WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК ДАРЮ, что помню ЕВГЕНИИ ВЕСНИК ДАРЮ, ЧТО помню •ВАГРИУС* МОСКВА 1996 ББК 85.33 В 38 Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части ...»

-- [ Страница 2 ] --

Ноты воя были не минорные: он пел. Мой друг пел! Не выл, а пел! Он пел радость, он пел победу, он пел человеческий празд­ ник! Рекс оказался еще и композитором: он пел свою песню!

Свою красивую, полную добрых собачьих чувств песню!

Годовщину нашей крепкой фронтовой дружбы с Рексом мы праздновали в военном городке Пери в полусотне километров от Ленинграда. В начале апреля 1946 года я отпросился в Мос­ кву, разжалобил там начальство тем, что, если не демобилизу­ юсь из армии до конца месяца, потеряю целый учебный год в училище имени Щепкина при Малом театре, два курса которого закончил до мобилизации в армию в 1942 году. Через несколько дней я вернулся в Пери, имея в кармане все документы для осво­ бождения в срочном порядке от военной службы.

Никто из встретившихся мне по возвращении в воинскую часть не мог знать об этих документах и, естественно, никаких изменений в общении со мной не было... Все как всегда: «Здрав­ ствуй! До свидания!» И лишь одно существо, не умеющее гово­ рить и писать, мой любимец... Однако все по порядку...

Я вернулся. Подошел к двери квартиры, в которой жил.

Квартира была коммунальная. Рекса я оставил на попечение добрых соседей, которых он слушался в мое отсутствие. Подни­ маясь на третий этаж, слышал приветственный особо востор­ женный, с попискиванием, лай явно в мой адрес. Я открыл дверь... Пес в неистовом порыве радости бросился мне лапами на грудь, успел меня облобызать и, глянув мне в глаза, вдруг за­ держал дыхание. Снова часто задышал, снова попридержал оче­ редной вздох, сник, вяло сбросил лапы с моей груди и понуро залез под диван... Я все понял: он почувствовал предстоящую разлуку! Хотите верьте, хотите — нет, но это так!

Вечером за письменным столом я готовил прощальные доку­ менты. Мой милый Рекс, потихонечку подобрав (так казалось) свои когти, выполз из-под дивана, подошел ко мне, положил бочком голову на колени и в упор смотрел на меня... Долго смотрел... Не двигался. От пищи отказался и на ночь снова залез под диван, чего раньше никогда не делал. Я всю ночь не спал...

Меня встревожило и озадачило необъяснимое собачье предчув­ ствие! Что это? Кто наделил их этой удивительной способнос­ тью? Я вспомнил свое детство... Нашу собаку Джолли...

Дальше писать печально, горько, страшно... Я уехал. Соседи дали слово ухаживать, кормить Рекса. Я оставил друга... Объяс­ ню, почему я решился на разлуку. Я возвращался в Москву в ни­ куда. Скромная комната в 12 квадратных метров во время войны была занята. Родственники, жившие чрезвычайно скром­ но, принять меня с собакой, естественно, не могли. Чем кормить собаку в карточной Москве? Проблема сложнейшая! Рекс оста­ вался в условиях лучших, чем те, которые ждали меня—студен­ та. Лишь эти соображения оправдывали тяжелую разлуку с жи­ вотинкой...

Эпилог. Соседи, которым я оставил Рекса в Пери, рассказы­ вали, что несколько раз Рекс бегал на железнодорожную стан­ цию — ждал электрички, высматривал меня. Его приводили на поводке домой, но на следующий день он снова сбегал на стан­ цию. Худел, почти ничего не ел... Кто-то посоветовал сдать его в школу сторожевых собак при МВД. Учился- он плохо. Зачах и вскоре ушел из жизни...

Я до сих пор чувствую себя виноватым в том, что не взял его в Москву, несмотря на то, что легче ему не было бы — так я счи­ тал. Только теперь с уверенностью могу сказать, что, конечно, было бы легче, потому что дружба и преданность выше всяких благ — и для Собаки и для Человека!

Прости меня, Всевышний, прости меня, любимый пес, если я поступил не так!

