WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК ДАРЮ, что помню ЕВГЕНИИ ВЕСНИК ДАРЮ, ЧТО помню •ВАГРИУС* МОСКВА 1996 ББК 85.33 В 38 Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части ...»

-- [ Страница 3 ] --

Включаю свой транзистор «Атмосферу-2». Очень интересная деталь — из Москвы он ловит больше станций, чем отсюда.

Более того — из Москвы Францию он ловит, из Франции Мос­ кву — нет. В общем, Москву слышать не будем. Говорят — наши станции слабые, самые слабые! Это здесь так говорят!

У нас — говорят не так...

Окно — на шумный парижский бульвар Рошешуар. Видим передвижной кукольный театр, массу зрителей-детей с папами и мамами, повадыря с дрессированным медведем. Животинка (в прекрасном мужском костюме и со шляпой на голове) вытворя­ ла разного рода штуки-кренделя, потешая род людской. Как оказалось, на «нашем» бульваре Рошешуар, невдалеке от гости­ ницы — большой постоянный цирк «Медрано».

Через десять минут появился слесарь — импозантный старец лет восьмидесяти: величавая барская походка, чуть трясущаяся голова, красивые седые волосы с ровно проложенным пробо­ ром, на пальце дорогой перстень. Глаза слезливые, собачьи:

бульдожьи, с нависшими над ними мешочками. Фартук из ней­ лона, в руке чемоданчик из слюды — все инструменты видны на просвет!

— Бонжур, месье.

Французским не владею, поэтому жестами и мимикой даю понять, что я, дескать, не «бонжур» и не «франсе». За границей у меня, да и у многих срабатывает странный рефлекс: почему-то 5— 1522 кажется, что если ты на своем языке что-то произнесешь внятно и грамотно, тебя не поймут, а вот если исказишь как можно сильнее родные слова — поймут прекрасно! Рефлекс сработал:

— Мос-ка-а-у!

Старец протянул мне чуть дрожащую руку и на чистейшем русском языке ответил:

— Ну, так бы сразу и сказали. Борис Михайлович из Тамбо­ ва.

Выяснилось, что Борису Михайловичу восемьдесят шесть лет, что он сын тамбовского купца, не принявшего революцию и уехавшего со всей семьей во Францию. И вот Борис Михайло­ вич доживает свой век в Париже. Но русский язык звучит в семье постоянно: и дети, и внуки, и правнуки — все на русском говорят. Россию любят, щи едят, ругательства знают, песни поют.

Объяснил нам, когда открыт доступ в Лувр, в какое время дня лучше подняться на Эйфелеву башню, где находится Дом инвалидов, в котором покоится прах Наполеона. Рассказал, что саркофаг императора расположен как бы в открытом полупод­ вальном помещении для того, чтобы каждый разглядывающий его вынужден был склонить голову и тем самым — хочешь не хочешь — поклониться ему;

что в Доме инвалидов покоятся гробницы всех маршалов Наполеона и его сына. Сказал, что преклонение перед Наполеоном не очень логично, так как для Франции он ничего хорошего не сделал, даже наоборот: ведь к концу своего правления уменьшил ее владения и вообще мог бы и не стать французом! Вот так-то! Ведь он уроженец Корсики, а присоединение острова к Франции состоялось тогда, когда На­ полеону было уже два года. Родиться бы ему на два года рань­ ше! И...

Объяснил, на каком автобусе удобнее ехать в Версаль...

Я угостил его нашим национальным «напитком», крабами, в то время еще доступными нашему брату.

— Вы не понимаете, кого угощаете. Вы — господин — а я лакей. Вы господин, а я лакей! — растроганно бормотал старец.

Небольшую посудинку мы втроем все же «продегустирова­ ли». Я подарил ему маленькую пластинку русских песен и аль­ бом с видами Москвы. Борис Михайлович совсем растрогался, щечки у него раскраснелись. И вдруг он заплакал как ребенок...

Как ребенок! Кулаками вытирал слезы и мокрый нос...

— Я скучаю по России. Но проситься обратно — поздно!

Я уже офранцузился. Спасибо за угощение... Дай вам Бог здоро­ вья!! На ваши спектакли я не пойду — сердце не выдержит.

Все же уговорили его. Он пришел на «Клопа» Маяковского и, проплакав весь спектакль, слег! Сдало сердце... Увидели мы его только в день отъезда. Он очень похудел за две недели, ослаб, был очень бледен и все приговаривал: «Тамбову поклони­ тесь, Тамбову поклонитесь», а пожимая нам руки, почему-то «пардон» и «мерси».

«Очеловечиваем» наш номер, устраиваемся, раскладываем пожитки, и, конечно, на улицу!

Кафе-бистро страшно манят, особенно разнообразными про­ хладительными напитками. Бокал (меньше нашего граненого стакана) минеральной воды стоит дороже бокала сухого вина, или бокала сока, дороже пива, лимонада и кока-колы.

Афиш наших нет. Билеты идут туго. Страшная тревога по поводу того, что в ГДР и Польше почему-то задержали идущие транзитом наши декорации. 20 июня может сорваться первое представление. Директор французской фирмы перевозок просит наше посольство сделать все возможное, чтобы «протолкнуть» декорации на территорию Франции, где он обещает доставить их в срок любым путем, хоть на автомашинах.

Вечером все свободны. Разбредаемся кто куда. Мы с Солю- сом попадаем в театр «Одеон», которым руководит Жан Луи Барро. Смотрели оперу-буфф «Аптекарь» — диалоги Гольдони, музыка Гуно. Действие происходит в XVI веке. Актеры разгова­ ривают, поют и танцуют, но в то же время и не говорят, и не поют, и не танцуют, так как разговаривают не органично, ма­ нерно, поют средне и танцуют плохо. Все это вместе создает впе­ чатление не очень профессионального зрелища, кстати, весьма холодно принимавшегося самими французами. Высидеть второе действие не хватило мужества не только у нас.

Вернулись домой на метро — станция недалеко от отеля.

Метро для приезжего — спасение. Это огромная паутина из 15 нитей, переплетающихся под Парижем, по которым бегают на металлических и резиновых колесах старые вагончики-рабо­ тяги. Никакого богатства, никакого разнообразия в оформле­ нии: во всем практичность, удобство. Над каждым входом в метро — карта всех линий метро. На станциях каждый метр ис­ пользован для рекламы, для автоматов с сигаретами и жеватель­ ной резинкой, конфетами... Билеты стоят по-разному. Один билет стоит 50 сантимов во 2 классе, 60 — в 1классе. Но 10 биле­ тов во 2 классе стоят 3 франка 70 сантимов, в 1-м — 4 франка 50 сантимов. Вагон 1класса — в середине состава и выкрашен в красный цвет. Он более удобен в часы пик. В нем нет давки. По­ езда ходят медленнее наших, в метро грязно, всюду валяются ис­ пользованные билеты, почти все стены оформлены маленькими кирпичиками белого кафеля, остальное серо-грязного цвета.

В метро можно- встретить нищего, играющего на губной гар­ мошке или на банджо, калеку, да еще пьяного (как у нас теперь), можно увидеть молодежь, собирающую деньги за рисунки на полу. Кассы закрываются за три минуты до конца работы, то есть в 0 ч 27 мин, так как кассиры сами должны добраться домой и тот, кто попадает в метро в отрезке времени между 0 ч 27 мин и 0 ч 30 мин, едет без билета, бесплатно. Многие этим пользуются.

Напоминаю — это 1963 год!

Всем нам строго-настрого велено являться в гостиницу не позднее полуночи! Мы приехали после спектакля раньше кон­ трольного времени и встретили при входе в отель похвалившего нас за дисциплинированность «товарища из». Во всех поездках за границу — всех и везде сопровождал такой «дядя»...

Обращаюсь к «дяде»:

— Я бывший офицер, я воевал. Я должен смотреть ночной Париж, обязан! Нет, нет, не перечьте мне. Что хотите делайте со мной, но я буду ходить по ночному Парижу! Я никуда не удеру, не бойтесь!

— Ну, смотри, Весник. Я тебе скидку делаю — ты фронто­ вик! Но... молчок! Понял?

— Я не один. Мы в номере с Олегом Солюсом — заслужен­ ным артистом, он мой коллега, товарищ. Без него бродить по ночному Парижу неловко... свинство.

— Ну, смотри! Все на твоей совести! Отвечать — тебе. Когда пойдете?

— Сейчас.

— Когда вернетесь?

— Не знаю. Ну, естественно, утром...

— Так не пойдет. Давай договоримся, чтобы точно.

— В шесть утра!

Мы вернулись в 5.50 утра — «дядя из» ждал нас и бросил одобрительное «молодцы». На вторую ночь опять отпустил, утром снова встретил. На третье утро его не было — спал. Пове­ рил в нас. Успокоился. Попался нормальный человек. За обедом как-то сказал мне: «Обратно полетим — я к тебе подсяду. Рас­ скажешь, чего видел, ладно? Интересно небось».

Вспомнил рассказ вахтанговцев о том, как в зарубежных га­ стролях их родной «полковник из», будучи (после обильного банкета) в гражданском костюме, сделал одному из ведущих ар­ тистов замечание: «О-о-о-о, вы не в форме!», на что артист отве­ тил;

«Да и вы — тоже».

Итак, мы отпущены! И... попадаем в объятия нашего легко­ мысленного района площади Пигаль.

Юмор помогает ясно и четко осознать трагические или смехотворные условия че­ ловеческого существования.

Эжен Ионеско О, Пари! Чего только не увидели мы в первую же парижскую чудо-ночь!

На самой площади расположены только ночные заведения раз­ ного пошиба, но почти все они имеют один и тот же аттракцион:

стриптиз. Перед каждым заведением, начиная с «Мулен Руж» и кончая захудалым баром, стоит зазывала-швейцар, который, как правило, знает несколько языков. Если не языков, то фраз на раз­ ных языках, приглашающих прохожих зайти. Перед каждым заве­ дением — фотографии почти обнаженных женщин, все фасады очень броско и оригинально освещены. Некоторые очень ярко (особенно фасад «Мулен Руж»), некоторые откровенно красным приглушенным светом, некоторые совсем не освещены — только чуть-чуть маленькими лампочками. На афишах каждого заведения написана цена за вход. Цена эта колеблется от 4 франков 50 санти­ мов до 20 франков— в зависимости от класса заведения.

Ах, если бы узнали наши московские «инструкторы», что я уговорил Олега Солюса попытаться попасть в «Мулен Руж»!

При входе у нас спросили билеты, а мы — администратора. Би­ летов — нет, администратор — пришел. Представились друг другу. Я объяснил, что мы хотели бы только взглянуть, «что и как в этом знаменитом заведении...».

— Нур шауэн! — говорю администратору. — Только посмот­ реть. (Есть затруднения в объяснениях, но если собеседник не знает русского языка — а во Франции очень многие говорят по-рус­ ски, — обхожусь совсем уж одряхлевшим знанием немецкого.) — Битте, битте, — вежливо приглашает он. — Пожалуйста, пожалуйста!

Денег с нас — никаких, комплименты в адрес русского теат­ ра, показывает купленные билеты на наши спектакли. Вежли­ вость, гостеприимство на высоте!

Объясняет, что до основного представления еще полтора часа, что сейчас идет камерный концерт на малой сцене в ресто­ ране. Предлагает понаблюдать за посетителями из боковой слу­ жебной ложи. Столиков немного, публика — самая, самая раз­ нообразная, на эстраде — два артиста, судя по всему, куплетис­ ты. Один играет на кларнете, когда поет второй, а второй на банджо, когда поет первый. За каждым столиком, за редким ис­ ключением, только парочки, разных возрастов, разнокалиберно одетых, как правило, любовники и любовницы. Обслуживают столики «девицы» на высоченных каблуках и совершенно голые — только маленькие фиговые листочки на сосцах и «за­ ветном» месте. Администратор на немецком объясняет, что если кто-нибудь из сидящих за столиками позволит себе какую-ни­ будь фривольность в адрес «дам», он тут же получит замечание от бдительного метрдотеля, а если же фривольность будет не пустяшной — будет вежливо выпровожден из зала. «Французов очень мало среди наших гостей, а если и есть, то только пригла­ шенные приезжими иностранцами».

Кстати, закон о запрещении проституции и публичных домов был встречен дамами легкого поведения резко отрица­ тельно. Они и их сутенеры устроили демонстрацию с требовани­ ем отмены этого закона. Шли организованными колоннами, с транспарантами и лозунгами. Их тема: «Де Голль — ты старый хрыч и ничего не понимаешь в нашей работе. Отмени закон!» Колонны проходили мимо резиденции президента. Де Голль по­ явился на балконе и, как нам рассказывали, спокойно, с прису­ щей ему монументальностью показал участникам марша... две «фиги»! Ничего не добившись, обиженные, однако, продолжали и продолжают свою «деятельность», но под прикрытием част­ ных заведений со стриптизом, а также бесчисленного множества маленьких отелей в несколько номеров. Они стоят прямо перед дверью отеля, их нанимают и ведут в номер! На территории частного отеля «веселые дамы» неприкосновенны. Из своего го­ норара они платят за комнату хозяйке, да еще проценты сутене­ рам. (Слесарь Борис Михайлович рассказал нам, как два брата- сутенера содержали 12 молоденьких девочек и в течение корот­ кого срока заработали миллионы. Но их судили.) Район нашего отеля — район не центральный, поэтому ви­ дишь «веселых дам» не очень высокого пошиба, разных возрас­ тов, много мулаток. Как правило, они ведут себя с «достоин­ ством», не «пристают» и сами себя не предлагают, но попадают­ ся нахальные: они приглашают и словами, и жестами, и движе­ ниями таза. Есть такие, которые хватают за руки. Стоит дать ей понять, что ты не интересуешься ею или что у тебя нет денег (последнее самое сильное средство защиты), как моментально отвязываются. Но как правило, женщины ведут себя неназойли­ во: стоят и ждут. Фотографировать себя не позволяют, да и не рекомендуется это делать: может (откуда ни возьмись) появить­ ся сутенер и испортить вам мажор души и тела. С подходящими к ним они торгуются: поговорив с мужчиной, они решительно отходят от него или также решительно ведут его в отель. Через некоторое время «влюбленная парочка» выходит из отеля и рас­ ходится в разные стороны: он своей дорогой, а она снова зани­ мает исходную позицию у входа в отель, в ожидании следующе­ го «жениха»... Ей, ей, отвратно! До омерзения!

Решили заглянуть в какое-нибудь заведение со стриптизом.

Нашли — последний сеанс в 4 утра. Вход — четыре франка с полтиной. Недорого. Идем? Идем. Садимся за пустой столик. За другими — несколько юных парочек, да две очень пожилых. По всему видно — это все туристы. Любознательные юнцы и люби­ тели воспоминаний! Притушили свет, зазвучала музыка, на эст­ раду вышла очень красивая женщина. Очень красивая! Продела­ ла весьма пластично все, что ей полагалось (глаза отсутствую­ щие, холодные), и, заработав жиденькие аплодисменты, ушла.

Когда спускалась со сцены, я поманил ее пальцем. Заметила, кивнула. Переоделась, вернее, оделась, пришла к нам. Оказа­ лось — знает немецкий язык. Я представил своего коллегу, объ­ яснил, что мы артисты Театра сатиры, что приехали на гастро­ ли. Она в курсе, знает даже, что играем спектакли в помещении театра Сары Бернар. Вдова, бывшая балерина, после рождения ребенка немного располнела и с балетом пришлось расстаться:

не могла обрести прежние габариты и войти в форму. Пришлось зарабатывать стриптизом. Ну и, конечно, древним ремеслом...

Знают ли ее родители, чем она занимается? Не знают. Живут в провинции. Сколько зарабатывает? Достаточно. Сорок процен­ тов отдает хозяйке. Какая цель? Накопить денег и выйти замуж.

Есть газеты, где печатаются объявления вдовцов, преимущест­ венно из сельской местности, желающих вступить в брак. Как правило, выбирают таких, как она, потому что из «таких» полу­ чаются хорошие жены: уж если они вырываются из этого мира, ни о какой безнравственности не может бьггь и речи. В совмест­ ное хозяйство должна войти с приданым. Скажем, с трактором или автомобилем... Договариваются. Вот и она надеется и ждет своего часа.

Мило беседуем. Солюс периодически припадает к моему уху и шепчет:

— Если вы советский человек, вы сейчас же встанете и уйде­ те!

— Да подождите вы, — урезониваю его. — Сидите спокойно, все нормально.

Немецкого языка Солюс не знает, о чем мы говорим, не по­ нимает, волнуется, нервничает. Что там Весник еще выкинет?

