнев — от обиды за большого, редкого дара артис­ та, многие годы лишенного ролей, достойных его таланта.

Я приступал к реализации своей мечты — сделать инсцени­ ровку романа моего любимого писателя Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Долго мучился над проблемой — кого пригласить на роль Иудушки Головлева? На­ конец после долгих уговоров остановил свой выбор на Виталии Доронине. Для всех (и для него самого) это было неожиданно:

одного из самых симпатичных артистов, с ярким положитель­ ным обаянием и вдруг — на роль Иудушки Головлева, образа отрицательного, имя которого стало нарицательным.

Мне хотелось, чтобы Иудушка был не сразу противен зрите­ лю, чтобы поначалу даже вызывал симпатию, потому я и при­ гласил на роль Доронина. И не ошибся. Спектакль имел боль­ шой успех, а Доронин вызывал просто шквал оваций.

Я как-то спросил у билетерши: «Почему таким большим ус­ пехом пользуется Доронин?» Билетерши всегда говорят правду, очень точно называя и промахи и удачи.

И она мне ответила:

— Если такие люди, каким выглядит Доронин, оказываются негодяями, так как же надо быть осторожным в жизни, как вни­ мательно надо относиться к людям, которые тебя окружают.

Доронин сыграл всего четыре спектакля и умер.

Но эти четыре спектакля возродили Доронина. И те, кому удалось побывать на них, снова увидели развернувшийся в пол­ ную силу его талант, но уже в новом качестве. Виталий Доро­ нин, вместивший в своей актерской индивидуальности многие светлые черты национального русского характера — доброту, обаяние, удаль, озорство, нетерпимость ко лжи, ярко отразив­ шиеся в его внешнем облике и поведении, — вдруг предстал в страшном образе Порфирия Головлева. Парадоксальное сочета­ ние внешне обаятельной, вполне располагающей к себе фигуры артиста с отвратительным внутренним миром его героя произ­ вело ошеломляющее впечатление. И это была не внешняя пара­ доксальность. Актер сумел органично сплавить противореча­ щие, казалось бы, друг другу черты в едином характере. В этом и была сила и новизна художественного открытия Доронина.

Лишь ему да мне было известно, ценой каких актерских и че­ ловеческих усилий далось ему это открытие. Полтора года рабо­ ты над спектаклем было временем беспрестанных радостных и мучительных поисков доронинского Иудушки. И не на одних лишь репетициях в театре. Мы жили этой работой постоянно.

Любая наша встреча, случайная или запланированная, станови­ лась своеобразной репетицией. На улице, на отдыхе, в ожидании записи на радио и телевидении, во время шумных актерских за­ столий и совместных поездок в Щелыково мы обговаривали, пробовали, находили и отвергали, доискивались до сути образа, выстраивали его линию, открывали новые краски в актерском резерве Доронина. За столом забывали о еде, на рыбалке — о рыбе. Он будил меня по ночам телефонными звонками, и работа продолжалась. Это было как ожидание встречи с истиной, как откровение, как утверждение себя в искусстве!

Однажды на рыбалке мы молча сидели рядом, поглядывая на неподвижные поплавки. Каждый думал о своем. И вдруг Доро­ нин вскочил. Его глаза, лицо, фигура выражали страдание, от­ чаяние, боль.

— Где?! — закричал он, протягивая ко мне руки. — Где все?

Это было так неожиданно, что я не сразу понял, в чем дело.

— Ты что, с ума сошел? — отпрянул я от Доронина и тут же понял: «Где все?» — финальная реплика Порфирия Головлева, вдруг прозревшего, увидевшего всю свою жизнь разом и кающе­ гося в своем иудстве.

— Окуни где, я спрашиваю?! — тут же с лукавой и одновре­ менно смущенной улыбкой свел Доронин свой внезапный порыв к шутке.

Это было настоящее творческое озарение, пришедшее вдруг, в момент, когда артист вроде бы и не думал о роли. Подсозна­ ние «выдало» ему давно знакомый, но еще не найденный на ре­ петициях результат. В спектакле этот кусок стал одним из самых сильных.

Наверное, Доронин предчувствовал, что Иудушка Голов­ лев — его последняя работа. Помню, на последней генеральной репетиции он сказал:

— По-моему, это моя последняя роль.

Потому всю свою нерастраченную творческую энергию вкладывал в нее без остатка. Нужно было видеть, как этот немо­ лодой уже артист горел, жил ролью. Его энергия, темперамент, его одержимость, азарт определяли характер нашей работы. Не­ смотря на то, что я его хорошо знал и мы были дружны многие годы, лишь работа над «Господами Головлевыми» дала мне воз­ ю * можность узнать Доронина во всей полноте его человеческих и актерских достоинств, еще больше сдружила с ним всех участни­ ков спектакля. Поэтому, наверное, в одном из отзывов на спек­ такль было отмечено полное творческое единомыслие актера и режиссера.

О смерти Доронина я узнал в Куйбышеве. Послал в Москву телеграмму, которую просил прочесть у гроба Виталия.

«Когда уходит из жизни человек, это всегда трагедия. Когда уходит близкий твоему сердцу человек, это еще трагичнее.

Когда уходит высокоодаренный, истинно талантливый человек, это горе. Это беда. Это несправедливо. Невозможно смириться с тем, что среди нас, актеров, нет больше Виталия Доронина. Од­ нако это так.

Виталий, спасибо тебе за те минуты, часы, дни, годы твоей жизни, которые имели отношение и ко мне, как к твоему товари­ щу. Я всегда был влюблен в твой талант, в твое обаяние. Спаси­ бо тебе за совместную работу над спектаклем «Господа Головле­ вы». Я смело могу тебе сказать, дорогой мой, что твоя послед­ няя работа, Порфирий Головлев, — высочайшего класса твор­ ческая победа. Я надеюсь, что в последние минуты твоей жизни воспоминания о работе над этим образом доставляли тебе се­ кунды морального удовлетворения. Прощай, дорогой мой друг.

Прощай, большой артист. До последних минут моей жизни ты будешь жить в моей душе. Твой Евгений Весник. Июнь. 1976 г.

Куйбышев».

Как же мне было приятно услышать потом из уст его жены следующие слова: «Спасибо тебе, Женя, что ты занял его в этом спектакле. Он был Несправедливо обойден театром. И в послед­ ней его работе он был счастлив. Это счастье переполнило его душу. Он, по-моему, умер от счастья».

Виталий Доронин, Петр Алейников, Иван Переверзев, Борис Андреев, Василий Меркурьев, Михаил Яншин — всех этих акте­ ров Бог наделил каким-то особым даром обаяния. Они были очень разные, но сила и качество обаяния каждого были очень схожи — все они были из чаши Добра! Все они были в святом смысле слова — богоугодными человеками! Магнитами! К ним тянуло всех и вся. Я не могу себе представить нормального чело­ века, который испытывал бы чувство неприязни к этим людям.

Я не могу себе представить этих артистов в качестве ложных об­ щественников, болтунов, разглагольствующих на любые темы, начиная с судеб мира и кончая перспективой захоронения чьих- либо останков, причем варьируя те или иные темы в зависимос­ ти от политических и общественных обстоятельств, от того, кто за штурвалом страны!

Я не могу себе представить ни одного из названных беспре­ рывно проводящими время на заседаниях, в президиумах, зани­ мающими одновременно 5— 10 разных постов, должностей, по­ четных и реальных. Что значит быть в одно и то же время худру­ ком, артистом, преподавателем, общественным деятелем, со­ председателем какого-нибудь заведения, депутатом чего-либо и т.д.? Сосредоточиться при таком количестве функций на чем- либо одном невозможно, а следовательно, невозможно быть по­ лезным ни в чем.

Доронина как-то избрали председателем месткома театра, и, надо сказать, пригнем делалось столько добрых дел, как ни при ком другом! Он не занимался своей персоной, он сосредоточи­ вался на делах для других и потому был полезен и любим. Доро­ нин в должности председателя месткома оставался Дорониным во всех проявлениях. Многих тянуло на заседания месткома с его участием, так как он никак не соответствовал принятому об­ лику советского месткомовца с особой лексикой: «партия и пра­ вительство», «школа коммунизма», «советское лучшее», «самая демократичная», «наш долг», «ближе к народу», «ближе к пар­ тии» и т.д. и т. п.

От председателя Доронина можно было услышать: «Братцы!

Надо дать. Надо подарить. Надо помочь. Надо пойти и добить­ ся. Надо похлопотать. Надо навестить в больнице. Я пойду.

Я постараюсь. Не надо трепаться, надо делать».

Доронин был художнически честен, бескомпромиссен и как- то по-особому чистоплотен. Весь облик Виталия Дмитриевича был богоданным отрицанием банальности, он был природой за­ щищен от нее. И это было счастье его — человека и художника.

Он открыто любил и так же открыто, не скрываясь, презирал то, что считал несовместимым с жизнью артиста, театра, искусства.

Он был откровенен в выражении своих симпатий и антипатий, и поэтому, очевидно, снискал славу «трудного» человека. Был из тех, кто «не умеет жить », «пробивать» роли, добиваться чего- нибудь для себя.

Последнее, впрочем, можно в какой-то мере поставить ему в вину. И не только ему — многим художникам, чья ложная скромность невольно способствует тому, что бесталанные, но весьма активные в борьбе личности пробиваются в «лидеры» и свои убогие мыслишки, примитивные создания возводят в эта­ лон художественного мышления. Ведь каждое отступление под­ линного художника — это победа посредственности. Каждая значительная работа художника — это не его лишь, а и нацио­ нальное достояние. И художник обязан его пополнять, обязан быть активным в создании своих творений.

Увы! Доронин многого не сыграл. И это не его потери, но наши общие. Самая большая из них — царь Федор. Уверен, что, сыграй Доронин Федора, это было бы крупнейшее событие в истории рус­ ского театра. Говорю это совсем не в упрек тем, кто играл эту роль.

Доронин был рожден для этой роли. Весь облик его, склад ума, ма­ нера поведения, выразившие гармонию национального характера, в сочетании с образом трагедии А.К.Толстого не могли не стать значительным художественным явлением.

