WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК ДАРЮ, что помню ЕВГЕНИИ ВЕСНИК ДАРЮ, ЧТО помню •ВАГРИУС* МОСКВА 1996 ББК 85.33 В 38 Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части ...»

-- [ Страница 4 ] --

И если за доброту его поцеловал волк, то люди официальные за то, что он был равнодушен к «великой партии», проводили этого гениального артиста на небеса без наград, без званий (слава Богу, он сам был наградой людям!) и еле-еле, под нажи­ мом друзей, особенно Бориса Андреева, дали согласие похоро­ нить его на Новодевичьем кладбище. И... забыли. Бог с ними, он не им принадлежит.

Но те, кто работал с ним, кто способен объективно раз­ бираться в людях — тем более в людях могучего таланта, — никогда не смогут вычеркнуть его из своей памяти. Поэтому я — с искренним преклонением перед его личностью, с глубо­ ким восхищением перед его талантом — решаюсь на написа­ ние немногих строчек, посвященных одному из ярчайших рус­ ских лицедеев-самородков — Петру Мартыновичу Алейни­ кову!

Я не был его приятелем, не был частым партнером, не был в числе тех, кто регулярно посещал его дом и разделял с ним во многом погубившие его застолья. Для того чтобы полюбить его и восхищаться его даром, мне было достаточно совместных съе­ мок всего в одном фильме («Стежки-дорожки» режиссера Арту­ ра Войтецкого), концертной поездки по Донбассу да общения с ним в нескольких сборных концертах.

Село Селище, в двадцати километрах под Винницей. Съемки кинофильма «Стежки-дорожки» киностудии имени Довженко.

Петр Алейников — в роли почтальона, я — председатель колхо­ за. (Кстати, в этом фильме главного героя играл молодой, ныне, увы, уже ушедший от нас Олег Борисов.) Текст снимавшейся сцены примерно таков:

Председатель: Зачем пьешь?

Почтальон: Ну, как же мне не пить? Я тетке Мане телеграмму приношу. Внук ее звание полковника получил. Ну как не вы­ пить? Или вот к пастуху Степану прихожу с письмом. В нем со­ общение о том, что сынок в казахстанских степях на целине Героя соцтруда получил. Ну, что делать? Не отметить? Нельзя!

Обида! Выходит — я за могущество государства пью!

Председатель: Ладно. Мужик ты хороший. Ищи замену. Рас­ станемся по-доброму. Может быть, я тебя сторожем правления возьму.

Репетируем, репетируем. Очень хорошо все получается, заду­ шевно, трогательно... Наконец — команда «Мотор!». Все идет нормально. И вдруг у меня, любителя импровизаций, после слов почтальона: «Я пью за могущество государства!» — вместо того чтобы пойти дальше по тексту и сказать: «Ну, ладно, мужик ты хороший. Ищи замену», появилось (почему — не знаю) желание переспросить сочувственно: «Значит, за могущество?» Уверен, 90 из 100 артистов или остановили бы съемку, так как текст этот не был срепетирован, или растерялись бы, смешливые — не сдержались бы, фыркнули, а злые запросто затеяли бы «высо­ копрофессиональный» скандальчик.

Боже, что произошло с Петром Мартыновичем! На его лице засветилась озорная, обворожительнейшая улыбка, заискрились глаза. Он, казалось, помолодел! Он был сама надежда на благо­ склонное к себе отношение председателя, на прощение своих грехов. Мгновенно, рефлекторно на мой переспрос: «За могуще­ ство?», на высокой ноте, словно желая показаться незапятнан­ ным ни в чем, чуть ли не ребенком, выпалил: «Даааа!» Я не смог сдержать своего восхищения его импровизацион­ ным даром и рассмеялся, что никак не помешало характеру и смыслу сцены. Даже наоборот — обогатило ее. (Все могло войти без помех в фильм, но, увы, не удалось Петру Мартыновичу до сняться в этой картине.) После его гениального «Даааа!» я рас­ смеялся и в перерыве между съемками рассказал ему, что подоб­ ное со мной бывает крайне редко, что меня трудно рассмешить, что многие любыми путями пытались меня, как мы говорим, «выбить из образа», но добивались этого крайне редко.

— Веня, ну расскажи, расскажи (обращение ко мне «Веня» составлено из первых букв моей фамилии и двух последних из имени). Я тебе тоже кое-что смешное подарю.

Я поведал ему историю из своей студенческой жизни.

Моя первая роль в Малом театре..Играю в «Горе от ума» мо­ лодого офицерика — гостя в доме Фамусова. Роль маленькая, бессловесная: выхожу на заднем плане и стою, прислонившись спиной к бутафорской колонне. Следом за мной появляются два актера постарше и прогуливаются подле меня, имитируя тихую беседу. На первом же спектакле один из них остановился и, гля­ нув на меня, осведомился:

— Это вы Чацкий?

Я, студент, первый раз вышел на сцену Малого театра! Вол­ нуюсь, а тут: вы Чацкий? Чтобы не рассмеяться и тем самым не осрамиться, мелкими, как мне казалось, незаметными шажками скрываюсь за колонной, а затем тихонько ухожу со сцены. Пер­ вое выступление и такой провал! Однако все прошло благопо­ лучно: ни помощник режиссера, ни сам режиссер замечания мне не сделали. Обошлось.

Через день спектакль давали снова. Я поймал тех двоих моих мучителей и слезно попросил:

— Умоляю! Не надо таких реплик! Не губите!

— Больше такого не будет, даем слово, — пообещали они.

Во втором акте оба опять подходят ко мне:

— Пардон, любезнейший, вы нам не подскажете, где тут у Фамусовых туалэт?

ГГ) Я снова сбежал! После спектакля ко мне подошел режиссер- постановщик. Понимаю, что с роли он меня, конечно, снимет, но вдруг:

— Вы знаете, неплохо, Женя, очень неплохо. Вы чувствуете мизансцену. Так и впредь: постояли и уходите. Вы правы — чего стоять как пень? Эдак у нас значительно живее получается, ди­ намичнее. Молодец, Женя!

— Дааа, браток, так ведь запросто можно инфаркт схватить!

Раз плюнуть... Я вот редко выхожу на сцену, в концертах разве что. Для меня вообще-то жизнь — это сцена, а люди все — ар­ тисты! Это не я сказал, а я тебе скажу, что с автором подружился бы! Меня ведь тоже рассмешить трудно, человек я, по-моему, мрачноватый. Не веришь? Правда, правда. Иногда, конечно, смеюсь, когда смешно. Редко. Но бывает... иногда...

Снимался я как-то в Свердловске, не помню в какой картине и простудился. Зашел мрачный-мрачный в аптеку за лекарст­ вом, а вышел веселый-веселый — насмеялся, ну прямо как дура­ чок! И не в театре, а в аптеке, понял? Стою, значит, я у прилавка, разглядываю чего-то там против гриппа. Смотрю — заходят двое. Один у входа остался, другой к прилавку подошел. Важ­ ные, хорошо одетые. Этот, который к прилавку-то подошел, ог­ лядел товар, повернулся к тому, который в дверях-то, и так, зна­ ешь, солидно говорит: «Тройной» и «Эллада». Это название оде­ колонов, понял? В дверях который физиономию недовольную такую сочинил и, не выговаривая букву «л», отвечает: «Я Элла­ ду не пью!» Понял? Гурманом оказался! Ну, тут я и зашелся.

Вспомнил одного известного артиста, фамилию не скажу. Он как только приходил на киностудию, так сигналы по этажам народ подавал — дескать, внимание, такой-то пришел! И все гримеры одеколон прятали. Умора! Так вот, значит, я с гурмана­ ми свердловскими вместе до гостиницы прошелся. Познакоми­ лись, разговорились. Они мне много поучительного, я тебе скажу, наговорили. Правда, правда. Всю дорогу смеялся — даже простуды поубавилось. Я их спросил, отчего это они на парфю­ мерию глаз положили, везде же родную беленькую, да еще раз­ нокалиберную предлагает наша советская торговля. Что, спра­ шиваю, не нравится им? Что ли, наша привычная, она, по-ихне- му, нехорошая, что ли, стала? Нет, говорят, что вы! Водка всегда вкусная, плохой она не бывает, только хорошей или очень хоро­ шей... А почему, спрашиваю, за одеколоном охотились? Так это потому, что на свидание, говорят, идем и не хотим, чтобы от нас плохо пахло. Одеколон, говорят, интеллигентностью пахнет...

Ну, вот видишь, Веня, и ты смеешься!

В творческой биографии Алейникова было несколько попы­ ток прибегнуть к средствам перевоплощения. Одна из них кон­ чилась комично. В кинофильме «Глинка» он предстал перед зри­ телями в образе Александра Сергеевича Пушкина! Грим — иде­ альный. Похож! Но стоило ему появиться на экране, как зрители в кинотеатрах любого города, узнав своего любимца, дружно реагировали: «Ва-а-ня Кур-с-кий». Это была фамилия его попу­ лярнейшего героя из кинокомедии «Большая жизнь» (1940 г.) Вторая попытка была успешной и принесла Алейникову его единственную в жизни премию — специальную, Всесоюзного кинофестиваля в 1968 году (да и то посмертно), «за отлично сыг­ ранную сложную роль старого рабочего Марютина в кинофиль­ ме «Утоление жажды»... Возраст и состояние здоровья Петра Мартыновича уже позволяли пользоваться проверенными крас­ ками образов остроумных, общительных, полных заразитель­ ной жизнерадостности парней, за напускной бравадой которых угадывались доброта и благородство. Потребовалось позабо­ титься о перевоплощении. Удача!

Сухой закон, которому мы подчинялись на съемках в селе Селище, не поддаваясь ни на постоянные приглашения в гости, ни на частые предложения «культурно отдохнуть» с областным или районным советско-партийным руководством (конечно же, за счет государственной казны и бедных колхозников), очевид­ но, порождал желание поговорить о том, что закон запрещал.

Это желание закономерно: воспоминания пьянят!

Как-то я рассказал Петру Мартыновичу, как в ресторане «Мет­ рополь» мой сосед по столику, говоривший на чистом русском языке, выпив за обедом три бутылки сухого грузинского вина, за­ говорил — верьте не верьте — с легким грузинским акцентом. Рас­ сказал, что задумал эстрадную сценку, в которой посетитель ресто­ рана заказывает вина из разных стран и, в зависимости от того, что пьет, говорит на разных языках, а в конце, выпив русской водки, заводит русские частушки, пляшет, приглашает всех к столу...

Последовал мгновенный ответ:

— Веня, это сложно поставить. Нужна массовка на роли посе­ тителей кабака, нужны исполнители на роли официантов, нужны преподаватели иностранных языков. Я тебе так скажу: это не для нас, это для капиталистов, потому дорого. Делать надо все это не на сцене, а в кино... Я тебе попроще сюжет про русака предлагаю.

Давай вдвоем и сыграем. И затрат-то никаких.

Дело, значит, было летом в Малаховке. Я был в гостях у дружка моего. Смеркалось. Неподалеку, за забором в зеленень­ кой травке, лежали двое— «атлеты!». Рядом бутылок 6—8 пор- твешка (Алейников только так называл портвейн — портве- шок!). Ну, притомились трудяги. И вот слышим такой диалог:

— Вася, если мы сейчас встанем — пойдем еще пару пузырей возьмем.

— Коля, а если не встанем?

— Тогда пойдем домой.

Вот так. Голь на выдумки хитра. Вот видишь, как просто!

Никакого ресторана, никакой массовки не нужно...

Поселили на съемках нас с Алейниковым в одной хате. Сцен в фильме, в которых мы оба заняты, было немного, и Петр Мар­ тынович часто снимался без меня. В очередной раз оставшись дома, я готовил обед и с нетерпением ожидал моего кумира.

Приехал он счастливый.

— Веняяя! Я такое место для рыбалки нашел! Сказка! Затоп­ ленная старая мельница! Омуты! Течение легкое. Я тебе скажу — лучше не бывает! Мечта!

Три оставшихся дня до выходного, все свободное время, по­ тратили на подготовку к рыбалке. Из Винницы привезли необ­ ходимые снасти: удилища, леску, крючки, поплавки, грузила, подсак. Накопали червей-рекордсменов, подготовили подкорм­ ку, разные насадки, каши. Вязали, точили, вымеряли поплавки в ведрах, пересматривали лески, взвешивали, варили, мешали, по­ тели, спорили... Наступил долгожданный свободный день. Вста­ ли в три часа ночи. Подъехали на «газике» к мельнице. Остано­ вились метрах в двухстах. Рассвет. Подошли к заветным местам.

— Тихо! По-балетному иди, нежно... Вот здесь я сяду, а ты во-о-он там. И молчок. А, черт! Самолет полетел (ударение на первом «е»), всю рыбу расшумит, аппетит напугает. Ну, да ладно. До вечера-то успокоится. Для ухи все взяли? Молодцы!

Закинули удочки. Молчок. Проходит 15—20 минут.

— Веня, — шепотом обращается ко мне заядлый рыбак, — клюет?

Я руками, плечами, физиономией отвечаю, что — нет!

Проходит еще минут 10—15, повторяется та же игра. Про­ шло еще минут 5—10. Вижу, партнер сматывает удочки.

— Мартыныч, вы куда?

— Веня, надоело, пойду домой. Ты сиди, сиди... Я пойду. Не­ удача.

Готовились три дня, встали в три часа и вернулись в четыре тридцать домой!

В этой непоседливости, в неумении ждать, проявлять терпение, организовать себя на большой отрезок времени, на какую-нибудь цель проявилась, по-моему, самая большая беда великого артис­ та — отсутствие силы воли. Очевидно, беда эта не позволяла ему отказываться от частых застолий или вовремя покинуть их. Поэто­ му эта беда надломила его, и он ушел из жизни в возрасте, когда ар­ тистическая деятельность только входит в пору зрелости, когда жизненный опыт только-только начинает шлифовать мастерство.

...Он не успел отпраздновать 51-й день своего рождения.

В самом начале 50-х годов маленький коллектив артистов те­ атра имени Станиславского (и я в том числе) вместе с Алейнико­ вым выехал на десять концертов на Донбасс. Афиша наша вы­ глядела так: красной строкой, то есть большими буквами, была набрана фамилия Петра Мартыновича и маленькими-маленьки- ми — фамилии нас, принимавших, как сказано было, участие в концерте. Нас придали мастеру, так как сольными концертами Алейников не занимался.

К сожалению, та же беда — безволие, да еще русская лень- матушка не позволяли ему блистать на эстраде с интересным ре­ пертуаром. Алейников ограничился лишь рассказом «Ленин и печник» и редким исполнением в паре со Степаном Каюковым рассказа Чехова «Дорогая собака». Если и были еще какие-то работы для концертных выступлений, то они, очевидно, были настолько эпизодичны, что мало кто из артистов о них знал.

Итак, гастрольная поездка. Первый концерт в Донецке, каж­ дый следующий — в другом городе. Везде на больших, чаще всего открытых площадках. Зрителей— ну просто паломничество! Петр Мартынович появлялся на сцене последним. Все концертные номе­ ра, шедшие до его появления — соло на рояле, сценки из спектак­ лей, инсценированные рассказы Чехова и Зощенко, принимались сдержанно: чувствовалось, что ждут «Явления Христа народу».

И вот наступал момент, когда наконец нужно было объявлять фа­ милию главного артиста. Ведущему не удалось ни разу этого сде­ лать. Он успевал сказать лишь несколько слов: «И наконец»;

или «Ну вот, настало время»;

или «Вы, конечно, заждались», «Я с осо­ бым удовольствием...» И все! Дальше у него дело не шло. Везде, как по команде, разражалась овация, зал вставал и не давал Алейнико­ ву раскрыть рта. На сцену выскакивали женщины, мужчины, ста­ рые и молодые, с цветами, иногда с бутылками вина, водки или шампанского, или всего вместе. Его обнимали, целовали, бывало, качали (однажды уронили), наливали прямо на сцене зелье, отры­ вали пуговицы, преподносили подарки, самые разные— от корзи­ ны с фруктами и овощами, сала, бутыля молока до целого жарено­ го барана или поросенка. Не надо забывать, что происходило все это в шахтерских местах, где Алейников был особенно любим, бла­ годаря кинофильму «Большая жизнь», посвященному жизни шах­ теров и в котором он блистательно сыграл своего знаменитого шахтера— Ваню Курского...

На двух или трех концертах зрители вели себя поспокойнее, но тем не менее доводили его до слез, что не позволяло ему со­ владать с собой, успокоить зал и что-либо читать. Иногда он ус­ певал, вытирая слезы, произнести в микрофон лишь несколько слов: «Братцы, да разве ж можно так» или «Милые, что же это вы со мной делаете...» Это еще больше подогревало ажиотаж зрителей, и, постояв минут пятнадцать на сцене в обнимку с цве­ тами, Алейников, заплаканный, уходил и быстро-быстро уезжал в машине, которая всегда ждала его прямо у ступенек сцены. Те­ перь, надеюсь, понятно, почему в каждом городе давался только один концерт, а где будет следующий, зрители не знали. Ни на одном концерте гастролер ничего не читал и ничего не расска­ зывал, но тем не менее в каждой рецензии (а их было десять — соответственно количеству концертов) присутствовало сообще­ ние о том, что наибольшим успехом пользовалось выступление «нашего доброго и любимого Петра Алейникова».