Накануне я принял участие в вечере, посвященном творчест­ ву Ильфа и Петрова, организованном ЮНЕСКО. Представил меня месье Жорж Сориа — писатель, поэт, драматург, перевод­ чик, импрессарио почти всех гастролей советских коллективов и солистов, пропагандист русского искусства и просто богатый человек. Рассказал присутствовавшим в небольшом зале о том, что я — автор инсценировок романов «12 стульев» и «Золотой теленок», первый исполнитель роли Остапа Бендера на совет­ ской сцене. Я, в свою очередь, пытался убедить слушателей в том, что нельзя трактовать Бендера, как комедийную фигуру, ибо ничего не сделавши в жизни, этот талантливый человек — скорее образ трагикомический. В доказательство привел не­ сколько реплик самого героя: «Мне 33 года — это возраст Хрис­ та. А что я сделал: учеников разбазарил, учения не создал», «А может быть, я идиот и ничего не понял?». Был тепло принят в основном студенческой частью зрителей и «обласкан» неболь­ шим гонораром, позволившим чувствовать себя в описываемый вечер «барином»: угостил даму хорошим вином, сладостями и фруктами. Шиканул!

Перед уходом выпили с хозяйкой заведения по рюмке конь­ яку. Нашей собеседнице за «потерянное» в нашей компании время предложили 25 франков. Она не отказалась, но была явно удивлена тем, что дело дальше беседы не пошло... Сознаюсь, она мне очень понравилась. На прощание поцеловал ей руку! Стоя у входа в свое заведение, она помахивала нам рукой, пока мы не скрылись за углом.

— Слушайте, Солюс! Я видел трусов... но таких, как вы! Ну, что вы в самом деле?! «Если вы советский человек, вы сейчас встанете и уйдете»! Как вам не стыдно?

— Я не за себя! Не за себя боялся! У меня брат в Москве дис­ сертацию защищает! — воинственно заявил Солюс.

Ничего не поделаешь, времечко было все еще «веселень­ кое»!

Через неделю играли «Яблоко раздора». Я — в центральной роли и начинаю спектакль. Поднимается занавес. На сцене — Лепко, Папанов, Пельтцер... Я должен был пройти полукругом по всей сцене, оглядывая зрителей, как бы делая их соучастника­ ми происходящего, остановиться и сказать: «Ну, шо, увсе тут?» (Действие происходит на Украине.) Смотрю в зал и вижу в первом ряду с огромным букетом нашу ночную знакомую... В антракте мне принесли этот букет чудесных роз. В него вложено вырезанное из плотного картона сердечко, на нем отпечаток накрашенных губ и подпись: «Лили­ ан».

Спрашиваю швейцара: «Сколько может стоить такой букет роз?» — «Не меньше ста пятидесяти франков, месье...» Мне стало немножко не по себе: ведь тот «барский» вечер обошелся мне всего в 60 франков. Больше я ее не видел. Ах, Лилиан!

Если чуть-чуть отойти в сторонку от «боевой» площади Пигаль, попадаешь в темноватые переулки. Свет в окнах домов редко увидишь — французы в 22.00—23.00 уже спят.

«Ночь для сна!» — гласит французская пословица. То, на что мы «тратим» поздневечернее и ночное время, они успевают сделать с 12 до 14 часов дня, так как по всей Франции (или только в Париже — не помню точно) гудком на это время воз­ вещается обеденный перерыв. В течение двух часов французы обедают, оправдывают надежды любимых, да еще умудряются всхрапнуть полчасика!

Пора и нам всхрапнуть. Калейдоскоп впечатлений, заключи­ тельные его «рисунки», опечалили, вернее, несколько смазали светящуюся палитру увиденного в течение всего дня и ночи: чуть ли не в центре площади Пигаль лежал пьяный человек, рядом с ним два костыля... Никто на него никакого внимания не обра­ щал...

Около нашей гостиницы пожилой человек накалывал палоч­ кой с острой иглой, вмонтированной в ее кончик, брошенные в урны и просто на тротуар окурки и высыпал остатки табака в мешочек, прикрепленный к поясу брюк. Диссонанс!

Лишь комическое способно дать нам сипы, чтобы выдержать трагедию существова­ ния.

Эжен Ионеско.

Др-р-р-р-р-р-р! Будильник! Открываю глаза... 9 утра. Что?

Где я? Ах, да, пардон. Я в Париже. С добрым утром! 18 июня!

Быстро-быстро завтракаю — и на улицу. О, Пари!

Часть бдительного коллектива — две пятерки (!), проин­ структированных мастеров Театра сатиры — бодро шагает по утреннему Парижу. К одному из «наших» начальников пятерок приближается старенькая-старенькая парижанка с взглядом грудного ребенка, с палочкой-зонтиком в руках и, мило улыба­ ясь, обращается к нему: «Месье». А тот — гордый член компар­ тии, — резко бросаясь в сторону от бабуси, прерывая ее «прово­ кационную» попытку «скомпрометировать» полноценность своего членства, принципиально и идейно подкованно заявил ей: «Иди к черту! К черту! К черту!» Ах, как обрадовался бы московский инструктор, любуясь плодами своих наставлений!

Не могу не сказать, что этот «полноценный» художник-гражда­ нин оказался ярко одаренной натурой! Удивительно! Через пару дней, проходя мимо витрины магазинчика, торговавшего изделия­ ми из кожи, я увидел его обаятельнейшим образом улыбавшегося, элегантно и кокетливо пытавшегося вырвать, как оказалось потом, кожаный жилет из рук владельца магазина, при этом что-то произнося, судя по движению губ! С точки зрения гениальной сис­ темы Константина Сергеевича Станиславского, воспитывающей в артисте органическое, правдивое и логичное (сценическое поведе­ ние и действие, понятные зрителю даже через стекло, когда не слышно текста), все было идеально! Я прекрасно понимал, что на­ чальник моей пятерки хочет заполучить жилет и преодолевает какие-то трудности, но любопытство победило мое желание прой­ ти мимо, и я вошел в помещение магазинчика.

— Я коммунист! Отдай за тридцать! — услышал я те слова, которые на улице были лишь беззвучно обозначены губами.

Мой начальник увидел меня. Почему-то «милый чудак» смутил­ ся, перестал улыбаться и торговаться, жилет из рук выпустил и не купил, а по дороге в гостиницу умолял никому не рассказы­ вать об увиденном. (Хозяина магазина он все-таки «дожал», так как в Москву летел в том кожаном жилете.) Как бы ярко и талантливо ни проявлял себя мой начальник (кстати, лауреат Сталинской премии) в течение всех наших почти трехнедеяьных гастролей, все же его звездный час пробил в первый же день пребывания в столице Франции. И если, посещая Версаль или Фонтенбло, ты не можешь не вспомнить Петра Великого, если, оказавшись в Мальмезоне, в памяти твоей не возникнет образ Александра I, а в Пастеровском институте — Мечникова, то для коллектива Театра сатиры и многих других гостиница «Карлтон», конечно же, связана в основном с именем моего начальника пятер­ ки... Некоторые могут пожурить меня за обнародование нижесле­ дующей истории, случившейся с нашим «героем». Но я с ними не соглашусь, ибо эта история облетела всю страну и превратилась в доброе как бы предупреждение (или назидание), звала к нацио­ нальному самосовершенствованию. Она утвердила за лауреатом славу истинно русской души и до некоторой степени педагога-об- щественника, охранителя других наших туристов и командирован­ ных от повторения невинной, но нелепой оплошности.

Человеку, о котором я рассказываю (так как он был партий­ ным, да еще начальником), была предоставлена дополнительная возможность быть ближе к народу, к коллективу: его поселили в отдельный номер со всеми удобствами, а так как многие аде­ кватные удобства в его плодотворной творческой и политичес­ кой карьере не встречались, он перепутал в туалете привычный родной «агрегат» с биде (в этом он не виноват, виновата наша коммунально-канализационная промышленность, наша скром­ ная жизнь и замкнутость). Но что самое патриотическое и горде­ ливое в этой истории (наверняка инструкторам в Москве это тоже понравилось бы), он никому не пожаловался, никого ни в чем не обвинил, а просто чистосердечно поделился случившимся с коллегами и спокойно «поправил дело» нашей простой замеча­ тельной хохломской ложкой-сувениром! Ничего страшного в этой истории нет. Хуже было бы, если б ложку не захватил! Чем бы тогда пришлось черпать? Вот тогда — позор! Тогда и вспо­ минать было бы нечего, да и незачем! Деятельная его натура и житейский опыт ощущались нами постоянно и с искренним вос­ хищением. Они украшали парижские будни!

Собралась как-то в нашем номере компания дегустаторов— любителей сухого вина. Сыры и вино — прекрасный стол! На­ тюрморты Снайдерса! Блаженствуем! Вечер свободен. Стук в дверь. Входит наш герой-лауреат.

— Эх вы, чудаки человеки! Что вы дегустируете? «Вин-руж», так?.. А это? «Вин-блаж»? Сколько платили? Франк—литр? Ха!

А я нашел совсем рядом, за углом, какой-то «Вин» за 46 санти­ мов! Понятно? Экономисты! Давайте посуду, так и быть, прине­ су вам.

Собрали пустые сосуды: три графина из разных номеров, пять термосов, дали благодетелю-поильцу денег и ждем явления его народу. Буквально через 15 минут появляется — весь в мыле.

Кряхтя, выставляет батарею емкостей, заполненных бесцветной жидкостью. Пробуем... У-к-с-у-с!!! Сдали на кухню гостиницы, за что в течение оставшихся дней наших гастролей получали по лишнему яичку в положенному бесплатному завтраку.

Кормилец!

Однако, пардон, отвлекся. О, Пари! О, Пари!

Монмартр! В прошлом деревушка, один из наиболее живопис­ ных и высокорасположенных парижских кварталов, над которым возвышается Сакре-Кер — церковь в романо-византийском стиле (1876—1910). На Монмартре жили знаменитые художники конца XIX века. У подножия Монмартрского холма, в ложбине— клад­ бище. Здесь покоятся: Стендаль, Золя, Берлиоз, Мари Дюплесси, которую Дюма-сын (похороненный здесь же) обессмертил под именем Маргариты Готье в «Даме с камелиями», многие другие из­ вестные люди. На Монмартре очень много ателье-салонов, прода­ ющих живописные работы разных художников. Есть очень доро­ гие, есть попроще, подешевле. Можно купить и Рембрандта, и Ут­ рилло, и Моне за огромные деньги. Есть художники прямо на ули­ цах, как бы заканчивающие, вот-вот! сию минуту! очередную, очень неплохую, а порой прекрасную вещь, но потом оказывается, пятидесятую или пусть даже пятую копию своей же когда-то удач­ но сделанной работы. Об этом нам рассказала владелица очень до­ рогого салона-ателье. Правда ли то, о чем она нам поведала, клеве­ та ли во имя конкуренции— не знаю. Но знаю точно, что бездарю- художнику на Монмартре делать нечего!

Как и везде, есть жуликоватые продавцы: купленные бата­ рейки для радиоприемника оказались (уже в Москве) разряжен­ ными, то есть уже бывшими в употреблении. Пустячок, но, ей- богу, неприятный, чуть-чуть нарушивший гармонию сказочных впечатлений...

В центре площади на Монмартре — кафе под брезентовым тентом. Столиков — всего 6—8. Обслуга — семья из пяти чело­ век и наемный официант. Кафе работает 364 дня в году, кругло­ суточно. Один день — профилактика, ремонт... Когда здесь, в Париже, узнают, что в СССР все буфеты, столовые, кафе, ресто­ раны закрываются «на обед», хохочут! «Как может обед закры­ ваться на обед?» — недоумевают они. Хозяйка—одесситка, пол­ ная, добродушная женщина, обремененная странной страстью:

ножницами отрезать у посетителей кусочки разноцветных галс­ туков и создавать из них мозаику мира и дружбы. Феномен! Ее русский язык — коктейль французского с ивритом, «подслащен­ ный» полублатным нашим, но все же «съедобный» и не без обая­ ния.

В другом кафе играл джазик из четырех негров. Перед вхо­ дом — толпа любопытных. Внутри посетители пьют вино, игра­ ют в кости и на механическом американском бильярде: за плату предоставляется право погонять шарик. Выиграть ничего нель­ зя. Можно набрать определенное количество очков, дающее право лишь продолжить эту незатейливую игру, смысл которой заключается в том, чтобы, толкая руками и животом столик и щелкая механическим кием, пытаться загнать несчастный заму­ ченный шарик в лузу!

В кафе французы очень мало едят, но много пьют: пиво, вино, вино, вино и кофе... Кстати, в гостинице мы могли смот­ реть телевизионные передачи, которые постоянно перебиваются рекламой самой разнообразной, но преимущественно просьба­ ми врача в белом халате не употреблять сухого вина более 2, литра в день. (Нам бы такую заботу!) В некоторых семьях чис­ тое, ординарное, столовое сухое вино разрешено ребенку, до­ стигшему 6-летнего возраста.

Работники сферы обслуживания (сервиса): полицейские, про­ давцы, парикмахеры, водители такси (каждый третий из них — русский), метрдотели, официанты, носильщики, швейцары, ад­ министраторы гостиниц, горничные и так далее отлично знают, что СССР — страна разноязычная, и поэтому не тратят времени на то, чтобы выяснить, каким языком владеешь ты лично — уз­ бекским, еврейским, латышским, украинским. Увидев на лацка­ не пиджака значок с буквами «СССР», объясняются с тобой жес­ тами. И успешно...

Молодой фотограф, расположившийся со своим хозяйством возле прелестной церкви Сен-Пьер на Монмартрском холме, по­ строенной в 1134 г. в честь замученного в 272 году первого епи­ скопа Парижа, обратив внимание на наши значки, жестами при­ гласил меня и Анатолия Папанова к себе и предложил запечат­ леться на пленке моментальной проявки. Жестами же спраши­ ваю, во сколько нам это обойдется? Показывает два пальца — два франка. Всего! Сфотографировались. Через несколько се­ кунд получаем прекрасный снимок и тут же — щелк! — другой.

Протягиваю деньги. Не берет. «Но, но!» Мимикой, руками, телом — всем, чем двигают, прошу взять хотя бы один франк — все-таки стоимость одного литра — нет-нет, не уксуса, а вина!

Ни в какую! И лишь случайно вырвавшееся из меня: «Ну поче­ му?» — позволило французу понять, на каком языке мы гово­ рим.

— О-о-о! Я очен лублу русски... Я дружба имею футбол Мос­ ква, команда «Спартак»... Старостин Николя, Симонян, Нетто, еще одна Старостин Андрэ. Я от русски франк не беру... Я ком­ пенсация на американе и на англичани!

«О, Париж! в твоем океане грязи, дыма и шума страдает раз­ дирающая душу нищета, которой не в силах помочь обществен­ ная благотворительность, и тут же проходят незамеченными вы­ сокие добродетели, не получившие своей заслуженной награ­ ды». (Размышления Армана, героя романа Понсон дю Террайля «Таинственное наследство».) О, Пари! О, Пари!

Странно, среди француженок мало красивых! Неужели после встречи с Лилиан «помутнела моя оптика»?

Обошли, объехали и обсмотрели (только с улицы), по воз­ можности, все знаменитые, действующие только ночью кабаре:

на Монмартре, где работают в основном куплетисты;

кабаре бо­ гемы на Монпарнасе, где на местном кладбище похоронены Бодлер, Сен-Санс, Мопассан и другие довольно известные в прошлом персоны;

в районе площади Бастилии, в котором в ходу танцульки под аккордеон. В «нерабочее» время все эти бой­ кие, громко звучащие и ярко сверкающие всю ночь заведения, выглядят заснувшей от усталости, от вина, от поцелуев разукра­ шенной кокоткой с размазанной краской на лице, с пустой бу­ тылкой вина в руке.

В витринах многих магазинов — наша русская водка, укра­ инская горилка, крабы... Почему-то и смешно, и даже волни­ тельно читать в Париже на бутылке «Московский ликеро-водо­ чный завод».

В одном из переулков нам показали «негра для дам». Этот удалец, которого нанимают стареющие дамы за 50—60 франков (стоимость 2,5 кг мяса или 50—60 литров сухого вина), должен иметь на руках сегодняшнюю справку о том, что он здоров, то есть не болен венерической болезнью... Слово «здоров» — в его общепринятом значении — мало вяжется с деятельностью тако­ го рода «супермена». «Спорт» этот не слабораспространенное явление в чудесном Париже!

Одна из самых шикарных торговых улиц — Риволи, проле­ гающая недалеко от Лувра и театра Сары Бернар. В части улицы, проходящей в центре, находятся самые дорогие магази­ ны. По мере удаления от центра города цены падают на одни и те же товары. Я очень не люблю ходить по магазинам, но когда что-то уж очень хочется купить — заглядываю в них. Так вот, плащ «болонья», который мне был тогда ну просто необходим (одной и той же фирмы, того же фасона) в центре стоил 40 фран­ ков, а около нашей гостиницы в переулочке — 25!

Прошли мимо театра Ионеско. Вот уж где парадокс! Театр едва ли не самого популярного драматурга, самые дорогие (чуть ли не в 20 раз дороже обычных) билеты... И всего 75 мест для зрителей! А входная дверь для человека немного располневше­ го — неприступная «линия Маннергейма»!

Есть районы и улицы студентов, миллионеров, журналистов, проституток, торгашей... По тому, в каком районе живет фран­ цуз, можно определить степень его благополучия и часто про­ фессию. Земля стоит очень дорого! Поэтому здесь большинство зданий узки и высоки. Выгодно было строить ввысь и невыгод­ но вширь. У нас большинство магазинов и новых ресторанов строится вширь — земля ничья! Знай гуляй себе, широкая рус­ ская душа!