Да, имя Виталия Дмитриевича Доронина рождает много ра­ достных и тревожных мыслей. Одна из самых тревожных — вы­ нужденные, изнуряющие простои больших талантливых артис­ тов. Артисты могут годами «работать» в театре и ничего не про­ изводить. А когда вдруг случается роль... робеют. Мне целый год пришлось уговаривать Доронина сыграть Иудушку Голов­ лева. И отказывался он не только потому, что не видел себя в этой роли, но и потому еще, что отвык от дерзаний.

Виталий Дмитриевич думал о людях, люди о нем думали меньше. Он, повторяю, сыграл ролей меньше, чем мог, чем хотел. И страдал из-за этого, страдал незаметно. Но страдал как добрый человек, никого не виня в невнимании к нему. Он был истинным талантом, а потому явлением, раздражавшим многих.

Завистливая серятина, как саранча, — не слабое сообщество.

Оно способно сдерживать потенциальные возможности таланта, не понимая того, что чем больше энергии «саранча» тратит на ограничение таланта, тем большую любовь и уважение к нему порождает.

Любовь людей Доронин и заслужил и выстрадал!

Каждый раз, вспоминая Виталия Доронина, говоря о нем или пытаясь написать о нем, я невольно вспоминаю полюбив­ шиеся мне слова французского этнографа Клода Строса: «Мир дороже жизни, жизнь дороже человека, уважение к другим доро­ же любви к себе».

ПЛАВАНИЕ НА «НОЕВОМ КОВЧЕГЕ» Чудеса! Прошло всего два года с того дня, когда я преклонял ко­ лени пред Гробом Господним, когда боялся говорить громко в древнем и святом Иерусалиме, когда был полон впечатлениями от страны, в которую мы привозили спектакли Малого театра.

И вот снова — в гости к Христу!

Итак, в Израиль (во второй раз), через Стамбул (впе­ рвые) и Пирей (во второй раз, хотя первый и был очень корот­ ким).

«Бог троицу любит». Любит, любит — это я могу (как гово­ рят самые безответственные государственные деятели «со всей ответственностью и определенностью») подтвердить. Давно, скажем, не видел человека — вдруг встретил раз-два, значит, обязательно встретишь и в третий раз. Поймал две рыбки, обя­ зательно и третью Бог пошлет. Нашел два боровичка на полян­ ке — не уходи! — обязательно где-то рядом затаился третий кре­ пыш толстопузый. Захотят два бывших строителя светлого бу­ дущего опустошить сосуд нашего «национального» напитка — обязательно «проявится» третий! Или — «обещанного три года ждут»...

Сейчас во второй раз предстоит побывать в Израиле.

О своем первом путешествии туда — о гастролях Малого театра в 1990 году — я уже рассказывал выше. На сей раз буду снимать­ ся в кинокартине по сценарию и в постановке Эфраима Севелы «Ноев ковчег» в почти главной роли..Чему очень и очень обра­ довался, потому что смогу сравнить свои впечатления от древ­ ней страны образца 1990 года с теми, которые возникнут в 1992-м.

Известие же о том, что в 1994 году намечено снимать вторую серию названного фильма и что я в третий раз побываю в Из­ раиле, — не лучшее ли доказательство того, что Бог действи­ тельно любит троицу? Любит, любит!

А пока предполагаемые, как принято говорить в театре, обстоятельства: до отплытия из Ялты — девять дней (сегодня 21 марта 1992 г.);

сценарий не видел, не читал;

жанр фильма — комедия;

должен сыграть роль бывшего фронтовика — рус­ ского дедусю-вдовца, которого дочь от умершей жены-еврей­ ки (а с ним и внучку) увозит в Израиль, к его великому неудо­ вольствию;

партнеры — очень хорошие артисты: Роман Кар­ цев, Семен Фарада, Валентина Петрова из театра «Современ­ ник», Алексей Гуськов — из театра имени Гоголя, Римма Мар­ кова из Театра киноактера;

текст будет выдаваться перед съем­ кой на пароходе;

весь фильм — основные кадры — должен быть снят за время круиза за двенадцать дней (небольшие до- съемки в Химках, на палубах теплохода в Москве);

костю­ мы — свои;

грима — никакого!

Ну, что за прелесть! Такого в моей практике еще не было.

И еще — импровизации! Ура!

Когда отсутствует долгий, часто нудный репетиционный пе­ риод, да еще собирается компания одаренных артистов, а режис­ сер — не узурпатор... О! Тогда это — настоящий бал импровиза­ ции! Это — наслаждение!

28 марта 1992 г. Курский вокзал. Отправление в 14.55. Я в двухместном купе с Эфраимом Севелой!

Он — многогранник: эрудит, блистательный писатель, лирик, барин, простак, во всем парадоксален (признак истинно­ го таланта), авантюрный ребенок, холостяк, владелец квартир в Германии, Москве и дома на острове Фиджи (!), предпринима­ тель, артист, продюсер, аскет в одежде, трезвенник, сильный (и духовно и физически) человек... Одним словом — из тех, кото­ рые не могли «ужиться» с советско-партийными самоуверенны­ ми «духовными» папуасами, из тех первых диссидентов, кото­ рых просто вышвырнули из страны!

Кто-то, хорошо знающий Севелу, назвал его «мухой с ото­ рванными крыльями, ползающей по глобусу». Он часто гово­ рит, что его — теперь гражданина Америки — тянет обратно в Россию, поэтому здесь он работает и живет вот уже третий год подряд... Верю! Конечно, верю. Но... Если бы не дешевые артис­ тический труд и процессы издания своих очень хороших книг и создания фильмов (дешевых в сравнении с ценами в Европе и в Америке), не задерживался бы он так долго в одной стране. И он с этим согласен.

Я нисколько не подвергаю сомнению тоску по родине. Ни­ сколько. Но нигде в мире не смог бы он за короткий срок издать почти десяток своих (не устаю говорить — замечательных) книг и снять чуть ли не пять фильмов. Небольшой пример: мой гоно­ рар за исполнение главной роли раз в 20—30 меньше того, кото­ рый пришлось бы заплатить американскому артисту (не только там, но и здесь!). Так что есть смысл не только по причине нос­ тальгии задержаться в России.

Можно ли Севеле что-нибудь поставить в упрек? Упаси Господь! На фоне грызущихся болтунов, не знающих, как рас­ порядиться появившейся свободой, употребляющих ее на то, чтобы снова загнать ее в конуру, он — трудолюбивый масте­ ровой, создающий ценности: отличные книги и фильмы — примеры человеколюбия во имя решения общечеловеческих проблем. О нем кто-то сказал: «Он не просто большой еврей­ ский писатель, он больше — он просто Большой писатель».

Поэтому очень неожиданны слова Севелы из книги «Остано­ вите самолет — я слезу»: «Евреи, рассеянные по всему миру, по всем странам, — это отличное удобрение, помогающее про­ цветанию этих стран. Евреи же, собранные вместе, превраща­ ются в обычное говно».

29 марта 1992 г. Ялта. Гостиница «Крым».

Вся наша молодежь на втором этаже. Я — 70-летний — на третьем. Лифта нет. Балкон на три номера — один! Кради кто и что хочешь! Туалет в коридоре. Воды теплой нет. Туалетная бу­ мага, сказали, «только для иностранцев». Телевизор не работа­ ет. Очевидно для директоров (и гостиницы и нашей киногруп­ пы) «забота о человеке» — главный лозунг...

30 марта 1992 г. Наш директор-человеколюб поднял всех в утра, «выволок» всю киногруппу на улицу. Разбили «табор» на причале. Ждем теплоход «Астра»...

20.00. В глазах уже темно от усталости.

Минутный диалог с таможенником.

— О! Кого я вижу! Здравствуйте! Неужели насовсем?

— Не-е-е-т. «Насовсем» я не способен. Я с киноэкспеди­ цией — Стамбул, Пирей, Хайфа и обратно — «до дому, до хаты».

Один из пассажиров настолько заждался посадки на тепло­ ход, что постепенно превратился в весьма опьяневшего (правда, интеллигентного вида) мужчину. Покачиваясь, держась руками за какой-нибудь предмет или за человека, он передвигался со скоростью два сантиметра в час. Как только в поле его расфоку­ сированного зрения попадал артист Семен Фарада, оживлялся, отрывал одну руку от предмета, за который в тот момент дер­ жался, показывал на него пальцем и, с трудом выговаривая буквы, произносил: «Се-е-е-ме-но-о-ов!» Не получая ответного импульса от Фарады, он каждый раз безнадежно отмахивался от него и с досадой кряхтел:

«Э-э-э-э-эх-х-х-х-э-э-э! Семенов! — э-э-э-э-э-эх-х-х-х-хэ-э-э-э!» Диалог с симпатичным розовощеким 30-летним человеком с открытым, добрым лицом.

— Здравствуйте! Узнал вас! Отдыхать?

— Здравствуйте. Работать. Съемки.

— Как вам Ялта?

— Ужасное впечатление производит на меня любимая Ялта.

Я бывал здесь еще пацаном с родителями, потом с киноэкспеди­ циями, с концертами. Посмотрите на морской вокзал — грязь, запущение... А был — красавец! Уютненький.

— Да, да, да... Ужасно. Туалет закрыт — дверь заколочена гвоздями. (Улыбается.) — Ведь Ялта! Черт побери! Лучшего курорта нет! Весь мир знает, что такое Ялта! Чехов!

— Да, да, да. (Опять улыбаясь.) Ну, а пароход наш? «Астра» наша! Где она, где этот «милый цветочек»? Что же это такое?

Люди платят огромные деньги, огромные! И... пожалуйста. Уже на семь часов опаздывает. И никакой ответственности, ни тебе «извините», ни тебе «неустойки»! (По-доброму смеется.) Вот такая страна — без «неустойки»!

— Обидно. Коммунистический диктат перешагнули. Иници­ ативе людской дорога открыта. Свобода? А вот энтузиазма не видно. Улучшений не видно...

— Перешагнули ли? (Улыбается.) — А как вы считаете? Демократы, слава богу, победили...

— Победили ли? (Улыбается.) — К черту политику! Эх, отсняться бы поскорее, да домой...

«Не нужен мне берег турецкий и греческий и Африка мне не нужна... тоже».

— Вернемся ли? (Улыбается.) — Не пугайте! Что нам может помешать?