Рекс! Я уверен — ты слышишь меня! Прости...

Из всех воспоминаний о войне извлекаю лишь то, что имеет отношение к добру, к человеческой дружбе! Основа дружбы — это способность сопереживания и сострадания! Без этих подар­ ков Бога людям не существует дружбы! Если человек говорит о том, что дружба — надуманное свойство людей, это означает, что он обделен, что он грешен, что он в лапах Сатаны!

В страшной войне Добро было сильнейшим оружием! Стран­ ная формулировка, да? Нет, не странная. Когда ощущаешь доброе к тебе расположение солдат, начальства, пишущих тебе письма — о! — это так помогает побороть в себе страх, сомне­ ния. Это удваивало и духовные и физические силы и, если хоти­ те, обязывало быть мужественным. Вообще на войне трудно было быть плохим. На войне человек — как на «рентгене»!

И в заключение мне хочется сказать несколько слов молодым людям. Да, вам трудно только позитивно (или, пользуясь совре­ менной избитой терминологией, — однозначно) размышлять по поводу выигранной нами адской войны. Не стоит тратить энергию и время на то, чтобы оценивать то так, то эдак то, что сделали мы — старшие! Не надо пилить опилки, надо лишь поверить тому, что большинство из нас воевало с чистыми сердцами и совестью.

Надо обязательно поверить тому, что все свои силы люди должны тратить на Единение во имя того, чтобы не повторился тот кош­ мар, в котором под грохот моторов, металла и огня скрежетала чу­ довищная, неописуемая мешанина лжи и героизма!..

* * * Война окончена. Я, молодой лейтенантик, еду в троллейбусе по Москве. На одной из остановок в салон вошла симпатичная девушка. Влюбился моментально. Настолько влюбился, что пропустил свою остановку. Решил непременно познакомиться Она между тем внимательно посмотрела на меня и многообе­ щающе улыбнулась. У камерного театра, теперешнего имени Пушкина, вышла, я за ней.

— Можно с вами познакомиться?

— Конечно, — ответила девушка, по-прежнему улыбаясь.

Протянула мне руку и назвала имя.

— Я провожу вас!

— Ладно, — и улыбка ее стала просто неземной.

Мы подошли к дому, который я очень хорошо знал. Подня­ лись на четвертый этаж, остановились у двери. Девушка позво­ нила, дверь открылась, в дверях — мой двоюродный брат ху­ дожник Борис Немечек.

— Куда ты запропастилась? Я уже беспокоиться начал, — выговорил он девушке.

— Не сердись, Боря. Зато я встретила и привела к нам Женю.

Угораздило же меня влюбиться в жену брата! Мы никогда с ней прежде не встречались. Я не знал, что Борис женился. А она меня еще в троллейбусе узнала по семейным фотографиям.

В троллейбусах с тех пор с женщинами никогда не знакомил­ ся: каждая из них могла оказаться родственницей! Чем черт не шутит!

* * * Умолив штабных офицеров выдать на руки (что не положе­ но) демобилизационные документы, чтобы ускорить их офор­ мление, в апреле 1946 года я распрощался с армией, очень многому меня научившей, и явился в столицу, чтобы продол­ жать овладевать профессией артиста. Я не хотел лишиться воз­ можности быть зачисленным на окончание второго курса учи­ лища имени Щепкина, чтобы тем самым не терять целый год учебы.

Я окончил училище круглым отличником по мастерству ак­ тера, уже играл маленькие рольки в Малом театре. Дважды за­ полнял анкету для зачисления в штат этого театра и дважды не был зачислен. Как выяснилось потом — по причинам неблаго­ надежности: сын врага народа. А то, что я воевал, имел награ­ ды, не было принято во внимание.

Деталь для нашей советской действительности очень типич­ ная!

Обидно, но, как говорится, все к лучшему. Поступил в труп­ пу театра им. Станиславского, затем Театра сатиры. Там я полу­ чил возможность сыграть большое число ролей. Обижаться на судьбу никак не могу еще и потому, что в конце концов я был приглашен в коллектив Малого театра уже сложившимся артис­ том с именем. Я прожил в нем интересную творческую жизнь, заслужил высокое звание «Народный артист СССР». К боевым наградам прибавились ордена Трудового Красного Знамени и Дружбы народов.