Незаметно очутились около Нотр-Дам де Пари — Собора Парижской богоматери. Грандиозное здание! Готика! Мощная!

Злая! Первый его камень заложен епископом Морисом де Сюлли в 1163 году. В течение многих веков собор строился, до­ страивался, реставрировался... Его необходимо осматривать и снаружи и изнутри не только днем, но и ночью. Внутри — ника­ ких неожиданностей: весьма увеличенные костелы, кирхи и со­ боры Варшавы, Гданьска, а орган в Нотр-Дам меньше Гдань­ ского. Вот продажа свеч через автомат — это ново и смешно.

Церковь и автомат! Совсем такой же, как в метро для жеватель­ ных резинок!

Не могу не вспомнить французский анекдот— диалог амери­ канского туриста с водителем парижского такси.

— Это что?

— Нотр-Дам, сэр.

— Долго строили его французы?

— Века, сэр.

— Американцы бы построили это за год! А это что?

— Лувр, сэр.

— Долго его строили?

— Века, сэр.

— Американцы бы построили это за полгода. (Показывая на Эйфелеву башню.) А это что такое?

Шофер остановил автомобиль, открыл окно, внимательно осмотрел башню и ответил:

— Черт его знает! Вчера здесь ничего не было!

Париж Парижем, а вот как там, в Москве, мой «Скапен»?

Премьера-то без меня состоится? Как пройдет спектакль? Как примет его публика?

Караул! Чертовски жмут новые, купленные перед самым отъ­ ездом и не опробованные ботинки! Настроение сморщенное, прыть сникла, впечатление притупляется... Все равно — что Париж, что Серпухов! Свет не мил! Какой же это свет, если хо­ дить невозможно! Посмбтрел на Венеру Милосскую и на боги­ ню победы Нику. Ника Самофракийская поразила меня своей внутренней экспрессией, своей глубиной и мощью, а Венера Ми­ лосская оставила равнодушным. Склад моего характера застав­ ляет меня оценивать произведения искусства и наслаждаться ими чувственным восприятием, пути же искусствоведческого или театроведческого, то есть теоретического восприятия для меня почти исключены. Во-первых, в силу, очевидно, недоста­ точной образованности, и, во-вторых, в силу нервического скла­ да характера! Надо было бы сделать так, чтобы тысячи читали не труды специалистов и слушали не рассказы знатоков, а тыся­ чи писали о своих индивидуальных впечатлениях от произведе­ ний искусства. Это было бы очень интересно!

Мои «чудные» ботинки довели меня до короны Наполеона.

И на этом все кончилось! Больше двигаться я не мог! Попросил товарища купить на улице какую-нибудь обувь. Эту просьбу ус­ лышала старенькая смотрительница первого этажа музея, вла­ девшая русским языком, и предложила мне старые музейные шлепанцы, в которых и дотопал до гостиницы. Спасибо, бабуся!

Через день, как было условлено, я вернул ей спасшие меня «волшебные сапоги» и подарил ей несколько русских сувениров.

Она была на 77 небе, помолодела небес на 70 и, как девица, в знак признательности присела в кокетливом и довольно низком книксене! Истинная француженка! Кстати, моя спасительница была солидарна с моими оценками двух очень разных знамени­ тых «дам» — Ники Самофракийской и Венеры Милосской. Она сказала, что к Венере, производящей менее эффектное впечатле­ ние, нежели Ника, нужно относиться не как к предмету искусст­ ва, только поражающему чувство, но и как «к явлению револю­ ционному в истории скульптуры, утвердившему обнаженное тело, как объект высокого искусства и эстетически не ущербно­ го». Бог мой! Ника — работа IV века, а Венера — II века до нашей эры!!! До нашей эры! Уму непостижимо! (Особенно если смотришь на памятник Павлику Морозову.) Жизнь невозможна без свободы и юмора.

Эжен Ионеско 19 июня 1963 года. Да здравствуют старые ботинки! Долой новые! Ноги — работоспособные! А вот декораций наших спек­ таклей нэма! Застряли в пути из Москвы то ли в Германии, то ли в Польше. Волнения страшные — ведь завтра первый спек­ такль... Продолжаем, несмотря ни на какие волнения, «лако­ миться»— «О, Пари! О, Пари!».

Первый встречный — продавец порнографических открыток (уж очень их много в Париже), узнав, что мы русские, момен­ тально отошел от нас. Подошел другой... Первый сказал ему, кто мы такие, и тот, безнадежно махнув рукой, тоже отошел.

Я сказал им по-немецки, что это не очень интересно — разгля­ дывать снимки, а лучше самому быть изобретательным мужчи­ ной без открыток. Оба согласились, кивая головами и подмиги­ вая. Один из них объяснил, что ему самому противно торговать «порно», но ничего не поделаешь: надо же чем-то зарабатывать.

В каждом из походов по Парижу нас (за редким исключени­ ем) сопровождал кто-нибудь из посольских или из колонии со­ ветских, находившихся здесь на учебе или на работе, знающих хорошо столицу Франции. На этот раз нас сопровождал моло­ дой ученый, работающий вот уже больше года над серьезным историческим трудом из области наших с Францией взаимоот­ ношений. Без таких сопровождений, конечно, было бы очень трудно осознанно воспринимать многое из того, что видишь...

Наше внимание привлекли большущие рекламные щиты, за­ зывавшие прохожих в огромный кинотеатр на новый кино­ фильм с участием любимого во Франции (да и не только во Франции) Фернанделя... и рядом — наклеенные на стенах се­ ренького, в полтора этажа дома неброские афишки-лисгки, при­ глашавшие на «Огни рампы» с Чарльзом Спенсером Чаплином в главной роли. Билеты на фильм с Фернанделем — 10 франков, на Чаплина — 20 сантимов! В этих цифрах — драма! Конечно же, симпатии наши были отданы любимому Чаплину (несмотря на то что Фернандель для меня как бы «родной» — я его не­ сколько раз дублировал во французских фильмах)... «Огни рампы» это другой Чаплин, это Чаплин, пытающийся доказать, что и он может быть говорящим артистом, что он способен быть убедительным не только в немой эксцентрике, но и в чисто дра­ матическом жанре... Все хорошо, но покидаешь зал с ощущени­ ем досады. Ни «Месье Верду», ни «Графиня из Гонконга», ни «Огни рампы», с моей точки зрения, даже не приблизились к его артистическим айсбергам в немых киношедеврах — «Новым временам», «Огням большого города» «Золотой лихорадке» и даже к лучшим чаплинским короткометражкам!

— Вот кафе-клуб театральных и кинозвезд. Здесь всегда очень интересные вечера. С этим кафе связано много замеча­ тельных происшествий. — И наш проводник поведал нам пре­ красную новеллу...

К президенту де Голлю приехал очень высокий гость из Афри­ ки. Во время ночной прогулки гость почему-то обратил внимание на скромно освещенный вход в это элитарное кафе и захотел посе­ тить его. Президент объяснил ему, что неловко вторгаться в част­ ное кафе, где собираются люди по заранее заказанной и оплачен­ ной программе. Африканец не уразумел: «Как это так? У президен­ та есть препятствия? Не может такого быть! Президент — бог!» И уговорил де Голля. Тот вышел из автомобиля, спустился к вход­ ной двери в полуподвальное помещение и робко нажал на кнопку звонка. Дверь отворилась. На пороге появился солидно экипиро­ ванный швейцар. «О, бонжур, мсье де Голль! — обрадованно при­ ветствовал любимого президента простой парижский швейцар. — Чем могу быть полезен?» Президент спросил, могут ли они с афри­ канским гостем пройти в кафе? На что швейцар очень вежливо от­ ветил: «Но-но, месье, пардон!»— и закрыл дверь! (Я легко предста­ вил себе последствия подобной сцены в нашей родной Москве, но с несколько измененным составом участников: вместо президента Франции — кто-нибудь из членов Политбюро, или Моссовета, или горкома партии. О! Последствия были бы самые пестрые:

смена места проживания одного из служащих клуба, перевод на другие работы и даже, может быть, снос помещения клуба в связи «с реконструкцией столицы».) Как мы и предполагали, посещение дома-музея скульптора Огюста Родена стало одной из вершин наших эмоциональных впечатлений... Как ни странно, но факт того, что почти все глав­ ные работы гения нам знакомы по репродукциям, по каталогам, по альбомам, нисколько не охладил наши восторги от непосред­ ственного общения с оригиналами. Я бы сказал — даже усилил.

И как же велико и искренне было наше возмущение присут­ ствием во дворе музея, рядом с шедеврами великого мастера, вы­ ставки «скульптур» из колючей проволоки американских «аван­ гардистов»! Ну, ни в какие ворота!

Я не выдержал и высказал свое «фэ» в книге отзывов. Пере­ водчик объяснил пожилой сотруднице музея смысл моей записи.

Чуть не заплакав, она... поцеловала мне руку — «в знак согласия со мной и признательности за помощь в деле выселения незва­ ных «гостей» из проволоки, приглашенных хозяевами музея по меркантильным соображениям коммерческого характера. Сама она боится проявлять активность в этой благородной акции вы­ селения, так как боится быть уволенной». Так нам перевел ее слова наш гид.

И вот эта деталь (Деталь!) — поцелуй руки — вознесла в моей душе Родена на еще большую художническую и человечес­ кую высоту. Оказывается, Родена надо защищать! Поцелуй ста­ рушки усложнил и углубил мое преклонение перед Роденом, но в то же время «опустил» его на грешную землю, где все так или иначе беззащитны от невежества в такой же степени, как от ножа, пули или мерзавца. Я понял, что такое для Франции Роден!

Должен признаться, всякий раз, проходя мимо роденовской «Вечной войны» в Государственном Эрмитаже, я испытывал же­ лание взять и отправить эту работу домой, во Францию, в музей Родена... Наверное, я не прав! Но ее жизнь в России — алогизм!

Ей-ей! Мне казалось, что эта скульптура отнята у поцеловавшей мою руку старушки (наверное, я не прав?!). Но ведь примерно то же самое испытываешь, смотря на такие русские старинные иконы или предметы роскоши русских царей где-нибудь вдали от границ нашего отечества. (Наверное, я не прав?!) Эх, домой бы их!

Наш гид-ученый предложил посетить маленький ресторан­ чик, где, как он сказал, все яства рыбные, и что бы вы из них ни заказали — объедение! Зашли. О-о-о-о! До сих пор самым вкус­ ным за свою деятельность едока я считал съеденный большой кусок только что выловленной бригадой совхозных рыбаков в крымском городе Судак 460-килограммовой белуги. Умопомра­ чительная вкуснятина!

...Снималась в Судаке часть кинофильма режиссера Сергея Юткевича «Отелло». В главной роли — Сергей Бондарчук, в роли Яго — Андрей Попов, Дездемоны — Ирина Скобцева, а Родри­ го — я. Свободное от съемок время Бондарчук и я проводили на су­ денышках рыбаков и старались как только могли быть им полез­ ными: крутили ручку лебедки длиннющего перемета, мыли палу­ бу, сети носили, чего-то переносили, передвигали... Так вот, когда выловили эту огромную белугу, очевидно в знак уважения к нашей киногруппе, желающим были выданы суровые рукавицы и огром­ ные шампуры с нанизанными на них кусками белуги весом по ки­ лограмму каждый (не менее!). Мы должны были крутить эти куски над специально разогненным дымящимся мангалом до тех пор, пока из кусков не начнет капать жир и гореть на угольях. Готово!

Ни соли, ни пряностей! «Натурель»! Укус! Первое ощущение— от­ нимут! Что это? Атавизм?

Я понял, почему рычит собака, почему шипит кошка, когда во рту лакомство, — боятся, что отнимут! Я впервые беззвучно рычал и шипел! В Судаке!

А второй раз — в Париже! Судак и Париж — города-побра- тимы по моим рыку и шипу! О-о-о!

Мадемуазель Адель — хозяйка оформленного под медную чеканку ресторанчика —предложила мне бульончик из креве­ ток с плавающими в нем тоненько-тоненько нарезанными лом- тиками-лепестками сырых шампиньонов и на моих глазах на­ тертыми в малюсенькую стружку четырьмя сортами разнопах- нущих сыров... О-о-о-о-о! Р-р-р-р-р! Гав-гав! Ш-ш-ш-ш-мяу! Не подходи! Р-р-р-р-р! Атавизм!

Все ели второе блюдо — огромный, из свежайшего мяса биф­ штекс с кровью (французы мороженого мяса не употребляют в пищу). Я отказался и попросил вторую порцию бульончика! Ну просто — гав-гав!

Вечером смотрели эстрадно-балетное представление афри­ канских негров в одном из множества парижских кабаре. Фан­ тастический арсенал ритмов, фейерверк движений — синкопи­ рованных, темпераментных, очень заразительных. Многие из зрителей, к сожалению, в не совсем полном зале буквально дер­ гались в ритмах танцев и, если можно сказать, музыки четырех барабанщиков, виртуозно вытворявших уму непостижимые пас­ сажи. Рулады то громкие, то тихие, то атакующие твой слух, то ласкающие. Мужчины, с легким прикрытием лишь «грешных мест», женщины, с еще более легким, в непрекращающемся темпе представляли какой-то религиозный народный обряд, поэтому зрелище выглядело чистым, без сексуальных допингов, высокопрофессиональным и до исступления искренне исполняе­ мым! Прекрасно! На сей раз спокойно досидели до конца, отча­ янно хлопали.

Душа неспокойна: как там, в Москве, мой «Скапен»? Когда премьера? Спектакль практически был готов. Не сыграли его раньше потому, что не все декорации были сделаны и Никита Богословский задержал один музыкальный номер — танец Зер- бинетты в последнем акте. А ведь замечательно: в Париже игра­ ем Маяковского, а в Москве — Мольера!

Трудно поверить в то, что после негритянского спектакля не­ которые, в том числе и я, еще выступали в нашем торгпредстве перед дипломатами и командированными.

Домой нас, слава Богу, повезли в автомобиле, да еще на нашей «Волге». Специально мимо русской церкви на улице Дарю, в которой происходят православные богослужения (по­ строена она в 1859—1861 гг. по проекту Кузьмина архитектором Штромом. Внутри, как нам сказали, она украшена работами русских художников). Ехали мимо Центрального рынка, назван­ ного Эмилем Золя «Чревом Парижа». Подъехали к нему в пер­ вом часу ночи... Горы «всего»! И все эти горы Париж пережевы­ вает за сутки! Жизнь и ночью бьет ключом, рестораны и кафе бойко торгуют в основном вкуснейшим луковым супчиком и улитками. И конечно, вином! С огромных грузовиков сгружают в аккуратных упаковках товар, кругом давка и возня, но тиши­ на! Говорят, на рассвете, когда собираются продавцы, здесь бы­ вает страшный ор. Торговцы приветствуют друг друга и догова­ риваются о ценах... Много хмельных. Как у нас...

Сказочно красивы ночью Эйфелева башня и самый прекрас­ ный проспект столицы — Елисейские поля, тянущийся от пло­ щади Согласия до Триумфальной арки на площади Звезды. Он как бы связывает старый и современный Париж. Проехали мимо дома, в котором жили Марат и изобретатель гильотины господин Гильотен, — феноменальное соседство! Проехались- протиснулись по серенькой улочке в 2,5 м ширины, но очень зна­ менитой, так как на ней жил Золя!

Представьте себе перенадутую воздухом автокамеру, кото­ рая вот-вот лопнет, и вы легко сможете представить, в каком со­ стоянии мы легли спать — «перенадутые» Парижем.

Ночью снилась Москва и почему-то провалившаяся премье­ ра «Скапена». Кошмар! К чему бы это?

20 июня 1963 года. Оказывается, еще вчера было известно, что — ура! — декорации наши уже на территории Франции и спектакль состоится. Начинаем с «Бани». И зря! «Клоп» посо­ лиднее. С него надо было начинать и, по-моему, только его и иг­ рать! Сегодня вечером у меня премьера — роль Ивана Иванови­ ча и вечером же (перед спектаклем) репетиция.

А днем «дегустация» Парижа продолжается...

Бродил один. Очутился на невзрачной улочке, идущей парал­ лельно фешенебельной улице Риволи. Другой мир: грязные кафе и бары без каких бы то ни было реклам и вывесок, компании пьяных, плохо одетых людей, играющих в кости прямо на тротуаре. Злово­ ние от выброшенных и во двор и на улицу объедков, сгнившей че­ решни и абрикосов. Покосившиеся дома, а один даже подперт про­ стой деревянной балкой. Как у нас! Все это в нескольких шагах от блестящей, лоснящейся, знаменитой улице Риволи!

Даже на фешенебельных проспектах не увидишь расфуфы­ ренного француза — все они очень просто одеты... «Вещизмом» больны туристы из стран не очень развитых или очень далеких...

И наши...

Сегодня премьера — особенно не разгуляешься. Но мне чер­ товски повезло: за кружкой пива познакомился с водителем такси — сыном русских эмигрантов военного времени, очень симпатичным 29-летним Васей Гориным. По-здешнему — месье Базилем Горио. Сам Бог послал мне его! Без его автомобиля я не смог бы увидеть и услышать и десятой доли того, что он мне по­ казал и поведал! Полтора часа в такси Парижа — бесплатно, всего за обещанный пропуск на спектакль «Яблоко раздора» в театр Сары Бернар! Сказка! Конечно, это подарок Господа!