— Ну мало ли что может случиться! Перево... Револю...

Пут... Понимаете? (Хохочет.). — Типун вам на язык! Не дай Бог! Не пугайте. (На каком-то судне зазвучала веселенькая мелодия. Она придала мне сил.) Скорее бы в каюту забраться. Отдохнуть. Ноги гудят, спать хо­ чется. С утра здесь...

— Отдохнуть хотите? (Улыбается.) Не получится. (Хохочет.) Только отчалим — начнется учебная команда «Тревога!». Для экипажа, конечно. Но вас все равно разбудят. Жилет спасатель­ ный заставят надеть. Потом возможен шторм, качка... Гулянка в баре начнется по поводу отплытия. Ор, крики, шум, гам, музыка до утра... Не заснете.

— Мдаа! Большой вы оптимист!

— Вы угадали — оптимист! Хотя бы потому, что не подда­ юсь самообману! Не люблю себе врать! (Хохочет.) Мне почудилось, будто ему далеко вторило эхо — не то с гор, не то со стороны моря. Мурашки пошли по спине...

Устроившись в каюте, долго не мог заснуть — вспоминал диалог с улыбавшимся пассажиром-«мефистофелем». Сложно ли ему, легко ли жить? Быть может, смысл «черного оптимиз­ ма» — в подспудном ожидании неожиданной и желанной радос­ ти от чего-либо светлого, обязательно прорвущегося сквозь пе­ лену отрицания всего и вся? Если так — он игрок, артист! Силь­ ная краска: постоянно вещать что-либо отрицательное, страш­ ное, злое — с улыбкой. С очаровательной улыбкой или хохоча!

Чтобы «не сглазить» ожидаемого светлого, радостного?

«Астра» — судно югославской постройки, повидавшее виды, свой срок (30 лет) отработавшее. Но подлатанная, подкра­ шенная, она продолжает трудиться и зарабатывать деньги. И не­ малые! — для приватизировавшей его компании дельцов. Из-за нерасторопности нашего директора, постоянно объясняющего­ ся мне в уважении и любви, только я — самый пожилой из всей группы — просидел три часа на нижней палубе в ожидании каюты. Ходили мимо люди, очень разные — дамы, жаждущие знакомств, деловые мужчины, влюбленные, под хмельком...

Среди них увидел того, который звал Фараду «Эх, Семенов!» — его почти внесли в каюту. Мой «Мефистофель» не появлялся.

Многие меня узнавали, некоторые просили автограф, все выра­ жали соболезнование по поводу моей неустроенности. Одна дама приглашала к себе в каюту. Не решился... Знойная уж очень. Подошла девица, представилась официанткой, спросила, не нужно ли чего-нибудь принести. Очень кстати! Но не бро­ сишь же чемодан и в ресторан его не понесешь. Принесла ужин...

На палубе, воспользовавшись вместо стола чемоданом, вкусно поел и даже пригубил «капитанские» 100 граммов, положенные за первым ужином. Разговорились.

— Я сама из Одессы. Ведь «Астра» приписана к одесскому порту. У меня вопрос есть, можно?

— Да, да, конечно.

— Неужели правда, что когда на сцене артисты поцелуются, у них любовь возникает?

— По ходу сценического действия и да и нет...

— А в жизни?

— Вряд ли. Или редко...

— Спасибо.

— За что?

— Не хотела мужа в драмкружок отпускать — там с одной девчонкой целоваться требуют. Боялась, ревновала. Теперь вот с вами поговорила, и с вами согласная — отпущу. Пусть идет, пусть целуется. Мне плевать! А на спектакль — хоть убей! — не пойду. Если хоть раз ночевать домой не придет — сама в драм­ кружок запишусь! Посмотрим, кто из нас артист получше! Спа­ сибо вам!

Наконец я один в каюте! И хотя она двухместная, но тесная, мрачноватая. И... благоухающая дорогими духами. Горничная объяснила: «До вас тут плавала парочка. Они уронили и разби­ ли флакон французских духов. Так что нюхайте на здоровьичко!

На весь круиз хватит. Стойкие духи. Я бы с удовольствием у себя дома такие разбила!» Окошка-иллюминатора нет. Только кондиционер. С характером: дарит или жару или холод. Сред­ няя температура не в его компетенции.

Сирена. Музыка! Отчалили! 12 ночи!

Спать, спать, спать...

Первая сцена, снимавшаяся рано утром на борту судна, насторожила, но и приятно обрадовала. Насторожила — «глу-.

биной философских мыслей», сравнимых лишь с шекспировски­ ми.

Я: Вот они, Дарданеллы!

Дочь (пороли): Папа, это Босфор.

Я: Это Дарданеллы...

Дочь: Это Босфор...

Я (нервно) : Это Дарданеллы, это Дарданеллы, это Дарданел­ лы, а потом Босфор...

Подходит Севела в роли капитана судна.

Капитан: Это Босфор, а потом будут Дарданеллы.

Я (обрадованно): Ну вот, слышишь. Я же тебе говорю, до­ ченька, — это Босфор, а потом будут Дарданеллы.

А обрадовала сцена тем, что Севела оказался очень хорошим правдиво-органичным, как мы говорим, — артистом.

Когда пассажиры узнают, что вот этот полненький, симпа­ тичный дядечка и есть сам Эфраим Севела — реакция одна и та же: «О-о-о-о-о-о!» Значит, знают, ценят, раз «о-о-о-о-о-о!».

Почти все пассажиры наблюдают за нашей работой. В паузах между съемками — подходят, задают вопросы.

Подошел мужчина средних лет.

— Прошу автограф.

— На паспорте нельзя. Нет, нет. И на денежной купюре нехо­ рошо... Ну, что вы, где это видано, чтобы артисты на грязных носовых платках оставляли свои автографы? Нет!.. На фотогра­ фии Сталина? Принципиально — нет-нет! На ладони? Вы что, смеетесь надо мной?

— Не ожидал... Обижаете.

Позже кто-то из нашей группы рассказал, как любитель автографов жаловался на меня: «Зажрался, забыл, что искусство принадлежит нам — народу, а не артистам да режиссерам!» 31 марта. Стамбул!

Такое впечатление, что мы вплыли прямо в город. От борта до административного корпуса порта метров 10—12. Теплоход наш потерял свой образ плавающего гиганта — он стал огром­ ной гостиницей, как бы въехавшей в улицу города. Между пра­ вым бортом и причалом зазора нет, воды не видно.

Перед самым входом в Босфор на якоре стоял наш грузовой пароходик, нагруженный донельзя — вот-вот утонет! — ящика­ ми. К нему, от него, вокруг него сновали турецкие суденышки, растаскивающие эту гору груза. Проходивший мимо меня по па­ лубе матрос прошептал на ухо: «Мафия, наши контрабандис­ ты». В том, что это так, убедился в первые же минуты пребыва­ ния на турецкой земле.

Сходишь с трапа, и буквально в пяти метрах — вход в мор­ ской вокзал. Еще 10—15 метров — и ты в шуршащем человечес­ ком «муравейнике»! Но что за черт? Галлюцинации? Розыгрыш?

Куда ни глянь — все наше, советское. Наваждение! Ты дома?

Здесь просто изобилие «нашенского»! Всего того, что чуть ли не с миноискателями, рыская по городу и селу, совлюд пытается хотя бы увидеть, чтобы не забыть! (Не забывайте, это была весна 1992 года.) Трудно перечислить товары нашего изготовления, которых здесь не встретишь. Мало того, с гордостью видишь такие, о ко­ торых знаешь только понаслышке. Вся эта разноликая масса «гордости» смотрит на вас с мольбой — вернуть ее «из турецко­ го плена» домой. Но пароходики и огромный, хорошо органи­ зованный трудовой коллектив «туда-сюда» предпочитают убла­ жать кого угодно, только не своих... Интернационалисты! Хрис­ тиане!

На самом же деле, все, что ласкает здесь твой взор, не отдано кем-то кому-то, а просто у тебя уворовано. Нас наши же грабят.

А мы всему миру «дай-дай», «помоги» для того, чтобы, получив, снова разворовывать... Утюги, канистры, аспирин, печень трес­ ки, велосипеды, завал красной и черной икры, полное собрание сочинений Сталина — это все же детские игры в «бизнес» на фоне деятельности группы «круизистов», как оказалось, под ко­ мандованием моего собеседника-«мефистофеля»!!

О программе масштабной деятельности этой группы, зани­ мающейся куплей-продажей, перекуплей-перепродажей бывших в употреблении автопокрышек, подержанных автомашин, мне поведал один из членов экипажа.

Есть и другие специализированные группировки: «шоко­ ладники», «обувщики», «ковровцы», «специалисты» по пар­ фюмерии, часам, женскому белью, спортивной одежде. Все то­ вары вывозятся в Союз огромными партиями (это помимо официального государственного товарооборота) и из Турции и из Израиля. Что самое «смешное», до слез, — количество и качество этих товаров у «них» почему-то не уменьшается, а, наоборот, с увеличением спроса — растет. «Уморительно», до слез!

Жанровая картинка: следом за нами, в хвост, пришвартовал­ ся теплоход «Лев Толстой». Прекрасное, мощное, молодое — не чета нашей «Астре» — быстроходное судно, названное всемир­ но уважаемым именем гения, чьи труды воспринимаются всем читающим миром как художественные и духовные вершины на­ шего народа. (Столь высокий стиль необходим для контраста с нижеописываемым). И вот вижу — и не только я, но и турецкие таможенники, полицейские, матросы, грузчики, шоферы, — как наша «родная» пассажирка, тяжело дышащая, толкает перед собой одной рукой тележку на колесиках, нагруженную несколь­ кими в «трубовалики» свернутыми коврами (дешевые, из синте­ тики);

такие же, два или три, обвили ее нежную шею и свисают чуть ли не до пола, словно красивый турецкий халат;

в другой руке — еще ковер. Беленькое (когда-то) личико с глазами, выра­ жающими азарт и счастье от предчувствия выгодной продажи своей ноши (а следовательно, улучшения своего существования до следующего круиза), смотрится, как будто она вышла из па­ рилки.

Ну что делать? Ругать ее, смеяться или осуждать?