АЛЕКСЕЙ ДИКИЙ Бог, редко чудеса творя, Подобных в свет мужей являет.

Создав Великого Петра, Поныне отдыхает.

Г. Державин.

«На изображение Петра Великого» Моя память удерживает тысячи лиц, походок, жестов. Хранит облик и манеры многих актеров и режиссеров, с которыми я ра­ ботал. Отчетливо помню тех, кто поразил меня своим талантом, интеллектом, оригинальностью характера. А в жизни мне случа­ лось встречать немало интересных и даже выдающихся людей.

И все же, если бы меня спросили, кто из них оставил в душе и па­ мяти наиболее яркий след, я бы ответил не задумываясь — Алек­ сей Денисович Дикий.

Я услышал это имя еще мальчишкой в Кривом Роге, где впервые попал в чудесный мир, именуемый Театр. В то время в город приезжали на гастроли коллективы столичных артистов.

От них-то я и узнал о Диком. О нем всегда рассказывали что-то заманчивое: то восхищенно говорили о какой-то «Блохе», назы­ вая спектакль балаганом, раешником;

уверяли, что Дикий в спектакле необыкновенно играет Платова. То восторгались его режиссерской изобретательностью в «Первой Конной», в «Леди Макбет Мценского уезда». Называли Дикого потрясающим, не­ вероятным, отчаянным, диким Диким.

Этот человек завораживал меня своей загадочностью. Я упи­ вался рассказами о нем, о его постановках и ролях, о его натуре, его таланте, богемности. По-моему, я знал о нем все. Знал даже мизансцены спектаклей, которые никогда не видел. А мизансце­ ны Дикого были настолько неожиданны, талантливы, что всег­ да вызывали взрывы аплодисментов.

К примеру, в одном из спектаклей у него на сцене в накурен­ ной комнате сидели мужики, а над ними в клубах табачного дыма висел топор! В «Смерти Тарелкина» персонажа уводили на допрос в полицейский участок. Уводили жгучего брюнета, с до­ проса возвращался абсолютно седой человек. Даже два чучела медведей, которые в прошлом нередко стояли у лестниц в вести­ бюлях домов богатых людей, от ужаса оживали и пятились за кулисы.

Надо же так случиться, что, демобилизовавшись, я попал на курс, которым руководил Дикий! Я был влюблен в Дикого заоч­ но, но окончательно он меня покорил вот как.

Позволю себе небольшое отступление. До возвращения в училище я имел дело в основном с начальниками, военными, чаще всего людьми безапелляционными. И чем хуже человек разбирался в своем деле, тем был безапелляционней. Так скла­ дывалось, что я чаще подчинялся, нежели проявлял себя, верил, что старшие, руководящие люди действительно ближе к истине.

Я тушевался перед опытом других.

Естественно, что Дикому я просто смотрел в рот, стараясь не упустить не то что сказанного слова, но даже намека на мысль.

Для меня он был почти пророк.

На одном из занятий я задал Дикому какой-то вопрос.

И вдруг этот талантище, умница задумался! Через большую паузу этот великан мне, мальчишке, признается:

— Не знаю.

Вот в это мгновение я влюбился в него на всю жизнь!

Попробуйте сегодня найти режиссера новой формации, ко­ торый бы признался, что чего-то не знает. Спросите его, сколько яичек откладывает комар или какое количество газа выпускает трактор «Дурбинтурмур-2» в течение полугода в жаркие дни?

Он вам ответит на все! Нынешние «знают» все! А Дикий:

— Не знаю.

Проводить время в обществе этого самобытного и, не побо­ юсь сказать, гениально одаренного человека было счастьем.

Плотный, широкоплечий, в свободно сидящем пиджаке, боль­ шая, гордо поднятая голова, чуть печальный и чуть насмешли­ вый взгляд. Всегда казалось, что он смотрит в самую душу. При своем среднем росте Дикий производил впечатление гиганта.

Позднее, когда мы уже сдружились, он как-то пришел ко мне домой. Мама накрыла на стол, Алексей Денисович немного выпил. Посмотрел на мою мать и сказал:

— Эх, моложе б ты была.