Мы, молодые артисты, были, конечно, влюблены в мастера и в течение всей поездки испытывали чувство некоторой нелов­ кости: дескать, при чем тут мы, сопляки? И только сознание того, что мы до некоторой степени как бы выручали его — все- таки мы держали внимание зрителей довольно долгое время, — успокаивало и позволяло с восхищением наблюдать ежевечер­ ний психологический спектакль «Сила таланта и любовь наро­ да». Это — сильнейшая драматургия! Драматургия, совершенно освобожденная от необходимости что-либо натужно придумы­ вать, врать, приспосабливаться, заниматься «измами», уставать и нести язык на плечах в погоне за модой.

«Талант и народ» — и все!!!

Всего на четыре дня я улетел по личным делам в Москву. Вер­ нулся и... не застал Петра Мартыновича в нашей хате. В роли поч­ тальона снимался другой артист. Все снятое— переснимали...

Когда мы были вместе, я развлекал его разного рода исто­ риями, иногда печалил рассказами о войне, о людях, погибших в 1937 году, в том числе и об отце своем — словом, отвлекал его от внутреннего позыва прикоснуться к дьявольскому зелью... Но как только я уехал, в хате — тут как тут — появился рыжий сель­ ский киномеханик — самый активный зазывала на «пыво з рака­ ми», чи на «семь капель», чи на «трошки вздрогнуть». Маэстро без меня немножко загрустил (так сказал хозяин хаты), хилая воля совсем сникла, и победили в нем «семь капель»...

Его нашли одного в лесу, еле-еле выходили и больного, осла­ бевшего отправили в Москву. Все! Трагедия праведного челове­ ка...

Прошло много лет... Петра Мартыновича уже давно нет с нами. Живу я около Зоопарка. Часто туда заглядываю и всегда страшно смотреть на тюрьмы для животных. Познакомился со сторожем. Он рассказал мне, что был хорошо знаком с Алейни­ ковым. Тот часто приходил к нему рано-рано утром, до откры­ тия, и немного пригубливал заготовленное им, сторожем, загодя горячительное. Потом гулял по территории, подружился с вол­ ком Нориком. Сначала просто наблюдал за ним, любовался.

Затем стал с ним разговаривать, угощать, бросив в клетку что- нибудь вкусненькое: колбаску, сырок. Как-то дал волку кусочек хлеба, смоченного в водке. Тому понравилось. Дружба крепла.

Зверь стал брать гостинчики прямо из рук и... в один прекрас­ ный день лизнул — поцеловал дружка. Сторож видел это. Видел, как Мартыныч еле-еле сдержал слезы и каким-то прерывистым доверительным шепотом произнес, почесывая бок хищника:

«Норик, ты лучший среди людей»...

Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно ды­ хание у всех, и нет у человека преимущест­ ва перед скотом, потому что все — суета.

Книга Екклесиаста. Гл.З, стих 19.

БОРИС АНДРЕЕВ Как-то сидя в поликлинике в ожидании своей очереди и читая газету, обратился к рядом сидевшему и тоже читавшему какой- то журнал пожилому человеку. Отложив газету и тяжело вздох­ нув, я спросил: «Дела! А вообще, что творится? Для кого страна наша?» Сосед захлопнул журнал и с готовностью к разговору ответил: «Как для кого? Была для идеологии, а сейчас для борь­ бы множества идеоложек».

И беседа началась.

— Нельзя ли опыты делать на животных? — спросил я.

— Можно.

— Почему же не делают?

— Жаль животных — нельзя быть жестокими.

— А нас не жалко?

— Некому жалеть. Кстати, животные знают, что мы хуже, мы более испорченные, чем они.

— Каким же образом они это узнали?

— Мы им доказали это своим поведением, особенно в их тюрьмах — зоопарках.

— Пожалуй, верно. Животные умнее нас.

— Конечно, умнее. Понаблюдайте за жизнью муравейника.

Какая дисциплина! Какая организация труда! О пчелах я уж не говорю — они гениальны! Животные по-своему видят мир, более логично, чем мы!

— Да, пожалуй.

Я почему-то вспомнил две маленькие новеллы артиста Анд­ реева Бориса Федоровича, Бэ-Фэ, как мы его называли любя.

«Лев открыл пасть. Укротитель засунул в нее голову, и все зри­ тели вдруг увидели, насколько дикое животное умнее и велико­ душнее человека». И еще. «Я гулял по зоопарку, и животные не­ хотя разглядывали меня». Если бы Бэ-Фэ был жив, я бы объяс­ нил ему, почему «нехотя»: им неинтересно разглядывать то, что для них уже пройденный этап!

Бэ-Фэ Андреева нельзя было не любить. Это была парадок­ сальная личность, неожиданная, непредсказуемая. Могучего те­ лосложения человек был сентиментален. Мог, сочувствуя кому- либо, заплакать. Мог быть страшен во гневе, но быть ребенком в покаянии. Мог солидно загулять или вообще ничего не при­ губливать, кроме чая. Был очень простым, как говорят, от земли, но и мудрым философом.

Рассказы о Бэ-Фэ, как правило, рождены восхищением его га­ баритами. О нем охотно вспоминают как о герое, который не по­ зволил кому-то в каком-то городе составить на него акт за не со­ всем интеллигентное поведение, выпив все содержимое черниль­ ницы;

который, не получив номера ни в одной из гостиниц другого какого-то города, разбил витрину мебельного магазина и улегся спать в чудную кровать из выставленного там спального гарниту­ ра;

который добился похорон гениального Петра Алейникова на Новодевичьем кладбище, лишив себя этого права (действительно, после кончины Бэ-Фэ похоронить его там не разрешили). Но редко кто рассказывает и кто знает, какой лирик, почти ребенок, жил в этом огромном сердце и человеке.

В Киеве был организован творческий вечер Бэ-Фэ. Зал почти на 2500 мест во Дворце труда рядом с гостиницей «Москва».

Лето, чудный вечер. Встречаю его выходящим из гостиницы в концертном костюме с несколькими орденами и знаками лауреа­ та тогда еще Сталинских премий:

— Веня! (Он, как и Алейников, соединял в одно мои имя и фамилию.) Пойдем со мной на концерт. Скучно на душе. Буфет там хороший, по окончании отметим событие.

Пошли. До начала 30 минут. Публике собираться еще рано.

Мы за кулисами. Бэ-Фэ очень волнуется, возбужден до предела.

Это верный признак истинного таланта: когда артист перестает перед выходом на сцену волноваться, начинается его закат. Пер­ вый, второй, третий звонок!

— Бэ-Фэ! Ни пуха ни пера!

— К черту, к черту!

Последние откашливания на нервной почве, последние ог­ лядки на себя в зеркале. И вперед на сцену! Слышу жидкие апло­ дисменты, начинаю волноваться. Ухожу в гримуборную. Не ус­ певаю снять пиджак, как появляется угрюмый, вот-вот заплачет, Бэ-Фэ. Плюхается в кресло и жалобно говорит:

— Веня! В зале — человек 20... Я отменил встречу. — И уже еле-еле, сдерживая плач: — Я никому не нужен!

Вскоре выяснилось, что, понадеявшись на огромную попу­ лярность Бэ-Фэ, администрация Дворца и филармония палец о палец не ударили для того, чтобы хоть как-нибудь прореклами­ ровать этот творческий вечер. Оказалось, что они ограничились одним незаметным газетным анонсом за день до концерта.

Бэ-Фэ долго переживал этот случай и страшно боялся повто­ рения подобного «конфуза»!

Как-то в Свердловске мы жили в одной гостинице и снима­ лись на киностудии в разных картинах. Я заболел ангиной — температура 39,5. Ночью звонок:

— Веня! Это я — Андреев! Меня обворовали. Получил под расчет, и все украли! Зайди.

Больной, хриплый, небритый иду к нему в номер.

Сидит на ковре и плачет:

— Угощал в ресторане товарищей по киногруппе, прощались.

Пришло время платить, я в карман— денег нет. Веня! Сумма боль­ шая. Сколько планов было по дому. Семья ждет. Обворовали!

— Спокойно, спокойно! — говорю я. — Где брюки, где пид­ жак, где плащ, чемодан?

— Все осмотрел, все перерыл. Нет денег, обворовали, Веня!

Что делать?

И вдруг я замечаю, что дальний угол ковра на полу почему- то пухлый, приподнят: явно что-то прикрывает. Я к уголку, при­ поднимаю ковер и... вижу пачки денег.

— Да вот они, Бэ-Фэ! — радостно хриплю я.

Он в одно мгновение прекращает плакать, как маленький ре­ бенок, когда ему неожиданно что-то показывают. И со счастли­ вым выражением бодро почти выкрикивает:

— Правильно! Я их спрятал от горничной, чтоб не сперла!

Нашел место! Наш большой ребенок Бэ-Фэ.

Несколько афоризмов Бориса Федоровича:

«В отличие от тыквы, голова человека в потемках не дозре­ вает». Или: «Душа, оскудевшая в персональных условиях!» Или:

«Великий страдал отложением солей своего величия». Или:

«Укушенный зубом мудрости!» Но самая замечательная его мысль: «Трагедия человечества заключается в том, что оно изобрело атомную бомбу до своего объединения!» Умный, большущий, добрый Бэ-Фэ!

ЭРАСТ ГАРИН Вся разница между умным и глупым в одном: первый — всегда подумает и редко скажет;

второй — всегда скажет и никог­ да не подумает. У первого язык — секре­ тарь мысли, у второго — ее сплетник или доносчик.

В. Ключевский Меня часто посещает какая-то внутренняя тревога, когда слышу безапелляционную болтовню актеров по любому поводу, по любой проблеме — политической, государственной. Человек должен, по моему разумению, заниматься в основном делом, но не болтать, не пополнять ряды дилетантов, которых так много развелось в наше время! Моему сердцу милее мастеровые, умельцы, актеры, художники, изобретатели, спортсмены, от­ дающие всего себя любимой профессии. Как правило, они из тех, кого называют добрыми чудаками, никакого отношения к болтунам не имеющими. Болтовня и дело — несовместимы.

Одним из самых талантливых чудаков был незаметный в жизни и быту, но только не на экране и сцене, производящий впечатление какого-то недотепы, умнейший Эраст Павлович Гарин. Трогательный, беззащитный фанатик театра и кино, за­ гадочный для одних и очень понятный для других. Человек, по свидетельству хорошо знавших его, не произносивший лишних слов, напрочь лишенный риторичности. Все им произнесенное было всегда связано с конкретными проблемами, всегда относи­ лось к сути режиссерской или актерской работы. Он не говорил лишнего и никогда не врал, следуя словам Монтеня: «Как толь­ ко язык свернул на путь лжи, прямо удивительно, до чего трудно возвратить его к правде».

Он был великим профессионалом и не мог себе позволить от­ влекаться на треп, лень. Эраст Павлович был человеком размыш­ ляющим, и это качество во многом объясняло его замкнутость и малословие. Невозможно представить Гарина, произносящего с трибуны пламенную речь по поводу работы и судьбы каких-ни­ будь партий. Это было гомерически смешно или... трагично!

Еще: он почти никогда не пользовался иностранными слова­ ми. Прекрасно обходился родным языком. Вместо «ромштекс» говорил — «кусок жареного мяса», вместо «бифштекс» — «кусо­ чек мяса с кровью», вместо «коктейль» — «петушиный хвост», что соответствовало буквальному переводу этого английского слова. Не «плагиат» — а «похитил» или просто «спер», вместо «плюрализм» — «несколько мнений», «множество мнений»;

не «трактовать» — а «толковать»;

не «виртуоз», а «умелец», «мас­ тер», «артист своего дела».

Я не хочу этими примерами спорить — стоит ли и хорошо или не очень так говорить. Я привожу их только для более кон­ кретного восприятия сути человеческой.

У меня были неоднократные творческие контакты с Эрастом Павловичем Гариным. Я снимался в его картине «Обыкновен­ ное чудо», играл в его спектаклях «Тень», «12 стульев», часто встречался с ним в его доме. Чаще всего он был сосредоточен, неразговорчив, и лишь внимательный взгляд на собеседника вы­ давал процесс энергичной душевной работы.

Был строг в работе. Помню, как Гарин снял с роли известно­ го артиста, который и по годам, и по званию был старше его.

Снял за два незначительных опоздания на репетицию и нетвер­ дое знание текста. Артист извинялся, но Гарин своего решения не изменил. Сейчас могу твердо сказать, что это заметно укрепи­ ло творческую и производственную дисциплину в театре.

На репетиции сам Эраст Павлович приходил всегда первым, задолго до начала, с тетрадочкой в руках, перевязанной вере­ вочкой крест-накрест. Бродил по сцене, проверял ранее изобре­ тенные мизансцены. Графическое решение спектакля для него было если не главным, то одним из важных принципов в поста­ новках. Порой жестом, мизансценой он выражал смысл проис­ ходящего на сцене гораздо ярче и доходчивее, нежели словами...

Рассказывать Гарину — комедийному актеру, человеку с очень развитым чувством юмора — анекдоты, смешные истории было занятием неблагодарным. Даже на «шлягерные», как мы говорили, анекдоты он реагировал слабо. А увидев, к примеру, на экране телевизора промахнувшегося или упавшего от нелов­ кого движения футболиста, мог долго от души хохотать, как мальчишка!

Потерпев несколько раз фиаско как рассказчик смешных ис­ торий, я стал присматриваться к нему: в чем дело? И понял. Во время рассказа Гарин хоть и смотрел на тебя, но не слушал, ос­ таваясь в плену своих мыслей. Позже я все-таки нашел способ, как заставить его улыбаться. Все оказалось просто: надо было рассказываемую историю сопровождать показом, подключая мимику и жест. Если история ему нравилась, он хитро улыбался и готов был тут же сам ее пересказать, но на свой лад и уж обяза­ тельно с неожиданным другим концом.

Он нередко был рассеян. А ведь известно, что рассеян­ ность — высшая степень сосредоточенности.

Спал на старой железной кровати, провисавшей, как гамак, и никому не позволял ее заменить. В той же комнате, где была эта кровать, находилась богатейшая библиотека, на полках кото­ рой можно было увидеть редчайшие книги по скульптуре. Он коллекционировал все издания, имевшие отношение к ВЫраЗИ­ ЯИ тельности рук и кистей. Недаром был большим мастером дина­ мики тела, которой увлекся со времен совместной работы с Все­ володом Эмильевичем Мейерхольдом.

Он не гнушался застолья. Но мало ел, любил селедку и чай.

При жене он не позволял себе и рюмочки водки. Без нее, бывало, позволял то, что иногда приводило к нежелательным результа­ там.

Его Хесся Александровна — чудо-человек, сказочной добро­ ты и ума. Она часто занималась режиссурой на озвучании ино­ странных фильмов и была в этом деле ведущим мастером на ки­ ностудии имени Горького, да и вообще в стране. А Эрасту Пав­ ловичу очень не нравилось заниматься дублированием какого- то актера, он считал это не творческой работой. Я считаю, что здесь он ошибался, так как дублировать большого актера — это означает прочувствовать вместе с ним суть создаваемого им об­ раза. Я испытал и сложность и полезность этой работы, с восхи­ щением вторя таким мастерам, как Марчелло Мастрояни, Альдо Фабрицци, Де Фюнесс, Тото, Фернандель, и многим дру­ гим.

Изредка, не без труда, Хессе Александровне удавалось угово­ рить мужа хотя бы попробоваться на чудесную роль в столь же чудесном исполнении большого иностранного актера. Он при­ ходил, волновался, как школьник, мучился — не по нем была эта трудная и занудная работа. Сердился при всех: «Отпусти меня, не унижай! Больше не вызывай меня-я! Я тебя ненавижу!» А сам без нее жить не мог. Бывали в их отношениях весьма экстравагантные сценки. Как-то Хесся Александровна долго что-то объясняла артисту на репетиции в театре — она всегда совместно с Гариным ставила и спектакли и фильмы. Он ждал, ждал и наконец выпалил: «Хеська, припопь себя». Что по Гари­ ну означало — «сядь»! И не было в этом никакой грубости, была какая-то ребячья удаль.

Анатолий Дмитриевич Папанов записывал за Гариным его немыслимые каламбуры.

— Эраст Павлович, что-то душно в помещении, трудно репе­ тировать!

— Пра-а-а-а-вильно! Нужно открыть форточку и устроить проветрон в смысле кислородизма.

— Эраст Павлович, в этой сцене напрашивается лирический музыкальный фон.

— Пра-а-а-а-вильно! Душещипательность хиловата. Яша! — обращается Гарин к заведующему музыкальной частью теат­ ра. — В этой сцене должны нежно зачесать скрипки! Для слезо- рождения!

Жена Анатолия Дмитриевича Надежда Каратаева рассказы­ вала, что часто в минуты отдыха, расположившись уютно в кресле под лампой, он с наслаждением вслух перечитывал га- ринские каламбуры, смеясь от всей души.

Ялта. Снимается фильм «Обыкновенное чудо». День рожде­ ния Гарина — постановщика фильма. В номере гостиницы на­ крыт богатый стол: невероятная хлебосольность жены Эраста Павловича общеизвестна. Мое непродуманное поведение за сто­ лом привело к тому, что сниматься на следующий день я не смог.

Съемка было отменена.