Не знаю... Если бы меня попросили сделать так, чтобы никто на свете не смог больше увидеть подобную унизитель­ ную картинку, я бы резко увеличил производство разных ков­ ров и продавал бы их по доступной цене. Если бы «мы» сами не смогли этого сделать — отдал бы производство в руки ино­ странцев.

Утопий! Непрофессиональные рассуждения! Ну почему же?

Ведь когда необходимо было что-то решить, страна наша дела­ ла именно так, как я предлагаю, — обращалась к «варягам».

А эпоха Петра и Екатерины Великой? А индустриализация стра­ ны в сталинские времена? А Отечественная война? Я ведь участ­ ник ее, этой какофонии патриотизма и идиотизма. Артиллерия, начиная с 76-миллиметрового калибра, была почти вся на аме­ риканской тяге: автотягачи «Додж», «Студебеккер», трактор «Каттер Пиллер»;

обмундирование из английской шерсти, аме­ риканская тушенка...

Стамбульский рыбный базар! Это фейерверк искрящейся под солнцем чешуи! Вот где материализация строчки «шаланды, полные кефали» и еще такого количества разных рыб, что опи­ сывать это бесполезно!

В детстве я видел знаменитый одесский базар Привоз. Мне казалось, что ничего экзотичнее, красочнее и разнообразнее, чем его рыбные ряды, быть на всем белом свете не может! И вот Стамбул «порушил» мои детские фантазии. Самое впечатляю­ щее: во всех больших лодках рыба обложена льдом и постоянно поливается водой. Ни мух, ни запаха! (В Одессе за три квартала до рынка ты уже чуешь рыбные ряды!) Лодки привязаны к кнех­ там на высоком берегу, вдоль которого — асфальтированная дорожка, ведущая к длинному ряду рыбных ресторанчиков. На берегу, над лодками, — покупатели... Торгуются громко, пере­ крикивая друг друга. Рыбаки продают улов поштучно или на вес, в целлофановых пакетиках и, ловко закрутив их в узел, бро­ сают наверх в руки покупателя, а те бросают в лодку деньги.

' Стараюсь увидеть как можно больше, ведь завтра съемки, а послезавтра в 9.00 мы уже отчаливаем.

1 апреля. Ждал или розыгрыша или подвоха какого-нибудь.

Не дождался... только бармен нашего дредноута обрадовал во­ просиком. Думал — первоапрельский розыгрыш, а оказалась «тяга к культуре».

— Наш телеграфист рассказывал (то ли на палубе болтали, то ли по морзянке поймал), что Геннадий Хазанов какое-то от­ ношение к Долорес Ибаррури имеет. Вроде бы он ей сын, а отец... какой-то Аркадий Хайт. Очень, говорят, творчески бога­ тый человек и любит вроде бы сына очень, богатством своим де­ лится с ним. Одним словом, отец хороший, толковый. Ничего не слыхали про эти разговоры?

— Нет, ничего такого в последнее время не слышал. Но обоих хорошо знаю и очень люблю. Если эти слухи имеют под собой какую-нибудь почву... если учесть возраст того и другого, думаю, что сыном Долорес скорее всего должен быть Хайт, а Хазанов — конечно же, ее внук...

— Конечно, конечно! Согласен. Все объясню телеграфисту, а то он извелся совсем. Бедняга, молодой еще, но очень любозна­ тельный! Многое знает, к культуре очень тянется, ну, а тут, ви­ дите, застопорилось дело. Все ему расскажу, вот обрадуется!

Спасибо вам. Не выпьете немного? Угощаю.

— Нет, нет. Спасибо. Пока еще не заслужил. Вот если еще что-нибудь застопорится, а я распутаю, ну тогда уж...

Весь день на палубе. Лишь после обеда довелось побывать в центре Стамбула, сняться на фоне знаменитой голубой мечети, очень красивой, очень большой и самой главной в стране. Сни­ мали в торговых рядах: сотни магазинчиков, магазинов, магази- нищ. Крик, ор, не очень чисто.

Съемка очередной сцены: я останавливаюсь посредине тро­ туара, рядом с собой ставлю сумку, достаю носовой платок, вы­ тираю вспотевший лоб, нагибаюсь за сумкой... Сумки нет! Вот и вся сценка. Сумку должен «украсть» наш артист. Репетировать не стали, лишь на тротуаре пометили мелом место моей останов­ ки и договорились, что только по команде Эфраима Севелы ар­ тист-похититель начнет приближаться ко мне и, оглядевшись по сторонам, цапнет мою сумку...

Звучат команды: «Все по местам! Приготовились к съемке!

Мотор!» Начали! Потихонечку иду, останавливаюсь, ставлю сумку на тротуар, вытираю пот, «жулик» делает свое дело — цап сумку! — и... Вдруг вопль, бросок местного дядечки в сторону «вора». Сумку у нашего артиста вырвали, ему заломили руки, ор превратился в дикий хор. Лишь невероятными усилиями двух переводчиц — нашей и турчанки — удалось «подавить восста­ ние» защитников правопорядка.

Все было чрезвычайно забавно, если бы не чувствительные тумаки, которыми был награжден наш артист...

Многие любопытные из числа наших пассажиров поехали с нами на съемку. Да и на город взглянуть. В паузе между съемками подошла ко мне ну очень серьезная дама лет пятиде­ сяти:

— Можно задать вам вопрос? Я из Анадыря. Смотрела вас в гоголевском «Ревизоре» по телевидению. Я в восторге... Я очень далека от театрального мира. Скажите, как это вы запоминаете такое — с ума сойти можно! — количество текста Городничего?

Долго, наверное, зубрили?

— Во многом помогает память, рефлекс. Когда точно знаешь свои поступки, чего хочешь добиться — как бы механически фиксируется необходимый для достижения цели текст твоего героя. Понимаете?

— Понимаю, понимаю! Рефлекс — механический! И он фик­ сирует! Понятно! А потом подсказывает!.. А он тяжелый, ну, этот аппарат? Тяжелый?

2 апреля 9.00 утра. Загудела-забасила наша «Астра», ото­ шла от причала Стамбула и направилась в греческий порт Пирей.

Вихрем закружились воспоминания, воспоминания...

Гастроли Малого театра в Афинах и Салониках в 1978 году. Бесшумные, огромные «фиаты» мчат нас из Афин в Салоники. Традиционная остановка около развалин старин­ ного греческого театра. Нам повезло — на сцене под от­ крытым небом играется древнегреческая пьеса. Не зная гречес­ кого языка, традиций старинного театра, особенностей актер­ ского мастерства, вы мало чего поймете, а уж рассказать смысл происходящего, конечно, не сможете, не говоря уже о жанре представления. Первое впечатление — пародия, капуст­ ник...

Через всю сцену — из глубины на первый план, где стоят ос­ тальные артисты, — важно идет артист в древних одеждах и гриме, с чуть приподнятой и протянутой вперед правой рукой и опущенной и оттянутой чуть назад от туловища — левой. Гром­ ко, нараспев говорит долгий текст. Дойдя до авансцены, повора­ чивается, меняет положение рук — теперь левая смотрит вверх, правая — назад вниз. И, не прекращая говорить, скрывается в глубине за кулисы...

— Что он сказал? — шепотом спрашиваю у переводчицы.

— Он сказал — «Пора ехать!».

— И все? — Я чуть было громко не засмеялся.

— Все.

— А почему же так долго? Многословно?

— Он к каждому обращался по имени, называя, кроме того, еще их должности и звания.

— Это комедия?

— Трагедия.

Весь плац для автобусов «обшит» ларьками, малюсенькими барами на два-три столика, ресторанчиками на пять-шесть.

Подходим к «заведению», торгующему вином. Показываю хо­ зяину один палец и на бутылку. Дает. Плачу. Открывает. По­ казываю шесть пальцев и на фужеры. Дает. Наливаю. Нас пя­ теро. Шестой фужер протягиваю хозяину. На его лице — неко­ торая растерянность. Чокаемся... Говорю: «Ваше здоровье, дядько!» «Дядько» заулыбался и выпил. Отходим к автобусу.

За спиной слышим: «Дядько!» Оборачиваемся. Продавец манит к себе. Возвращаемся. Грек открывает новую бутылку, ставит на поднос шесть чистых фужеров, наполняет их и гово­ рит: «Дядько!» Чокаемся. Жестами и поклонами показывает, что теперь он нам всем желает здоровья. Благодарим. Предла­ гаю деньги. Качает головой, дескать: «нет, что вы, я на этот раз угощаю». Благодарим, кто на русском, кто на немецком, кто на английском. Выпиваем. Я показываю пальцем на бу­ тылку. Еще! Плачу! Выпиваем. Грек разрумянился. Благода­ рит поклонами. На лице — восторг! Автобус сигналит, созы­ вая всех наших. Многие уже в салоне. Прощаемся, обнимаем­ ся, даже лобызаемся. Что поделаешь — собутыльники ведь!

Дружба навеки! Подходим к нашему «фиату», вот-вот войдем.

Вдруг снова слышим: «Дядько!» Надрывное, щемящее, тоскли­ вое — «Дядько-о-о-о!». Опять зовет к себе, опять угощает.

Мы — его, он — нас, мы — его, он — нас. И все повторяет:

«Дядько! Дядько!» Очень ему понравились и винная игра и это слово. «Фиат» сигналит, сигналит и наконец трогается... Фи­ нальная мизансцена: на дороге, окутанный выхлопным авто­ дымом, стоит удаляющийся от нас наш друг, держа в одной руке поднос с наполненными бокалами, и машет нам другой.

По артикуляции губ видим повторение одного и того же слова: «дядько», «дядько», «дядько»...

Переводчица-гречанка сказала, что мы — первые туристы, угостившие его, хозяина, его же вином. Первые за всю его жизнь.

Первое утро в Афинах.

7.30. Звонок...

— Алло?

— С добрым утром. Это Весник? С приездом! Это говорит дедушка твоего сына Жени...

— Братцы, дайте поспать. — Вешаю трубку.

7.33. Звонок... Снимаю трубку.

— Ну, что? Угомонитесь, черти! Неужели всю ночь... (Грешу на своих веселых коллег.) — Серьезно, это говорит дедушка твоего сына...

— Идите вы! — Вешаю трубку.

7.36. Звонок...