Мама понесла разогревать холодную свинину. Он перехва­ тил у нее сковороду:

— Кто ж под водку свинину греет, матушка?!

После его ухода мама сказала:

— Ты знаешь, Женя, я всегда тебя считала крупным моло­ дым человеком. Но вот явился Дикий, и комната мне показалась меньше, потолок ниже, а ты рядом с ним щуплым и невырази­ тельным юнцом.

А ведь Дикий был намного ниже меня ростом. В любом об­ ществе, в любой компании Дикий затмевал всех, сразу становил­ ся центром всеобщего внимания. В его манере вести себя была удивительная освобожденность от всякого фарисейства, ханже­ ства, фальши, заботы о том, что о нем подумают или скажут.

Облик его был необычайно артистичен. Это проявлялось в умении рассказать анекдот, красиво есть, ухаживать за женщи­ нами, в умении кратко и зримо передать впечатление о человеке, произведении искусства.

У Дикого был острый, образный язык. Словечки его гуляли по Москве. Он нисколько не заботился о том, чтобы его мнение не дошло до того, о ком он довольно резко высказался.

Сам он был живым парадоксом, совмещавшим в себе край­ ности и противоречия. Лиризм в нем уживался с едкой насмеш­ ливостью, бравада с мучительными сомнениями, наивность с мудростью, смелость с застенчивостью. Он любил жизнь!

Жадно, со вкусом жил.

Одни любили его до обожания, другие боялись и недолюбли­ вали. Но даже враги не могли отказать ему в широте, в размахе, в какой-то особой русской удали.

Дикий был репрессирован, лишен всех званий, сослан в Си­ бирь. Потом Дикого выпустили из лагеря, разрешили ставить спектакли. При нем во всех поездках находился майор НКВД:

жил в одной гостинице, ел с ним, сидел на репетициях, на спек­ таклях. И содержался за счет договоров, заключенных Диким с театрами. В договорах же Дикий всегда вписывал как одно из условий пункт, по которому ему должны были выдавать 0,5 литра спирта ежедневно.

Майор следил за Диким неотступно, и, разумеется, Алексей Денисович делился со своим конвойным спиртом.

Через три месяца уже Дикий следил за майором, искал его после репетиций и спектаклей.

— Где майор? Нам надо ехать!

Майор спился.

Позже Дикий примкнул к работавшему в Омске театру имени Вахтангова. С ним и вернулся в Москву. Его восстанови­ ли во всех правах, он вновь стал получать звания. Позже выбра­ ли на какую-то почетную должность в профсоюзе работников искусств. Там-то на одном из собраний Дикий и сказал свою знаменитую фразу:

— Ребята, там, где бьет ключом общественная жизнь, кон­ чается искусство!

О Диком в актерской среде ходили легенды. Из них склады­ вался образ художника оригинального, стихийного, порой чуть ли не безумного! Говорили, как о праздном гуляке, творившем по наитию, не задумываясь. Но те, кто учился у Дикого, работал под его руководством, знают, каким великим тружеником был Алексей Денисович, как упорно искал и находил свои блиста­ тельные решения спектаклей и ролей.

Этот человек с репутацией неуемного жизнелюбца, личность анархическая, своевольная, ни разу не опоздал на репетицию, не пришел в театр неподготовленным, не знающим точно, что он сегодня будет делать.

В своей режиссерской работе Дикий всегда исходил из инте­ ресов актера, и только из них. Он говорил:

— Режиссер все должен сделать для актера! Но он ничего не может сделать за актера.

Дикий считал своей обязанностью разбудить его фантазию, а уж дальше актер должен был действовать самостоятельно и даже уметь навязать свою творческую волю режиссеру.

Однажды я наблюдал, как Дикий принимал гримы. Актеры, если у них острохарактерная роль, любят изменять себя так, чтобы никто не мог узнать! Один из актеров, сдавая грим Алек­ сею Денисовичу, надел парик, наклеил брови, прилепил нос, подбородок, увеличил уши. Дикий посмотрел на него, одобрил:

— Хорошо, только ты пойди уши накладные сними. Парик тоже сними, потом приди и покажись.