Мой первый вопрос:

— Не боитесь пить пиво? За рулем ведь?

— Нет, у нас не так, как у вас. Никто никого не нюхает. Вот если совершил серьезное нарушение в состоянии даже легкого опьянения, тогда другое дело, тогда большой штраф и часто ли­ шение прав или надолго, или навсегда... Как гласит русская по­ словица: «Пей, да дело разумей!» Надо знать свои возможности и уметь сдерживать себя, тогда все будет хорошо. Еще вспомнил одну пословицу: «Пьяный проспится, дурак — никогда!» Не надо быть дураком!

— Как вам во Франции? Вы сказали, что эмигрировали в 1944 году. Вам было тогда уже 10 лет. Многое уже понимали, ко многому привыкли, и вдруг — Франция?!

— Здесь много русских. Водитель такси — профессия рус­ ских. Так что адаптация прошла безболезненно. Французы к русским относятся лучше, чем ко многим другим национальнос­ тям, и лучше, чем русские к русским. Мы следим за вашей жиз­ нью и знаем порой, извините меня, больше, чем вы... Меня боль­ ше всего поражает, что Россией правили и правят после Ленина люди, не имевшие и не имеющие почти никакого образования!

Как это допускают? Это ненормально! Народ должен подни­ маться до уровня образованных, до умов философов, а не опус­ каться до завуалированного непрофессионализма и бескульту­ рья вождей!

Ни одного вопроса я больше не задавал. Я слушал монолог истинно русского человека, прикипевшего к Франции и влюб­ ленного в Париж.

— Смотрите, авария! Легкая, слава Богу! А то ведь бывает, за неделю хоронят до 150 жертв дорожных происшествий. Но не будем о страшном! Я вам смешные истории расскажу — до Бу­ лонского леса еще далеко. Во Франции существует множество законов, изданных во времена Наполеона и позже, которые никто, кроме опытных юристов, не знает, а отменять никто не собирался. Так вот, как-то полицейский остановил автомобиль, нарушивший правила движения, и, облокотившись на его крыло, составив протокол, потребовал штраф. Уплатить его владелец автомобиля до составления протокола соглашался, а после составления наотрез отказался. Полицейский попросил его пройти в отделение полиции, находившееся рядышком. Вла­ делец автомобиля напомнил комиссару полиции о существова­ нии закона «О неприкосновенности частной собственности» и доказал, что, составив протокол на крыле его автомобиля, поли­ цейский использовал чужую собственность и таким образом грубо нарушил закон. Протокол был разорван. Они разо­ шлись— 1:1.

Почти такой же случай произошел с другим владельцем авто. Отказавшись платить штраф на месте нарушения, владе­ лец тоже был приглашен полицейским в участок. Тот охотно со­ гласился и очень вежливо пригласил полицейского сесть в авто­ мобиль. Факт того, что полицейский приехал в автомобиле вла­ дельца до участка, оказался нарушением закона — он также ис­ пользовал частную собственность в своих интересах. И эта пара мирно разошлась. И еще: по старинному обычаю, контролер должен проверять билеты в поезде обязательно в белых перчат­ ках. Одному безбилетнику удалось уйти от штрафа потому, что у контролера отсутствовали таковые!

Вот и Булонский лес! Вернее, лесопарк, оставшаяся террито­ рия существовавшего некогда обширнейшего королевского леса! Прелестный уголок! Ухоженный, чистейший лес, асфальти­ рованные дороги, по бокам которых дорожки для верховых ло­ шадей. И... амазонки! Да, амазонки, и того больше — фиакры!

Фиакры с фонарями и ямщиками с длинными хлыстами! Озера, рыбаки, чудный воздух, пикники на травке. Обширный иппо­ дром.

Проезжая квартал, где живут миллионеры, я спросил:

«Много ли их?» На что шофер ответил: «Здесь не хватает дере­ вьев, чтобы их всех повесить». Слова «повесить», «убить» к концу нашей поездки воспринимал уже с юмором, так как каж­ дый рассказ или о короле, или о выдающейся личности заканчи­ вался словами: «Любимый король был убит тогда-то...» или:

«Герой был казнен тогда-то...» На что я в шутку спросил: «Есть ли какой-нибудь любимый король, который умер бы своей смертью?» Вася не растерялся и сказал: «Мало было таких. На­ верное, не модно было умирать своей смертью».

Настала пора прощаться с Базилем Горио. До первого спек­ такля — «Яблоко раздора»! Денег он не взял, угостить себя за мой счет не позволил, дал мне свою визитную карточку и вдруг сказал: «О! Я наконец вспомнил, где я вас видел. У моего при­ ятеля большая квартира, в ней часто собирается компания рус­ ских. Приятель общается по работе с вашими посольскими, они дают ему на день-два фильмы, которые им привозят из Москвы.

Мы их смотрим на домашнем экране. Я ни одного не пропустил.

Вас я видел в фильме «Дело № 306», вы играли одну из централь­ ных ролей.

Мы обнялись, как два давнишних друга!

Обед. Коротенький отдых. В 17.00 репетиция. В 18.30 откры­ тие выставки, посвященной 100-летию со дня рождения Стани­ славского, расположившейся в фойе театра Сары Бернар. Речи, тосты, знакомства... Господин Сориа просил меня назвать сво­ бодные от спектаклей вечера. Назвал. Зачем? Для посещения того знаменитого кафе звезд в которое не удалось попасть пре­ зиденту Франции! Ура-а-а-а! Но за что такая честь? «Я хочу вас кое с кем познакомить, — был ответ. — Я пригласил еще не­ сколько ваших коллег». Ну что ж, огромное спасибо!

Итак, первый спектакль!

24 июня 1963 года. Все четыре «Бани» уже сыграны. Сегодня первый «Клоп».

Первая «Баня». Волновались все страшно. Играли хуже обычного. Много накладок в перестановках, несмотря на то что и рабочие и электрики работали отлично. Оркестр звучал очень хорошо. Принимали спектакль лучше, чем в Москве. Прием этот не показателен, так как в зале много наших советских, под­ держивавших «своих». Поэтому главное испытание — следую­ щая «Баня».

В Москве декорации «Бани» нашими рабочими сцены мон­ тируются около трех часов. В театре Сары Бернар французские рабочие, имея на руках сложный план сбора декораций, не при­ ступали к работе за два часа до начала. Паника, переводчика нет, чем они объясняют свое действие, никто не понимает. Сроч­ но вызвали из советского посольства переводчика, который мгновенно понял, в чем дело. Он и трое рабочих буквально вы­ скочили из театра и через десять минут вернулись с тремя ящи­ ками вина, пива и воды... Работа закипела! Песни, шутки, при- танцовки — и декорации смонтированы за 1,5 часа. Оказалось, ящики — традиция! Подумалось о том, что если бы наши рабо­ чие ввели бы в традицию эти ящики — половина театров пре­ кратили бы свое существование. Простые рабочие театра Сары Бернар, повидавшие разные театры, сказали нам, что декорации наши очень громоздкие и главное — не нужно громоздкие: их перестановки мешают хорошему темпу, который часто бывает главным секретом успеха спектакля.

— Ваш спектакль немного тягомотен, — так сказал в заклю­ чение рабочий, которого звали Жу-Жу. Фамилия его Фельдман.

Жу-Жу Фельдман. Звучит!

После окончания пришли за кулисы Луи Арагон с Эльзой Триоле и много наших дипломатов. Довольны. Поздравляли.

Вторая «Баня»... «Наших» в зале никого, а прошел спектакль лучше, чище и... принимался лучше, чем первый. Вот поди ж ты, угадай!

Нас смотрело множество журналистов, в том числе, как у нас говорят, из реакционных газет. «Реакционеры» первую часть «Бани» приняли очень хорошо, а вторую, как нам рассказали «наши», назвали «коммунистической пропагандой» по разным нелепым причинам, о которых просто не хочется распростра­ няться. Одной из них был факт появления по ходу действия красного флага! Актеров хвалят все!

Мы обратили внимание на прекрасную работу электроосве­ тительного цеха. Наш главный электрик Арон Намиот перед на­ чалом спектакля долго жестами, звуками, физиономией объяс­ нял местному начальнику секреты и тонкости световой партиту­ ры. Тот слушал, смотрел и вдруг с легким еврейским акцентом спокойно сказал: «Слушайте, Намиот, перестаньте дрыгаться, говорите на русском языке!» Так хорошо не освещался спек­ такль нигде и никогда!

Третья и четвертая «Бани» прошли, как по маслу. Но как бы мило все ни было — спектакль надо переставлять заново... Заиг­ ран он... У каждого спектакля есть свой возраст.

«Баня» — баней, дело это хорошее, но ведь в свободное от «Бани» время что-то еще происходило...

Финансирование пребывания Театра сатиры во Франции, оказывается, производилось за счет гастролей нашего цирка, да­ ющих большие прибыли. Это мы узнали во время совместной с циркачами вылазки на верхушку Эйфелевой башни. Гид у нас был весьма солидный— месье Сориа! Водитель огромного авто­ буса — русский виртуоз! Выделывал такие кренделя по узеньким улочкам, да еще заставленным автомобилями, что нам ничего не оставалось, как почти беспрерывно ему аплодировать. От цир­ качей узнали о том, что месье Жорж Сориа накануне на банкете, устроенном им же в их честь, подарил каждому — 25 человек! — по прекрасному транзистору! Вряд ли мы, иждивенцы, удосто­ имся такой чести. Не беда! Наше пребывание в Париже «доро­ же» любого транзистора! Долой зависть!

На верхней смотровой площадке башни испытываешь целую гамму чувств: и страха, и восторга, и незащищенности, и бесси­ лия перед мощью окружающего тебя мира, и восхищения перед неограниченной технической и строительной фантазией чело- вечка-козявочки! И все же эти — и визуальные, и философ­ ские — впечатления померкли перед тем, что преподнес нам на­ родный артист РСФСР, руководитель аттракциона «На подкид­ ных досках и ходулях» Владимир Довейко: на высоте 300 метров (остальные 9 метров — телевизионные мачты), где явно ощуща­ ешь покачивание башни, он, немолодой уже человек, взобрался на перила ограды, за которой — воздух и больше ничего, и легко сделал стойку на руках, да еще выделывая ногами разного рода фигурации! Все замерли в шоке! И только когда он снова вернулся в нормальное положение, когда голова заняла свое ес­ тественное главенствующее место — выше пяток и не на пери­ лах, а на полу смотровой площадки, — все облегченно вздохну­ ли. Аплодисменты!

Что в Москве? Почему нет вестей? Как «Скапен»? Что «Ска- пен»? Когда «Скапен»? «Скапен»? «Скапен»?

После башни — второй (первый был в гостинице) завтрак в офисе Жоржа Сориа. О! Это тот же «транзистор», но с еще боль­ шим количеством диапазонов! «Такого» по транзистору не пой­ маешь!

Короткие волны (15—20 минут):

1. Виски с содовой, водка, пунш, портвейн — под орехи и ку­ курузные хлопья с сыром.

2. Сырые шампиньоны — тоненько-тоненько нарезанные в сладком уксусе, яйца под майонезом, посыпанные порошком зе­ леного сыра.

3. Помидоры, огурцы, стручки зеленого горошка под белое вино, салат, салат (листья).

4. Артишоки, маслины зеленые (оливы) и черные соленые, миндаль, салат, салат (листья).

Средние волны (20—25 мин):

1. Горячая ветчина с жареной картошкой и зеленым горош­ ком Под красное вино. Салат, салат (листья).

/ 2. Запеченное в тесте белое-белое, нежное-нежное мясо — то ли курятины, то ли индейки — с четырьмя сортами горчицы и пятью сыра.

Длинные волны (1—1,5 часа):

1. Виноград, персики, груши, бананы, апельсины, сливы, аб­ рикосы, гибриды слив и абрикосов, шампанское сухое, белое и красное вина...

2. Кофе с коньяком, ликером, мороженое.

У-у-у-у-у!

Георгий Менглет имел неосторожность спросить, что было подано на «средних волнах» под пунктом «два». И получил чис­ тосердечный ответ: «Это прекрасные, специально выращенные, экологически чистые лягушки!» Он был вынужден покинуть трапезную и расстаться со всеми волнами и пунктами! Осталь­ ные отнеслись к экстравагантному блюду лояльно, а я даже, как сейчас помню, хотел было намекнуть на то, что был бы не прочь еще раз «прослушать» опус № 2 на средних волнах. К сожале­ нию, официанты так быстро крутили ручку настройки волн, а смена «мелодий» происходила так энергично и часто, что я не успел даже рта раскрыть, как вместо второй лягушки на столе появился гибрид сливы и абрикоса и все остальное, уже упомя­ нутое выше.

Я не переставая думал, как бы повели себя инструкторы из Москвы, общаясь с Сориа? Очень интересно! Посол Виноградов утверждал, что чем ретивее инструкторы, тем меньше они знако­ мы с зарубежьем. Нам они просто вдалбливали то, что давным- давно написано в инструкциях, выданных им когда-то: Совер­ шенно секретно!

На стенах и полках трапезной-музея — живописные работы очень разных авторов (только оригиналы), балетные туфельки Галины Улановой, Майи Плисецкой, Элеоноры Власовой, Вио­ летты Бовт, их портреты с теплыми словами в адрес Сориа, большие фотографии Чарли Чаплина, Дмитрия Шостаковича, Святослава Рихтера, Давида Ойстраха, Игоря Моисеева, клоуна Румянцева-Карандаша и многих других знаменитых, гениаль­ ных... И неизменные слова добрых пожеланий, благодарности и надежды на новые встречи.

Жорж Сориа проявлял ко мне повышенное внимание, так как видел во мне единомышленника в увлечении талантом Ильфа и Петрова. Он, к моему великому удовлетворению, был согласен с тем, что манера поведения Остапа Бендера, его специ­ фический юмор — не более как прикрытие, за которым — не очень удачливый, но умный, изобретательный, обаятельный и не простой человек! Внимание Сориа ко мне позволило познако­ миться с очень интересными литературными материалами (на русском языке) и составить себе хоть и поверхностное, но все же впечатление и мнение об Эжене Ионеско, имя и творчество кото­ рого в нашей «самой читающей» стране было предано анафеме и причислено ко всему вредному для строителей «светлого буду­ щего». Не хотели видеть, что Ионеско «всего лишь по-своему развивает отчаянную попытку Чехова показать на сцене траги­ ческое и все более углубляющееся отчуждение, разъедающее со­ временное общество и даже самых близких и родных людей, ко­ торые не способны слушать и слышать друг друга и обращают свои стенания в безответную пустоту»*. Я натолкнулся на эту цитату уже в дни работы над книгой и не мог ее не привести, ибо в ней сжато и, с моей точки зрения, очень неожиданно сфокуси­ ровано все то, что мною внутренне понималось, но не было го­ тово к изложению.

Ионеско: «Исчезновение» — не одна ли это из тем стольких пьес Чехова? Не просто агония общества, которую я вижу в «Вишневом саде» или «Трех сестрах», а показанная через опре­ деленное общество судьба общества как такового и людей...» «Я назвал свои комедии «антипьесами», «комическими дра­ мами», а драмы — «псевдодрамами» или «трагифарсами», пото­ му что комическое, по-моему, трагично, а человеческая траге­ дия — смехотворна».

Ионеско — парадоксальнейший художник, но очень логично анализирующий наш абсурдный мир!

«Скапен»? «Скапен»? «Скапен»?

Вечером 24 июня 1963 года — первый спектакль «Клопа».

Краса и гордость нашего театра!

«Исторический» диалог, состоявшийся накануне в исполне­ нии одного из лучших комедийных артистов России Владимира Алексеевича Лепко и Евгения Весника. Предлагаемые обстоя­ тельства диалога: оба артиста (один — народный РСФСР, дру­ гой — заслуженный) — исполнители роли Присыпкина. В Пари­ же два «Клопа» должен играть один и два — другой.

* Журнал Театральная жизнь. № 8.1992.

— Женя! Во Франции много моих родственников и друзей, многие — не парижане, но увидеть меня в «Клопе» хотят все.

Могут приехать, а играю не я! Досадно! Как ты отнесешься к тому, чтобы мне сыграть все четыре «Клопа»?

— По-моему, это сделать просто необходимо. Я ведь недав­ но ввелся в спектакль, давно уже знаменитый во многом благо­ даря вам. Я уступаю без всяких-яких. Все логично и справедли­ во.

Мастер взволнованно обнял меня и по-отечески поцеловал в лоб.

— Спасибо. Я был уверен в том, что согласишься. Поэтому...

вот... захватил, как говорят, в знак благодарности бутылочку чудесного вина, — сказал и чуть-чуть не пустил слезу: Мастер был лиричен и трогателен.

— Нет, нет, нет, дорогой мой, любимый старший товарищ, заберите свой гостинчик. Я должен вас одаривать, а не вы меня!!