— «Дедушка», отстань! Ну кто это? Сергеев?

— Это дедушка...

— Мама родная! Кто это? Иванов?

— Дедушка...

Вешаю трубку.

7.40. 7.50. 8.00. Тишина. Засыпаю...

Стучат. Открываю глаза — на часах 9.30.

— Войдите!

Дверь открывается. На пороге... дедушка моего сына Же­ ни!

Теща была замужем за греком. Родила мою жену. С греком развелась. Жена родила мне сына Женю. Грек уехал на родину.

В каком городе жил грек-дедушка, я не знал. Дедушку в глаза не видел, только на фотографии. Но этого было достаточно, чтобы узнать в стоящем в дверях номера гостиницы дедушку моего сына Жени.

Судьба этого человека достойна внимания. Член Ком­ интерна в Греции. За это приговорен к двум месяцам тюрьмы.

Затем послан в Рай — в СССР. Там за невинный анекдот «награжден» «самым объективным, демократическим и гуман­ ным» судом к 10 годам заключения в лагере строгого режи­ ма. «Отдохнул» — и в Ташкент. Там женился. Стал папой.

Разошелся. «Поступил» в Компартию СССР. В числе мно­ гих греков был отправлен в Афины на подмогу тамошним еди­ номышленникам. Как раз во время наших гастролей в году происходили выборы мэра города. В числе нескольких кандидатов был выдвинут коммунист — композитор Теодора­ кис. Дедушка — активист избирательной компании. Не помог­ ли тысячи греков-коммунистов СССР: Теодоракис не про­ шел...

— Родина моя — Россия. Там мой дом! Когда встречаю на улице или в городском транспорте подгулявшего человека, всег­ да заговариваю с ним, надеясь на то, что он из СССР! И часто не ошибаюсь, — рассказал дедушка.

Мне послал его сам Бог! С ним я узнал больше всех наших и об Афинах, и об истории взаимоотношений наших стран и уви­ дел больше. Не говоря уже о том, что, делая редкие покупки ( не люблю «болтаться» по магазинам), после объяснения дедушки, что я советский артист, что работаю в Малом театре, который с большим успехом гастролирует в Афинах, платил чуть ли не полцены за покупку. Дело не в деньгах, а в уважении к предста­ вителю России! (И в деньгах тоже, чего там!) Наши «сверхбдительные» товарищи чуть ли не отворачива­ лись от бедного дедушки до тех пор, пока не узнали, что он со­ ветский коммунист, да еще и служащий «Интуриста», возит группы в Москву в качестве гида-переводчика. Перестали отво­ рачиваться. Но хотя на дворе был уже 1978 год, все же смотрели на него через «оптику» образца 1937 года.

Если новая кинокартина — это съемки на новую пленку, то воспоминания — это проявление старой.

Снимаем, снимаем свой «Ноев ковчег». То мне кажется, что роль получается, то — нет. То кажется, что Севела — гений, то — нет, то хороши актеры, то — не очень... Хандра. Заболел.

И смех и грех: укутают, вывезут на съемку, быстренько отсни­ мут и — в келью-каюту, где радуют, к счастью, до сих пор бла­ гоухающие духи. Навестит корабельный доктор, проверит, как дышат мои воспалившиеся легкие, уколет какими-то зверскими, «самыми американскими» антибиотиками, даст пилюль целую пригоршню и покинет меня, одинокого.

3 апреля. Пирей. Днем вышел на пристань, снялся в несколь­ ких эпизодах и — в каюту.

4 апреля. Афины. Утром меня, закутанного, привезли к Ак­ рополю, сняли несколько сцен и, закутанного, — в каюту.

В 13.00 отошли от Пирея.

До Хайфы — почти двое суток ходу. Интенсивное лече­ ние...

«Астра» басит трубой. Подходим к Хайфе. Здоровье мое чуть-чуть, но здоровеет. Общение с однокруизниками, бравый вид розовощекого корабельного доктора, чистый воздух и раз­ меренная морская качка — а ля гамак в саду — возвращают меня к благородной деятельности. Взбодренный, с новыми сила­ ми собираюсь на съемки... в Иерусалим.

Не доходя до таможни Хайфы, в сторонке, кто-то из наших пассажиров, переговариваясь с местным израильтянином на чистом русском языке, «переправляет» через разделяющий их забор электродрель, маленькую швейную машинку и еще что-то «закутанное», наверняка облагаемое пошлиной (иначе зачем же через забор?).

На контрольном пункте таможни и на всем пути следования по дорогам портового города много девушек в военной форме с автоматами за плечами. Два года тому назад подобный образ молодой женщины олицетворял для меня какую-то чистоту (и душевную, и физическую) и истинный патриотизм. Это были де­ вушки, не успевшие к 18 годам выйти замуж, что освобождает их от воинской повинности. И вот спустя два года этот образ поте­ рял черты привлекательности: среди девиц мы увидели полупья­ ных (от спиртного или наркотиков?), курящих, жующих надоев­ шую всем жвачку (что никак не красит женщин), вульгарно бра­ нившихся между собой...

Хорошее настроение поддерживал лишь шикарный автобус «мерседес», бесшумно летевший по прекрасной дороге и везший нас в сказочный Иерусалим. Первым делом — на съемочную площадку! А она — по сценарию — знаменитая смотровая пло­ щадка, с которой открывается весь город, с его синагогами, ме­ четями, памятниками старины, богатыми и бедными улочками...

С нее видны и дальние холмистые пригороды, словно сотканные из белого-белого камня.

Два года тому назад старые вежливые евреи и приличные молодые арабы продавали на смотровой площадке чудесную цветную фотопанораму города — рулон около метра в длину и сантиметров 20 в ширину. Фотопанорама — точная копия того, что видишь, стоя на смотровой площадке. Продавали также агатовые, бирюзовые бусы, апельсины и много всякой другой всячины. Теперь же, к величайшему моему разочарова­ нию, площадка превратилась в скопище орущих, нахальных хулиганов-арабов, пристающих к тебе, желая сбыть свой товар, нагло хватающих за, извините, «места» наших артис­ ток... Наши попытки оградить женщин от скотского обраще­ ния привели к тому, что один из этой беснующейся толпы по­ казал нож. Создавалось впечатление, что нас умышленно про­ воцировали на скандал.

Все-таки повезло... Проезжавший мимо на мотоциклах поли­ цейский патруль угомонил хулиганов и задержался на время проведения наших непродолжительных съемок.

«Замутившееся» настроение не очистила и знаменитая Стена плача, успокаивающая своей неподвижностью, таинственнос­ тью и величием. Стена — хранительница человеческих тайн и чаяний. С ней разговаривают один на один, каются в грехах, де­ лятся радостями и горестями, просят помощи. Для этого надо в каждую щелочку, выбоенку вложить записочку с изложением своей просьбы. Я оставил в стене клочок бумажки со словами:

«Прими нас всех, живущих на земле, и прости нам грехи наши, Господи!» А на словах попросил Господа поскорее вернуть мне здоровье.

На душе стало легче, даже радостно, как после удачного вы­ ступления или сделанного доброго дела. Но стоило чуть отойти от чуда-стены, как снова — неприятное удивление. На сей раз — от совершенно нелепого с точки зрения архитектуры, логики градостроительства, вкуса и такта (в отношении религии) 5-этажного здания: полицейская управа напротив святой Стены плача! Ну, ни в какие ворота! За спиной молящихся — полиция с автоматами, дубинками, джипами. Что это? Насмешка? Торже­ ство атеизма?

Два года тому назад я только вполголоса разговаривал, прохаживаясь по городу и рассматривая его. Мне казалось — над ним витает Святой дух! Ей-ей! Сейчас духа не учуял. Авто­ мобили сигналят вовсю, прохожие говорят громко, попадают­ ся пьяненькие и много «веселых дам» — говорят, все они «из России». Одним словом, городская тональность и атмосфера Иерусалима явно приближается к среднемировому уровню хамства. А жаль!

Конечно, поверхностные впечатления не могут быть основа­ нием для создания общего образа страны и ее дел. Я на это и не претендую. Это мои личные наблюдения. Поэтому хватит на эту тему! Тем более что «хамья» хватает во всех уголках земли.

Многие люди часто не понимают (да иногда и не хотят понять) «анатомию» своего родного города, что же тогда говорить о по­ знании чужих городов, в которых промелькнешь как метеор на небе...

8 апреля 1992 года. От Хайфы отходим в 12.00. Все! «До дому, до хаты» — без остановок. В Ялту приходим вечером 11 апреля.

9 апреля. По инициативе капитана нашей «Астры» был ор­ ганизован вечер под названием «Я люблю тебя, Одесса».

Судно — одесситка, экипаж — одесситы, пассажиры — за ред­ ким исключением — поклонники специфического, неповтори­ мого юмора Одессы. В кают-компании за столиками собра­ лись влюбленные в Одессу. Условия игры: каждому столику по очереди предоставляется слово. Далее — полная импровиза­ ция. Настоящее соревнование в наблюдательности. Тренинг памяти.

У нашего актерского столика, конечно же, было преимуще­ ство перед остальными: мы не просто рассказывали об Одессе и одесситах, мы играли интермедии — странички моей записной книжки, мы представляли из себя импровизированный плавучий театр миниатюр.

Итак, одесские интермедии.

1949 год. Театр имени Станиславского, где я тогда работал, приехал на гастроли в Одессу. Жить меня устроили на квартире.

Хозяйка — полная, громкая, но добродушная женщина, ее муж — невысокий, худенький человечек.

В спектакле «День чудесных обманов» я играл Дона Карло­ са. Роль маленькая: два или три выхода. В одном из них я выхо­ дил с дудочкой и пел два куплета. Хозяйка посмотрела спек­ такль.

— Женечка, скажите, сколько вы получаете денег?

Я, начинающий артист, деньги зарабатывал небольшие.

— Триста десять рублей. А что?

— Вы что там делаете? Держите палочку и куплетик поете?

— Почти так, — отвечаю, не понимая, к чему она клонит.

— А нельзя мне там устроиться на такую сумму? Я тоже могу это сделать.

Когда гастроли подошли к концу и я собрался уезжать, она мне сказала:

— Вы знаете, я так к вам привыкла, вы такой хороший мальчик. Но я вас должна предупредить, что у вас страшная болезнь.