Актер снял уши, парик. Возвращается.

— Ну а сейчас?

— Это значительно лучше, — говорит Дикий. — У тебя там подбородочек приклеен? Ну-ка, подбородок сними. И нос.

Актер снимает подбородок и нос. Остались одни брови.

Дикий:

— Вот уже почти хорошо. А сейчас быстренько сними и брови.

Актер остается совсем без грима, в «своем лице». И слышит:

— Потря-са-юще! Утверждаю!

Дикий мечтал об актере мыслителе, аналитике, сорежиссере.

Мечтал о таком артисте, который бы имел основания сказать о себе:

— Скажите, что мне сыграть, а уж сыграть я сумею.

Дикий любил актеров и считал день, проведенный без обще­ ния с ними, потерянным.

— Жизнь артиста — цепь бесконечных проявлений, — любил повторять он. — В нашем деле можно знать, не умея, но нельзя уметь, не зная.

Сам Дикий знал очень много, был образованнейшим челове­ ком, владел несколькими иностранными языками, был почет­ ным членом каких-то академий.

Я считаю, что творческая жизнь Дикого удалась не вполне.

По ряду обстоятельств, от него не зависящих, он сделал меньше, чем мог. Образ прожитой им жизни щемяще-точно выражает его надгробие на Новодевичьем кладбище: мраморная плита, рассеченная трещиной из угла в угол.

Дикий считал себя учеником Станиславского и Немировича- Данченко, хотя, по собственному признанию, он не укладывался в рамки мхатовских критериев. Как каждый большой художник, он шел в искусстве своим путем. Его творческий опыт обогатил и расширил учение Станиславского и, конечно, заслуживает глу­ бокого изучения.

Когда Дикого утвердили на роль Сталина в фильме «Сталин­ градская битва», начались согласования о том, какую сумму по­ ставить в договоре за исполнение роли вождя. Предложили в до­ реформенных (до 1947 года) деньгах сто тысяч рублей.

Прошло немного времени, и Дикий звонит на студию:

— Я не против предложенной суммы, но как-то неловко.

— А что такое?

— Ну как же. Борису Федоровичу Андрееву за абстрактный образ солдата в фильме «Падение Берлина» вы платили сто пятьдесят тысяч рублей, а мне за образ товарища Сталина — сто тысяч. Как-то, понимаете, неловко.

— Минуточку, мы подумаем. Мы вам позвоним.

Через полчаса звонок:

— Алексей Денисович, все в порядке! Вы правы. Вам предла­ гается сумма в сто двадцать пять тысяч!

— Значит, интервал от товарища Сталина до абстрактного солдата, которого сыграл Борис Федорович Андреев в «Паде­ нии Берлина», стоит двадцать пять тысяч. Как-то, знаете, сомни­ тельно. Если узнают...

— Поняли! Не додумали. Сейчас, буквально минуточку, мы обсудим и вам позвоним.

Опять прошло тридцать минут. Звонят:

— Все в порядке! Действительно, вы правы. Извините. Тех­ ническая накладка, понимаете ли. Мы даем вам тоже сто пятьде­ сят тысяч!

— Дело не в деньгах, — говорит Дикий. — Но вы ставите на одну ступеньку товарища Сталина и абстрактного солдата, ко­ торого сыграл Борис Федорович Андреев в фильме «Падение Берлина».

— Поняли! Поняли! Тогда просто без обсуждения — сто пятьдесят пять тысяч!

— Ну вот это другое дело. Все-таки на пять тысяч отличается Сталин от абстрактного солдата, которого сыграл Борис Федо­ рович Андреев в фильме «Падение Берлина».

После того как на экраны вышли обе серии «Сталинградской битвы», в доме у Дикого устроили мальчишник. Было нас четве­ ро. Накрыли мужской стол: горчица, чеснок, хрен, сосиски и водка. Женщин не было. Сидим беседуем. В четверть двенадца­ того ночи звонок в дверь.

Дикий посмотрел в глазок двери и говорит:

— Наверное, опять за мной. Женя, открой.

— А что такое?

— Да вот... подполковник НКВД. — И ушел в другую ком­ нату.