Эраст Павлович сказал мне лишь одну фразу:

— Не умеешь ходить в гости — не ходи! Слаба-а-а-к! Палоч­ ка Коха!

Кстати, о Хессе Александровне. Вместе с Гариным она стави­ ла мою инсценировку «12 стульев» в Театре сатиры. Анатолий Папанов — Воробьянинов, я — Остап Бендер. На одной из репе­ тиций Папанов говорит мне: «Что-то я неважно себя чувствую.

Подпростыл немного. Как бы не разболеться. Надо бы за водоч­ кой послать — немного согреться».

У нас не хватало рубля до полного счастья. В перерыве одал­ живаю рубль у Хесси Александровны. Узнав, зачем он мне нужен, она сказала: «Пожалуйста, возьмите меня в компанию, я тоже что-то продрогла немного!» — Пожалуйста, — соглашаюсь я.

После репетиции накрыли стол: бутылка водки, три стакан­ чика и три скромных бутербродика.

Папанов командует:

— Приглашай!

Привожу Хессю Александровну, хрупкую, болезненную, перенесшую несколько инфарктов и множество воспалений лег­ ких. Предположить, что она может на равных разделить с нами зелье, было просто немыслимо.

— Пожалуйста, Хесся Александровна. — Стаканы наполня­ ются.

— Какой мой?

— Любой, — улыбается Папанов, и я тоже. Переглядываем­ ся.

— Ваше здоровье, — говорит Хесся Александровна, чокается с нами и спокойно выпивает весь стакан.

— Большое спасибо, — говорит нам она и, не притронув­ шись к бутерброду, покидает нас.

Переглядываемся снова. Папанов, не успевший, как и я, вы­ пить свою порцию, говорит:

— Рубль не отдавай!

На другой репетиции «12 стульев» мы с Гариным заговорили о том, что в «Золотом теленке» прекрасно описано, как Бендер не мог с толком потратить свой миллион в такой стране, как наша.

— Ерунда-а-а-а! Это слабость романа! Что значит не мог по­ тратить миллион. Ерунда! Вы мне дайте миллион, я его за неде­ лю найду куда пристроить. Только чтобы Хесся не участвовала в операции!

Опять ребячество. Он, как послушный сынок, все деньги от­ давал мамочке Хессе, никогда не знал что почем, везде его об­ считывали, вечно он терял зарплату, а уж в миллионеры и в де­ ловые люди ну никак не годился.

Гарин и Пырьев когда-то очень хорошо относились друг к другу. Может быть, даже дружили, но... Что-то между ними про­ изошло, отношения стали натянутыми. И я невольно оказался первопричиной начала их примирения.

Снимался одновременно у Гарина в «Обыкновенном чуде» и у Пырьева в «Свете далекой звезды». Договор с Пырьевым я подписал раньше, и съемки пырьевской картины начались рань­ ше. Поэтому, когда начал сниматься у Гарина, то предупредил, что могу быть на какое-то время отозван к Пырьеву под Мос­ кву, в Монино. Гарин дал согласие.

В Ялту, где я снимался у Гарина, приходит телеграмма: меня срочно вызывает на съемки Пырьев. Иду с телеграммой к Гари­ ну. Тот, согласно договоренности, отпускает меня, но просит:

— Скажи Ивану, что я его прошу отснять тебя не за десять дней, как у тебя в договоре, а за пять. Передай ему, что у меня горит картина. Что я надеюсь, что он еще хороший, что сохра­ нил какие-то человеческие качества, несмотря на то, что мы в ссоре. Передай ему, чтоб он был человеком, а не дерьмом.

— Так и передать?

— Так и передай.

Прилетаю в Москву, еду в Монино. Приезжаю почти ночью, иду к Пырьеву, у того посиделки. Увидев меня, обрадо­ вался:

— Прилетел! Молодец! Завтра немного погуляй, оглядись, текст подучи. Послезавтра начнем снимать.

— Иван Александрович, вот какая история. Мне Эраст Пав­ лович велел вам сказать...

И передаю дословно весь текст, который сказал Гарин.

Пырьев замер, нахмурился, глаза стали недобрыми.

— Он прямо так и сказал: сохранилось во мне что-нибудь че­ ловеческое или не сохранилось?

- Д а.

— Директор, расходимся! Давай тревогу! В семь утра съем­ ка! Будем снимать Весника! Чтоб к семи часам на съемочной площадке все было готово! И никаких разговоров! Самолеты чтоб взлетали, приземлялись! Санвзвод, солдат, всех подгото­ вить!

А был уже первый час ночи.

— Текст выучишь? — обращается ко мне.

— Да. Сейчас буду учить. — От такого напора я даже не­ сколько растерялся.

— Давай. В семь часов на съемочной площадке. Директор, устройте его поспать, дайте текст. Расходимся.

Мне дали комнату. Я, конечно, не спал: учил текст. Восемь страниц. Полтора часа поспал, в семь часов был на съемочной площадке.

А там уже все готово к съемке: рельсы для операторской те­ лежки проложены, самолеты гудят, санвзвод на месте. И нача­ лось...

Взлетали и садились самолеты, бегали люди, ко мне подходи­ ли, что-то докладывали. Говорю громче, говорю тише, куда-то иду, смотрю в разные стороны, как говорит оператор. Санвзвод бегает, камера трещит... Съемка!

Вместо десяти запланированных дней все было сделано к че­ тырем часам дня! Вместо пяти дней, которые просил Гарин, меня отсняли за девять часов!

Подошел Пырьев и почти сорванным от адской работы го­ лосом прокричал:

— И передай ему, что дерьмо он, а не я! Я-то человек! А вот в нем сохранилось ли что-нибудь? Сегодня же лети, пожалуйста, обратно. Директор! Отправить его немедленно из Москвы в Ялту. Срочно!

Меня сажают в машину, в аэропорту — сразу к начальнику перевозок, потом в самолет. В одиннадцать часов вечера я уже в Ялте. Появляюсь перед Гариным. Гарин не верит собственным глазам. Я подробно ему все рассказал.

— Ты врешь! Неужели за девять часов? Не может быть! Надо мириться!

После этого случая у Гарина и Пырьева началось новое сближение, возродилось их товарищество.

Эраст Гарин и Хесся Локшина — святая пара. Друг без друга они жить не могли. Детей у них не было. Она относилась к нему, как к сыну, брату, а Эраст ее заботы принимал с важной и гор­ дой безропотностью, как само собой разумеющееся. Она часто болела, лежала в больницах, и в эти дни можно было ощутить, кем была Хесся для Эраста. Он сникал, худел, мрачнел, старел, обрастал бородой, делался мятым, неуютным и даже злюкой, с глазами, полными тревоги, печали и растерянности.

Когда он ушел из жизни, Хесся Александровна сгорела очень быстро. Без Эраста Павловича она стала потерянной и вскоре ушла к нему. Такие пары не забываются. Голубки!

ИВАН ПЕРЕВЕРЗЕВ Улыбнись над своими горестями — горечь их исчезнет.

Улыбнись над своим противником —исчез­ нет его озлобление.

Улыбнись над своим озлоблением — не ста­ нет и его.

Ян Райнис Из его письма ко мне: «Здорово, маенькая моя! (Мой друг любил так обращаться к собеседнику, независимо от того, к ка­ кому полу он принадлежал.) Пишу тебе из больницы... Опять что-то заболело внутри... Даже, если бы не улегся в это заведе­ ние, не смог бы сам себя озвучить... потому что стал совсем плохо слышать. Выручай... Тебе позвонят... Не отказывайся...

Заранее благодарю тебя. Надеюсь, увидимся и посидим за сто­ лом, но... впервые без чарки. Вот так вот, маенькая моя.

Будь здоров. Твой Перевэ» Подписывая неофициальную корреспонденцию или называя себя по телефону, он не тратил время на то, чтобы выговаривать полностью имя, отчество и фамилию, а оперировал коротким — Перевэ. Все к этому привыкли, и было бы странным услышать из его уст или прочесть в конце его письма — Иван Федорович Переверзев.

Мало кто знает, что в кинокартине «Чисто английское убий­ ство» Иван Федорович говорит со зрителем моим голосом. И уж наверняка никто не знает, что это озвучение сопровождалось моими большими усилиями скрыть наворачивавшиеся слезы.

Мне трудно было смотреть на экран: я видел там красивого, прекрасно игравшего свою роль, здорового Перевэ, но знал, что он лежит в больнице уже в тревожном состоянии здоровья.

Иван Переверзев! Он из тех русских, чья душа нараспашку, у кого удаль, буйный темперамент, работоспособность, независи­ мость, доброта, смекалка;

кто умеет грешить и каяться, широко, красиво загулять, но при надобности вести аскетический образ жизни, умение влюбиться, помогать, дарить, сопереживать. Он из тех русских, которые составляли и составляют неповторимый национальный колорит человеческого характера.

В самые тяжелые дни жизни правдолюбца Виктора Некрасо­ ва, автора лучшей книги об Отечественной войне, затравленно­ го только за то, что он честнее и умнее «их», в те дни, когда мно­ гие боялись с ним общаться, Иван Федорович, прихватывая с собой меня, фронтовика и поклонника автора книги «В окопах Сталинграда», навещал испытывавшего материальные затруд­ нения писателя. Он приносил с собой и еду и зелье, тем самым морально поддерживая сникавшего порой талантливейшего ху­ дожника.

В трудные для Владимира Дудинцева времена, тоже затрав­ ленного теми же «цепными собаками», Иван Федорович осчас­ тливил меня, взяв с собой на свидание с писателем, преподав таким отношением к опальному урок смелости, добра и состра­ дания. Трижды прав Василий Шукшин: «Культурный человек — это тот, кто в состоянии сострадать, это горький мучительный талант».

Легко представить себе, как необходимы были подобные ви­ зиты людям, попавшим под пресс гонений за правду и ум, за благородство. Никогда не забуду книжную полку в квартире Дудинцева со множеством иностранных изданий его всемирно известного романа «Не хлебом единым». Эта полка, я уверен в этом, была тем эликсиром жизни, который не дал сломаться психологически тонкому, интеллигентнейшему русскому лите­ ратору.

Легко представить себе его радость от посещения его дома такими людьми, как Переверзев.

Получив на «Мосфильме» приличные деньги за роль в оче­ редном фильме, в торговой палатке у Киевского вокзала я вы­ брал себе хороший галстук. Расплачиваюсь и вдруг чувствую на плече чью-то руку. Оборачиваюсь — передо мной Иван Пере­ верзев.

— Здорово. Ну что, отоварился?

- Д а.

— Надо «обмыть», а то носиться не будет.

— Надо, — с удовольствием соглашаюсь я.

Пошли в привокзальный ресторан, встретили там компанию знакомых актеров, тоже посетивших кассу киностудии. Проси­ дели в ресторане до закрытия. Как всегда, показалось, что свое еще не досидели, и дружно двинули в аэропорт. В те годы аэро­ портовский ресторан работал до утра. За все платил я — обмы­ вали мой галстук. К шести утра от полученных денег почти ни­ чего не осталось. Наконец закрыли и этот ресторан. Наши това­ рищи разъехались по домам, остался я и Переверзев.

У Ивана было одно удивительное свойство — обаятельней­ шая безапелляционность! Даже если он говорил что-то не всегда верное, не согласиться с ним было очень трудно.

— В Ленинград! — скомандовал он.

Почему в Ленинград, зачем в Ленинград? Казалось бы, надо было задаться этим вопросом. Не задался! Иван идет к дежурно­ му, нас сажают в маленький самолет ЛИ-2, салон которого зава­ лен мясными тушами, и утром мы уже в Ленинграде. Оказыва­ емся перед дверью квартиры Василия Васильевича Меркурье­ ва — актера театра имени Пушкина, народного артиста СССР.

Иван нажимает на звонок.

— Кто там?

— Это я. Перевэ!

Меркурьев, припав к замочной скважине, громким полуше­ потом:

8— 1522 — Ты что, с ума сошел?! В такую рань! Ирина сейчас скандал поднимет!

— Выходи! Это я, Перевэ...

— Вы что?! Взбесились, что ли? Я детей воспитываю, как не стыдно? Я же чувствую, в каком вы состоянии. Я никуда не пойду!

— Если ты не выйдешь, — категорически заявляет Иван, — я с тобой разговаривать больше не буду!

Меркурьев за дверью покряхтел, повздыхал и решился:

— Иду.

В кафе у гостиницы «Европейская» собралась интересная ар­ тистическая компания. Просидели весь день, весь вечер. Денег ни у меня, ни у Ивана уже нет, кончились. Пора ехать домой.

Меркурьев купил билеты. Приехали в Москву.

— Маенькая моя, а где твой галстук?

Я обыскал все карманы — галстука нет! Он стоил 13 рублей, наша поездка — более двух тысяч (в старых деньгах). Ни денег, ни галстука было не жаль!

Замечательный пограничный городок Ужгород. Часть съе­ мок фидьма — здесь. В гостиничном «люксе» Перевэ и я.

8 утра. Болит зуб. Адски! В 9 утра приходим в поликлинику.

В 9.15 уже сижу в кресле. Надо мной колдует зубной врач жен­ ского пола и очень симпатичный. По-русски говорит с легким акцентом, что придает ей еще больший шарм. Мадьярка...

Рядом, в ожидании клиента, не менее симпатичный доктор, тоже слабого пола, но не венгерского, а чешского происхождения. Не менее неотразимый, нежели тот доктор, который убивает мы­ шьяком мой нерв, а своим видом — меня.

Иван же своим видом, по-моему, убивает того доктора, кото­ рый с ним беседует. Но и сам он — я вижу — под легким... мы­ шьяком. В 10.00 закончена экзекуция... Несу себя и мышьяк в гостиницу. Говорю Перевэ, что моя отравительница назначила мне свидание на завтрашний вечер по случаю удаления мышья­ ка.

— А я, маенькая моя, им обоим. На сегодняшний вечер... На восемь. Поболтаем, а потом на 9-часовой сеанс в кино сходим, меня молодого вспомним — «Парень из тайги» посмотрим.

Я, несмотря на мышьяк, высказал предельный восторг.

С 11.00 до 20.00 безвылазно сидели в номере гостиницы, так как на улице несусветная жара, а в номере всего 30 градусов (не считая 40-градусного зелья, которое мы для уравновешивания температур позволяли себе «дегустировать»). Меню: два огурца, яблоко и несколько слив. В 20.00 стук в дверь, а мастера-дегуста­ торы в плавках, в номере накурено, на столе не убрано.

Перевэ открыл дверь, не осведомившись, кто стучит (про на­ значенное свидание, конечно же, в «трудах» запамятовали). От­ крыл и... вдохнул в себя аромат духов! Две принцессы — зубных дел красавицы! Та, которая «отравила» меня, сказала:

«О! Боже!», а та, которая Ивана, — «Иезус, Мария! Який кош­ мар!». И, захлопнув двери, обе феи улетучились.

Перевэ почему-то очень медленно закрыл дверь... и сел в кресло, стоявшее тут же. В плавках он напоминал мне дежурно­ го лодочной станции, безразличного ко всему, с потухшим взглядом на перспективу сдать лодки в прокат. Почему именно похожего на лодочника — не знаю. Пути нашей фантазии неис­ поведимы... Я почему-то включил транзистор, из которого — никто же не поверит! — зазвучал медленный марш, похожий на траурный, и присел на стул.

Минут двадцать мы вот так и сидели, глядя друг на друга и не сказав ни слова. Затем одновременно, как по команде невиди­ мого волшебника, глянули на сосуд, молча поднялись, подошли к зелью, налили... Но раздался стук в дверь.

Боже! Если бы кто-нибудь мог увидеть, какие метаморфозы произошли с двумя ухажерами! В бешеном темпе, в мгновение испуганного и виноватого ока хлопчики оделись, и только на третий стук один из них робко спросил заискивающе:

— Кто там?

— «Скорая помощь», — с каким-то новым для нашего уха акцентом (как потом оказалось — польским) ответил мужской голос.

Действие следующее.

За столом — молодой доктор в белом халате и два ухажера.

Все солидно навеселе. Все рассказано-переговорено. Оказалось, что появление «скорой» было инсценировано оскорбленными мастерами зубных дел... Конечно же, наш вид (оголенный до предела) в глазах принцесс показался признаком явных — или помешательства или вспышки хамства, требовавших медицин­ ского вмешательства, то есть «смирительной рубашки»!

Побеседовав с нами, доктор убедился, что мы вполне нор­ мальные пациенты, и, даже признавшись в любви Переверзеву, согласился пригубить «семь капель», как он сказал, за наше здо­ 8* ровье. Очевидно, наш веселый настрой притупил его граждан­ скую бдительность настолько, что «семь капель» превратились граммов в 400, а скромная наша закуска довела его организм до такого неправильного обмена веществ, что он впал в состояние философской анемии и, приложив щечку к радиоприемнику, «бросил якорь» и заснул. Иван Федорович, узнав по телефону у администратора гостиницы, что нашего дружка-медика ждет машина с двумя санитарами, попросил их зайти к нам в номер с носилками...

Выносили доктора любовно, бесшумно, заботливо. Чуть- чуть — и мы заплакали бы: у нас отобрали что-то, ставшее род­ ным...

А мышьяк из моего зуба вытаскивали в другом лечебном за­ ведении — и мужчина... Принцесс и доктора «семь капель» мы не видели больше...