— А что такое? — насторожился я.

— У вас рэдки пальцы.

— Боже мой, что это означает?

— У вас все деньги идут мимо! — Она растопырила веером пальцы и показала, как между пальцев уходят деньги.

Прощаясь с ее мужем, подарил ему свою выцветшую рыбац­ кую одежду:

— Я вижу, вы тоже рыбак, но у вас нет специального костю­ ма. Вот вам брючки, вы их переделаете на себя.

Хозяин всплеснул ручонками, растрогался:

— Ой, спасибо! Родной сын платка носового не подарил.

— Подождите, подождите, вот вам еще кепочка, рубашка.

— Спасибо, дорогой мой! Что вы делаете! У меня сердце ра­ зорвется от благодарности!

— Вот вам еще пиджачок, вот вам еще ботинки, носки.

— Спасибо, родной мой! — И заплакал.

— Ну вот и все.

Он моментально прекратил плакать:

— А галстук?

Канатный переулок, дом 5, где меня поселили на время га­ стролей. Окна выходят во двор.

В окне женщина:

— Вы слышите? Этот новый дворник не открыл моей дочке ворота! Было всего полпервого. Вы слышите? Он назвал ее про­ ституткой. Вы слышите? А если она таки да, что ж, ей ворота нельзя открыть? Я вас спрашиваю! Артисту Вескину он же от­ крывает и говорыт «здравствуйте»! Где же конституция?! Ми же все ровные!

Сильный дождь. Галантерейный магазин. У магазина гора пустых коробок, около них пожилой человек. Подходит прохо­ жий с зонтиком, он значительно старше первого.

— Что ты здесь делаешь?

— Стерегу товар!

— Вундеркинд! Иди домой! Пусть мокнет что-нибудь одно!

Трамвайная остановка около Одесской киностудии. Метрах в десяти от меня женщина. Подошла подвыпившая компания молодых людей, с гоготом и бранью... Неловко, стыдно перед женщиной, но сделай им замечание — полезут в драку или назло усилят ругань. Словом, вмешиваться бесполезно. Подошел трамвай, компания уехала. Подхожу к женщине.

— Вы меня извините, что я стоял, не вмешался... Понимаете, бесполезно! Стыдно за них... Может быть, вам стоило сделать им замечание? Вас, женщину, может, и послушались бы.

— А шо такого? Они же искренне!

Марк Наумович Бернес предлагает пройтись по знаменито­ му Привозу. (О! Это не базар, это особый мир звуков, цвета, за­ пахов.) Во всех киосках папиросы «Казбек», «Беломорканал», «Норд» (впоследствии «Север»).

Бернес мне:

— Подойди к любому ларьку и скажи, что сейчас началась борьба с низкопоклонством перед Западом. Посоветуй, чтобы избежать неприятностей, спрятать папиросы, названные ино­ странным словом. Скажи, что в Ленинграде на Невском про­ спекте за одну ночь сменили вывеску знаменитого кафе «Норд» на «Север»...

На следующий день папиросы «Норд» по всей Одессе прода­ вали из-под полы... втридорога!

Там же. Овощные ряды.

— Сколько стоит редиска? — спрашиваю я.

— 15 копеек пучок.

— Дайте три. Вот вам полтинник.

— Один, два, три. Кушайте на здоровье. У меня, извините, нет пятачка сдачи.

— Не надо, это пустяки.

— Люди! Смотрите! Наш человек! Шоб ты здоровенький! На тебе четвертый пучок! Шоб все скушал, смотри у меня!

Одесская гостиница «Красная». Приезжих артистов швейцар после концерта не пускает в ресторан.

— Закрыто, закрыто! Не надо, не надо давить на меня! Нехо­ рошее дело делаете! (Даю швейцару купюру.) О! Хорошее дело делаете! Проходите, проходите.

Там же. Диалог с дежурным администратором гостиницы.

— Можно паспорт?

— Чей?

— Мой!

— Зачэм?

— Мне нужно сходить на почту.

— На какую?

— На главную.

— Шо ви там будете делать?

— Мне нужно получить письмо.

— От кого?

— От мамы.

— Шо она пишет?

1950-е годы. Очередные гастроли в Одессе, но уже в составе Театра сатиры. Первый час ночи. Иду по Дерибасовской. По­ всюду реклама театра, фотографии артистов, сцен из спектаклей «Золотой теленок», «Клоп».

Ко мне подходит компания молодых людей, окружают.

Стало немного не по себе. Оказывается, узнали.

— Это вы будете в оперном театре Бендера играть? (Наши спектакли шли на сцене Одесского оперного театра.) — Я.

— Очень приятно, — вполне дружелюбно продолжают парни. — А вы будете на сцене говорыть, как мы в Одессе гово- рым, или с акцентом, как вы в Москве говорыте?

— Я буду говорить, как в Москве.

— Ну так шо это за Бендер? Барахло! Пошли, ребята.

На спектакле «Клоп» я сломал ногу. К счастью, это было уже почти в финале. Еле-еле произнес две последние реплики, и меня увезли в больницу. Осматривал главный хирург города.

— Шо у вас?

— Я ногу сломал.

— Где?

— В театре.

— Шо вы там делали?

— Я артист, играл Присыпкина в «Клопе» Маяковского.

— Где же вы сломали ее? На сцене?

— Нет, я бежал из зала на сцену, и вот на лесенке...

— Вы артист? — перебил хирург.

- Д а.

— Артисты на сцене играют, а не по залу бегают!

— Я должен был идти со сцены в зрительный зал, а затем бе­ жать из зала на сцену. И вот ногой попал...

— Зачем же вы бегали туда-сюда?

— Так было нужно по замыслу режиссера.

— Понима-аю! Вы что... его рабы?

Через неделю меня пристроили на излечение в дом отдыха, где я пробыл почти месяц. И каждое утро в течение всех этих дней мне приносили плетеную корзиночку, в которой лежали две бутылки пива и шесть раков, иногда еще теплых. Кто проявляет обо мне такую заботу, не мог выяснить, пока не встал на ноги и не доковылял до сторожа у ворот. Тот долго не хотел мне ничего говорить, но в конце концов при­ знался:

— Пойми меня правильно, я не могу назвать их фамилии, но скажу, кто они. Они воры и биндюжники с одесского рынка.

— Как? За что?

— За то, шо вы сыграли Остапа Бендера. Нашего Остапа.

Около рынка меня останавливает человек, похожий на груз­ чика.

— Слушай, это ты Бендера играл в оперном театре?

— Я.

— Стой, падла, на месте! Ни шагу!

Ничего не понимаю, испуганный стою. Человек куда-то убе­ гает, через минуту возвращается и вручает мне грязного карточ­ ного валета.

— На тебе талисман. Шоб ты бил счастливым на всю жизень.

Карта у меня. Боюсь выкинуть.

Играем спектакль «Золотой теленок». Нас поразила стран­ ная реакция зрительного зала: особым успехом пользовались тексты, которые обычно принимались хоть и с пониманием ост­ роты, но без того восторга, который был в этот вечер. К приме­ ру, Бендер, которого я играл, говорил Балаганову:

— Шура, у меня за последнее время возникли серьезные раз­ ногласия с Советской властью: она хочет строить социализм, а я не хочу.

В зале — дружный хохот, аплодисменты. Дальше — боль­ ше! Обращаюсь к Корейко, которого играл Анатолий Папа­ нов:

— Вам снятся страшные сны, но вы же знаете причину этих снов! А причина кроется в самом существовании Советской власти. Сейчас я ее ликвидировать не могу, у меня нет времени, пойдемте в вагон-ресторан.

Буря восторгов, шквал аплодисментов.

После спектакля местный полковник милиции объяснил.

Оказывается, на этот спектакль все билеты скупили воры, спеку­ лянты и прочая криминальная публика: посмотреть на «родно­ го» Остапа.

После спектакля ночью мы, несколько артистов театра, ре­ шили выкупаться в море. У нас был пропуск на какой-то ведом­ ственный пляж. Дежурный сразу понял, с кем имеет дело, и про­ пустил, несмотря на позднее время. Искупались, освежились, до­ вольные, благодарим дежурного. Разговорились.

— Какой ты, отец, счастливый человек! Живешь в таком пре­ красном городе, море — каждый день! А мы, москвичи, дохнем от нашего ужасного воздуха: пыль, чад.

— О-о, — нерадостно машет рукой дежурный. — Вы же не знаете, шо такое била Одесса до войны. Это бил не город, это била симфония. Ансамбель! Ме-ло-дия! А шо сейчас осталось?

Одна интонация!

В очередной раз приехал в Одессу. Схожу с поезда, беру такси, еду в гостиницу. Город изменился, не похорошел. Обра­ щаюсь к водителю:

— Как же вы запустили город! Одесситы... Никакой гордос­ ти нет. Вон забор развалился, дома некрашеные, грязные, доро­ ги плохие. Прямо стыдно за вас!

Шофер резко разворачивает машину, возвращается к вокза­ лу и бросает в раздражении:

— Билеты на Москву круглосуточно!

Одесская гостиница «Центральная». Стучат. Вошла горнич­ ная:

— В вашем номере была мраморная пепельница! Где она?

Я сижу за письменным столом:

— У меня в номере не было мраморной пепельницы. Была металлическая. Была и есть. Вот она.

— Не надо из меня делать недоразвитую. В вашем номере была мраморная пепельница. Где она?

— Сколько она стоит?

— Четыре рубля пятьдесят две копейки.

— Вот вам пять рублей. Возьмите и оставьте меня в покое.

Мне надо работать. Времени в обрез.

Горничная прячет деньги почему-то в бюстгальтер. Выходя из номера, сама себе прошептала:

— А шо ви думаете, может быть, ее и не было?

Зубной врач, женщина — рассуждает, не прекращая сверлить мне зуб:

— Ви не в курсе? Говорят, Ротару сильно болела, пропустила много заработков, так теперь за нее налоги платит Пугачева?

Неужели Аллочка такая добрая? Мне бы такую подругу!

* * * Наши коллеги по плаванию — круизмены и круиздамы — присудили нашему столику победный приз — фигурку Швейка.

Уговорили до прибытия в Ялту провести мой творческий соль­ ный вечер. Конечно, согласился.