Я открыл дверь.

— Алексей Денисович дома?

— Дома.

— Его через сорок пять минут ждет товарищ Сталин.

В Кремле.

Дикий услышал и вышел к нам.

— Я не могу.

— Почему?

— Я выпил водки, съел чесноку. Нет-нет, от меня пахнет.

Я не могу.

— Согласитесь, глупо будет, если я доложу, что вы наелись чесноку, выпили водки и поэтому не приедете! Приведите себя в порядок, все будет нормально. Поедемте. Неудобно.

Алексей Денисович побрился, переоделся, сказал нам, чтобы ждали, и уехал. Вернулся через полтора часа. Вот что он расска­ зал.

Приехали они в Кремль, привели его в комнату, где стоял большой мраморный стол без скатерти, и оставили одного.

Ждал минут двадцать. Приходит Сталин. Поздоровались.

Сталин:

— Я хотел с вами побеседовать. Вы знаете, что это я назна­ чил вас на роль Сталина? Мне Берия предложил посмотреть две­ надцать актерских проб. Я выбрал вас. Потому что вы никакого акцента в роли Сталина не играли. И внешнего сходства нет.

Мне это понравилось. Могуче выглядите в этой роли. Скажите, почему вы не пользовались этими атрибутами, которыми все ар­ тисты пользовались? Ни акцентом, ни внешним сходством.

— А я, извините, не вас играл, — говорит Дикий, прикрывая ладонью рот, чтобы не слышно было чесночного запаха.

— Позвольте узнать, кого же вы, в таком случае, играли?

— Я играл впечатление народа о вожде!

Сталин зааплодировал. Потом говорит:

— Я в курсе всех ваших дел. Вы не должны обижаться на советскую власть за то, что были репрессированы. Великий Ленин сказал, что каждый настоящий большевик должен прой­ ти через тюрьму.

— Иосиф Виссарионович, Ленин сказал это до револю­ ции, — выпаливает Дикий.

Сталин хлопнул два-три раза в ладоши — и не понять: то ли поаплодировал, то ли?.. И ушел. Потом вернулся. В левой руке между мизинцем и безымянным пальцем держит бутылку вина, между большим и указательным — лимон. В другой руке точно так же зажаты два фужера. Поставил все на стол, сам нарезал лимон, плеснул вина в фужер Дикому, себе налил полный, чок­ нулись, выпили.

Сталин утер усы и сказал:

— Надеюсь, товарищ Дикий, мы можем теперь на равных с вами разговаривать? — То ли учуял, что Дикий дома пригубил, то ли доложили об этом.

Маленькая деталь. Играя в фильме Сталина, Дикий дважды говорил слово «каммуныкация». Это было единственное слово, которое он произносил с акцентом, и создавалось впечатление, что он осетин.

Во время болезни Дикого я часто навещал его и как-то спросил:

— Дядь Леша, почему вы были ко мне так внимательны? По­ чему ко мне так хорошо относились?

Он ответил:

— Во-первых, знал, что у тебя нет родителей. Мне нрави­ лось, что ты пошел на фронт. Но в основном я тебя уважал и любил и сейчас люблю за то, что ты не записывал за мной мои мысли, как другие. И ты спорил со мной. Вот главное: ты со мной спорил. Мне это очень нравилось.

Где бы они ни встречались — на заседаниях, на улицах раз­ ных городов, в павильонах киностудий» в ресторанах или гости­ ницах, — везде, не сговариваясь, падали друг перед другом на колени. Потом через несколько секунд, не сказав ни слова, вста­ вали и расходились...

В Харькове коленопреклоненных (прямо на тротуаре) двух гениев пригласили в отделение милиции, оштрафовали за нару­ шение общественного порядка. Штраф был уплачен, и снова за­ держанные опустились друг перед другом на колени, но на сей раз — после объяснения мотивировки своих «коленопадений», как выражения высочайшего восхищения талантом каждого.

Штрафы были им возвращены, на милицейских машинах «нару­ шители» были доставлены в гостиницу, за что сопровождавшие их получили на память о приятной встрече автографы: «Народ­ ный артист СССР, лауреат Сталинской премии Амвросий Бучма» и «Народный артист СССР Алексей Дикий» (пятикрат­ ный лауреат Сталинской премии).