К зубным врачам-женщинам я больше никогда не ходил.

Если и приезжала ко мне где-нибудь «скорая», прятал алкоголь­ ные напитки. Так спокойнее!

P.S. Через 16 лет в г. Ессентуки в антракте моего сольного концерта за кулисы зашла очень солидная дама и с легким вен­ герским акцентом спросила: «Вы не забыли из зуба удалить мы­ шьяк?» Иван Переверзев, производивший впечатление благополуч­ ного, счастливого, всеми любимого, красивого мужчины, сво­ дившего, как говорится, с ума не одну женщину, не будучи ни на йоту ловеласом, на самом деле был весьма далек от устроеннос- ти в жизни, почти до конца своих дней не имея крепкого уютно­ го уголка. В откровенных мужских разговорах признавался в том, что сам никогда не одерживал побед над женщинами, что все его увлечения, романы и даже «семейные гнезда» — резуль­ тат побед женщин над ним. Как-то признался, что чувство ис­ тинной любви испытал лишь единожды, в молодости, и носил это неразделенное чувство в сердце своем тайком от всех на про­ тяжении всей жизни.

В самые последние годы судьба принесла ему успокоение от суеты, подарив в жены красивую, внимательную, оберегавшую его от легкомысленных поступков и компаний, от дурных при­ вычек дымить табаком и по всякому случаю позволять себе под­ нимать бокал, следившую за его здоровьем, родившую красав- ца-сына Федю — Ольгу Соловьеву.

Боже! Как недавно, совсем недавно раздавался телефонный звонок и в трубке звучал знакомый, дорогой моему сердцу голос:

— Маенькая моя! Это я — Перевэ.

МЕКСИКАНСКИЕ СНЫ 23 октября 1987 года. Предстартовые эмоции то усмирял, то раз­ жигал туман! Летим — не летим! Летим — не летим! Аэродромы на неделю «заснули». Тем не менее подготовка к броску через океан идет вовсю: что брать с собой? Какими средствами осла­ бить тяготы долгочасового перелета и акклиматизации? Какую одежду брать с собой? Одни безапелляционно твердят, что нас встретит 30-градусная жара, другие, как «истинные» мексикан­ цы, говорят, что 50-градусная, а третьи предсказывают по ночам или жуткий холод, или не менее жуткую духоту...

Больше всех, по-моему, хлопочет моя жена-«наседка». Она должна отправить своего птенчика (он же кот Масик 102 кг веса) во всеоружии. И если бы не ограничение веса багажа и протестующий писк и мяуканье «птенчика-кота», ее чемодано- мания приняла бы угрожающий размах, а ее жертва выглядела бы не менее эффектно, чем знаменитый Тартарен из Тараскона перед восхождением на Альпы. Спасибо ей за заботу, спасибо за то, что она постоянно провожает меня в пути-дорожки (взять с собой жену советский артист или труженик, даже если бы и раз­ решили (ха-ха!), не решился бы, так как пришлось бы продать весь багаж, собранный в дорогу, и все, что на тебе и на ней.

Пусть остается одетой!).

Летим! Летим... Объявляют, что в Шэнноне (Ирландия) не­ погода, поэтому произведем вынужденную посадку в Прествике (Шотландия). Два часа провели в аэропорте Прествика. Радова­ лись и печалились одновременно! Радовались увиденному здесь и печалились за родину... Тишина, чистота, отсутствие толчеи (хотя пассажиров не меньше, чем в Шереметьеве). Абсолютное изобилие всего, что может представить себе человек, особенно наш человек... Специальная комната для инвалидов, коляски для передвижения инвалидов, обслуживают инвалидов монаш­ ки...

Объявлена посадка на наш рейс. Прямо из холла, застланно­ го огромным ковром-паласом, входим в чрево нашего лайнера.

Летим и, естественно, садимся... Шэннон. Денег — ни шиша.

Выдадут только в Мехико. Наши «деньги» нигде никакие не деньги, а унижающие тебя фантики. За тонну этих фантиков не купишь и жвачку.

И вдруг: «Весник! Какими судьбами? Рад видеть!». Предста­ витель «Аэрофлота» в Шэнноне! Отец родной! Благодетель!

Кормилец! Приглашает к столу, угощает пивом, чуть-чуть кре­ пительным. Заметил завидущие глаза двух народных артистов и нашей переводчицы — пригласил и их на «пир». И приятно и не­ ловко. Но так как угощал «наш человек» и так как договорились встретиться в Москве (встретились, и я в грязь лицом не уда­ рил — «отомстил»!), то сдюжили «унижение» и воспользовались широтой душевной и карманной «родного человека».

Девятичасовой перелет в Гавану. После Шэннона впечатле­ ние от аэропорта Гаваны — словно ты в унитазе! Грязь, вонь, солдат с автоматом (конечно, нашим автоматом!), разворочен­ ные потолки, духота, запрет выйти на воздух. Талон на граммов подслащенной воды. В буфетах кое-что есть за боль­ шие доллары. Наши деньги, естественно, — пипи-факс!

Можно увлекать идеями, но столь же успешно отвращать от них бытом! Зачем Кубу — талантливую, красочную, легкомыс­ ленную — превращать в подобие нашего Крыжополя?

Через 2 часа 20 минут приземлились в аэропорту Мехико.

Ура! Все обессилили: самолетик-птичка одна и та же — аж с Москвы;

пассажиры — одни и те же. А вот летчики разные — один экипаж до Шэннона, другой до Гаваны, третий до Мехико.

Влетели в сказку. Завтра, 25 октября 1987 года, начну перево­ дить эту сказку на наш язык и с упоением читать, читать ее...

Гостиница «Фонтан». Метро «Хидальго». Из моего окна видны на горизонте Кордильеры без снеговых шапок.

Под окном, во дворе гостиницы, строится дом — возводится первый этаж. Незадолго да нашего приезда Мексику очень силь­ но «тряхнуло» землетрясение. Поэтому идет интенсивное вос­ становление жилья. Во дворе гостиницы развалины 6-этажного дома быстро разобрали, оставили фундамент и воздвигают новый, теперь уж 8-этажный современный дом. Работы идут круглые сутки, владелец дома днюет и ночует на строительной площадке в маленьком спальном автоприцепе.

Нам выдали по 120 долларов на 17 дней — по 7 долларов в день. К большой радости нашей мощной дружины Малого теат­ ра посольские работники рекомендовали нам в течение дня два- три раза «пригубливать» — во избежание возможных отравле­ ний водой и разными соблазнительными, манящими своим видом и запахами всякого рода яствами. Водка и спирт стоят буквально копейки. Творческие работники дружно двинулись в винные магазины и в аптеки, так как в последних спирт стоил еще меньше, чем «змии» в магазинах!

Я «приземлился» в первой попавшейся аптеке, спросил, по­ нимают ли в ней русский язык? «Нет!» — «Дейч?» — «Нет».

Тогда я пальцем показал на литровую бутылку с нашлепкой «Алкоголь, 96°» и попросил дать ее мне в руки. Многообещав- ший сосуд был пластмассовый, стоимость — смехотворная. Ос­ тавалось одно препятствие: питьевой ли этот спирт? Как спро­ сить? Я сыграл настоящий этюд с воображаемыми предметами:

как бы налил в стакан спирт и медленно выпил его, после чего сделал паузу и сыграл умирающего человека — скрестил руки на груди, закрыл глаза и тихонько напел похоронный марш. Потом снова выпил воображаемый стакан, захохотал, сплясал коро­ тенький радостный танчик, остановился и произнес, вопроси­ тельно глядя на аптекаря: «А?» Тот прекрасно понял сыгранную мною пантомиму: как и я, он выпил воображаемый стакан, стал приплясывать и хохотать, а затем снова, как бы выпив, сложил руки на груди, закрыл гла­ за и сказал: «Но».

Не задумываясь, приобрел два бутыля и, напевая «шумел камыш, деревья гнулись» (почему, не знаю), двинулся на улицу.

В окне аптеки улыбался, приплясывал и махал мне рукой симпа­ тичный дядечка.

Ночью снились разные сны. Началось с того, что я увидел себя заспиртованным в купленном сосуде, в костюме балетного премье­ ра, но поющего арию Гремина из «Онегина». Потом пошло-поеха- ло: на борцовском ковре, почему-то в цирке, появился огромный дядя в спортивном костюме с шутовским колпаком на голове, большим наклеенным носом и фальцетом прокричал: «Я пере­ стройка! Начинайте барабанить!» Барабанщик начал аккомпани­ ровать «Большому носу», который корчился, хрипел, кряхтел, снял с себя колпак, затем нос и, сопротивляясь невидимому про­ тивнику, уложил сам себя на лопатки. Затем вскочил, крикнул «туш» и своей левой рукой поднял свою же правую, победную!

«Кого вы победили?» — спросил барабанщик, когда невидимый оркестр закончил играть туш. «Свои недостатки! — ответил фаль­ цет. — Теперь я перестроился и совершенно стерильно чист!» Он почему-то очень быстро растаял, превратился в маленькую лужи­ цу, которую выбежавший на манеж щеночек быстро вылакал, под­ нял ножку и...

Привезенные нами спектакли — «Вишневый сад» А. Чехова и «Иван» А. Кудрявцева — имеют успех. Перед каждым актом — объяснение на испанском языке предстоящих на сцене событий. Поэтому зрительный зал эмоционально ведет себя аде­ кватно нашим русским залам, а в некоторых случаях зритель­ ский прием даже активнее, особенно во время спектакля «Иван».

Это объяснимо: на сцене — простые люди «от земли», с обая­ тельной, открытой русопятостью. Ну, а для реакции на всякого рода сценические интриги криминального или любовного по­ рядка, на силовые сценические воздействия персонажей друг на друга нет языкового барьера. Какую светлую радость, какое торжественное чувство гордости за нашу театральную культуру испытываешь, когда по окончании спектакля зрительный зал стоя аплодирует тебе. Даже самые солидные зрители (очевидно, и официальные, и просто богатые) с восторженным выражением глаз не стесняются громко выкрикивать «браво!», «браво!» и часто — «спасыбо!» «спасыбо!». Ради таких мгновений не надо спешить стареть!

В номерах гостиницы в постоянно сменяемых прислугой со­ судах — озонированная питьевая вода, чтобы избежать пользо­ вания водопроводной.

Заглянул в местный театр вместе с нашей переводчицей. Пус- тячковая современная комедия. Одна из сцен:

Дама кого-то ждет, нервничает, посматривает на часы. Нако­ нец в глубине сцены появляется красавец-мужчина. Он протяги­ вает в ее сторону руки и очень громко, буквально рыча, прокри- кивает какой-то короткий текст. Затем подбегает к ней, бросает­ ся на колени и еще громче, в каком-то патологическом неистов­ стве, повторяет сказанное.

— Что он ей говорит? — спрашиваю у переводчицы.

— Ну, в общем, что он ее очень любит! — отвечает она.

— Но зачем же так зверски кричать? Можно ведь и поспо­ койнее.

— Тогда это будет означать, что он ее меньше любит. Не очень страстно.

— А если признаться в любви нежно, тихо?

— О, нет, нет, нельзя! Это будет означать, что он ее совсем не любит;

более того, что она ему неприятна. Что вы! Это трагедия!

Спокойный мужчина — это не для мексиканского театра! Любя­ щий мужчина— это, извините, племенной жеребец! Иначе нельзя!

Спектакль был принят зрителями весьма холодно. Мною — никак. Эта, если можно сказать, традиция, не мешала мексикан­ цам замирать во время сцен наших спектаклей, в которых мы, переполненные большими чувствами, говорили друг с другом очень напряженно, но тихо, чтобы не расплескать «кипяток» сердца и души! О, как они слушали такие сцены и какими жарки­ ми аплодисментами награждали нас за них!

Прошло два дня. За окном заканчивают второй этаж. Много рабочих, подъездные пути к стройплощадке чистые, простор­ ные, заасфальтированные, грязь никуда не разносится — ее нет.

Рядом проезжая часть не сужена, не перекрыта.

В пять утра напротив входа в наш отель собирается компа­ ния прилично одетых молодых людей, с мотороллерами, ма­ ленькими мотоциклами, велосипедами. То ли из типографии, то ли из редакции газеты, то ли со склада молодые люди получают большие пачки газет, журналов, брошюр и разъезжаются в раз­ ных направлениях. Кто они? Оказалось, почти все — дети бога­ тых людей, подрабатывающие для карманных расходов прода­ жей печатной продукции или ее транспортировкой в газетные киоски. Богатые мексиканцы не балуют детей своих деньгами, приучают их самих трудиться. Только после окончания институ­ та и получения диплома, да еще убедившись в том, что дитятко не балбес, тогда уж всерьез помогают встать ему на ноги и тут уж не жалеют ничего!

Вот бы на Руси так было! Дураков бы поубавилось...

Днем в городе полиция — дамская, ночью — мужская. Дамы на подбор: красивые, стройные, вооруженные и с наручниками на поясах— для «желающих» надеть их на кисти своих рук. Все дамы обязательно владеют приемами каратэ, дзюдо, джиу-джитсу (по нашим понятиям — на уровне 1-го спортивного разряда, как ми­ нимум!). Двум дамам ничего не стоит усмирить трех-четырех кава­ леров и красиво уложить их на тротуар, что я имел удовольствие видеть в городе Гуанахуато. В этом городе находился центр фесги валя искусств, удивительно красиво названного «Сервантина» (от Сервантес), на который мы и были приглашены.

Ночь прошла без снов. Но открыв глаза в 7 часов утра и гля­ нув в окно, увидел настоящий «сон» — заканчивалось возведе­ ние третьего этажа дома.

В Москве ограждение (ограждение!) нашего высотного зда­ ния на площади Восстания ремонтируется третий год. Улица Герцена перекрыта уже больше года — меняют трубы!

В Мехико изобилие яств: на каждом углу что-то жарят, парят, варят, мешают, выжимают, наливают, выливают... Но не надо обманываться: это изобилие не столько «для человека», сколько способ заработать. Рядом с продающими часто встреча­ ются детишки. Я ни разу не видел, чтобы они ели то, чем торгу­ ют папа и мама: обязательно что-нибудь купленное в больших магазинах — фрукты, овощи, сладости, напитки... Папа и мама торгуют и зарабатывают для того, чтобы сами они и их дети не ели того, что предлагается прохожим. Зачастую это пережарен­ ное или недожаренное мясо, какая-то мешанина на не очень све­ жей сковороде, лепешки из кукурузной муки разных форм и раз­ меров. Запах манит, дразнит, но боязно — напугали!

Наша гостиница «Фонтан» хороша, ничего не скажешь. Чис­ тота и порядок. Тишина. Уют. Сервис. А все потому, что высо­ кий класс гостиниц — гарант прибыли! Не важно трех- или пя­ тизвездочная эта гостиница. Хочешь в трех-, хочешь в пятизвез­ дочную — это дело твоего кармана, но в любой — порядок, сер­ вис, уют. У нас тоже есть гостиницы разных категорий — от выс­ шего разряда до Ш-го. Но порядок и уют только в тех гостини­ цах или номерах «люкс», которые предназначены для партаппа­ ратчиков, КГБ и МВДистов, депутатов, министров, ревизоров, мафии, воров в законе... за счет непорядка и отсутствия сервиса во всех других гостиницах и номерах для «хозяев» страны, то есть для плебеев-трудящихся. «Что делать?» — задавали вопрос.

Что же делать с нашими гостиницами? (Глянул, кстати, в окно — третий этаж воздвигнут, начат четвертый — время 23 часа.) Так что же делать?

Ночью во сне увидел ответ. Все гостиницы нашей страны за отсутствие горячей воды, за присутствие клопов и тараканов, за рваное белье, за ободранные обои, за отсутствие пипифакс, мыла, зеркал, электрических лампочек, вешалок, за неработаю­ щие телевизоры, радиоприемники, за плохое отопление зимой и за отсутствие кондиционеров летом, за грубость администра­ ции, невоспитанность и неряшливость буфетчиц и официантов, за плохо работающие телефоны, за отсутствие в номерах спра­ вочников, почтовой бумаги и холодильников и т.п., и т.д. — все гостиницы страны платят большие деньги — штрафы, неустой­ ки, компенсации всем, всем, всем оскорбленным, униженным, оплеванным и пострадавшим от кошмарного сервиса советских отелей!

Мне снилось, как бородатый бухгалтер, очень похожий на автора знаменитой книги «Что делать?», на костяшках огром­ ных счетов, прибитых к географической карте страны, дока­ зал, что штрафных денег могло бы хватить на то, чтобы на месте «больных» гостиниц построить новые, современные — для людей, а не для вывески и отчетов. И отдать их в аренду китайцам, корейцам, шведам, прибалтам, японцам, папуасам, которые платили бы налоги. На них можно было бы постро­ ить замечательные автострады, по которым скоростными ка­ раванами — туда-сюда — сновали бы разные товары, торгов­ ля которыми — продажа и покупка — приносила бы огром­ ные прибыли. На эти прибыли можно было бы нанимать учи­ телей школ, преподавателей институтов, настоящих воспита­ телей нового поколения, способного приподнять страну бла­ годаря своему высокому интеллекту, морали, этике, своей не­ зависимости от идеологий и партий и перевести ее с узкой колеи на нормальную, идущую параллельно с логикой приро­ ды...