— 7П — Вы мне подарили два свободных вечера в Париже! Какая же тут бутылочка?! Я знаю, вы не дружите с «окаянным зельем», поэтому позвольте вам вручить... вот... пачечку вашего любимо­ го краснодарского чая.

...За столиком в гостиничном номере сидели два артиста — два «Присыпкина», один из них попивал винцо, другой — креп­ кий чай...

Все спектакли «Клопа» прошли с феерическим успехом, за­ служили самые лестные отзывы и рецензии в самых разных газе­ тах. А по окончании театральной весны главный приз за высшее артистическое достижение был присужден Владимиру Алексее­ вичу Лепко! За роль «Присыпкина»! «Гран-при»!

Это была награда и артисту, и Театру сатиры, и вообще рус­ скому театру. И французам — за объективность! (Кстати, Пол Скофилд в роли «Гамлета» был в тот год сильным соискателем этого приза.) Я гордился победой старшего товарища!

Ну, а развязка истории с «Гран-при» неожиданно оказалась трагичной. Владимир Алексеевич вскоре после гастролей скон­ чался. По установленным же правилам приз может быть вручен только самому лауреату.

Никто из нас не знал, что Лепко поехал во Францию смер­ тельно больным, представив официальную медицинскую справ­ ку (так полагалось) о нормальном здоровье, выданную ему его большим другом — знаменитым врачом. Как выяснилось позже (от него), он знал, что Лепко обречен, и не хотел лишать его ска­ зочной поездки в Париж. Знал ли сам Лепко, что он обречен, не знал ли — останется загадкой...

Светлая память о нем живет в моем сердце, и с годами не притупились благодарные мои чувства за его доброту, внимание и творческие уроки, полные заботы и уважения, за примеры не­ уемной фантазии, за умение не терять великого чувства смешно­ го и проявления парадоксальности в любых жизненных обстоя­ тельствах, не исключая драматических, которых в судьбе боль­ шого комедийного артиста было немало.

Даже тогда, когда слезы поблескивали в глазах этого «весе­ лого человека», он находил в себе силы подтрунивать над самим собой. И в эти мгновения его лицо выражало самую суть его и манеру существовать в этом сложном мире: очаровательная, све­ тящаяся добротой стеснительная улыбка и орошающий ее ма­ ленький ручеек слезинок из грустных-грустных глаз... Именно в эти минорные моменты Владимир Алексеевич рассказывал самые смешные истории. Поразительное зрелище: плачущий че­ ловек смешит собеседников! У него были любимые присказки на одесский манер, которые он, как правило, произносил именно в эти печальные моменты: «Детей, идите кушать яиц, крутых! Бе­ гите скоренько-скоренько, осторожней, не переломите ногов, смотрите под них!» Он мог неожиданно после подобных смешных текстов зары­ дать или цитировать Пушкина, Крылова, Козьму Пруткова...

Парадоксальность во всем — первый признак истинного та­ ланта! Лепко — великий дар!

Ура! Звонил Александр Столбов — мой сопостановщик «Скапена». Премьера состоялась, публика принимала отлично.

Чиновники довольны, администрация театра уверена — спек­ такль кассовый! Все хорошо. Но пока сам не посмотрю на свое ;

етище, пока не удостоверюсь, что оно похоже на меня — папу, подписывать «метрику о рождении» не стану!

Лавка. Двери настежь, горные массивы всевозможного ба­ рахла прямо на тротуаре. Их «обрабатывают», ворошат негры, китайцы, русские... Французов у горы что-то не видать. Спра­ шиваю на немецком: «Вас ист дас?» На таком же (как и мой ржа­ вый «дейче шпрахе») немецком языке продавец объясняет:

«День распродажи. Цены снижены на 30—35 процентов». Немец ли я? «Нет, — отвечаю, — русский». А он оказался грузином, тбилисцем. Во время войны попал в плен, оказался каким-то об­ разом здесь, женился, офранцузился. «Давно якор бросыл, за- ржавэл, глубоко его в песок засосало — витащить уже нэвоз- можно». Давно ли я был в Тбилиси? «Недавно», — отвечаю. На­ хваливаю город, рассказываю, как зажиточно живут грузины (трудно в наши дни произносить эти слова). У собеседника текут слезы.

Объясняет, что это еврейская лавочка, что происходит рас­ продажа вышедших из моды вещей, что хозяина зовут Жан Пьер, а фамилия Иоффе. Очень оригинально — Иван Петрович Иоффе! Плюс Жу-Жу Фельдман — уже коллекция! Советует ку­ пить жене замшевое пальто. Оно стоит в сезон 500 франков, сей­ час Иоффе продаст за 350. Я говорю, что со мной только 200.

Иоффе спрашивает, нет ли у меня советских монет — он нумиз­ мат. К счастью, в кармане оказались монетки в 1, 2, 3, 4, 5 и 10 копеек. Отдаю их Ивану Петровичу Иоффе. А он мне — паль­ то за 150 франков. Я был очень рад покупке и почувствовал себя великим коммерсантом. Решил сделать и себе подарок — опус­ тил 50-сантимовую монетку в автомат с жевательной резинкой...

Ни монетки, ни резинки! На душе стало еще светлее: жулик- автомат стал мне родным. Он напомнил мне наши автоматы: и телефонные, и с газированной водой. Ах ты мой хороший! Род­ ной!

Жорж Сориа сдержал слово: пригласил несколько наших, и меня в том числе, посетить то знаменитое кафе, дверь которого.закрылась перед носом президента Франции.

На этот раз «посиделки» были по поводу премьеры очеред­ ного фильма с участием любимца Франции — знаменитого Фер­ нанделя. Присутствовало персон двадцать пять—тридцать, не считая нас (человек 6—7) и немногочисленных официантов да метрдотеля. Компанию украшала Брижит Бардо! Банкетный стол — ну просто сказочная скатерть-самобранка. Те яства, ко­ торые на ней не поместились, подаются слева и справа «ангела- ми»-официантами.

Анатолий Дмитриевич Папанов и я, сидевший рядом с ним (прямехонько напротив с блистательной Брижит), были в 60-х годах что, называется, в расцвете сил и, очевидно, поэтому не получали удовлетворения от «побед» над обыкновенной рюмоч­ кой, нам хотелось одолевать более солидного «противника» (не­ даром же мы оба — фронтовики).

Разливавшему зелье официанту-негру мы несколько раз под­ ставляли фужерчики граммов этак за 120, и только под «род­ ную», беленькую... Только мы... Каждая наша «победа» фикси­ ровалась очаровательной, с хитринкой, улыбкой мадам «секс- бомбы», робко «побеждавшей» малюсенькую рюмочку, напол­ нявшуюся на одну треть коньяком — граммов 20, не больше.

Вторая часть вечера проходила а ля-фуршет. Ненавязчивая музычка негромко «добывалась» тапером из маленького рояля.

Знакомства, разговоры, обмен визитными карточками... В цент­ ре внимания — сам Фернандель. Ни за столом, ни сейчас, вне стола, — ни одного тоста. Главное — человеческое общение.

Если и произносит кто-либо тост — то это происходит между двумя-тремя-четырьмя людьми, чокающимися в честь чего-то, интересующего только их, а не навязываемого всем: «Дорогие товарищи! Да здравствует товарищ...» Сориа подвел меня к (аж страшно!) Фернанделю.

— Месье, позвольте мне представить вам советского артиста Евгения Весника, озвучивавшего вас во всех последних фильмах:

«Казимир», «Закон есть закон», «Дьявол и десять заповедей».

Говорит Сориа на французском, но я все понимаю, так как до этого экспромта-сцены он все основательно репетировал со мной. Фернандель одарил меня своей очаровательной улыбкой (французы с любовью называют ее «лошадиной»), К моему ве­ ликому огорчению, кто-то из гостей привлек внимание великого мастера, и он, не дослушав второй фразы Сориа, бросив «пар­ дон», покинул нас, опять мило улыбнувшись. Успокаивая меня, Сориа сказал: «Ничего не поделаешь — Фернандель принадле­ жит всем». И поведал мне о том, что популярность его настоль­ ко велика, что французы в честь любимого артиста очень многое назвали его именем: пудра «Фернандель», прическа «Фернандель», детские ясли имени Фернанделя, улыбка «Фер­ нандель», «фернанделевское обаяние»...

Обмениваемся впечатлениями с Анатолием Папановым, и вдруг видим — в сопровождении официанта с подносиком в руках, на котором фужерчик (точно такой, над которым мы одержали не одну «победу» за банкетным столом) и бутылка с бесцветной жидкостью — прямо на нас движется сама Брижит Бардо! Подошла, лукаво улыбаясь, и жестом приказала нам «стоять на месте». Что-то сказала официанту. Тот налил полный фужерчик. Она взяла его в свою холеную ручку, протянула его сначала в мою, а затем в Толину сторону (дескать, за ваше здо­ ровье!) и не торопясь «победила» сосуд. Перевернула его вверх дном — показала, что ни капельки в нем не осталось. Поставила на подносик и, не закусив, маленькой салфеточкой промокнула свои невероятно аппетитные, пухленькие губки. Глядя на нас озорными (ух!!!) красивыми глазами, подернув декольтирован­ ным «аппетитным» плечиком, сказала «хэ!» и покинула нас, раза два обернувшись и подарив нас кокетливой миной, а затем и воздушным поцелуем!!

Мы мгновенно поняли: сыграв своеобразный артистический этюд-пантомиму, она хотела сказать: «Подумаешь, герои! Что вы думаете, только вы, русские, умеете покорять фужеры! Хэ!

Смотрите — французская женщина тоже способна на подобный подвиг! Хэ!» Милая, красивая, девчонистая Брижит Бардо!!

(Я вспомнил, что Бардо — ученица русских: балетмейстера Кня­ зева и режиссера Вадима Письмянникова.) О! Чуть не забыл главную деталь. Когда официант наполнял фужер, мы успели прочесть на этикетке бутылки на русском языке — «Столичная».

Показывали фильм «Любите ли вы Брамса» с участием заме­ чательной кинозвезды Ингрид Бергман и не нуждающегося в представлении Ива Монтана. Прекрасная пара, играющая скан­ далистов мужа и жену, то расходящихся, то мирящихся. Но упо­ мянул я этот фильм в основном не из-за того, что происходит на экране, а потому, что был приятно удивлен тем, как титаны кино Фернандель и Бардо по-детски восторженно реагировали на сюжет и игру коллег: возгласами и смехом, а один раз даже азартными аплодисментами, подхваченными всеми присутство­ вавшими.

Одно из самых неожиданных впечатлений: месье Жюльен, руководитель наших гастролей с французской стороны, появил­ ся на банкете с орденами Красного Знамени и Красной Звезды на груди. С нашими орденами?! Месье Сориа объяснил, что Жюльен — бывший летчик эскадрильи «Нормандия—Неман», участвовавшей вместе с советскими асами в боях с фашистами.

По окончании чудесного вечера зарядил солидный дождик.

До метро далече. Мы одеты налегке, поскольку никак не ожида­ ли гидроподвоха. Что делать? Вдруг месье Жюльен буквально кидается под дождем на капот огромного рейсового автобуса, следовавшего по окончании работы в гараж, и, перекрикивая шум дождя и мотора, что-то объясняет водителю. Мы поняли лишь: «Де Голль! Де Голль!» Двери автобуса открываются: мы приглашены в теплые, сухие апартаменты и через пятнадцать минут бесплатно доставлены к «родному» отелю «Карлтон».

Дарим шоферу аплодисменты, все сувенирчики, которые были с нами, советские сигареты, календарики и значки, а в ответ услы­ шали: «Вив ля рус, вив ля франс!» В холле спрашиваем месье Жюльена, какие-такие чудодейственные слова заставили води­ теля совершить столь благородный поступок?

— Я сказал ему: «Именем президента де Голля прошу доста­ вить советских артистов без зонтиков и денег в гостиницу!» И все. Он произнес мне в ответ те же слова, которые сказал сей­ час и вам: «Вив ля рус, вив ля франс!» — «Да здравствует Россия!

Да здравствует Франция (или русские и французы?)!

28 июня 1963 года. День, ставший кульминацией в калейдо­ скопе парижских впечатлений, радостей, восхищений и... тревог.

Ну, как же не тревожиться? Сегодня первый спектакль «Яблоко раздора»! Я в главной роли — председателя украинского колхо­ за. Париж — и колхоз! Никогда не мог предположить, что пари­ жане будут принимать спектакль ничуть не хуже, а некоторые сцены даже лучше, чем наши сограждане.

Работа над ролью далась мне без лишних мучений и бес­ сонных ночей, потому что в детстве жил на Украине, знал ук­ раинцев, их повадки, жесты, мелодика украинской речи была на слуху... О широте натуры моего героя красочно говорит его мечта: построить у себя в колхозе первым в стране полный коммунизм! На вопрос артиста Аполлона Ячницкого в роли парторга: «А остальные как?» — отвечает: «А это як воны ус- пеють!» Примечательна была встреча со студентами гуманитарных факультетов после спектакля в моей гримуборной (разговор шел с помощью переводчика).

— Молодые люди спрашивают, почему в спектакле вас — председателя колхоза — критикуют за то, что вы продаете в За­ полярье свои яблоки по высоким ценам и называют спекулян­ том? Ведь в Заполярье яблоки не растут?

— Нет.

— Студенты спрашивают, почему же вас не хвалят за транс­ портировку на Крайний Север витаминов для жителей? Имеет ли ваш председатель личные выгоды от продажи яблок?

— Нет.

— А куда идут деньги?

— В колхозную кассу.

— Так почему же ваш герой — спекулянт?

Вразумительного ответа я не нашел.

— Вот студентка спрашивает, почему вас ругают за то, что вы хотите первым коммунизм построить у себя в колхозе? Поче­ му?

— Мы хотим, чтобы вся страна стала коммунистическим об­ ществом.

— Французская молодежь единодушна в том, что вас напрас­ но ругают. Помыслы вашего председателя по вашим же этичес­ ким нормам правомерны. В Москве есть ВДНХ, где демонстри­ руются высшие достижения отдельных передовых сельских хо­ зяйств, а не всего сельского хозяйства. Почему же не построить коммунизм в одном показательном селе и не сделать его образ­ цом вашей мечты, достойным всеобщего подражания — всего- сударственного?

Вразумительного ответа я снова не нашел.

Какое совпадение! В один и тот же день — 28 июня года — давались спектакли: «Проделки Скапена» Мольера в Москве и «Яблоко раздора» В. Бирюкова в Париже!

Ну, что ж, скоро заключительный аккорд гастролей. Скоро нас попросят освободить «рай». Нужно возвращаться на свою «планету», чтобы работать... И обязательно бороться, бороться и бороться... Сами с собой — но бороться.

Остатки — сладки. Последние из накопленных впечатле­ ний — телеграфно. Завтрак у Луи Арагона и его жены Эльзы Триоле, родной сестры Лили Брик. Помимо того, что хозяева дома знаменитые писатели, представитель сильного пола этого дуэта еще и лауреат Международной Ленинской премии «За ук­ репление мира между народами», а также почетный доктор наук Московского и Пражского университетов. Обильный стол, шутки, анекдоты. Взрывы смеха после каждого рассказанного эпизода. Смеялись все, кроме Эльзы Триоле, не в совершенстве, мягко говоря, понимавшей русскую речь и ею владевшей.

Лиля Брик переводила сестре содержание каждого «опуса» на французский, и каждый раз, в уже наступившей после смеха тишине, вдруг взрывался другой — пискообразный, очень зара­ зительный, полный восторга, окрашенного каким-то шаловли­ во-озорным блеском в глазах весьма солидного возраста, умной, интеллигентной дамы. И каждый раз, услышав писк этого дет­ ского восторга, вся наша компания, включая и Луи Арагона, владевшего русским языком, вновь взрывалась от хохота, но те­ перь уже не от «опусов», а от неотразимого обаяния милой зна­ менитой француженки.

Во дворике двухэтажного особняка, первый этаж которого занимала какая-то баронесса, а второй — Арагоны, красовался дивной работы мраморный, с позолотой и ангелочками, рыбами и русалками фонтанчик, извергавший из себя в разные стороны струйки воды. В стороне — беседочка и множество старинных кресел.

— Это ваш садик и фонтанчик? — полюбопытствовал я.

— Нэ-э-эт, — ответил Арагон. — К сожалению, нэт. Это соб­ ственность клюба, пардон, гомосексуалистов, прэзэдэнт которо­ го... — И он назвал фамилию очень известного артиста.

У меня чуть-чуть, самую малость, отвисла челюсть.

В комнате для гостей на стене — портрет Арагона работы самого Матисса. Один из наших «руками водящих» вовсю рас­ хваливает эту работу знаменитого художника: «Потрясающе!

Удача! Гениально! Глубоко! Какой колорит!» Все переходят в другую комнату. Арагон и я оказались в арьергарде.

— А вам понравился портрет?

— Не могу врать — не очень... — признался я.

— Мне тоже нэ очэнь. Пожалуйста, не скажите никому. Осо- бэнно Эльзе не скажите. А ваш товарищ, который хвалил Ма­ тисса, художник? — спросил Арагон..

— Нет, он чиновник. Когда-то был освобожденным партор­ гом в Суриковском художественном училище, наслушался там всякого. Запомнил кое-что...