Ресторан Дома актера. К Дикому подходит человек: бород­ ка, слегка не выговаривает «р», очень нервный, глаза горят.

— Вы Дикий?

— Я.

— Вы подлец!

— В чем дело?

— Я сидел вместе с вами на пересыльном пункте, в тюрьме.

Вас любили все. Вы делили блатным посылки, вас называли «па­ ханом». И вдруг после всего этого вы позволили себе сыграть на экране Сталина! Вы подлец!

Дикий спокойно поднялся из-за стола, торжественный и строгий, поднял бокал:

— Я его не сыграл. Я его создал.

Какой-то сидевший за соседним столом товарищ бросил вилку и, как ошарашенный, выскочил из ресторана, очевидно, чтобы не быть свидетелем этого диалога.

Незнакомец остался с Диким. Сидели, долго говорили, пили водку...

Дикий в постели. Совсем больной, обречен, знает об этом.

Медицинской сестре, приходившей делать укол, каждый раз го­ ворил:

— Я вас прошу, не надо. Бросьте. Идите домой. Я режиссер.

Я хочу знать, что такое смерть.

В последние недели, дни был обложен сочинениями Льва Толстого. Перечитывал, ругал, называл Толстого фарисеем:

— Он обманул меня!

Его последние дни — у-ди-ви-тельные: отказаться от уколов, терпеть адскую боль и ругать Толстого! Что это?

НАЧАЛО Константин Сергеевич Станиславский сказал: «50 процентов та­ ланта — сценическое обаяние». А я, извините, беру на себя сме­ лость добавить: «Остальные 50 процентов — наблюдатель­ ность!» Писатели свои наблюдения чаще всего фиксируют в за­ писных книжках. Актеры же, как правило, подсмотренные осо­ бенности человеческого характера, внешности, манеру гово­ рить, подсказки для грима, заложенные в физиономиях людей, фиксируют в своей памяти. В своей, если можно так сказать, уст­ ной записной книжке. Из нее они извлекают для создания образа запомнившиеся, необходимые детали. Чем солиднее такая уст­ ная книжица, тем легче создавать в каждой роли новый образ, новый человеческий лик.

1948 год. Работаю в театре имени Станиславского. Начинал я актерствовать с ролей стариков, очень, очень стареньких.

И благодарю судьбу за это, так как играть такие роли в 25— 26 лет — это настоящий подарок! Хочешь не хочешь, а уходить от своих данных необходимо, надо учиться «ремеслу» перево­ площения. Я убежден в том, что сыгранные роли стариков в на­ чале моей карьеры во многом определили характер и стиль дальнейшего ее развития, когда наблюдательность и фиксация впечатлений стали играть решающую роль.

В пьесе «С любовью не шутят» получил роль старика Дона Педро. Репетировать было трудно: никак не мог найти, за что «ухватиться». Мучился, мучился, но как-то зашел в Централь­ ный дом работников искусств (ЦДРИ). Заглянул в малый зал:

там шло какое-то собрание или конференция. Объявляют оче­ редного выступающего — скульптора из Ленинграда. Вижу, как к трибуне идет человек с грозным взглядом и львиной гривой волос. Потрясающая внешность: густые брови, невероятной ве­ личины скулы, подчеркнуто волевой подбородок. Энергично поднимается на трибуну! Власть! Сила! Человечище! Небольшая пауза. Оратор набирает полную грудь воздуха и вдруг — то­ неньким голосочком, почти на фальцете, с трибуны жалобно спорхнуло:

— Материала нету. Инструмента нету. Что делать? Не знаю!

Моя роль Дона Педро была для меня решена!

«Наследники Рабурдэна» Эмиля Золя. Роль дядюшки Рабур- дэна. Хитрый, 80-летний старик, обжора, толстяк, окруженный алчными наследниками, соперничающими в подхалимаже.

Снова поиски, поиски. Необходимы новые краски, характер­ ные детали, походка. Перебрал все «полочки» своих наблюде­ ний. Отчаяние... И вдруг звонок моего любимого учителя, доро­ гого Алексея Денисовича Дикого, знавшего все о моих мучени­ ях.