Но зазвенел будильник и вернул меня на узкую колею. Бух­ галтера с бородой в комнате не было. До слез обидно. Обман­ щик!

Глянул в окно: четвертый этаж готов. На часах 7 часов утра!..

По дороге в город Сан-Луис-Потоси.

Гид: справа вы видите огромные кактусовые плантации.

Кактус — уникальное растение. Из этого растения получают спирт, делают сладости, выжимают сок, производят разные ле­ карства. Вы видите домик-времянку владельца большой планта­ ции: нищенская развалюха, захламленный дворик. Тяжелый труд плантатора и, как правило, всей его семьи под палящими лучами солнца, при отсутствии должного количества воды, при­ носит им нищенский доход. Теперь посмотрим налево...

Все головы пассажиров повернулись справа налево. Не знаю почему, но я не поддался команде и провожал взглядом удаляв­ шийся от нас домик-развалюху. Открылась картина, противопо­ ложная той, которую мы разглядывали во время пояснений гида: я увидел маленький самолет мест на пять-шесть.

— Смотрите, смотрите, — обратился я к сидевшему рядом со мной нашему посольскому работнику, — у нищего — и самолет!

Вот это я вам скажу...

— Да, да. У каждого из плантаторов свой самолет. А как же!

Добираться сюда из города долго, дорога пыльная, жара. А по воздуху считанные минуты тратятся на дорогу, да еще ровный ландшафт — сплошной аэродром.

Гид своего самолетика не имел — он летал на рейсовых, спирт не гнал, но пил, повидло не варил, но ел и прекрасно себе жил и поживал. Он не имел привычки задерживать свое внима­ ние, направленное направо, он спешил повернуться скорее нале­ во!

Город Сан-Луис-Потоси — административный центр штата того же названия и центр добычи цветных металлов. Жителей не так уж много — 350 тысяч. Очень много приезжей молодежи — студентов основанного еще в XVI веке университета. Много церквей XVII и XVIII веков в стиле барокко. Очень музыкаль­ ный город: в парках и симфонические, и духовые, и джазовые оркестры. На улицах множество оркестриков из трех-четырех музыкантов и солирующих исполнителей: на саксофонах, гита­ рах и замысловатых экзотических народных инструментах. Не нищих, нет-нет — просто развлекающих публику в дни между­ народного фестиваля искусств «Сервантина».

Просящего милостыню тоже видел, но для нашего глаза уж очень непривычного вида и настроя: с банджо в руках, в старин­ ном индейском костюме, постоянно улыбавшегося, никому из подававших не кланявшегося, вслух никого не благодарившего и, самое главное, — ни у кого и ничего не просившего. За него все это проделывал шустрый мальчишечка, очень похожий на худенького крепыша-цыганенка лет 7—8. Подаяния он собирал в шляпу с огромными полями — и довольно щедрые денежные, и самые разнообразные продуктовые: то яблочко, то банан, то конфетка. Маленькая девочка положила ему в шляпу неболь­ шую куколку. Мальчик вернул ей куколку, да еще угостил ба нанчиком. Она посмотрела на свою маму, та что-то ей сказала, после чего девочка присела в книксене, надула губки и снова по­ ложила в шляпу свою куколку. Мальчик не растерялся, вынул из шляпы монетку, купил в рядом стоявшем киоске порцию моро­ женого в вафельном конусе и вручил его своей трехлетней даме.

Та опять посмотрела на маму, затем осторожно, двумя ручками взяла лакомство, смешно присела в книксене, замерла на месте и с большим знанием дела принялась слизывать розовую аромат­ ную сладкую массу.

Съестные подаяния малец азартно поглощал во время испол­ нения своим «патроном» очередного музыкального опуса на банджо, преимущественно джазово-синкопированного, с редки­ ми, но громкими гортанными выкриками или присвистами и с непременным притоптыванием. Чем бы ни занимался цыгане­ нок — собирал ли подаяния, грыз ли яблоко, разговаривал ли тихонько с кем-нибудь из слушавших музыку — он всякий раз, буквально рефлекторно подхватывал выкрики и присвисты своего патрона и непременно при этом изо всех сил притопты­ вал ножонками и абсолютно синхронно с ним. Я долго наслаж­ дался этим маленьким музыкальным спектаклем!

Но все-таки лучший оркестр города — это колокольный звон! Это неописуемо! Это необходимо слушать.

Сан-Луис-Потоси — город и разнокрасочный, и разночис­ тый, и для разнобогатых. Рядом с симфоническим оркестром, играющим Штрауса, можно увидеть, как три полицейские дамы-красавицы укладывают в парке на траву пятерых драв­ шихся между собой мужчин, «одаривают» их браслетами-наруч- никами и отправляют на вызванной по рации полицейской авто­ машине в участок. При входе в очень дорогие рестораны, как правило, продают доступную каждому прохожему снедь на фир­ менных одноразовых тарелочках, с возможностью самому поло­ жить на них приглянувшийся гарнир и соус. Стоит еда на улице раз в двацать дешевле той, что подают в помещении ресторана.

Она — еда — почти та же. Но сервис! Вот он-то и стоит дорого.

Но есть нечто, превосходящее все впечатления. Это нечто — радостный настрой буквально всех-всех, кого видишь занятыми своим делом: торговцев фруктами, кокосовыми орехами или мо­ лочком, музыкантов, водителей такси, полицейских дам с улыб­ ками на лице, с пистолетами на боку и с висящими наручниками на поясах, играющих детей, бабушек, художников, продающих свои тоже радостные картины, целующихся на улице влюблен­ ных, швейцаров отелей, зазывал в магазинах и даже продающих билеты на наши спектакли... Одним словом, как ни в одном из городов мира, в которых мне довелось побывать, в каждом ощу­ щается как бы угаданное им самим свое призвание! При всем же­ лании невозможно обнаружить чванливого человека — это было бы очень смешно! Здесь невозможно искусственное возве­ личивание должностного лица над остальными, если и есть пре­ восходство ума или образованности, оно естественно!

Город Гуанахуато — город очень театральный, музыкаль­ ный, с многими отелями, в том числе для архибогатых людей;

административный центр штата в центральной части Мексики и района месторождения серебряной руды, добыча которой нача­ лась еще в XVI веке.

Играем спектакль «Иван» по пьесе А. Кудрявцева. Действие происходит в русской деревне, в нашем военкомате, райиспол­ коме, в сельском доме героя пьесы.Трудно было предвидеть тот активный доброжелательный прием, который был оказан спек­ таклю, содержание которого ну никак не монтировалось с мек­ сиканским образом жизни, далеким от всяческих русских проб­ лем, во многом надуманных, нелогичных, самим нам непонят­ ных и обрыдлых. И вот поди ж ты. И аплодисменты, и «браво»!

Я предстал перед потомками ацтеков в роли советского гене­ рала, но не трафаретного героя, спасителя-мудреца, проповед­ ника всепобеждающей идеологии великих Маркса-Энгельса-Ле- нина (Сталин из «святого» ряда «выпал»), а сердечного челове­ ка, способного от чувства своей вины перед другим человеком не постесняться своих слез, способного покаяться в грехах, по­ просить прощения и даже, в порыве откровения, вдруг перекрес­ титься. Мне пригодился опыт воплощения на сцене Волгоград­ ского драмтеатра в пьесе Ю. Чепурина «Сталинградцы» марша­ ла В. И. Чуйкова (о чем я расскажу в следующей главе) и воспо­ минания о моем командире 5-й гвардейской артбригады Алек­ сандре Федоровиче Синицыне. Оба — и маршал и полковник — были достойны того, чтобы быть прототипами моего художни­ ческого, обобщенного сценического образа генерала, так как яв­ ляли собой — Чуйков по рассказам, а Синицын по моим лич­ ным наблюдениям — Человеками большой, доброй души, а сле­ довательно, богоугодными, что всегда достойно и подражания, и преклонения.

После спектакля за кулисы под ручки привели старенькую, очень бодрую и симпатичную зрительницу, оказавшуюся рус­ ской эмигранткой, покинувшей Россию сразу после «окаянных дней». Лет ей было, на глазок, ну о-о-очень много! Глядя на меня в старинный бинокль-лорнет, представилась:

— Я — Наташа из Мытищ. Головины мы. У нас свои дома и лабазы были. — Она говорила с легким акцентом, то ли испан­ ским, то ли английским, а скорее всего, и с тем и другим. — Мне через три месяца 90 лет. Да... да... Никогда не думала, что увижу на сцене частичку России, и так растрогаюсь, ну прямо до слез.

Спасибо Вам. Вы так играли! Вы покорили меня! Да и всех. Бла­ годарю. Я и предположить не могла, что советские генералы одеты ну совсем как белогвардейцы. Ах, как Вы играли! Вы меня привели в экстаз...

— Мадам, — я стеснительно поклонился, — для меня это высший комплимент!

— В духовный, — засмеялась Наташа из Мытищ. — В духов­ ный! А Вы знаете, я с Вертинским целовалась. — И она напела какую-то неизвестную мне мелодию, затем игриво засмеялась и добавила: — Он такой большой и очень милый. Скажите, а Кол­ чак жив?

На этот ее последний вопрос никто не мог ответить, и поэто­ му он как бы повис в воздухе.

— Натали, пора домой! — сказал вошедший мужчина, вы­ глядевший лет на тридцать моложе Натали.

— Мой муж, — представила вошедшего гостья, — тоже рус­ ский. Да хранит Бог Ваш театр.

Пребывание в одной из уютных, среднего шика и блеска гос­ тиниц города Гуанахуато подарило мне знакомство и весьма со­ держательное общение со швейцаром при входе — мужчиной 65 лет, ацтеком, со смуглым мужественным лицом, добрейшим выражением глаз и атлетическим телосложением.

В холле гостиницы на полукруглом, приставленном к стене диване круглосуточно — за исключением промежутка между тремя часами ночи и семью утра — восседали за чашечками кофе, бутылочками воды и даже бокалами вина переводчики практически со всех ходовых в мире языков на испанский: чело­ век 5—6, не более, но владевших, как минимум, 3—4 языками каждый! Обращение постояльцев к швейцару или к находивше­ муся недалеко администратору отеля тотчас же переводилось, и диалог разноязычных элегантно переходил в диалог понимаю­ щих друг друга собеседников.

Моя дружба со швейцаром началась с того, что он научил меня устанавливать на ручных электронных часах, впервые мною приобретенных, обозначение года, месяца, дня и времени.

Ну, как отблагодарить за урок? Конечно, посредством пригла­ шения к стойке бармена.

— Два по сто водки, бутылка пива, орешки, — сказал я и тут же был переведен на испанский. Глянув на переводчика, доба­ вил: — Три по сто.

Переводчик отрицательно замотал головой и с ужасом в гла­ зах почти на чистом русском отреагировал:

— Нет, нет! Что вы! Это много. Мы не можно так много. По­ ловинка. Швейцар может — он из степей, из пустыни, там креп­ кий мужчина. Мне пятьдесят грамм.

— Хорошо! А бармен тоже из степей?

— О, да, да!

— Значит так. Пусть даст нам бутылку водки, а там видно будет...

За разговорами бутылка была опустошена, орешки съедены, но самое примечательное — переводчик в пылу своей культре- герской миссии и не заметил, как в деле опустошения сосуда принимал участие на совершенно равнограммной с нами основе и — ничего! Все было нормально! Когда в конце нашей беседы я спросил, не из степей ли и он тоже, он ответил, что родился на самом краешке пустыни. А диалоги наши были заслуживающи­ ми того, чтобы их привести, тем более что они сохранились на моем диктофоне.

Швейцар. М-да-а-а... Наделало беды землетрясение. Но ни­ чего, народ наш трудолюбивый, все поправит, все восстановит.

Часто слышу: «Мир спасет красота!» Нет. Мир спасет, нет-нет, не Бог, а труд и справедливость.

Я. А что такое справедливость?

Швейцар. Люби ближнего — вот тебе и справедливость. По­ могай другому.

Я. Что самое-самое лучшее в нашей жизни?

Швейцар. Сказки.

Я. А самое-самое плохое?

Швейцар. Смерть.

Я. Самый плохой человек?

Швейцар. Безбожник.

Я. А самый лучший?

Швейцар. Умеющий радоваться успехам других людей.

Я. Самый красивый?

Швейцар. Самый добрый. Он может быть внешне даже уро­ дом.

Я. Самый некрасивый?

Швейцар. Самый жадный. Он может быть внешне очень сим­ патичным.

Я. Любимое занятие?

Швейцар. Вспоминать все хорошее!

Я. Самое нелюбимое занятие?

Швейцар. Ругать людей! И еще... смотреться в зеркало! Там видишь не то, что о тебе говорят, или не то, что хотелось бы ви­ деть.

Я. Самое-самое трудное?

Швейцар. Самое трудное распознать честную, порядочную женщину. Это так же трудно, как на глаз определить вкус груши.

Я. А самое легкое?

Швейцар. Ничего не делать и стать бедным.

Я. Наших из Малого театра уже всех узнаете?

Швейцар. О! Да, да. Легко узнаю...

Я. Нравятся Вам наши люди?

Швейцар. И да, и нет. Нравятся потому, что, в отличие от всех туристов, они тихие, скромные, послушные. Не нравятся своей скованностью, необщительностью, бедностью, стаднос­ тью.

(В вестибюле отеля появилась группа наших вспотевших от жары и утомленных артистов — человек 7—8 с авоськами в руках, туго набитыми самой для нас доступной по ценам зеле­ нью и фруктами. Швейцар приветливо поклонился вошедшим, легонько тронул меня локотком и вслед ушедшим прошептал сочувственно: «Папуасы!» — что не требовало вмешательства переводчика, родившегося на границе пустыни с цивилиза­ цией.) Я. Кто Ваш любимый герой?

Швейцар. Панчо Вилья. Он мой земляк! (Готовясь к поездке, я заглядывал в кое-какие справочники и в энциклопедию, поэто­ му надобности спрашивать, кто это, не было, так как знал, что Панчо Вилья (настоящее имя Доротео Аранго (1877—1923 гг.) руководил народным движением в период Мексиканской рево­ люции 1910—1917 гт.) О! Это человек! Он был настолько попу­ лярен в народе, любим и почитаем, что мог бы стать самым- самым главным в Мексике, ну, президентом даже. Но узнав, что президент должен быть в курсе всех и всяких дел, отвечать за все и вся в стране, отказался от всех чинов и должностей, сказав:

«О! Это не моего ума занятие! Не потяну». Это человек! Сейчас политики друг друга унижают и каждый убеждает страну, что он — лучший из лучших, что он, только он все знает и понимает.

А Вилья — «не потяну»! Молодец! А еще... жену люблю и нена­ вижу. Она у меня портниха, хорошо зарабатывает, всем хороша, но любит выпить и... Не знаю, но Вам скажу по секрету, по- моему, один из трех сыновей, черт его знает, может, я и не прав, но... иногда думаю... не мой. О-о-о! Тогда ненавижу ее, но убить не могу. Люблю!

Он заскрипел зубами, зарычал как зверь и буквально «вплес­ нул» в себя остаток недопитого горячительного.

Я попросил подсчитать убытки. Между барменом, также участвовавшим в нашем «мальчишнике», переводчиком и рев­ нивым швейцаром состоялся молниеносный митинг, и мне было заявлено:

— Нас никто из туристов никогда не угощал. Мы Вам очень признательны, мы понимаем Вашу широкую русскую натуру и не хотим испортить Ваш душевный порыв. Поэтому договори­ лись сделать так: вы заплатите только за орешки, а так как пиво и водка здесь в отеле стоят в 25 раз дороже, чем в супермаркетах, вы в городе купите такую же бутылочку пива, такую же — водки и отдадите их бармену.

Ударили по рукам, похлопали друг друга по плечам и спине и разошлись как добрые друзья, как в Москве. Здесь, в Мексике, в городе Гуанахуато, как в Москве!

В одной из наших частных бесед мой новый друг рассказы­ вал о своих впечатлениях от наших двух спектаклей:

— «Вишневый сад» — это не о нас. Это о других людях, о дру­ гом времени. Их трудно понять. Здоровые, а все чем-то недоволь­ ны, нытики! По-моему, все они притворы. А вот «Иван» — это о нас, о теперешних людях. У русских все так же, как у простых мек­ сиканцев, только одежды другие. Не такие все горячие, а проблемы и поступки те же, что и у нас. Артисты некоторые очень уж стара­ ются, пыжатся, потеют, ну прямо как наши артисты! Наши ведь кричат, краснеют, тяжело дышат — это все надоедает! А те ваши артисты, которые не пыжатся, а спокойно рассуждают, тихо пла­ чут, переживают, очень нравятся. Ну, очень! Сидишь как будто не в театре, а дома со своими родными. Хорошо! Сколько разных представлений идут в Вашем театре?

— У нас две сценические площадки — основная и вторая, в филиале. На каждой сцене пьес по 8—10, разных авторов.

— А каких больше — о современных людях или об ушед­ ших?

— Об ушедших больше.

— Не понимаю, как же так? Разве важнее то, что было?

— Нет, конечно. Хороших пьес о нас, живущих, мало.

— Это плохо. Это стыдно. Значит, ваши авторы не знают се­ годняшнюю жизнь или не хотят говорить правду. Или просто неталантливые авторы. У нас в городе только один театр играет исторические пьесы, даже русские, конечно на испанском.