— Я вас хорошо понял. Я сам коммунист. Я хорошо знаю вашу жизнь. А парторг молодец! Кое-что все-таки запомнил!

Это бывает редко! Молодец!

И рассказал маленькую, как он назвал, историю-быль.

«По окончании лекции о знаменитых художниках профессор спросил:

— Вопросы есть?

— Есть!

Большая аудитория истинных ценителей живописи устреми­ ла свои взоры на пышную, очень взволнованную даму.

— Уважаемый профессор, я буду вам очень благодарна, если вы откроете мне один секрет...

— О, мадам! Я буду счастлив, если смогу удовлетворить ваше любопытство.

— Каким лаком вы покрываете этот блестящий пол?» В. А. Лепко в наших «походах» и «посиделках» мы видели редко. Свободное время — его у него почти не было, так как он был занят во всех трех гастрольных спектаклях — он проводил со своими родственниками и друзьями. Поэтому в моих париж­ ских воспоминаниях он упоминается нечасто...

Но вот однажды, во время второго (и последнего в париж­ ских гастролях) спектакля «Яблоко раздора», во время антракта в нашу общую с Лепко гримуборную забрел заслуженный ар­ тист одного из московских театров, но покинувший Советский Союз во время войны. После недолгого разговора он предложил нам... остаться во Франции. Гарантировал преподавательскую и актерскую работу... под его началом. Вел он себя при этом нерв­ но, раскраснелся, покрылся испариной, хотя был худ. Мы, есте­ ственно, оба отказались от предложенного, причем с такой лег­ костью и иронией, которая повергла в глубокое раздумье наше­ го гостя. Наступило молчание. Мы внимательно следили за за­ служенным русско-французским артистом. Он выдержал боль­ шую паузу, услышал первый звонок—сигнал перед началом вто­ рого акта, — решительно встал и быстро вышел...

Мы не успели «переварить» случившееся, как со вторым звонком «наш соблазнитель» вернулся с бутылочкой чудесного вина и тремя стаканчиками. Налил всем. Чокнулся и выпил на­ литое. Мы — тоже. Текста в этой сцене-пантомиме не было ни­ какого. Пауза... Вдруг Владимир Алексеевич тихо произнес:

— Старик, послушай меня. Завтра мы летим в Москву. На­ пиши просьбу о возвращении тебе советского гражданства и...

валяй-ка домой, в Москву. Хватит дурака валять.

Гость разрыдался. Выпил еще. Раздался третий звонок.

— Сиди здесь. После спектакля поговорим. Одну бумажку напиши в наше посольство, а другую в ЦК КПСС. Мы вторую с собой заберем и постараемся все уладить.

Гость утвердительно закивал, и мы оставили его одного.

ш Спектакль, горячо принятый зрителями, закончился, мы вошли к себе в артистическую. На столике стояла пустая бутыл­ ка вина. Гостя не было. Больше мы его не видели.

Через несколько лет я узнал, что он спился и умер.

После спектакля родственники Владимира Алексеевича Лепко «пленили» его и увезли.

Последняя ночь... Прощай, Париж! Завтра после обеда:

«Пристегнуть ремни! Не курить, не ходить! Высота полета...

Время в пути...» Решил пешком добраться до гостиницы в одиночестве.

Люблю уединение — оно совершенствует... оно сосредоточива­ ет... оно очищает... оно наставляет...

Но не тут-то было! Только ступил на тротуар из служебного подъезда, как — ой! напугал, черт! — оказался в объятиях Бази- ля Горио. Васи Горина, моего дружка, француза, но русского шофера такси. Сорвалось уединение. Нас трое: Вася, я и шести­ цилиндровый «рено».

Ну что сказать? Вернулся я утром. В шесть часов. Никуда не заходили, ничего не ели и не пили. Подъехали к отелю...

Я посмотрел на счетчик — мы накрутили, вернее, наразгова- ривали, наспорили, набеседовали, напечалились, насмеялись и наплакались аж на 255 километров! По франкам это соответст­ вовало аж 255 литрам сухого вина, или десяти плащам «боло­ нья», или пятнадцати посещениям театра, или двадцати пяти — кино... И в то же время эти 255 км ничего не стоили, абсолютно ничего, в сравнении с тем, о чем и как мы говори­ ли: обо всем понемножку, но от всего сердца, правдиво, не боясь друг друга. Эти 255 км ничего не стоили в сравнении с флягой самогона (специально сделанного для меня из сахара), чистого, как слеза, крепости не менее 70, с соленым огурцом, куском вкуснейшего черного хлеба, добытого в ресторане «Максим», и бутылки боржоми настоящего грузинского роз­ лива! Это был настоящий пир, достойно завершивший краси­ вейший (к сожалению, недолгий) роман с городом, который нельзя не полюбить, чуточку познать который помог мне ис­ тинно русский француз или французский русский — Базиль Васильевич Горин-Горио, или попросту Вася-Вася-Василек, в ком русский дух...

Спасибо тебе, Базильо. Дай тебе Бог здоровья!

И не грусти, Василек!

Хороших людей на земле больше, чем плохих!

Все будет хорошо, слышишь, Горио?

30 июня 1963 года. Должны лететь домой! Не летим! Забас­ товка в аэропорту. Бастующие согласны нас — советских — на нашем самолете выпустить, но мы сами не согласны, так как будем выглядеть в глазах французов штрейкбрехерами! После фурора гастролей — такая негодная концовка!

1 июля 1963 года. Ура! Домой! Летим! Три часа «товарищу из» рассказывал про столицу Франции и ее социально-полити­ ческую жизнь — с точки зрения диалектического материализма.

Ему понравились особенно те эпизоды из моего повествования, которые не имели отношения к высокой позиции советской нравственности и расходились с высокими требованиями идео­ логии марксизма-ленинизма... В конце беседы он тайком пока­ зал мне, оглядываясь кругом, большую стопу порнооткрыток и спросил: «Как думаешь, Весник, они понарошку все это на от­ крытках делают или ответственно?..» Пошли на посадку. В салоне какая-то странная тишина.

Сели...

Экипаж прощается с нами. Сердце взволнованно стучит...

«Товарищ из» шепотом: «Как думаешь, жене показать снимоч­ ки?» Я ответил: «Конечно! С педагогической точки зрения — очень полезно».

Выходим из самолета. Мы на своей родной земле! Волни­ тельно, черт побери! Таможенный контроль. Один из блюстите­ лей границы, то ли желая блеснуть остроумием, то ли в силу того, что плохо учился, увидев знакомых артистов и значки на­ шего театра, с улыбкой на лице поприветствовал нас:

— А-а-а-а! Сортира вернулась!

— В сортир!.. Глядя на вас, — продолжил я его глубокую мысль.

Он заулыбался еще милее и, кажется, принял мои слова за комплимент.

Встречали родные, друзья, пресса. Цветы, улыбки, кто-то открыл бутылку шампанского. Объятия, поцелуи, слезы ра­ дости... Кто-то громко продекламировал: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва».

Бонжур!

Боже! Как я соскучился по Москве, по дому, по жареной кар­ тошке, стакану холодной водки, рыбалке, по своему столу, ка­ рандашу... О! Этот стол — просто наркотик! Только сядешь в кресло — и включается какой-то невидимый аппарат с несколь­ кими штепселями — в память, сердце, любовь. Возникает искра... И карандаш сам начинает выделывать кренделя...

«НО С БЛАГОДАРНОСГИЮ: БЫЛИ» О милых спутниках, которые наш свет Своим сопутствием для нас животворили, Не говори с тоской: их нет, Но с благодарностию: были.

В. А. Жуковский Пригрелся я в потоке воспоминаний... Боже, сколько чудо- людей ушло... Навсегда? Нет! Ушедшие не должны уходить бес­ следно. Нельзя так... Нет таких, которых не вспоминают! Не должно быть!

Анатолий Папанов Мои воспоминания об Анатолии Папанове возникают без вся­ ких усилий, потому что его стиль работы, артистизм во всех проявлениях, высокая художническая дисциплина всегда — со мной, всегда — маяки в моей работе. Так же, как и лучшие мгно­ вения и часы наших общих дружеских будней, порой предельно серьезных, иногда и столь же легкомысленных, но наполненных всегда какой-нибудь игрой, нами же придуманной и обязатель­ но с импровизациями. Усилия приходится употреблять лишь на то, чтобы преодолевать печаль от сознания того, что его нет с нами: с семьей, с театром, с искусством, со мной...

Если бы меня спросили, что я считаю самым весомым в Па- панове-артисте, Папанове-человеке, Папанове-гражданине, я бы ответил, что во всех этих ипостасях доминирующими были (не­ смотря на его нервическую натуру, на способность взорвать раз­ меренную жизнь и работу) фундаментальность и постоянство!

Это мои личные умозаключения. Было бы странным полное единогласие в оценке столь сложной (потому и притягательной) натуры, какой являлся Анатолий Папанов!

Мои личные умозаключения имеют право на жизнь и даже (пусть это нескромно с моей стороны) на внимание хотя бы по­ тому, что даже простой перечень наших совместных с ним работ дает основание для этих моих робких претензий. Вот далеко не полный список театральных спектаклей: «Клоп», «Баня», «Мис­ терия-буфф» — В. Маяковского;

«Золотой теленок», «12 сту­ льев» — И. Ильфа и Е. Петрова;

«Судья в ловушке» — Г. Филь­ динга;

«Только правда» — Ж. П. Сартра;

«Квадратура круга» — В. Катаева;

«Памятник себе» — С. Михалкова;

«Яблоко раздо­ ра» — В. Бирюкова;

«Обнаженная со скрипкой» — Н. Кауарда;

телеспектакли: «Проделки Скапена» — Мольера;

«Наследники Рабурдэна» — Э. Золя;

«Люди нашей улицы» — А. Карвана.

А еще фильм «Семь стариков и одна девушка» и множество кон­ цертных выступлений, записей на радио и студии мультфиль­ мов.., Папанов-артист был счастливым обладателем двух Божьих подарков: заразительностью и выразительностью. Л. Н. Тол­ стой писал: «Признак, выделяющий настоящее искусство от поддельного, есть один несомненный — заразительность». Все творчество Папанова — наглядная преданность основному на­ значению профессии артиста: созданию в каждой роли нового образа человека, то есть преданность стремлению не повторять­ ся в художественных средствах в этом очень и очень сложном и не каждому доступном процессе.

Идеальный артист — тот, кто ни разу в ролях не повторится.

Не знаю, был ли такой, есть ли или будет? Не знаю! Но то, что Анатолий Папанов был близок к этому идеалу, утверждаю! Па­ литра его поисков была чрезвычайно богата: элементы внутрен­ него и внешнего перевоплощения, разные ритмы и темпы, ха­ рактерные речевые приспособления, жест, пластика, грим — все это помогало ему достигать убедительной выразительности и основной цели — заразительности!

Если бы артист мог одновременно предстать в ролях Корей- ко из «Золотого теленка», Воробьянинова из «12 стульев», Ивана Ивановича из «А был ли Иван Иванович?» Назыма Хик- мета, шафера из «Клопа» и Вельзевула из «Мистерии Буфф» В.

Маяковского, Сильвестра из «Проделок Скапена» Мольера, Емельяна Черноземного из «Квадратуры круга» В. Катаева, вряд ли большинство из смотревших на этот фейерверк блиста­ тельных образов поверило бы, что создатель — один и тот же человек! Дар перевоплощения и импровизации плюс высокая творческая дисциплина, не позволяющая никаких поблажек во время сценического существования, — все это и составляет самое весомое в Папанове-артисте.

Очень сложно говорить о нем как о человеке. Странно? Но это так! Если мне, хорошо, казалось бы, знавшему и достаточно серьезно изучившему его, трудно говорить, то как же заблужда­ лись те, кто (как казалось) сразу схватывали суть папановского характера.

Человеком он был очень сложным и порой даже загадочным.

Выдержанный, сосредоточенный и... вдруг срывался по иногда совершенно непонятным причинам. Был он вообще-то аккура­ тистом, не любил транжирить денег, осуждал бесхозяйствен­ ность, но и в то же время мог вдруг стать мотом, гулякой, и уж тогда тянуться за ним было не по силам. И как неожиданно вспыхивал в нем костер неуемности, так же вдруг и затухал...

Временные циклы, разделявшие возникновения «костров», были различными, и понять причины их возгорания никому не было дано. Никому!

Был он человеком честным, порядочным, в определенной степени соответствовавшим евангелиевским идеалам, ибо не любил делать что-либо напоказ, не требовал благодарности за доброе содеянное. Был постоянен в своих людских симпатиях, ценил талант, не терпел несправедливости. Был однолюб, был предан своей семье. Это, с моей точки зрения, и было самым ве­ сомым в Папанове-человеке.

Для меня ближе и понятнее облик Папанова-гражданина, потому что до некоторой степени судьбы наши были схожи.

Родились мы с интервалом в 2,5 месяца: он — 21 октября 1922 года, я — 15 января 1923 года (я часто называл его «дедом», он меня — «сопляком»);

оба нюхнули войны, оба ра­ нены;

оба влюблены в свою профессию, очень близки были в выборе своих кумиров-артистов;

у нас было очень много общих друзей, оба мы никогда не участвовали ни в каких ин­ тригах и группировках. Но особенно роднило нас упорство, с которым мы не поддавались уговорам вступить в коммунисти­ ческую партию. Мы — фронтовики — испытывали, мягко го­ воря, сомнение в богоугодности существования этой организа­ ции.

Часто после необычного происшествия, услышанного анек­ дота, увиденного подвига или конфуза на ринге или футбольном поле, даже после неожиданной активной или пассивной реакции зрительного зала на какой-нибудь эпизод спектакля у Анатолия появлялось одному только ему присущее выражение лица, «гамма» которого содержала или чувство удивления, или расте­ рянности, подчас даже испуга, или здоровой зависти. Но прева­ лировало чувство восхищения.

Воспроизвести или показать, даже описать эту «гамму» не­ возможно!

1963 год. Париж. Прогуливаясь по городу, мы вдруг увидели буквально в четырех-пяти метрах от себя президента де Голля, сидевшего в шикарной автомашине с открытым верхом, остано­ вившейся перед закрытыми воротами старинного особняка. На тротуаре, с противоположной стороны въезда, стояла женщина с детской коляской. Она очень просто, как будто уже не в пер­ вый раз, поприветствовала президента. «Бонжур, месье де Голль». Тот приподнял свой головной убор со знакомым длин­ ным козырьком и, оставив свой столь же длинный нос без при­ крытия, ответил: «Бонжур, мадам». Анатолий Дмитриевич не выдержал и громко выпалил: «Бонжур!» И к нашему удивлению и удовольствию, знаменитый полководец снова оставил без за­ щиты свой обаятельный мощный нос-пушку и ответил, как ста­ рому знакомому: «О! Мерси, месье» — и скрылся за воротами.

Надо было видеть восторженную физиономию Анатолия. Я тут же посоветовал ему засесть за роман «Рядом с Шарлем де Гол- лем»...

Улица Сен-Дени. Ночь. На улице — полчища представитель­ ниц древней профессии. К самой эффектной крупной «даме» подходит пьяненький, хроменький, с палочкой мужик-замух­ рышка. Очевидно, поторговавшись, удаляется с «дамой» в отель. У Толи на лице «гамма»: «ревную!» Задержавшись на концерте в театре «Олимпия», нанимаем такси. На голове водителя симпатичная кепка в клеточку с круг­ лым помпончиком.

Папанов (тихо). Видал кепочку. Мне бы такую. «Жертва ка­ питализма», а одет лучше нас и кепочка... Ну где такую достать?

Буржуй с помпончиком!

Приехали. Расплачиваемся.

Водитель такси (на чистом русском языке). Пожалуйста, сдачи. А кепочку такую можно завтра купить на улице Триволи в доме 18. Всех благ.

Сигнал, уехал.

На лице Папанова «гамма»!

Как-то в Москве, не рассчитав в гостях своих возможностей за столом, еле-еле добрались с Папановым до такси. Едем.

— Ты кто?

— Весник.

— Как зовут?

— Женя.

— Не ври! Он мой друг! (Пауза.) Ты кто?

— Весник...

И так до самого дома...

Назавтра я напоминаю Папанову приведенный текст.

Папанов (на лице «гамма»). Не ври! А еще друг!

Никогда не забуду «гамму» и слезы на лице Папанова после моего рассказа о трагедии моих родителей, арестованных в про­ клятом 1937 году. Никогда не забуду его сказочно красивую «гамму» после сообщения о том, что у него родилась дочь! Ни­ когда не забуду строгую «гамму», каждый раз, когда празднова­ ли День Победы.

Анатолий Дмитриевич Папанов — это красивая человечес­ кая, истинно художническая «гамма»! Нам всем очень не хватает Папанова, его таланта, его святого отношения к своей профес­ сии, его юмора, его обаяния, его умения не отвлекаться на суету мирскую. Очень и очень не хватает сегодняшнему театру Папа­ новых!

Ростислав Плятт Общение с великими сердцами и талантами и есть суть красоты существования человеческого... Истинно так.