10 апреля. Три звонка. Шумная компания «круизентов» за­ нимает места в большом музыкальном салоне. Мест, конечно же, не хватило. Радиослужба наладила трансляцию вечера по ка­ ютам, так что обиженных не было.

Я начал свое выступление словами Сенеки: «Жизнь как пьеса в театре: важно не то, сколько она длится, а насколько хорошо сыграна». Сказал, что каждому Богом и судьбой уготована оп­ ределенная роль в многосерийном, вернее, в многоактовом спек­ такле — «жизнь».

Артисты отличаются от всех других человеков в основном тем, что хотят сыграть в нем не только самого себя, но поболь­ ше ролей и других людей, побывать в их душе и теле, пережить их надежды и разочарования, успехи и печали. И чем разнооб­ разнее эти создания артиста, чем богаче палитра образов, чем смелее оперирует он средствами высшего назначения артисти­ ческой профессии — средствами перевоплощения (и психологи­ ческого, и физического) — тем выше его класс, тем ближе он к качеству идеального артиста — того, который ни разу не повто­ рится в своих созданиях. Не повторяться! Это возможно лишь при наличии повышенной наблюдательности.

Например, у каждого читавшего Чехова — свое о нем впе­ чатление. Но стоит посетить его ялтинский домик, заглянуть в неуютную спальню (жена, Ольга Леонардовна Книппер, была преимущественно женой «гастрольной», появлялась здесь наез­ дами), ощутить одиночество гениального, тяжело больного, «смешного» писателя, прочесть посвященные ему строчки из горьковского рассказа-очерка «Люди наедине с собой» ( о том, как Антон Павлович, сидя на скамеечке в своем чудесном сади­ ке-дворике, долго пытался поймать шляпой солнечный зайчик, падавший ему на ногу сквозь листву большого куста, прозван­ ного «тещиным языком», — листочки были с шипами — и на­ деть этот зайчик на голову вместе со шляпой), — и прежние впе­ чатления о Чехове-авторе меняются: начинаешь ощущать пе­ чаль или даже трагедию в его судьбе. Парадоксальность поверх­ ностных и углубленных впечатлений создают более выпуклый образ — человека.

Или еще примеры:

Гитлер играл на скрипке, Чаплин был прекрасным боксером, а великий Чайковский — гомосексуалистом.

Такого рода парадоксы плюс детали грима, жесты, поход­ ка, манеры, темпы речи (при, конечно же, психологическом анализе и мотивировке поступков и устремлений действующе­ го лица) помогают не повторяться при поисках решений новых ролей.

Прежде чем перейти к своим маленьким рассказам-наблю­ дениям, я сказал собравшимся в кают-компании нашей «Астры» (и тем, кто слушал наш вечер по корабельной транс­ ляции):

— Перед вами предстанут сегодня те, кто дает нам, акте­ рам, материал для создания разных человеческих характеров в ролях, нами исполняемых. Роли — это не мы, это — другие люди! Неинтересных человеков нет на земле. Если говорят:

«Это неинтересный человек», не верьте, так как «неинтерес­ ный» именно этим и интересен. Он может стать основанием очень яркого актерского решения образа — «неинтересного человека». В каждом пусть даже пустячке людского поведения, подсмотренном опытным, профессиональным оком, присутст­ вует тот таинственный художнический материал, который порой помогает артисту создать даже шедевр. Так чаще всего и бывает — пустячок: жест, интонация, мимика, движение, большой нос, маленькие уши, косинка, грубость, непосредст­ венность, вспыльчивость, флегматичность...— и вдруг роль вырастает в сложный человеческий характер! «В сочетании низменного и возвышенного рождаются истинные произведе­ ния искусства. Шедевры рождаются из кучи дерьма!» Не помню, кому принадлежат эти слова, но моя артистическая практика убедила меня в этом.

* * * На концертах я часто рассказывал несколько историй из чу­ десной книжки «Габровские уловки». В одной из новелл есть такой текст:

— Ты чего, сосед? Ты чего мерзнешь?

— Да вот, бутылку водки уронил. Разбилась. Жду, когда подмерзнет. Может, соберу по кускам.

На этом тексте я показывал, как и куда упала бутылка, после чего продолжал новеллу. И вдруг вижу, как вдоль стены к сцене в легоньком полушубочке, со старенькой шапкой-ушанкой в руках ко мне продвигается какой-то дядя. Чего ему надо? Не знаю. А он все приближается. В финале новеллы я кричу за ку­ лисы:

— Жена! Если почувствуешь, что конец приходит, погаси лампу, чтоб керосин не горел! — И убегаю со сцены.

Тут же на мое место выскочил этот дядечка и смотрит точно туда, где должна находиться, по его разумению, разби­ тая бутылка с водкой, о которой я говорил. Обескураженный, посмотрев мне вслед, он поднял вверх руку и как какой-нибудь трибун, озабоченный глобальными проблемами мира, закри­ чал на весь зал:

— Вр-р-ре-от! Вр-р-ре-от! — И показал публике, что никакой тут бутылки нет.

* * * Мое выступление в доме отдыха. Концерт только начался, не прошло и пяти минут, как в зале встает человек и тихонечко, стараясь никого не беспокоить, пробирается к выходу. Я пре­ кращаю выступление и прямо со сцены обращаюсь к нему:

— Чем же я вас так расстроил? Мы еще не успели толком с вами познакомиться, а вы уже покидаете меня. Объясните!

Человек поворачивается ко мне. Вижу доброе лицо, смущен­ ную улыбку. Оказалось — украинец.

— Та не-a. Я нияких претензий к вам не маю. Мэнэ бабы вы- бманулы.

— А что такое?

— Да воны мне казалы, шо вы художественный свист! А вы, оказывается, не художественный свист. Извините.

Но все-таки я его уговорил остаться. Он остался. И потом, кажется, хлопал активнее всех!

* * * На моем концерте в Новосибирске в зале раздались какие-то выкрики. Словом, мне нахамили. Я остановил выступление:

— Как вам не стыдно? Я ведь у вас в гостях. Вот были бы вы у меня в гостях, я бы предложил вам чаю, уложил бы на раскла­ душке спать, показал бы Москву, а вы?

Голоса стихли, я закончил первое отделение. В антракте ко мне за кулисы пришел капитан милиции. Да, я еще на те выкри­ ки сказал, что так ведут себя только невоспитанные люди, что тот, кто кричал, — некультурный человек...

Милиционер мне говорит:

— Знаете, вы зря разговаривали с теми людьми. Надо было не обращать внимания. Это шпана наша местная. Они могут Бог знает что сделать после.

Я с капитаном не согласился:

— Если бы я был виноват, они могли что-то сделать со мной.

Но когда человек совершает неправильный поступок и сам это понимает, даже в блатном мире, он не будет мстить. Во время войны я командовал «беломорканальниками», бывшими уго­ ловниками: совесть и у них срабатывала. Они не будут мстить за то, что неправильно себя повели. Уверяю вас.

— Смотрите. Но я вам все-таки оставлю дежурного на мото­ цикле. На всякий случай.

Второе отделение концерта прошло нормально. Все закончи­ лось. Выхожу на улицу и вижу метрах в пятидесяти от служебно­ го входа стоит компания — человек около десяти. Почему-то сразу догадался, что это те люди. Иду прямо к ним.

— Ну что, не стыдно вам так принимать гостя?

От компании отделяется здоровенный «лбина», наверное, их предводитель, останавливается передо мной:

— Прости, отец. Немножко выпили, извини. Не обижайся.

Ты когда уезжаешь?

— Через четыре дня.

— Ну, где ты живешь, мы знаем.

— А зачем вам?

— Да, неважно... Не обижайся. Извини.

В день отъезда они пришли ко мне в номер прощаться и при­ несли пятнадцать бутылок портвейна.

Среди провожавших на вокзале был тот самый капитан ми­ лиции и, узнав о трогательных проводах, смеясь сказал:

— Вы за один свой приезд провели большую воспитатель­ ную работу. Я здесь шестой год, но чтобы меня шпана угостила, о таком и мечтать не мог. Вы прямо — Макаренко!

* * * Гастроли в Запорожье. Со мной делится впечатлениями от просмотренных спектаклей мой новый знакомый, компаньон по рыбалке.

— Скажи, пожалуйста, кто написал «На всякого мудреца до­ вольно простоты»? Я вчера смотрел.

— Островский, — отвечаю.

— Это какой Островский? Тот или наш?

— Тот.

— A-а... Знаешь, слабо написано.

— А почему?

— Ну шо там происходит? Давай так, честно говорить. Глу­ мов ведет днёвник. Долго ведет. Наконец этот дневник у него сперли и разоблачили его. Так?

— Так.

— Так вот я тебе честно скажу, Евгений. Только тебе. Слу­ шай меня. Если бы не сперли у него дневник, не играть бы вам этот спектакль у нас в городе! Или вот смотрел «Клопа» Мая­ ковского. Все просмотрел! Четыре часа идет спектакль! Но клопа же нет! Правда, я сидел в двадцатом ряду, может, поэтому не увидел его. Но ведь никто не видел. Где же клоп? Не надо, не надо обманывать, Евгений.

Помолчал немного и добавил:

— Ну зачем так обманывать нас, провинциалов? Нехорошо, Евгений! Нехорошо! Так и скажи там в столице — нехорошо!

11 — 1522 * * * Брежневские времена. Иркутск. На концерте читаю главу из «Голубой книги» Зощенко. Писатель этот по-прежнему совреме­ нен, глубок, не всем это по нраву. В антракте ко мне за кулисы приходит седой, солидный человек, явно важный начальник.

В довольно суровом тоне, грубовато обращается ко мне:

— Кто вам разрешил читать такие тексты?

— Какие?

— Вы, понимаете ли, сравниваете там, сатиру наводите, по­ нимаете ли. Кто вам разрешил?

Я читал только вещи, прошедшие цензуру. Понимаю, что диалог этот выиграю.

— Как кто разрешил? У меня это в программе. Выстроена программа. А кто разрешил — я не знаю.

— Нет, я вас спрашиваю! Вы же должны знать, кто вас посы­ лает, кто разрешает, — не унимается начальник. — Кто-то ж от­ вечает, понимаете ли, за то, что вы делаете на сцене! Кто вам разрешил?