Я смотрел спектакль под названием «Гроза». Ну, все-все как у нас, и пели под гитару. Ну, как у нас. А в других театрах, их у нас больше десяти, идут спектакли про нашу теперешнюю жизнь. Очень злободневно! Наши зрители часто участвуют в происходящем на сцене — советы дают артистам выкриками, поддразнивают или осуждают поступки артистов. А если на сцене критикуют власти — о-о-о! — это замечательно: зритель­ ный зал тогда превращается в митинг. Успокоить его трудно, иногда даже антракт объявляют, чтобы люди пива, вина или воды попили. Много музыкальных театров. Зрители подхваты­ вают мелодии спектакля. Это прекрасно! Хорошо, когда на сцене о сегодняшнем дне говорят и помогают во многом разо­ браться своим умом. На исторические спектакли ходят, в основ­ ном, студенты и школьники.

Я тогда понял, почему мексиканцы посещали спектакль «Иван» с большей охотой, нежели «Вишневый сад», и принима­ ли первый более активно. Но отзывы, самые восторженные, да­ вали о том и о другом равногорячие.

— Вы заправский театрал! Театровед! — похвалил я швейца­ ра.

— Я двенадцать лет работал в разных театрах. Был я и элект­ риком, и помощником режиссера, и даже маленькие рольки в комедиях играл, даже с текстом — две-три реплики. Сейчас часто в театр ходим всей семьей. Брат мой младший — админи­ стратор в главном городском театре. Меня инфаркт сломал, но я еще ничего себе. Видите, могу и чокнуться.

В автобусе, который вез нас на спектакль, «один из наших руководителей» проявил незаурядные юмористические спо­ собности, сказав: «Молодец Весник, всегда найдет себе эруди­ рованного собеседника: то пастуха в Щелыково, то рыбака в Рублево, теперь вот швейцара в Мексике!» Затем он встал во весь свой талантливый рост, повернулся лицом к народу, на­ шему родному, восседавшему в салоне. Держа в руках несколь­ ко разных газет (1987 год), с горящими политической благона­ дежностью глазами, со свойственным ему глубоким, как ху­ дожническим, так и философским мышлением, он торжествен­ но объявил:

— Товарищи! Два дня назад, на симпозиуме (на каком не помню. — Е.В.) Михаил Сергеевич Горбачев произнес замеча­ тельную речь. Он призвал великий русский народ и все другие народы к консенсусу и вселил уверенность в благополучном ис­ ходе перестройки, так как объявлено ускорение всего и вся.

С ним на симпозиуме была Раиса Максимовна. Поздравляю вас. — Он зааплодировал.

За ним многие тоже зааплодировали, но так как в это время автобус прибыл на место назначения и остановился, по­ лучилось так, что мы благодарим аплодисментами шофера за артистизм вождения. Водитель встал из-за руля и стеснительно поклонился пассажирам. Хорошо получилось, очень хорошо, потому что аплодисменты мгновенно приобрели другой смысл. Выходя из автобуса, никто не вспомнил ни о речи «одного из наших руководителей», ни о докладе генсека, ни любви его к супруге, все говорили про мага и волшебника — замечательного шофера нашего огромного автобуса, пре­ вращавшегося под его управлением в послушную игрушку — как «один из руководителей» под управлением газет в то же самое. «Вот бы ему, — подумал я, — со швейцаром мексикан­ ским поговорить. Может быть, глядишь, и театру нашему чего-нибудь интересненького перепало бы. Да Бог с ними, с пастухами, рыбаками и швейцарами! Что они в разного рода «сквозных действиях», «сверхзадачах» да соцреализме понима­ ют? Смешно!» Перед отъездом из Гуанахуато я все-таки представил швей­ цару «одного из наших руководителей». Руководитель привык к полифоническому почитанию, поэтому мы со швейцаром ма­ ленько потратились и угостили его, после чего он очень хвалил и возносил простых людей.

Швейцар. Очень мне понравились Ваши спектакли! Только вот в толк не возьму — на сцене Ваших артистов не больше 10—15 человек, верно, господин?

Руководитель. Совершенно верно. (Он хотел было чокнуть­ ся, чтобы овладеть очередным подаренным глотком, но швей­ цар остановил его.) Швейцар. Наш администратор сказал мне, что Ваша делега­ ция состоит из почти 50 человек. Это что — охрана?

Руководитель. Нет, нет, что вы! (Хохочет.) Очень остроум­ но! Нет, это представители дирекции, помощники режиссера и режиссеры, суфлеры, гримеры, врачи и осветители, художники и рабочие сцены, заведующий постановочной частью, электрики, председатель профкома и парткома.

Швейцар, (зашелся смехом). Богато живете, поэтому и бед­ ные! Наш театр на гастролях и в Англии, и в Испании, и в Гре­ ции пользовался услугами местных и гримеров, и электриков, и рабочих. На гастроли едут только артисты. Это дешевле обхо­ дится, и артисты больше зарабатывают.

Руководитель засмеялся, чокнулся со швейцаром, выпил пос­ леднюю рюмку, загрыз орешками и подытожил «заседание»:

— Очень толково говорите, очень! Было приятно познако­ миться! А страна наша действительно великая и богатая, поэто­ му чужими услугами не пользуемся ни у себя, ни в заграничных гастролях. Спокойнее, знаете ли. Приезжайте! Буду рад Вас ви­ деть в Москве! — Он похлопал моего друга по плечу и ушел.

Друг что-то сказал, а переводчик тихо перевел его слова:

— Большой человек. Добрый! Такого и угостить не жаль.

7 ноября. Праздничный прием в нашем посольстве в Мехико.

Какое-то не поддающееся описанию волнующее состояние посе­ ляется при посещении в чужой стране клочка земли, принадле­ жащего всем нам за кордоном, где встречаешься с земляками.

Знакомлюсь с приглашенным на прием мексиканским дипло­ матом, когда-то работавшим в Союзе и прилично говорящем на русском языке.

— Малый театр — замечательный, страна ваша — очень за­ мечательная и очень трудная. Но очень бесхозяйственная ваша страна. Очень много бюрократов. Нужно везде делать скачки с барьером. Жизнь ваша — это конкур с препятствиями. И знаете почему?

— Почему?

— Вы всегда неправильно пели одну строчку в песенке: «кто был ничем, тот станет всем». Это так не бывает, это так невоз­ можно. «Кто был ничем» может стать «всем» только через силу, бандитство, убивание других. Очень неверные строчки в песне.

Такие глупые строчки есть в каждой стране в разных песенках.

Я делаю коллекцию таких глупых строчек. У нас тоже есть такая песенка, что я должен любить каждого президента. А если пло­ хой президент? Все равно нужно любить?

— О! Раз Вы коллекционируете такие перлы, я сделаю Вам праздничный подарок: более глупую строчку, чем та, которую Вы привели.

— Пожалуйста! Прошу Вас! Я очень Вам благодарен! Вот ручка, вот блокнот. Я слушаю и записываю.

— «А вместо сердца — пламенный мотор!» — тихо и мед­ ленно спел я.

— Не может быть! — воскликнул он и записал новый «экспо­ нат» в свою копилку.

Через день я встретил коллекционера в театре. Он зашел ко мне в артистическую уборную поблагодарить за спектакль «Иван». Вместо принятого приветствия «добрый вечер» или «здравствуйте» он, пожимая мою руку, громко спел: «А вместо сердца — пламенный мотор!» На что я ответил: «Непременно любите любого Вашего президента». Мы обнялись как старые друзья — коллекционеры музыкально-поэтических шедевров!

Хлебосольный, очень красивый прием-банкет закончился в четвертом часу утра. Решили добираться до отеля пешком.

— Видите над башней луну? — сказали нам. — Вот и идите прямо на луну к башне. За ней — ваша улица и отель. Добере­ тесь минут за 20.

Прошли метров 200. Луна скрылась за облаками, а башня за домами. Куда идти? На наше счастье — навстречу полицейский на мотоцикле. Останавливаю. Показываю на каждого из нас троих, считаю — раз-два-три, для верности еще и по-немецки — айнц, цвай, драй. Протягиваю визитку нашего отеля «Фонтан» и, подложив под свою щеку ладонь, слегка похрапывая (хр-хр- хр!), даю понять, что мы, дескать, спим по указанному адресу, но... Я зашагал на месте, «озвучил» шаги — топ-топ-топ, при­ поднял плечи и развел руками.

Полицейский заулыбался, закивал головой — дескать, все понял. Завел мотоцикл, движением головы пригласил следовать за ним и очень-очень медленно, чтобы не утруждать нас, про­ ехал метров восемьсот. Затем остановился, показал, как и я, на каждого из нас, подложил ладонь под свою щеку, похрапел чуть-чуть, затем, присвистнув, показал рукой — прямо. Потом сказал или на испанском, или на «международном» — «отель «Фонтан», — потопал ногами по асфальту — топ-топ-топ, снова свистнул и показал рукой — вперед! Зафырчал мотор, полицей­ ский умчался навстречу новым встречам со всякого рода топ- топ-топами.

Остаток ночи в отеле подарил мне странный сон.

Огромное количество весов, очень разных людей почему-то в форменных кителях, представлявших всевозможные и много­ численные профессии. Раздевшись догола, все взвешивали, каж­ дый отдельно, свою одежду, и на особых весах каким-то слож­ ным образом — свой ум. У многих, очень многих официальных лиц первое перевешивало второе. И что очень странно — попа­ дались ловкачи, которые умудрялись на чашу весов, взвешивав­ шую их ум, незаметно подбрасывать тяжелые гирьки. Но у них ничего не получалось: чаша с одеждой оказывалась тяжелее.

Одежда же и ум умельцев, рационализаторов и другой трудя­ щейся публики постоянно находилась в состоянии уравновешен­ ности. А вот одежда крестьян, влюбленных в землю и отдающих ей всю силу и душу полностью, ничегошеньки не весила: она ус­ тупала уму крестьянскому и даже не пыталась не то что переве­ сить, но даже уравновесить себя с ним. Потом стали бить в коло­ тушки. На пьедестале появился огромного роста глашатай и ра­ достно объявил результаты взвешивания: «Человечество долж­ но быть благодарно выдающимся модельерам всего мира за их разного рода модели и повсеместное их внедрение в жизнь пла­ неты, что позволило поднять вес красивого внешнего вида людей принципиально выше, а значит, сделать его весомее их вечно ошибающегося, грешного, преступного существа, то есть умственных способностей. Недаром мудрец сказал, что красота, а не ум спасет мир!» Раздался жуткой силы взрыв. Весы взлетели в воздух, люди, выдавленные из кителей, исчезли. Остались только те, кто был с мозолями, с молотками в руках. Они, будто и не было взрыва, продолжали что-то делать: копать, строить.

Я открыл глаза и понял, что взрыв во сне был не что иное, как резкий звонок, призывавший новую смену рабочих на стро­ ительстве дома во дворе нашей гостиницы приступить к работе.

Глянул в окошко — седьмой этаж был почти закончен!

Вот и промелькнули три недели. Что ж, хорошенького поне­ множку! Пора в дорогу собираться. Шикарные отели, потря­ сающие темпы строительства жилья, копеечный спирт, красави­ цы-полисменки, кактусы, индейцы, швейцар — все это очень хо­ рошо, но березки и песочек на берегах Москвы-реки, Оки и Волги, вобла, раки, немножечко пивка да водочки, рыбалка и уха, родная, почти талантливая русская бесхозяйственность, проселочные дороги, ядреные наши бабы-красавицы — куда лучше! Ей-ей!

Прощай, красочная Мексика! Прощайте пирамиды, степи, пустыни, талантливые люди! Как хорошо было бы поскорее ре­ шить все проблемы на земле и стать всем странам единой Чело­ веческой семьей! Дай Бог тебе, Мексика, красивой беспокойной жизни во имя мира и уверенности в спокойном будущем. Спаси­ бо тебе за сомбреро, за песни, за красивых женщин! Спасибо за все!

Утром перед отъездом глянул в окно. На строительной пло­ щадке звучит музыка. Рабочие в чистых комбинезонах уклады­ вают на крыше 8-этажного дома красивой конфигурации чере­ пицу...

МЫСЛИ, КОНФУЗЫ, ЭПИЗОДЫ НА ЗЕМЛЕ ОБЕТОВАННОЙ Если бы мне когда-нибудь сказали, что у меня будет премьера («Леший» Чехова, роль Орловского) в Израиле! О!

Знание идиш или иврита совсем не обязательно, потому что, как сказал Леонид Осипович Утесов, «Все люди — евреи, но дело в том, что некоторые уже признались в этом, а остальные пока еще нет». Играем на русском.

8 февраля 1990 года. В 10.30 взлетели на Тель-Авив. Самолет (Ту-154) специальный — для нас. Много свободных мест. Пере­ даю летчикам записку: «Группа экстремистов Малого театра требует посадить самолет в Ялте или Могилеве! Мы вооружены мощной бомбой под кодовым названием «репертуар». По пору­ чению группы Евг. Весник».

В ответ летчики прислали нам бутылку виски.

Летели 3 часа 30 минут. Сели! Гостиница на берегу Среди­ земного моря. Называется «Астор». Средненькая. В холле меня встречали знакомые москвичи — очень неожиданная встреча!

Номер с балконом — вид на море. По прямой до моря — мет­ ров 200. Солнце. Чистое небо! Чемодан раньше меня поселился в номере. Кто принес? Когда? Не знаю. Встречающие и я накрыва­ ем импровизированный стол. Со свиданьицем! Не прошло и де­ сяти минут — звонок! Беру трубку.

— Алло!

Женский голос на русском языке спросил:

— Вам скучно?

— Скучно.

— Могу зайти. Мне 24 года, у меня красивые глаза. Я весе­ лая — ха-ха-ха!!!

— Очень приятно. Я вас жду, но имейте в виду, за визит я беру 350 шекелей.

В трубке — ту-ту-ту... Больше никто из «веселых» не звонил.

(Мне.) Позже портье гостиницы объяснил: «Вам звонить боятся. Де­ вицы распустили слух, что приехал педагог по сексу и что уроки очень дорогие».

9 февраля. Ночью была гроза. Утром песок на пляже стал ко­ ричневым, а днем светло-желтым. Берег напоминает Прибалти­ ку: Дзинтари, Булдури, Майори, Лиелупе. Чистота.

Очень много автомашин. Наших нет. Телевидение — две программы: одна местная, другая американская с титрами. Рек­ лама, реклама, реклама. (Евреи проиграли кому-то в баскетбол.

Мне почему-то стало их жаль.) Запомнился бегавший с нашим багажом человек — невысо­ кий носильщик, уже в возрасте. У час никто не бегает, у нас все важные (наш носильщик — монумент).

Видел купающихся. Интересно, какая температура воды?

Здесь ведь зима — февраль!

7 часов утра. Хорошо. Воздух свежий-свежий. Давно так не ды- хивал. Учу текст роли Орловского. В 12.00 первая репетиция. Раз­ ница во времени— два часа. 15 градусов тепла— зима! Прекрасно!

Опять вижу купающихся и трезвых! Мелко — далеко-далеко, как на рижском взморье. Метрах в двухстах от берега — волнорезы.

Почему-то не такие, как у нас на многих курортах— бессистемные бетонные заграждения, опасные для жизни. Здесь в море испраж­ нения не стекают, поэтому и рыбы много. Мы не учли, что рыба фекалии не очень любит, вот она и покидает нас. Просто-то как!

Волнорезы — приятное глазу нагромождение камней- глыб — усеяны белыми точками и похожи на чуть грязноватые кораллы — это тысячи отдыхающих от трудовых полетов чаек.

Как красиво: черно-коричневые голуби и белые чайки!

Конфуз первый.

Заговорил с горничной на немецком языке, будучи уверен­ ным, что в Израиле все его понимают. Оказывается, почти никто не понимает... Говорят на идиш и иврите.

Если бы не пальмы — ты в Европе! В средней ее полосе.

Фрукты, овощи, жемчуг, водка, клубника манят и очень дешевы.

Глаза разбегаются! Налопался любимыми фисташками.

На улицах — чистота. Не видать асфальта а ля «зад клоуна в заплатах». Совершенно не видно грузовиков. Не пахнет бензи­ ном. «Хитрые» евреи!

Наш отель «Астор» в пять этажей, а рядом в одиннадцать — «Шератон». Заходить в него неловко — не по карману.

Кораблей в море нет. Далеко-далеко маячит один грузовой, да вчера с самолета был виден еще один — спортивный.

Дождь моет и без того чистые улицы и пополняет чистое море сточной водой...

Немного погулял по городу. Надо быть врагом своей роди­ ны и народа, чтобы не испытывать непрекращающееся чувство стыда за Отчизну! Абсолютное изобилие! Зачем вся наша идео­ логия? Она — вся на лжи! Ложь делает человека грешником и злым, трусливым и не умеющим радоваться.

Радуют глаз белые кресла на пляже! Красавцы! Простояли бы у нас такие красавцы-стулья ночь? Сомневаюсь. Вспомнил, как у ресторана «Арагви» поставил автомобиль, отлучился на пять минут и... не досчитался противодождевых щеток и зеркала.

Диалог в последний день гастролей.

— Что вам больше всего понравилось в Израиле?