Артист высочайшего класса должен быть одарен Богом «на­ бором» из, скажем, двенадцати совершенно необходимых эле­ ментов облика и внутреннего содержания. И если это так, то Ростислав Янович Плятт соответствовал этому условию безого­ ворочно и в полной мере — выше высшей: рост, эрудиция, обра­ зованность, такт, культура, юмор, темперамент, непосредствен­ ность, обаяние, общительность... Все из ряда банальностей вы­ ходящее... Даже в концовке своей фамилии не мог остановиться на спокойном одном «т» и приписал (конечно, от неуемного жизнелюбия) второе... Звучит, как говорит нынешнее поколе­ ние, не слабо — Плятт.

Был он «обделен» такими «способностями», как грубость, хамство, неумение слушать других, безразличие ко всем и ко всему, интриганство, упоение неуемной общественной деятель­ ностью.

С уходом от нас таких, как Плятт, мы теряем высокую родо­ словную, или, точнее, породу артистов! Именно породу!

Плохо просматриваются сейчас новые Качаловы, Садовские, Варламовы, Давыдовы, Тархановы, Хмелевы;

нэма Бучмы, куда-то подевались Алейниковы, Переверзевы, Меркурьевы, Яншины, Ильинские, Мордвиновы, Симоновы, Дикие, Гарины, Остужевы... Все больше среди нашего брата деятелей другого сорта: депутатов, предпринимателей, говорунов... Не очень бор­ зых, не очень доберманов и догов, а все больше милых, непло­ хих, но «бобиков»...

Не знавшим близко Плятта трудно было угадать в этом эле­ гантном, ладно скроенном интеллигентном человеке отчаянно­ го и доброго балагура-заводилу (даже в солидном уже возрасте), тонкого поэта, преданного мужа и философа.

Встречался я с Ростиславом Яновичем чаще всего по работе:

на радио и на дубляже иностранных фильмов. Очень горжусь тем, что считался членом «клуба асов» в этом трудном, интерес­ ном и полезном для артиста занятии, что стоял в ряду таких мас­ теров, как О. Абдулов, В. Кенигсон, Р. Плятт, В. Караваева, И.

Карташева, JI. Пашкова... Иногда встречались мы с Пляттом в концертах.

Был он почти всегда одинаков: подтянут, приветлив, радостен, остроумен, доступен, мгновенно включался в разговоры, имевшие отношение к юмору, творчеству, и всегда элегантно, стомором ухо­ дил от интрижных пошептываний по углам и за дверью, от истери­ ческих жалоб и претензий, от актерской болтовни, проявлений самоуверенности в суждениях о ком-то или о чем-то.

Прежде чем смеяться над людьми, надо на­ учиться любить их всем сердцем.

Ж. Ренар Не было случая, чтобы при встрече с Ростиславом Яновичем мы не обменялись анекдотами. За многие годы встречи были частые, даже если учесть, что работали мы в разных театрах.

Наверняка по одной встрече в месяц было — по самому скромному подсчету. Следовательно, за 40 лет — 480 анекдотов рассказывал я и столько же он. 960! Минимум! Пинг-понг в анекдоты! Если случалось мне или ему повториться — тут же раздавалось: «Было!» или «Борода!». Приходилось начинать новый анекдот. Хороший, остроумный оценивался словами:

«беру», «годится», «зачет» или «не слабо»;

средний — «ну-ну» или «бывает лучше»;

плохой — «м-даааа», «финиш» или «это нумер не для Ялты».

Лето. Жара. Духота. Идет очередная работа в шестой студии Дома звукозаписи на улице Качалова. Режиссер объявляет паузу артисту Плятту. В студии есть лесенка, ведущая на пол-этажа вниз, — в своеобразный полуподвальчик. Там прохлада. Плятт опускается в этот рай. Минут 30—40 работаем без него. Вдруг команда режиссера: «Плятта! Срочно! Кончается время. Надо записать очередную сцену. Срочно!» «Ростислав Янович! Рости­ слав Янович!» Все забыли или не видели, что он опустился в «рай». Кто-то ищет его на этаже выше, кто-то ниже. И вдруг из полуподвальчика, из прохладной сказки поднимается Плятт... в чудесных цветных плавках и с галстуком на голой шее. В руках брюки, рубаха и пиджак...

— Извините! Слышу «срочно, срочно»! Не смел задерживать.

Я человек пунктуальный, обязательный. Извините.

Гомерический хохот до коликов. Запись, конечно, продол­ жать невозможно. Сидя в полуподвальчике, Ростислав Янович всех, конечно же, прекрасно слышал. Чувствовал по интонаци­ ям, что устали невероятно.

— Языком все еле-еле ворочали. Дикция никудышная. Рас­ кисли, сникли. Если бы стали дальше писать — наверняка был бы брак, в корзину все пошло бы. Одним словом, был бы это «нумер не для Ялты». (Действительно, предстояло записать очень сложную сцену — Плятт в главной роли. Времени остава­ лось минут двадцать.) Я прекрасно знаю привычку режиссера использовать время (часто во вред качеству) до последней секун­ ды, потому и пошел на крайнюю меру и... спас вас от каторги!

На следующий день актеры явились свеженькими, в хорошем настроении и прекрасно сыграли и записали сложную сцену.

Режиссер был на седьмом небе, благодарил нашего вчерашнего «пляжного героя» за прекрасный сеанс шоковой психотерапии!

Старая радиостудия в помещении Главного телеграфа. Сроч­ ная предновогодняя радиозапись. Заняты Ростислав Плятт, Ни­ кита Подгорный, Анатолий Папанов, Виктор Хохряков, Вален­ тина Серова и я. Страшно жмут и скрипят мои новые ботинки.

Стою перед микрофоном в одних носках.

23 часа 40 минут. Режиссер всех отпускает к новогоднему столу.

Всех, кроме меня. Прощаюсь с коллегами, поздравляю с наступаю­ щим. Продолжаем работу. Записываю текст «от автора».

23 часа 45 минут, 23 часа 50 минут, 23 часа 53 минуты. Закон­ чил! К новогоднему столу, где ждут друзья и родственники, ус­ певаю, потому что накрыт он в 200 метрах от здания телегра­ фа — в ресторане «Арагви». Стол, благоухающий шашлыком, сациви и специями, манит, дразнит. Текут слюнки...

23 часа 55 минут. Ха-ха! Что ж я за пять минут 200 метров не пробегу? Ерунда! Режиссер, звукорежиссер, оператор, редактор, ассистенты, мило улыбаясь, поздравили меня и удалились в местную столовую (этажом ниже), где и произойдет у них встре­ ча Нового года.

Ищу ботинки, ботинок нет. Выбегаю из студии. На лестнице стоит пожарный — серьезный, пожилой человек с усами, со ста­ рыми тапочками в руках, протянутыми в мою сторону.

— Вам!

Ничего не понимаю. Кто? Что? Почему? Откуда? Зачем? Та­ почки так тапочки — черт с ними! Надеваю. Бегу на выход. По­ жарный кричит вслед, что пальто внизу у дежурного милицио­ нера... Спасибо! Ура! Успеваю! Мороз ерундовый. Тапочки — не помеха. 200 метров можно спокойно пробежать за две мину­ ты! Время на часах при выходе было 23 часа 57 минут. На ходу втискиваюсь рывками в пальто, выскакиваю на улицу. А там...

Ревут сигналами два такси, как новогодняя елка светящиеся всеми имеющимися на их бортах лампочками, фарами, подфар­ никами... Двери автомашин широко распахнуты. У всех сидя­ щих в них широко раскрыты белозубые смеющиеся «пасти».

В одной руке Плятта — мой скрипучий ботинок, в другой — полный бокал шампанского;

в левой руке Подгорного — второй ботинок, в правой — тоже бокал;

в руках Папанова — два фуже­ ра: один себе, другой — мне. Водители тоже с полными бокала­ ми... лимонада. (Хохрякова и Серову увезли по домам поджи­ давшие их родственники.) В радиоприемнике одной из машин бьют куранты и... «С Новым годом, дорогие товарищи!» Мы чокаемся, осушаем бокалы, целуемся, хохочем, снова на­ полняем сосуды из бутылок, стоящих прямо на тротуаре. Ноги мерзнут. Надеваю свои скрипучие, отдаю дежурному тапочки.

Узнаю, что друзья приобрели в здешней столовой восемь буты­ лок шампанского, бутылку водки, восемь ирисок и один соле­ ный огурец...

00 часов 30 мин. Байка за байкой, анекдот за анекдотом, стихи, отрывки из ролей, хохот.

2 часа ночи. Вхожу в «Арагви». Кислые физиономии объев­ шихся «пассажиров» почти съеденного стола. Ревность, нравоу­ чения, банальные тосты. Скучно... Жмут ботинки. Хочу спать.

Вспоминая на старости лет все свои новогодние встречи, не могу не признаться в том, что та, на тротуаре, была самая сер­ дечная, самая талантливая, поставленная режиссером Ростисла­ вом Пляттом.

Можно забыть того, с кем смеялся, но ни­ когда не забыть того, с кем вместе плакал.

Д. Джебран Легко себе представить, как тяжело и в то же время как муже­ ственно переносил Ростислав Янович приближение неминуемо­ го проигрыша в предначертанном всем нам трагическом, безна­ дежном сопротивлении наступающему расставанию с... цветами, людьми, воздухом, с возможностью снова и снова встречать Новый и снова Новый год...

Видеть его чуть согбенным, с трудом передвигающимся с палкой в руках было просто непереносимо больно. Безжалостно колющее чувство человеческой беспомощности перед роком..

Лишь сознание того, что везде и всюду он ощущал наисердеч­ нейшее к себе отношение, истинную любовь зрителей и коллег, позволяет надеяться на то, что в последние дни душа его напол­ нялась не только печалью и досадой. И это — если это так — хоть чуть-чуть, но все же смягчает чувство горечи от потери та­ кого редчайшего и красивого человека!

Смерть не есть зло. Ты спросишь, что она такое? — Единственное, в чем весь род людской равноправен.

Сенека Паша, Павел Луспекаев Отгремели пушки Великой Отечественной войны. Я расстался с фронтовыми друзьями, вернулся в театральное училище и за­ грустил без дорогих моей душе боевых товарищей. Трудно было сходиться с молодыми людьми, не нюхавшими пороха, не знав­ шими смертельной опасности. И вдруг — Павел Луспекаев. Сту­ дент, побывавший в партизанах, раненый. И сразу дружба. Род­ ство душ, интересов и, мне так казалось, общность взглядов на жизнь, на искусство. Мы даже и вели себя в чем-то похоже.

Влюбленность в выбранную профессию, огромный темпера­ мент, неуемная фантазия, оригинальное видение ролей и жгучее желание нарушить банальность трактовки той или иной роли, доброта, резкость, уживавшиеся в характере с лиричностью, — все эти качества Павла импонировали мне. Мы сразу же стали хорошо понимать друг друга.

Он был человеком, который своей личностью, всем своим поведением заставлял тебя корректировать свои поступки, даже чувства. Бескомпромиссность. Любить — так любить! Ненави­ деть — так ненавидеть! Работать — так до самозабвения! Драть­ ся — так по-настоящему! А уж если помочь — так даже часы за­ ложить в ломбард, но помочь!

Может быть, он был неуравновешенным. Было от чего! Тя­ желая хроническая болезнь — неизлечимое заболевание сосу­ дов. Сердце не докачивает кровь до конечностей — холодные руки и ноги, адские боли. Ощущение безнадежности и... жизне­ любие, улыбка, общительность, энергия, энергия во всем!

Я был одним из немногих, которым Павел писал письма. Он не любил их писать, и я знаю почему. Его темперамент, неуем­ ная натура, не укладывавшаяся в рамки общепринятого, и к тому же еще далеко не каллиграфический почерк, которого он стеснялся, мешали ему сесть за письменный стол. Все-таки из­ редка я получал от него письма. И как же я теперь ругаю себя за то, что не сохранил их! Это были листочки, исписанные ми­ лыми каракулями, со словами иногда сентиментальными, но всегда искренними, говорившими о муках — не физических, нет, никогда! — а о духовных, связанных с работой над новой ролью. И в каждом листочке неизменно: «Ну вот и все. Давай быстрее приезжай — есть о чем поговорить!» Как будто в пись­ ме нельзя поговорить? Нет, нельзя! Павлу нужны были живые глаза, темпераментный диалог, застолье и обязательно во время разговоров актерские показы, пробы. Письмо для него — тесная каморка.

В начале 50-х годов я был в Тбилиси на съемках одного из первых советских широкоэкранных фильмов «Пять дней» (сту­ дия «Ленфильм»). Я играл в нем роль комментатора Орехова.

Павел работал тогда в Русском драматическом театре имени Грибоедова. Играл много, был любим публикой, но не переста­ вал искать и часто был недоволен собой. Последний день моего пребывания в Тбилиси, прощальный ужин — Павел, я и не­ сколько друзей. Когда нечем помянуть застолье, всегда расска­ зывают, что было, чем угощали, было ли вкусно. Я не помню, что мы ели и пили в тот вечер, но ясно помню, как весь вечер Павел пробовал роль Незнамова, которую ему предстояло иг­ рать, очень хотелось сыграть. Он читал монологи, проигрывал сцены, да так, что нам делали замечания по поводу шума в нашем кабинете — мы сидели в отдельной комнате. Так, что была разбита тарелка, вилка улетела в открытое окно. Так, что вино, стоявшее на столе, осталось недопитым.

Вечер был испорчен мною: я сказал, что Павел наигрывает.

Говорить неправду, говорить ни к чему не обязывающие ком­ плименты было не в наших правилах. Рассказывали, что впос­ ледствии Павел играл эту роль очень сдержанно и производил большое впечатление.

Через много лет был мой творческий вечер во Дворце куль­ туры имени Кирова в Ленинграде. Павел тогда уже работал в Большом драматическом театре у Г. А. Товстоногова. Выступ­ ление мое принимали тепло, много смеялись. По окончании концерта вдруг появился Павел и сказал:

— В общем, ничего себе, но пора, Женя, быть серьезнее в вы­ боре репертуара.

После этой встречи я в корне изменил программу своих кон­ цертов.

Белые ночи. Последняя ночь после моих гастролей в Ленин­ граде. Конечно, я с Павлом. Три часа, безлюдный Невский про­ спект. Павел устал от ходьбы, присели на скамеечку около Гос­ тиного двора.

— Палка моя нравится?— спросил Павел (он ходил с палкой).

— Нравится.

— Так вот, — продолжал, чуть улыбаясь, Павел, — это мой талисман. Люблю ее, привык к ней. Чувствую, если потеряю, ей 7* богу, не смейся, — умру! — И положил палку на краешек ска­ мейки. Так Павел никогда не говорил: грустно и очень серьезно.

Подошла компания молодых людей.

— Спички есть?

— Есть. Пожалуйста.

— Спасибо.

Покурили. Шумно подошли и шумно ушли. Пора идти и нам.

Ждем такси, авось повезет. Идет! Поднимаю руку, остановился.

— Садись, Павел!

— А палка? — спрашивает побледневший Павел.

Палки не было. Компания молодых людей исчезла. Я отвез Павла домой. Дорогой, как мне показалось, он тихо плакал.

Через несколько месяцев он умер.

Когда мне сказали, что он лежал с улыбкой на лице, я поду­ мал: так оно и должно быть. Через какие физические страдания и творческие муки нужно было ему пройти, чтобы умереть с улыбкой на лице!

ЭКРАН Помню мое первое прикосновение к миру кино. В нашу спец­ школу с ранним преподаванием немецкого языка приехала ки­ ногруппа отбирать ребят для фильма «Рваные башмаки». Они должны были изображать немецких детей голодающих сапож­ ников. Ребят загримировали, собрались ехать на съемку... но без меня. Сказали, что я не подхожу и могу идти домой. Я — в слезы: «Как это так? Все едут сниматься в кино, а я нет! Приду домой, что скажу маме?» — «А ты скажи ей, что не годишься на роль голодающего ребенка. Ты очень толстый».

Снимался фильм «Самый сильный». Я играл в нем две роли:

царя и его брата. Царь был рыжий-рыжий добряк и безвольный, а брат был черный-черный и злой, к тому же одноглазый. И кос­ тюмы у братьев тоже были очень разные.

Снимали в Карачаево-Черкессии;

в г.Учкекене. На съемках постоянно крутились местные ребятишки. Они не понимали, что царя и брата играет один актер, потому что нас привозили на площадку уже загримированных, одетых в костюмы персона­ жей. Я появлялся то в обличии царя, то в обличии врага-брата, на базу уезжал не разгримировываясь. Узнать во мне одного и того же актера было для ребят невозможно. В один из съемоч­ ных дней ко мне подошла компания малышей:

— Король! Почему ты не дружишь со своим братом?

— Он очень плохо ведет себя, — сказал я.

— Передать ему это?

— Передайте.

— Когда?

Сниматься в роли нехорошего брата я должен был на сле­ дующий день.

— Завтра он будет здесь.

Назавтра они опять подошли ко мне:

— Король может простить тебя, если ты будешь себя хорошо вести.

Моя игра с ребятами продолжалась весь съемочный период.' Прошло много-много лет, и я вновь оказался в тех местах со своими сольными концертами. Зрители принимали меня замеча­ тельно. Однажды после концерта ко мне подошла группа муж­ чин с женами и детьми.