И тут я пошел ва-банк. Брежнева я никогда в глаза не видел — только на экране. Не знал, где он живет, где его дача, но...

— Единственное, что я могу вам сказать...

— Говорите, говорите!

—...могу сказать, что за четыре дня до приезда к вам в Ир­ кутск я был на даче у Леонида Ильича, читал эти же тексты. Он так хохотал!

Актер не преобразился бы так мгновенно, как мой собесед­ ник. Засмеялся, оживился и ласково сказал:

— Ну во-от! Видите! Ну сразу бы так и сказали! Дорогой вы мо-ой! Всего вам хорошего! Успехов вам творчески-их!

Похлопал по плечу и ушел, улыбающийся, умиленный.

* * * 1974 год. День милиции. Праздничный концерт в Колонном зале Дома Союзов. Идет трансляция по телевидению.

В зрительном зале работники МВД. В первом ряду — самые- самые что ни на есть руководящие генералы, полковники. Чины!

Кругом — нервная вибрация.

Объявляют меня. Читаю композицию из книги «Габровские уловки». Смеются, хлопают, не отпускают. Предлагаю зрителям монолог Городничего из гоголевского «Ревизора». Предложе­ ние встречается аплодисментами. Ну как же иначе! Городничий и милиция — что-то родственное! Читаю. Бурные аплодисмен­ ты. Еле-еле отпускают. Довольны — ублажил.

Через два дня по телевидению— повтор этого концерта в запи­ си. Монолог Городничего ( и я с ним) вырезан! Нэма монолога!

Звоню в редакцию:

— В чем дело?

— Ой, — отвечают, — у нас неприятности: сняты с работы редактор и режиссер съемки этого злополучного концерта. По вашей вине!

— Боже! Что я-то сделал нехорошего?

— Не надо было читать монолог Городничего! Вы всех под­ вели!

— Так ведь Гоголь же!

— Во-первых, редактор не согласовал с вами текст, который вы будете читать на бис. И во-вторых, режиссер на тексте Го­ родничего «Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего...» — без злого умысла приказал телеопе­ ратору дать панораму лиц, сидевших в первом ряду!

P.S. Лишь 12 лет спустя я снова был приглашен в концерт, посвященный Дню милиции, с просьбой не читать ничего из «Ревизора».

...А некоторые считают, что классика устаревает! Ха-ха!

* * * Москва. Конечная остановка троллейбуса в Химках. Это было во времена, когда в вагонах были кондукторы. Пассажиры волнуются. Молодая кондукторша сидит метрах в 30 на пеньке и читает книжку. Наконец захлопывает ее, входит в троллейбус.

Все накидываются на нее: «Безобразие! Мы опаздываем, а вы хоть бы что! Почитываете!» Кондукторша оглядела всех глаза­ ми, полными слез: «Простите меня. Я только что «Анну Карени­ ну» закончила читать».

* * * Дом отдыха под Ленинградом. Две команды из отдыхающих играют в волейбол. На месте судьи — очаровательная моло­ денькая девушка: длинные косы, спортивный костюм на изящ­ ной фигурке, как влитой, на груди — свисток. Не судья — оча­ рование. Вокруг — зрители-зеваки. Я тоже пришел посмотреть на игру и оказался рядом с мужчиной довольно свирепой наруж­ ности: огромный сизый нос, густые, лохматые брови, свесив­ шиеся над глазами, как плакучие ивы. Глаз не видно. Будучи не согласен с очередным решением девушки-судьи, этот звериного вида человек вдруг проревел хриплым, противным голосом за­ тасканную фразу: «Судью на мы-ло!» Ему показалось этого мало, и он повернулся, желая что-то добавить, но вдруг увидел, что представляет из себя судья. Опомнился, страшно смутился, поднял свои бровищи, из-под которых показались голубые, доб­ рые глаза. И, покраснев, стеснительно добавил:

— На туалетное.

И уж вконец стушевавшись:

— Земляничное...

* * * Пригласили выступить в концерте в Доме литераторов на улице Герцена.

При входе новенькая дежурная:

— Здравствуйте, ваш пропуск!

— У меня его нет. Я на концерт...

— Без пропуска нельзя.

Подбегает женщина-администратор.

— Милочка, ты с ума сошла! Какой пропуск? Ты что, не ви­ дишь, кого ты не пускаешь? — И мне: — Ради Бога, не серди­ тесь. Она новенькая. Вы на концерт? Я вас провожу. Вы любите вареных раков?

— О, обожаю!

— В ресторане есть свеженькие, только-только сварили. Вы выступайте спокойно. Я возьму вам раков и буду ждать вас при выходе.

Дал денег, выступил, возвращаюсь к выходу.

Администратор — сама любезность.

— Вот вам два пакета. Отборных. Самых больших. Кушайте на здоровье и не обижайтесь на нас. Вы наш любимец, мы восхищаем­ ся вашим талантом, дорогой наш товарищ Рязанов! Заходите!

Раков я не вернул.

* * * Слесарь из нашего домоуправления всегда занимал у моей матери деньги на водку. И аккуратно возвращал в срок.

Как-то я спросил:

— Послушайте, неужели у вас нет силы воли? Неужели вы не можете бросить пить?

— А ты знаешь, что такое сила воли? Я тебе скажу, что такое сила воли. Вот вызывают меня на собрание, на местком и гово­ рят: «Брось пить». И я даю клятву не пить. А пью! Вот это сила воли! Я — как руководители наши: обещают одно, а делают по- своему! Сильные люди!

* * * Часто, чтобы увидеть профиль эпохи (и Родины тоже), надо отойти в сторону.

С.Е.Лец 11 апреля 1992 года. Вечер.

Свистать всех на палубу! Виден берег! Это Ялта! О! Это какая-то не передаваемая, не поддающаяся описанию сложно­ чувственная, гипнотическая вибрация всего что в тебе есть: ра­ дости, предчувствия, чуть-чуть страха и надежды...

Ты всматриваешься в родной берег, ты сосредоточен только на желании скорее сойти на землю и...

Но что такое? Не спектаклем ли встречают нас родные бере­ га? Неужели не только «МЫ» в этой книге фантазируем в «нашем» театре на небесах и в других любых местах? Неужели не только «наш» в этой книге театр умеет мгновенно перено­ ситься в прошлое и столь же быстро — в выдумываемое буду­ щее? Кажется, «нам» подражают... Точно... Родной берег пре­ вращается в вопросительный знак! Он растет, растет... Прибли­ жается... Швартуемся к вопросительному, огромному, на сто лет растянутому в будущее вопросительному знаку. Вокруг огром­ ного знака — тысячи маленьких. Они очень разные по разме­ рам, а летают точкой вперед — вот так Создается впечат­ ление, что загогулина как бы гонится за точкой — целью. И зря!

Потому что догнать ее ну никак нельзя! А если (предположим) цель-точка резко остановится, то все равно ей — погибнуть, так как загогулина ее сомнет. И (если не резко остановится) все равно быть ей с изъяном, с вмятиной или дырой. То есть будет целью несовершенной!

На «бортах» летающих вопросительных знаков надписи:

«Единение», «Доброта», «Совесть», «Не убий», «Не укради», «Люби ближнего», «Мечи на орала»...

Видны цепочки вопросительных знаков, а на них натянуты длинные-длинные ленты-транспаранты: «Все в руках человека.

Поэтому их надо как можно чаще мыть!», «Нет новых направле­ ний, есть одно: от человека к человеку», «Пусть будет критери­ ем, сколько населения приходится на одну душу» (все это — мысли С.Е.Леца).

Родина! Милая моя! Вся в вопросительных знаках! Это, на­ верное, хорошо, так как сплошные восклицательные — это обман, а сплошные вопросительные — это хаос... надежд! На­ дежд! Восклицательные — итог! Вопросительные — поиск! Это знаки ожидания ответа! Раз столько вопросов, обязательно будет лучше всем...

И МНЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ...

ЛЮБЛЮ УЖЕНИЕ!

Благословение всем, кто презирает ссоры и любит тишину, и добродетель, и ужение!

Айзек Уолтен.

«Законченный рыболов». 1653 г.

Почему именно с ужением связано такое большое количество историй — от смешных до трагических? Почему наше увлечение вызывает столько насмешек, ревности, злости? Думаю, потому, что мы, рыбаки, — лучшая часть человечества. Потому что си­ дящий с удочкой на берегу менее подвержен суете человеческой, он более рассудочен, сосредоточен, наделен румянцем или зага­ ром на щеках. Это часто сердит бледнолицых!

Мы, рыбаки, сами придумываем о себе много разной веселой всячины, потому что больше других дышим чистым воздухом, больше других двигаемся, а чистый воздух и движение стимули­ рует рост и качество чувства юмора. Потому что мы в большей степени, чем остальная часть человечества, испытываем радость от самостоятельности, от возможности действовать согласно только своим желаниям, например... в деле приготовления при­ манки, насадки, выбора места ловли.

Да! Мы — лучшая часть человечества! Лучшая часть еще и потому, что — это главная причина — мы чаще, чем другие, ос­ таемся наедине сами с собой. Казалось бы, один на один с собой — одиночество? Нет, нет и еще раз нет! Это — уединение!

Рядом целые миры! Рядом миры животных, растений... Мир со­ роки, вороны, лягушки, разных рыб. Отзвук всего живого на ветры, температуру, влажность и солнечные лучи! А мы ищем миры в неземном пространстве, не изучив их на Земле.

Рядом с нами миры, с которыми нет словесного контакта, но они связаны зависимостью друг от друга. Может быть, смысл нашего существования и есть служение этой зависимости?

Может быть, в этом истина?! Если это так, то какие же мы варва­ ры! «Почему Земля находится в состоянии заболевания? Потому что лучи планет не могут проникнуть через загрязненную ауру!» (Н.К. Рерих. «Иерархия». 1931 г.) Мы настолько неясного представления об истине, что не могу не вспомнить когда-то прочитанных строк о том, какой образ всплывал в воображении слепых, прикасающихся к раз­ ным частям тела слона. Один, притронувшись к хоботу, сказал, что это водяная труба, другой, погладив ухо слона, сказал — это веер, а третий, пощупав ногу, был уверен, что это столб.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.