— Почти ничего не стоящая по вечерам перед закрытием ма­ газинов клубника!

— А что не понравилось?

— Окна моего номера выходили на море. На берегу стояли белые кресла-стулья. Они не были.привязаны ни к чему, сторо­ жей, полиции — нет! Я ждал, когда наконец украдут стулья.

Хоть один. Двадцать дней ждал! Не дождался. И очень опеча­ лился. Понятно, почему? У нас бы эти стулья...

— Конечно, у вас в России нет таких стульев, кроме тех, ко­ торые искали Бендер и Воробьянинов.

— Дай вам Бог здоровья!

— А вам стульев!

10 февраля. Утро облачное. Опять радуют глаз белые кресла- красавцы. Песок подсыхает, светлеет. Ни одной бумажки, ни одной соринки. Молодые люди с метлой и совком на длинной ручке собирают невидимый мне с балкона «мусор». Без мух скучно!.. «Хорошо в краю родном, пахнет сеном и...» Конфуз второй.

Очень внимательная и старательная горничная. Хотел про­ явить и я внимание: предложил подарок — крестик с распятым Христом! Опозорился! Она странно посмотрела на меня и пода­ рок не приняла. Бог — да не тот!

Угол улиц Дизенгофф и Арлазоров. Уличный скрипач играет что-то проникновенно-знакомое. Полонез Огинского! На тро­ туаре около скрипача — коробка из-под обуви. В ней несколько шекелей. Останавливаюсь. Смотрю в его старческие слезящиеся глаза. Скрипач медленно опускает смычок:

— 3 Вэсника денег не беру!

Я, растерявшийся, ушел. На обратном пути хотел вручить ему скромный гостинчик... Скрипача не было... На его месте стояла в обнимку влюбленная парочка...

Сегодня суббота. Все закрыто.

Вчера перед закрытием овощных лавок торговцы выклады­ вали расфасованную в коробочки клубнику и уговаривали ку­ пить ее по цене вдвое-втрое меньше дневной.

Ковровщики выложили товар прямо на тротуар, ювелиры раздавали свои визитные карточки — «заходи только к нему!».

Много магазинов уже к 15.00 закрыты — пятница! Перед суббо­ той — шабаш.

Здесь сутки начинаются с вечера и кончаются следующим ве­ чером, поэтому с вечера пятницы все закрывается до вечера суб­ боты: работать нельзя (Бог не велит) до восхода первой звезды.

Семен Ковнер, москвич, простой киномеханик, брат жены моего однополчанина, везет домой на обед. Здесь он уже семь лет. Пенсия приличная, квартира хоть и небольшая, но трехком­ натная, автомобиль «ситроен». Буржуй! Не «наш» человек!

«Барский» для меня стол — для них обыденный. Квартира в не­ богатом квартале, но и то и другое очень уютно, чисто, ком­ пактно и удобно. Два сына — чудесные парни Миша и Витя.

Жена Ася опытная косметичка, подрабатывающая на жизнь ше­ келей около 4000 в месяц (это 2000 долларов). Россией все еще интересуются, но жить там не хотят, да уже и не смогут. Разно­ образие закусок! «Ася, неужели сама готовила?» — «Ну что ты, Женя! Позвонила — принесли». Напитки для меня в Москве не доступные — коньяк «Наполеон», виски «Белая лошадь». Стоят они по 20—30 шекелей (то есть по 10—15 долларов). Для них это естественно. Одно дело «урвать» от 2000 долларов 100 шекелей, но совсем другое от моих 400 рублей — 50!

За столом еще гость — сосед-миллионер. Невзрачный, худо­ щавый человек. Говорит на русском.

— Давно в Израиле?

— Шесть лет.

— Откуда приехали?

— Из Чернигова.

— Миллионы — наследство?

— Нет.

— А-а-а-а-а?..

— Купил подержанный грузовичок, снял помещение, стал выпекать бублики с маком. Развозил с 5 утра по всем булочным, ресторанам, кафе, барам. Работал по двадцать часов в сутки.

(Обошелся без парткома, месткома, без директоров, заместите­ лей, бухгалтерии.) Теперь имею филиалы в Хайфе, Иерусалиме.

В вашей стране каждый тоже может стать миллионером! Нужна свобода и борьба с чувством зависти. Надо работать, а не зави­ довать...

Первый прогон всей пьесы, но не на сцене, а в зале. Почему- то не очень волнуюсь.

11 февраля сыграл первый спектакль — скованно. Второй, на следующий день, смелее. Почувствовал, «нюхнул» возможности творческого обогащения роли, ее развития и углубления. На третьем спектакле совсем осмелел. Чувствую, что партнеры «приняли» меня в свой уже наигранный ансамбль! И публика принимает очень хорошо. Все вообще внимательны к нам, но зрителей маловато, к сожалению...

Попросил знакомого посмотреть представление^ честно сказать: заметно ли, что я не так раскованно себя веду на сцене, как те наши актеры, которые уже много раз сыграли пьесу, одним словом заметно ли, что я ввелся в спектакль?

После представления он сказал:

— Я встретил в зрительном зале много своих друзей и каж­ дого попросил ответить на твой вопрос. Сошлись на том, что все ввелись, а ты таки да — нет!

В конце нашего диалога он спросил:

— Очень волновался?

Я, чтобы точно быть понятым, ответил:

— Таки да — да!..

Выступал перед ветеранами войны. Отечественной для нас, второй мировой — для местных. Два с половиной часа отвечал на вопросы, читал, рассказывал.

Вот один из рассказов.

1 февраля 1973 года в 20.00. в моей квартире раздался звонок из ЦК КПСС: «Просьба срочно вылететь в Волгоград. Самолет в 23.00. Машину пришлем. В местном театре завтра премьера спектакля по пьесе Юлия Чепурина «Сталинградцы», посвящен­ ная 30-летию Сталинградской битвы. Исполнитель главной роли — командарма маршала В.И.Чуйкова — не справился с за­ дачей и с роли снят. Отменять спектакль нельзя, он транслирует­ ся по телевидению на всю страну. Вы — фронтовик, опытный артист и, как выяснилось, очень похожи на маршала в молодос­ ти. И с возрастом все нормально. Чуйкову в 1943 году исполни­ лось 43 года, а вам сейчас 50 лет. Нормально».

2 февраля 1973 года. 1 час 45 минут ночи. Волгоград. Гос­ тиница. В моем номере — постановщик спектакля «Сталин­ градцы», главный режиссер театра заслуженный деятель ис­ кусств РСФСР Владимир Владимирович Бортко (отец ныне интересно работающего на «Ленфильме» режиссера Владими­ ра Владимировича Бортко. Кстати, я снялся, с моей точки зре­ ния, в хорошей его картине «Единожды солгав» в роли отца киногероя и очень-очень старался быть похожим на старшего Бортко. Сын уверял меня в том, что старания увенчались успе­ хом).

В номере уже собрались биографы маршала, суфлер, гример, костюмерша, портной. Рассказывают о привычках и характере Василия Ивановича Чуйкова. О том, что главное в спектакле.

Одновременно снимают мерку с моего торса, головы. Все в ужасе: моя башка — 63,5 см в окружности. Такого размера фу­ ражки не найти. Но, к счастью, все сцены происходят в интерье­ ре, можно обойтись без головного убора. Кто-то приносит кипя­ ток, заваривает чай, нарезает хлеб, делает бутерброды. В этой суматохе я успеваю заглядывать в текст роли.

5.00 утра. Остаюсь один, ложусь спать. Засыпаю, поставив будильник на 7.00.

7.00. Будильник проявляет бдительность — будит. Снова зубрежка текста.

8.30. Пришли костюмеры, примерили военный костюм, сапо­ ги. Сообщили, что от парика решили отказаться.

9.00. Легкий завтрак с В.В.Бортко.

10.00. Первая репетиция на сцене. Партнеры предельно вни­ мательны, даже шепотом подсказывают, когда нужно, текст. Ре­ жиссер — ну прямо отец родной: ласков, заботлив. А ведь сла­ вится суровым нравом.

13.30. Обеденный перерыв. Снова беседы с биографами Чуй­ кова и режиссером спектакля.

14.00. Отдых на кушеточке в гримуборной. Зубрежка текста.

15.00. Вторая репетиция.

17.00. Засыпаю в номере гостиницы.

17.45. Часовой-будильник на страже. Зубрежка текста.

18.30. В гримуборной театра показывают фотографии Чуй­ кова. Ей-ей, я похож на него, на молодого! Причесывают. Весь грим — только общий тон. Загоревшее, обветренное лицо, более мужественное, чем мое без грима, — замечательно!

19.25. Узнаю, что в зале сам Чуйков. Ноги чуть-чуть того...

19.30. Третий звонок для зрителей и для нас. Надо идти на сцену. Собранность предельная.

19.35. Занавес открыт. Мой выход. Аплодисменты. Пони­ маю — не мне, а Чуйкову «через меня». Это посредничество при­ дало уверенности. А когда перекрестился кулаком (эту привы­ чку Чуйкова подсказали его биографы), раздались аплодисмен­ ты. Но теперь уже в мой адрес, ибо зрительный зал не мог знать о такой привычке и счел это за смелую актерскую находку. Ну а когда после какой-то реплики, беззвучно, только артикуляцией губ, обозначил слегка, вполоборота к зрительному залу, «те самые», наши «родные» (так часто на войне звучавшие и из моих уст, и из уст солдат, сержантов, маршалов слова), тут-то зал по- настоящему взорвался и от смеха, и от аплодисментов. А я со­ всем осмелел и повел себя так, будто играю роль в сотый раз!

Текст не путаю. В темпераментных диалогах несколько раз брал в руки палку (подсказанная деталь) и энергично ею размахивал, что придавало ощущение возможности применения ее в самых неожиданных моментах.

20.45. Антракт. Я мокрый, как мышь. Костюмеры дали новую нижнюю рубаху, гладят китель. В мою артистическую входит маршал Чуйков.

Первые слова:

— Чертяка! Ну тебя!

Вошел адъютант. На гримерном столике появилась бутылка коньяка, две рюмочки, две конфетки и нарезанное ломтиками яблоко.

— Давай, со знакомством!

Я говорю, что не могу: «Мне ведь вас доиграть надо. Что же я... э-э-э, того...» Василий Иванович слегка толкнул меня животом:

— Не расстраивай меня. Фронтовик ведь! По сто граммов принимали и как воевали, а? Будь здоров! И спасибо тебе!

— Ваше здоровье, спасибо, что зашли. — Ну и согрешил: граммов похоронил в себе.

— Кто тебе сказал, что я с палкой воевал и что словечки раз­ ные нехорошие знаю, а? Кто?

— Ваши биографы. Те, кто о вас книги пишут.

Маршал улыбнулся с хитринкой:

— Чертяки. Болтуны!..

Он обнял меня, попридержал в объятиях, похлопывая рукой по спине, и прошептал:

— Спасибо, чертяка! Я слезу даже пустил. Ну тебя...

И ушел, чтобы на людях не расплакаться... Мне так почувст­ вовалось.

21.00. Начался второй акт. Играл свободно, в охотку, чувст­ вовал себя настоящим Чуйковым.

22.15. Финал спектакля. Поклоны артистов, режиссера Борт- ко и автора — Юлия Петровича Чепурина. Зал аплодировал стоя. Маршала нам не было со сцены видно. Но по тому, как большинство зрителей аплодировали, стоя вполоборота, а иные и спиной к нам, догадались, что он в зале.

23.00. Бутылка маршальского коньяка очень пригодилась.

Выпили за его здоровье. На долгие годы подружились с В.В.Бортко-отцом...

3 февраля 1973 года. 10 утра. Я дома, в Москве. Смотревшие телевизионную трансляцию спектакля рассказывали, что во время бурных аплодисментов зрительного зала на экране появи­ лись на миг портреты то маршала, то мой, и оба — со слезами на глазах.

Когда маршал ушел из жизни, я переживал потерю по-насто­ ящему родного человека. А общался-то с ним всего две-три ми­ нуты.

Был в пригороде, если можно так сказать, Тель-Авива — в Яффе, в двух километрах от центра.

Изобилие такое же, как и в Тель-Авиве. Но... грязь жуткая, особенно на берегу моря и на пустырях. Это клочки еще никем не купленной земли. Музеи же и мечети в отличном состоянии.

Национальная гордость арабов! Много рыбаков. Приманка-на- садка — кишечки куриные. Удилища — 6—7 метров, умопомра­ чительной красоты. Колоссальное количество кафе и рестора­ нов. И никто при этом не прогорает! И у каждого свое особое меню...

Радио редко дарит русскую речь, поэтому трудно быть в курсе замечательных дел по развалу коммунизма. Дожили мы, обманутые, дожили до... прогресса! Развал — прогресс! Это ло­ зунг коммунистов — развалить до основания, чтобы построить.

Что? Теперь необходимо развалить тех, кто после 1917-го года развалил мощную страну и построил ад, и попытаться вписаться в мировое сообщество с помощью Бога и русского таланта?

Конфуз третий.

Все взяли с собой значки с изображением В.И. Ленина. Поче­ му? Не знаю! И я тоже — целую горсть. Предложил половину горничной в знак признательности за ее труды. Она снова стран­ но посмотрела на меня. Подарка не приняла!

Волны сегодня чуть больше. Маленький юркий тракториш- ко работает вовсю: приводит в порядок пляж — причесывает пе­ сочек. Что метут дворники — не видно, но метут.

Впервые за три дня увидел один, да и то не в центре, грузо­ вик. Грузовики выполняют свою работу до того, как встают люди! У нас же грузовики — наравне с людьми. Они не дают нам спокойно жить, отдыхать. Москва — огромный кузов грязного грузовика, в нем перемешаны еда, человеки, скотина, ворован­ ный левый груз, пыль, грязь, мазут, бензин, масло, совесть, на­ дежда, безразличие и судьбы людей. И все это постоянно пере­ тряхивается на ухабах дорог!

Коктейль хамства и человеконенавистничества.

ДАРЮ, что помню ТЕАТР САТИРЫ Остап Бендер —тот, которому 33 года (возраст Христа) и который учения не создал, а учеников разбазарил.

Евгений Весник Незабвенный, дорогой мой друг Анатолий Папанов... Это мы с ним в “Яблоке раздора”.

А какой он был Киса Воробьянинов!

Уверен, Ильф и Петров были бы в восторге от его игры.

ДАРЮ, что помню КОМЕДИЯ Н.В.ГОГОЛЯ “РЕВИЗОР* Евгений Весник Мой дорогой Антон Антонович, сколько же ты отнял у меня сил!

Спасибо тебе за это.

ДАРЮ, что помню Группа актеров Малого театра — самых больших любителей шефской работы 1-й ряд: Л икса, Гоголева, Жаров, Шатрова, Обухова.

2-й ряд: молодежь.

Любимая “бабушка” — Е.Н.Гоголева —со своим внучком в “Мамуре”.

Алексей в “Оптимистической трагедии” Вс.Вишневского.

Он теряет в пьесе не любимую, а человека, которому поверил!

Евгений Весник “Свадьба Кречинского”. Расплю- “Мои друзья” А.Корнейчука. Я не мог ев — Весник, Федор — Горбатов, предположить, что придется сыграть Кречинский —Кенигсон. и роль, в которой запечатлен и М.Жаров.

...Так только на сцене, только на сцене.

Мы с Быстрицкой в “Касатке” АЛолстого.

Мы говорим Весник, подразумеваем Носик, мы говорим Носик, подразумеваем Весник. “11-я заповедь” на сцене филиала Малого театра.

ДАРЮ, что помню Кинофильм “Тема”.

Пащин, “творческие муки” “Новые приключения неуловимых”, режиссер Э.Кеосаян. Я ухаживаю за Борисом Сичкиным.

Евгений Весник “Вольный ветер”.

Я пугаю своего друга В.Корниенко, а он не боится, потому что знает, что я ненастоящий полицмейстер “Яблоко раздора”.

За забором В Лепко — председатель колхоза, мечтает о коммунизме.

Я — нет.

“Действуй, Маня”.

Изобретатели робота для борьбы с рэкетом — я и С.Бехтерев.

ДАРЮ, что помню “Пора красных яблок”.

Стараюсь быть добрым умным фотографом.

“Самый сильный” — режиссер П. Николаевский, а одноглазый король — это уже я.

Евгений Весник “Трембита”.

Я в роли Сусика.

Рядом Н.Трофимов.

Кола и Ласочка —вот кого мы представляем на этом снимке с ОАросевой.

“Обыкновенное чудо” в постановке Э.Гарина.

Я в роли охотника, рядом О.Видов.

ДАРЮ, что помню Спектакль “Чистка”. М.Катюха играет Женю Весника (когда мне было 14 лет), А-Татарчук — моего отца и Г.Семка-Педченко — мою маму. Спасибо вам, друзья.

Евгений Весник Вот так заботливо и должна жена готовить мужа к выходу на сцену.

Уединение.

ДАРЮ, что помню Э.Быстрицкая, жена, я и В.Цигаль на моем 70-летнем юбилее.

Р.Быков — один из многих друзей и коллег, кто порадовал своим приходом на юбилей.

Евгений Весник Зарубежные гастроли — это не только спектакли, но и непременно знакомство с тем, как живут люди в других странах.

Париж. 60-е годы. Внимание! Вижу кафе. Войти или не войти?