— Скажите нам спасибо, что на ваши выступления все биле­ ты проданы. Мы всему поселку рассказали, как вы нас малень­ ких разыграли на съемках. В нашем поселке вы самый популяр­ ный артист.

* * * После выхода на экран кинофильма «Приключения Электро­ ника» я получил более тысячи писем от ребят разного возраста.

Самое дорогое моему сердцу письмо было от Лены из Липецка.

Тринадцатилетняя девочка довольно толково анализировала картину и в конце письма написала: «Дядя, вы такой добрый, приезжайте к нам преподавать математику (в фильме я играл роль учителя математики). У нас такая злая учительница». Для меня это была высокая похвала. Видимо, получился образ чело­ века, который запал в душу, полюбился этой девочке.

По поводу этого моего учителя математики. Роль остроха­ рактерная. Манеру говорить я взял у Маршака: немного в нос.

А у своего районного хирурга позаимствовал смешную походку, которая ребятам очень нравилась: обе мои руки болтались за спиной, как плети. Дети всегда смеялись в зрительном зале.

В Ялте в коридоре гостиницы ко мне подошел очень расстро­ енный мальчик.

— Дядя, можно задать вам вопрос? Я вас узнал, вы играли преподавателя математики в «Приключениях Электроника».

— Да. Задавай свой вопрос.

— Скажите, пожалуйста, а почему вы в жизни не так ходите, как на экране?

Я его разочаровал, расстроил, так как не соответствовал тому образу, который ему был мил. А для меня его вопрос — большой комплимент. Для актера всегда радость — убедитель­ ное перевоплощение.

*.* Как-то вечером раздался междугородный звонок:

— Вас приветствует «Ленфильм». Приглашаем сниматься.

Без проб! Очень хорошая роль. Начальник цеха, неудавшаяся личная жизнь. Словом, есть, что играть. Пожалуйста, приезжай­ те. Ждем вас.

До утра, конечно, не заснул: мечтал, не зная толком, кого предстоит играть, придумывал гримы, костюмы, характерности.

На следующий день был в Ленинграде.

Встретили меня очень тепло, устроили в гостинице, а утром привезли на киностудию.

Режиссеру очень хотелось, чтобы мой герой был рыжим.

Меня познакомили с мастером по гриму, и тот, обработав мою черную шевелюру и брови перекисью водорода, сделал меня ярко-рыжим. Рыжее не бывает! Мое преображение произошло в 12 часов. В 13 часов пришел директор картины, очень милый че­ ловек. Мы подписали с ним трудовое соглашение. Сумма в со­ глашении была настолько приличной, что решительно подняла мое настроение. Я растрогался и пригласил к себе в номер и ди­ ректора, и режиссера, и гримера. Из Москвы я захватил с собой денег на костюм, который решил купить в Ленинграде. Потра­ тить их на угощение друзей мне было совсем не жалко. К тому же соглашение подписано, голова накрашена, роль через полго­ да будет сыграна, и я получу такие деньги, на которые можно будет купить не только костюм.

Угощать я люблю, и стол оказался на славу: икорка на льду, замечательный коньяк, потрясающие закуски. Все было прелест­ но. И компания была великолепной. Я горячился больше всех:

поднимал тост за тостом, желал удачи и режиссеру, и директору, и гримеру, и всей студии. Друзья говорили обо мне: хвалили, же­ лали успеха в роли. Мы хохотали, целовались, пели! Нам прине­ сли вкуснейший кофе, чудесное мороженое...

В 18.00 позвонили со студии и сообщили, что наша картина законсервирована! Полгода ходил рыжим!

* * * Ялта. Кончился последний съемочный день. Решили его от­ метить. Как всегда «кое-чего» не хватило. Решил пойти за этим в ресторан. Спросил у швейцара, к кому обратиться.

— Идите в банкетный зал, там немецкая делегация. Обрати­ тесь к официанту — он вам поможет.

В комнате перед банкетным залом увидел двух очень эффект­ ных молодых дам, прекрасно одетых, куривших дорогие закор­ донные сигареты.

В банкетном зале громко сказал: «Гутен абенд», быстро, как приветствие, пропел куплетик из немецкой песенки, расположил к себе и немцев и официанта. Тот сразу мне помог с «кое-чем».

В комнате перед банкетным залом задержался около дам, не мог не задержаться. Пропел им тоже свой куплетик и сказал: «Ауф видерзеен».

Одна из этих красивых женщин, сидя в кресле нога на ногу, спокойно, отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла:

— Весник, поскромнее. Посажу!

Это же русские! Я быстро ретировался...

Прошло время. Как-то я был на большом спортивном празд­ нике в Лужниках. Пробыл так долго, что не оставалось времени до вечернего спектакля. Вышел на дорогу, «голосую». Останав­ ливается машина, за рулем женщина.

— Умоляю вас, довезите меня до Малого театра, я опазды­ ваю на спектакль.

И вдруг слышу:

— Тогда в Ялте я вас не посадила, а сейчас посажу. — Рас­ пахнула дверцу. — Садитесь!

Довезла меня до театра. Кто эта женщина, любящая калам­ бурить, до сих пор не знаю.

* * * Шестидесятые годы. Съемки фильма «Стежки-дорожки» под Винницей. Требовалось снять взрыв. По сценарию пожарные спешат на конной тяге, несутся мимо речки, не справляются с поворотом — люди вылетают из телег на землю, а кони влетают в речку. Кто-то роняет цигарку, цигарка падает на толовые шашки, которые используют на пожарах, — взрыв!

Договорились, что весь эпизод снимут в колхозном озере в местечке Селище. Почему там? Потому что неглубоко, можно все озеро пройти вброд, ни лошади, ни люди не утонут. Риск не­ велик. Председателя успокоили: если и погибнут какие-нибудь утки или гуси во время взрыва, то киностудия заплатит за каж­ дую птицу по рублю, а мясо и пух-перо останутся колхозу.

Председатель — полный, обаятельный, любитель кино и по­ клонник многих актеров — хорошо отнесся к киногруппе:

— Спасибо, шо до мэнэ приихалы. Весь Советский Союз по- бачит моих уточек, гусей. Давайте швыдче снимайте, там уже стол накрыт.

На берег высыпал весь колхоз: зевал на съемках всегда много. М о л о д о й режиссер подозвал тоже молодого пиротехни­ ка, велит готовить взрыв.

— Скильки толовых шашек ты там заридыв?

— Три шашечки, — отвечает пиротехник.

— Та шо это за взрыв с трех шашечек? Давай штук сорок.

Боже мой, если б мы, фронтовики, знали!

В два мешка положили по двадцать толовых шашек, подвели бикфордов шнур. Началась съемка. Команда: «Мотор!» Раньше времени — взрыв! Все взлетело, стало темно, лошади на дыбы — скачут назад! Вода, грязь, летают перья. Когда все осело, глянули — люди мокрые, в грязи, гусей нет, уточек нет.

И озера нет — пустой котлован. Мокрый, бледный председатель колхоза весь в перьях, как индеец, подошел к режиссеру и спросил:

— А як же с мьясом?

* * * Выучил я рассказ о Диогене из «Голубой книги» Зощенко.

И никак не мог представить себе, какой он, найти его речевую ха­ рактеристику. Общеизвестных легенд о нем мало, чтобы увидеть человека во плоти. Читать рассказ в концертах я не решался.

И вдруг я «напал» на своего будущего Диогена.

Приехал как-то в Монино в гости к своему товарищу киноопе­ ратору. Он снимал фильм из времен гражданской войны. По сце­ нарию махновец, бандит — в то время махновцев так себе пред­ ставляли, должен ударить сельчанина в лицо. И чтобы у зрителя пробудить большую ненависть к махновцам, на рольку сельчани­ на нашли дедусю из местных. Звали его Иван Игнатьевич. Малень­ кий, ушки лопушками, ножка правая запала, прихрамывал. Слав­ ный, худенький, легонький дедуся: румянчик склеротический, очочки, на голове три волосика. Взгляд ребенка.

— Дедушка, мы тебя в кино хотим снять!

— Валяй, давай. С удовольствием, — соглашается он.

— Два дня будешь сниматься, сегодня и завтра. Выроем тебе окоп, дадим обрез времен гражданской войны. И ты вот этого мерзавца, — показали на актера, игравшего махновца, — завтра убьешь наповал.

Лет старичку было уже под восемьдесят. То ли он воевал с махновцами, то ли историю хорошо знал, то ли в детство впал — не знаю. Посмотрел он на «махновца» и очень серьезно сказал:

— А что? Убью!

— Подожди, дедушка! А сегодня он тебя будет бить!

— Нет, это не надо, — возразил старичок.

— Дедушка, так нужно по сценарию, — уговаривают его. — Мы тебе деньги заплатим. Семь с полтиной.

— Ну ладно, пускай бьет. — Семь с полтиной его убедили.

Подготовили поосновательней съемку, чтобы снять без лиш­ них дублей, — дедушку щадят. Кино не терпит условности, по­ этому драки, удары на экране должны выглядеть правдоподоб­ но. А тому, кого бьют, приходится немного пострадать. Ничего не поделаешь! Иначе трудно будет поверить зрителю в реаль­ ность происходящего. Словом, надо «тюкнуть» и дедушку не­ множко, чтобы зрителя настроить против махновцев.

Команда: «Мотор!» Дедушку «тюкнули». Он зашатался, начал, заваливаясь на спину, отступать от «махновца» и вышел за грани­ цу кадра: был дедушка на экране и не стало его. Брак — пересни­ мать.

— Дедушка, у нас не вышло, надо повторить.

Дедушка показывает фигу:

— Вот вам еще раз. Давайте семь с полтиной!

— Дедушка! Мы тебе еще семь с полтиной дадим.

— Ну, ишо раз ладно, а больше не дамся.

Со второго раза все получилось.

Метрах в тридцати от съемочной площадки стояла девочка лет двенадцати и вдруг как закричит:

— Дедушку бьют! Безобразие! Кино называется!

После того что ей ответил дедуся, я от хохота валялся в траве, режиссер накрыл голову сценарием и кричал «караул», оператор, тоже смеясь, заявил:

— Я больше его снимать не буду — он сойдет с ума.

А ответил он внучке вот что:

— Ничего, Клава. Я его завтра убью наповал!

Дед, действительно, чуть не рехнулся. На следующий день прибежал на съемку в семь утра, залез в окоп и потребовал обрез...

Конечно, я влюбился в этого дедусю, забавного ребенка, чистейшей души человека. Он и стал прототипом моего Диоге­ на. Рассказ стал читать смело и с большим азартом. Если бы вдруг мне предложили сыграть в театре или на экране велико­ го философа Диогена, отказаться от того моего прототипа не смог бы!

* * * Только что прошел с успехом фильм «Трембита», в котором я играл центральную роль Сусика.

В Москве в Марьинском универмаге решил купить плащ.

Моего размера не оказалось, выхожу из магазина и обнаружи­ ваю, что сторублевая купюра, сложенная фантиком, из кармана исчезла. Украли. Напротив магазина замечаю кучкующуюся шпану. Переговариваются, что-то передают друг другу, убегают в магазин, возвращаются. Компания подозрительная. Чутье подсказало, что они имеют непосредственное отношение к моей пропаже. Подошел к ним и говорю:

— Ну что? Дошли уже до ручки? Шарамыги! Актеров уже стали обворовывать?

— О-о! Су-усик!

Узнали, очень довольны, что к ним подошел.

— А что случилось? — спрашивают.

— Что случилось, что случилось... — обиженно ворчу я. — Пришел плащ купить, не успел оглянуться, а ста рублей нет. Что же это такое? Нашли богача.

— А какие они? Как были сложены?

— Фантиком. Одна купюра. Вот, в правом кармане пиджака.

— Стой здесь, Сусик!

Через минут двадцать мне принесли именно мою сотню, сложенную фантиком. Пришлось половину потратить на уго­ щение.

После фильма «Трембита» ребятня не давала мне прохода.

К моему выходу из дома готовились, как к спектаклю! Провожая меня до остановки троллейбуса, они хором кричали: «Мусик! Су- сик!» Не скрою, мне было приятно: ведь причина их шалости была в том, что я им запомнился в фильме, понравился, а это хорошо!

Плохо другое: представьте, в каком я оказывался положении перед взрослыми прохожими, не понимавшими, что происходит.

Пряча свою узнаваемую физиономию от людей, я стал под­ нимать воротник пальто, надвигать на глаза кепку — словом, маскироваться. Несмотря на все мои ухищрения, как-то в метро меня узнал восьмилетний мальчишка.

— Мама! Смотри, этот дурачок едет! — закричал он на весь вагон.

Позор! Ведь пассажиры не знают, в каких я отношениях с его мамой! Что они могли подумать? Не беглый ли отец, напри­ мер?..

Двадцать два года спустя врач, на прием к которому я попал в одном из медицинских учреждений, принес мне извинения за нанесенные в метро оскорбления...

* * * Кинорежиссер А.В. Золотницкий на студии имени Горького всех обыгрывал в шахматы. Никто и никогда не мог у него вы­ играть ни одной партии.

Как-то я оказался с ним в Одессе в составе киногруппы. Надо сказать, что Золотницкий был человек чудесный. Умный, интел­ лигентный. Он много знал, беседовать с ним — одно удовольст­ вие. Относились мы к нему как к мудрому старшему товарищу.

Часто собирались у него в номере, пили чай с печеньем — ника­ ких крепких напитков. Рассказывали смешные истории. Закан­ чивались посиделки, конечно же, игрой в шахматы. И как всег­ да, Золотницкий выигрывал. Перед очередными посиделками я встретил на улице Ефима Геллера. Говорю ему:

— Я вас умоляю, пойдемте со мной. У вас вечер свободен?

— Свободен.

— У нас есть режиссер Золотницкий. Я не скажу ему, что вы гроссмейстер Геллер. Умоляю, обыграйте его! Хоть посмотреть, как он выглядит, когда проигрывает! Вся студия пыталась у него... Ну никак, ни разу.

— Ладно, пойдем.

Прихожу с Ефимом Петровичем на посиделки.

— Знакомьтесь, это мой друг. Мой школьный товарищ.

Через некоторое время, как и следовало ожидать:

— Ну, кто в шахматы? — Рано или поздно Золотницкий дол­ жен был это сказать.

— Мой товарищ, кстати, очень хорошо играет в шахматы.

Попробуйте с ним. А что с нами-то. Мы никак выиграть у вас не можем. Может быть, он выиграет, — предлагаю я.

— С удовольствием, — говорит Золотницкий.

Примерно через десять минут позиция у Золотницкого — бесперспективная. Таким растерянным я его никогда не видел.

— Что за дьявол? Я даже не понимаю, в чем дело. Мне здесь, — показал на доску, — делать нечего. Знаете, я, пожалуй, сдамся.

Тогда Ефим Петрович говорит:

— У меня к вам просьба, если вы не против. У меня есть за ваши фигуры идея по линии «С». Вы не позволите повернуть доску? Я продолжу за вас игру.

Золотницкий развел руками и, посмеиваясь, согласился.

— Я тут не вижу никаких продолжений. Но давайте попро­ буем.

И снова через десять ходов он оказывается в проигрышном положении.

— Это какие-то чудеса... Что-то я... Я не понимаю, что со мной происходит. Не могу никак проанализировать. Я сда­ юсь....

Геллер опять с предложением:

— Давайте еще раз повернем доску!

— Здесь уж совсем делать нечего, дорогой мой друг! Я про­ играл... Чего тут поворачивать?

И все же развернули доску. Через восемь ходов Геллер выиг­ рывает партию!

Золотницкий торжественно встает, поправляет на себе одежду:

— Блестяще! Давайте познакомимся поближе. Мне было очень... давно я не получал такого наслаждения. Даже не могу отдать себе отчет в том, что произошло. Давайте знакомиться:

режиссер Золотницкий.

— Гроссмейстер Геллер.

Золотницкий замахнулся на меня и прорычал:

— Негодяй!

Они сыграли еще пять партий, и все выиграл Геллер. Золот­ ницкий первый раз на моих глазах выпил глоток коньяка и ут­ верждал, что Геллер — гений!

ПЕТР АЛЕЙНИКОВ Он был человеком, которого в зоопарке лизнул (поцеловал, зна­ чит) волк!

Он был очень любим народом. Никто другой не пользовался такой популярностью, как он, — никто! Желание людей увидеть его у себя дома за столом (если бы только дома!), широкие рус­ ские угощения и возлияния надломили раньше времени его мо­ гучее здоровье.

Он был удивительно богато Богом одаренный человек с гип­ нотической силой обаяния! Его манере говорить с истинно рус­ ской мелодикой многие его коллеги (сами за собой и не замечая этого), находясь под его влиянием, явно подражали.

Не все ладно было в его жизни, дома. Мне кажется, что тако­ му человеку всецело принадлежать только семье — ну, просто невозможно. Да и может быть, несправедливо: ведь он, говоря избитыми словами, «принадлежал народу». Люди хотели при­ близиться к нему, увидеть его покоряющую всех, знаменитую, добрейшую и неповторимую улыбку!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.