Угадайте... вошел? Не-е-ет —суточных мало.

ДАРЮ, что помню Кто-то спросил: “Что такое старость?” Кто-то ответил: “Это когда будущее позади”.

Четвертый конфуз.

Предложил горничной за услуги чаевые — 3—4 шекеля. По­ краснела, странно на меня посмотрела, отвела мою руку и, мило улыбаясь, вышла... Позже узнал, что ее заработная плата за месяц равна моей полуторагодичной!

Море показывает характер. Ветер нагоняет тучи, а моя бес­ хозяйственность «выгоняет» деньги из кармана. Бог их послал, Бог и взял. «Что отдал — твоим пребудет, что не отдал — поте­ рял». (Шота Руставели) Чем больше денег тратишь —тем боль­ ше их приходит! (Это мое.) Побывав в Израиле, убеждаешься в том, что жизнь пред- внесена на землю. Задаешься вопросом: почему же в таком случае она, израильская земля, внешне развита слабее, чем другие, более или менее развитые страны? Почему? Ведь это место рождения Христа. Гроб Господень здесь же. И не­ вольно приходишь к мысли о том, что цивилизация ве­ дет к гибели. Может быть, действительно церковь была права в том, что прогресс губителен, что нужна цивилиза­ ция в смысле еще большей покорности Богу, для того чтобы сохранить все в первозванном виде. Ведь недаром Библия так часто говорит о наградах за покорность и предан­ ность Богу и его заповедям! Это путь к самосохранению. Мы отравлены накопительством! Зуд измены данному! Богом дан­ ному!

Тель-Авив — означает «Курган-весенний». Воинствен­ ные Голанские высоты, обросшие лесом, очень мирно выгля­ дят.

Церковь на месте, где Иисус накормил 5000 человек двумя рыбами и пятью хлебами, знает все секреты чуда и молчит. Не­ хорошо она ведет себя!

Версия: Иисуса после распятия видели много раз — он че­ тыре года шел пешком в Японию. Японцы утверждают, что распяли брата Иисуса, а он сам умер в Японии в возрасте 110 лет...

Убеждаюсь лишний раз: необходимо международное прави­ тельство. Общечеловеческая конституция и единая религия. Это путь к успокоению людей' 9— 1522 Конфуз пятый.

Предложил горничной рюмочку коньяка и фисташки. Отка­ залась, странно и очень мило улыбнувшись.

Наша молодая артистка, впервые в жизни увидев зарубеж­ ный ассортимент продуктов в магазине: «Зачем мы такие не­ счастные?» Один из наших руководителей на природе скромно ест в сто­ ронке от людей. А за завтраком в отеле, на людях, подходит раз пять к «шведскому столу». Везде и всюду ходит в одной рубаш­ ке — ковбойке. Ковбойка и Израиль! Черные шляпы, пейсы и...

ковбойка! Партхудожник!

Очень смешно наблюдать выражение лиц товарищей, разгля­ дывающих твою продуктовую покупку — дескать, идиот, тра­ тит шекели. (Вспоминаю артиста Д., который смотрел, как я ел купленное в Версале большое яблоко. Когда от него уже почти ничего не оставалось, вдруг спросил: «Кислит?» Я дал ему по­ пробовать, и он жадно с косточками проглотил огрызочек.) Обращаюсь к полицейскому (говорящему на русском языке), стоящему на посту около театра, в котором мы давали спектакли:

— Вы не подскажете, где в Тель-Авиве можно купить «кос­ тыль»?

— Для инвалида?

— Нет. Для автомобиля. Противоугонный «костыль», соеди­ няющий руль и педаль и запирающийся на ключ.

— Не знаю, где такие вещи продаются. У нас ведь практичес­ ки не бывает угонов.

— Как же? А почему тогда около входа стоят две машины и их задние колеса цепью прикреплены к фонарному столбу? Зна­ чит, опасаются угона...

— Иностранцы приехали, их побаиваются.

— Откуда приехали?

— Из Москвы. Какой-то театр! Всякое может случиться!

— ?!

Один из наших руководителей додает всем суточные — по шекелей с мелочью. Но... мелочь не дает.

Вспомнил старинную восточную притчу. Богобоязненный мусульманин нашел мешок, набитый деньгами. «Кто потерял старый мешок?» — очень громко выкрикивал он. И очень-очень тихо добавлял: «С деньгами». Чтобы не гневить Аллаха.

Артист-общественник Б. выдает обменные доллары, но тоже никому не дает мелких монеток. Мне недодал 75 центов. Нас более 60 человек! 60х75=а? «Угнал» деньги. Нужен «костыль»!

Люди «ума, чести и совести нашей эпохи», демонстрирующие высокую мораль на Святой земле! Как правило, гида на экскур­ сиях они не слушают, все в сторонке. Указаний, наверное, не было слушать байки о Христе! Один из руководителей беспре­ рывно просит все-все делать короче, быстрее. Куда он торопит­ ся? Нервы? Может быть, перед Богом стыдно?!

Последний конфуз.

19 февраля. Последний день в Тель-Авиве. После вечернего спектакля в номере на столике у кровати увидел хрустальную, очень красивую кружечку, маленькую бутылочку коньяка и ис­ кусственную ромашку. В кружечке записка. Наш гид перевел:

«На память от Бумы — вашей горничной!» 20 февраля. Иерусалим. Гостиница чуть получше. Вошел в номер — звонок из Москвы. Жена. Так неожиданно! Здорова, слава Богу... Израильские телефонистки нашли меня! Молодцы!

Отсюда все заботы жены — как проблемы человека с другой планеты!

Все наши спектакли — фурор!

Друзья сказали, что могу записать себе в актив роль Орлов­ ского. Да и сам чувствую, что буду еще «набирать» в ней!

Наша скованность из-за отсутствия должного количества денег, незнания языка, угнетающего изобилия, да еще на фоне полной раскрепощенности местных жителей, имеет счастливую способность трансформироваться в чувство гордости за наше театральное искусство, за высокую драматургию. Это придает уверенность в своих художнических силах и без денег, без деше­ вых бананов и клубники, без жемчуга и агата. И происходит это чудо (причем не только здесь, но и в любой стране) в то мгнове­ ние, когда открывается занавес. Мы становимся богаче любого миллионера и щедро делимся своими богатствами со всеми си­ дящими в зрительных залах.

22 февраля. Скоро домой. Соскучился! Что там на родине деется? Кто кого скушает? Кошмар! Я воевал за рай. А вот те­ 9* перь друг дружку «кушают». Вспомнил диалог с 80-летней тетей Олей из Леселидзе (Абхазия), у которой купил несколько буты­ лок чачи (самогон из винограда) для компании артистов, сни­ мавшихся в 1961 году в кинофильме «Яблоко раздора» в поселке Псоу.

— Вы не боитесь продавать самогон? У нас преследуют за это. Судят!

— Нэ боюсь... Мы друг дружкэ помогаем, а вы, русские, — самоеды. Ви друг дружку кушаете...

Неужели снова диктат, тюрьмы, слежка? Ужас! Так недолго и Сталина оправдать! Не может такого быть! Бедный Сахаров, как он нужен России...

Хочется домой, в топь, но домой. Как пчела — пусть в самый плохой, но свой улей... Удивительно примитивное создание че­ ловек...

Весь Иерусалим на холмах. Все здания облицованы белым камнем. Все деревья — посадки! И всюду камни, камни... А до­ роги! Стыд и срам за наши. Автодороги в еще не построенной стране, среди гор, над обрывами и под скалами — для России лишь мечта.

По одежде можно распознать представителей разных религи­ озных течений. Разные пальто и шляпы, пейсы, стрижки...

Три основные веры — иудейская, православная, мусуль­ манская (и еще несколько) — соревнуются в том, кто добрее, кто щедрее помогает людям, кто активнее участвует в стро­ ительстве жилья и храмов, в восстановлении старины, про­ кладке дорог.

Белый камень надоедает, но разнообразие планировки, архи­ тектурных решений разных частей гористого города спасает:

ибо разное в похожем уже есть богатство! Очевидно, очень сложно управлять Израилем: население многонациональное, разноверующее, часто враждующее, вплоть до выстрелов и крови.

Старый город — чудо из чудес. Описать его мне не под силу.

Его надо видеть! «Коктейль» всего и вся: лиц, тканей, золота, мусора, жемчуга, крестов, вина, рыб, лекарств, сладостей, живо­ писи, ковров, велосипедов, полицейских, туристов, меди, часов, зажигалок, папирос, детей, стариков, молитв, пива, кофе, авто, мото...

24 февраля. Поездка к Мертвому морю. «Мертвое» потому, что в нем 30 процентов соли. Посетили «кибуцы». А ля наши колхоз, артель или кооператив. Поваром в столовую, как прави­ ло, нанимается араб. Остальная обслуга — хочешь не хочешь — каждый отрабатывает в столовой две недели в году. Общее со­ брание выбирает на два года начальника — наблюдателя-орга- низатора — с огромным количеством обязанностей и прав, но при отсутствии каких бы то ни было льгот. Это заставляет «на­ чальника» с нетерпением ждать окончания срока руководства, а не стремиться его продлить, как это делает «наш начальник», как правило, отрывающий себе от общественного пирога кусок пожирнее и тем самым разлагающий души, общность людей, их желание трудиться.

Бог мой! На камнях при Мертвом море создавать метр за метром Рай! Оазисы изобилия! Божья помощь!

Дом для молодежи: комнаты на двоих-троих. Если на троих, то третий — часто ребенок из «трудной» городской семьи или сирота. Он растет с нормальными детьми, не сбивается с пути праведного и вырастает работящим человеком. У каждой семьи в их комнате — кондиционер, холодильник, цветной телевизор.

Есть матери 8—10 детей — своих и приемных. Все обласканы, все родные!

Все равны по доходам. Црибыль делят поровну. Свои гости­ ницы, пляжи, рестораны — доходы колоссальные! Техника — любая. Зелени много — все посажено, так как сами, без помощи человека, деревья здесь не растут.

Открытой воды глазами не увидишь, вся в трубах. Цитрусо­ вые — круглый год. Завал. Половина урожая пропадает — гниет!

В горах дикие козы, стада бедуинских баранов, коров, лоша­ дей. Масса бедуинских шатров. Жизнь бедуинов загадочна. Им предоставляют возможность жить оседло в цивилизованных ус­ ловиях — не хотят. Только в своих шалашах, внешний вид кото­ рых — серый, бедный, грязноватый. Есть получше, побогаче, есть похуже, а вот внутри — загадка! Бедуины — народ крепкий, здоровый, работящий. Когда нужно, одеваются богато.

По дороге к Мертвому морю в глубоком ущелье стоит знаме­ нитый старый монастырь. (Патриархат греческий.) Он стоит именно там, потому что издревле рядом с ним протекает мощ­ ный ключ-ручей. Чуть выше монастыря — как это ни странно на территории Израиля — под греческим флагом, рядом с водой, стоит одна-единственная, смотрящаяся как чудо в пустыне, пальма! Как она одинока и как она радует своей зеленью всех любующихся ею! Я назвал ее «Вдовой». Живут в монастыре семь монахов, семь святых отцов из разных стран.

На берегу Мертвого моря мы увидели арабские пикники с песнями, танцами, шутками, жаровнями, чудной едой и напит­ ками (без вина и водки). И во всех компаниях — добросердечие, родственность, раскованность и свобода, но обязывающая к по­ рядку и порядочности. Это не наша свобода, открывающая «лафу» хулиганству, пальбе, мордобою, сведению счетов, зара­ боткам за счет обмана...

Ничего не стоящая, удобная упаковка посуды, готовых со­ усов, дешевых салатов, мяса, фруктов, напитков, сладостей, ос­ вобождающая женщин от изнурительной стряпни. Человекоува- жение! Видно, что работают люди, чтобы жить, а не живут, чтобы работать. Поэтому у них есть желание работать! «Если я больше работаю — я живу лучше». Это их закон! • У нас можно воровать — значит не надо работать! Приме­ ром тому была КПСС, ничего не производившая, но жившая лучше всех. Разврат государственного размаха! Последствия?

Самое страшное Божье наказание — человеческая разобщен­ ность! А разобщенность — это бессилие каждого и погибель об­ щего!

Летим домой! Хорошенького понемножку! И радостно и грустно... В голове, как на экране, — кинокадры воспоминаний, впечатлений. Самое сильное впечатление — трудолюбив людей, строящих свою страну.

Эпизоды, эпизоды, эпизоды...

Вечером — овации зрителей, а утром те, кому аплодировали, тянут все что можно со «шведских столов». Официанты все видят, снисходительно улыбаются: «Ничего не поделаешь — ма­ каки!» Эпизоды, эпизоды...

Одной нашей артистке местный житель предложил руку и сердце и, естественно, безбедную жизнь. Она, бедняжка, растеря­ лась, зарделась и с испугу сказала: «Ах, я не могу принять ваше предложение!» — «Но почему? Потому что вы не еврейка? Это не помеха». — «Нет, нет, потому что я член КПСС!» Эпизоды, эпизоды...

Перед сном одни из наших скромно жуют привезенный про­ виант: задушенную чемоданной тюрьмой колбасу, черный хле­ бушек, консервы;

с риском устроить короткое замыкание кипя­ тят водичку для чая и бульона из кубиков. Другие приобретают и смело употребляют здешние напитки, закуски, фрукты, сладос­ ти... Первые смеются над вторыми — «болванами-транжирами», вторые над первыми — «скупердяями», лишающими себя сказоч­ ных удовольствий. Но... стоит появиться на приемах и банкетах разного рода угощениям, как с первыми происходит чудодей­ ственная метаморфоза, подравнивающая их со вторыми, и все дружно становятся милыми обжорами и «транжирами». Как приятно смотреть на людей с отличным аппетитом!

Эпизоды, эпизоды...

Совершили посадку на Кипре для подзаправки топливом: из­ раильтяне не дали нам керосина! В помещении аэровокзала около магазина «Вино» — дегустационный столик: пожалуйста, пробуй, выбирай, покупай. В основном коньяки. Наши начали пробовать, выбирать и... не покупать. Пробовали в «круго­ верть», становясь по нескольку раз в очередь... только из наших.

На это обратил внимание продавец, улыбнулся и крикнул: «Со­ ветик!» Столы с напитками мгновенно были убраны... Участни­ ки «круговерти», между прочим, освящали в Иерусалиме крес­ тики, читали Библию, собирали камни Святой земли, кланялись Гробу Господню! Бес их, наверное, попутал! Какой сильный бес, а?

Летим. Скоро Москва!

Каков же главный итог сказочных гастролей?

Я возвращаюсь обогащенный новым художественным опы­ том— сыграл роль Орловского в чеховском «Лешем». Возвра­ щаюсь с чувством гордости за наш русский театр, за нашу ак­ терскую школу, покорявшую зрительные залы, наполненные людьми пусть богаче нас живущими, но оценивающими наше творчество дороже большого урожая апельсинов, упаковок са­ латов и удачно произведенной сделки, скажем, с бубликами и маком...

Возвращаюсь с совершенно ясным пониманием того, что не­ обходимо решительно отказываться от догм старых и новых идеологий и становиться активными последователями бессмерт­ ной Нагорной проповеди Иисуса Христа!

ВОЛШЕБСТВО ЯПОНИИ 25 мая 1990 года. Осака. Первое впечатление: все знакомо! Чуть богаче, чем, скажем, в Мехико, и совсем чуть-чуть, например, центра Тель-Авива. И как почти на всем свете, никак не похоже на все нашенское. За броской — разноцветной, мигающей, зову­ щей, но не менее производящей впечатление, как ни странно, «разнообразного однообразия» — рекламой, да еще на фоне вы­ соченных зданий американских отелей, фирм и банков, архитек­ турное лицо города размывается. Но стоит отвлечься от всего внешнего, как тут же откроются удивительные, интересные, своеобразные и по-настоящему разнообразные и неповторимые (как наши русские церкви — чудо!), подчеркнуто национальные особенности архитектурного облика города. Чего не скажешь о внешнем облике японцев — мужчин, одетых словно в спецодеж­ ду: очень хорошо, модно пошитую, но уж очень одинаковую — до недоумения! Костюм обязательно черный, рубаха обязатель­ но белая. И галстук! Обязательно! В любую погоду! «До недо­ умения» потому, что в витринах множества магазинов выставле­ ны тысячи мужских костюмов разных цветов и фасонов из раз­ ных стран, разных назначений. Но нет — черный, черный, чер­ ный... И все тут!

Гамма женской одежды куда богаче: тут и очень разного вида кимоно, и чисто европейские костюмчики, и просто спортивные...

«Триллион миллионов» магазинов, битком набитых... чело­ веческой фантазией!! На дорогах «биллион триллионов» авто­ машин. Работу их моторов не слышно, а если услышишь, то, не глядя на автомобиль, можно сказать, что он — европейский. За­ паха бензина при желании не учуешь. Возникает подозрение: не оглох ли, не потерял ли обоняние?

Тысячи тысяч таксомоторов. Свободные медленно двигают­ ся в первом ряду и останавливаются по малейшему движению твоей руки или просто по взгляду. На красный свет или даже желтый никто из пешеходов не подумает двигаться, а если пыта­ ется — он чаще всего оказывается нашим — гордым, широкой натуры русским человеком! За нарушение — большой штраф.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.