— Алло! Здравствуйте, молодой человек. Дикий говорит...

Сообщение информбюро: в зоопарке на площадке молодняка появился (впервые в Москве) пингвиненочек. Присмотритесь к нему внимательно. По-моему, он вылитый дядюшка Рабурдэн!

Мчусь в зоопарк. Признаюсь — недоумеваю: при чем тут старый, хитрый француз-южанин и малыш-детеныш из Антарк­ тиды?!

Вот она — площадка молодняка, и вот он — пингвиненочек!

Ах ты, мой красавчик! Ах ты, обаяшка! Я всегда считал, что в природе ничего не может быть милее щеночка, котеночка, мед­ вежонка, белочки... Но, нет! Пингвиненочек всех превзошел.

Симпатичнее никого нет на всем белом свете! Маленький чело­ вечек: ходит чуть покачиваясь на ножках-ластах, а вместо ручек, как бы обнимающих свое тело, тоже ласты;

беленькая манишка, выразительные глаза, прическа с игривым хохолком, большу­ щий нос-клюв «а ля де Голль», абсолютное бесстрашие, детское человечье любопытство, предельная доверчивость, ворчливое пофыркивание. Того и гляди, вот-вот скажет: «Привет! Жарко тут у вас!» Рядом с «приезжим» — маленькая-маленькая собачечка, бес­ прерывно гавкающая от несуразного, вертикально передвигаю­ щегося незнакомца. А этот джентльмен в белой манишке внима­ тельно, с каким-то благородным состраданием смотрит на раз­ гулявшуюся шавочку, ждет, когда она приблизится настолько, чтобы можно было достать ее ручкой-ластой. И — хлоп ее по мордашке! Кутенок кувырк с лапок! На мгновение замолкает, затем встает, энергично отряхивается всем своим комочком, вздыхает глубоко, как ребенок, и... снова принимается за рабо­ ту — облаивает заморского гостя до очередного нокаута. И...

опять все снова...

К прутьям ограды прижался «мужчина» 4—5 лет от роду.

Держа в ручонке, протянутой в сторону представителя Южного полюса, конфетку, повторяя бесконечное «на, на, на, на», подзы­ вает его к себе. Приезжий фат не торопясь подходит к «мужчи­ не», который ростом чуть-чуть больше его самого, внимательно осматривает предлагаемое (никто из присутствовавших не знал и не подсказал, что пингвины, кроме рыбы и прочих морских яств, ничего не употребляют в пищу), смешно принюхивается, фырчит и, осудительно глянув на маленького «мужчину» и смешно кашляя, покачивающейся походочкой, оглядываясь на обманщика, удаляется в дальний угол вольеры, отвесив на ходу очередную оплеуху охрипшему и очень уставшему от лая щенку.

Тот в очередной раз не удержался на ногах, но подниматься не стал и через минуту... заснул. Не дождавшись, когда поднимется на ноги этот нестрашный враг, носатый боксер удивился такому развитию событий, тихонечко приблизился к спящему комочку и сострадательно стал его разглядывать. Вдруг песик зевнул, на секунду открыл глазенки, увидел чудище с Южного полюса и...

дружески завилял хвостиком. Еще раз зевнул и снова погрузился в сладкий сон...

На следующий день — у меня очередная репетиция в театре.

Я пришел часа за два до начала. Вылепил себе огромный нос, причесался «а ля пингвин», попробовал его походку — коро­ тенькими шажками, — прижал локти к своему туловищу и стал жестикулировать только нижней половиной рук. Получилось нечто похожее на движения ласт... Добавил фырканье, осуди­ тельный взгляд, быстро сменяющийся на любопытствующий, попробовал морщиться — словом, пытался скопировать, как мог, милого пингвиненочка.

Бедненький, он никогда не смог бы понять, что стал соавто­ ром роли, которая принесла мне широкую известность среди московских театралов. Спасибо тебе, миленький мой малыш!

Началась репетиция. Свои пингвинские находки я вынес на сцену и... получил активное одобрение. Все расспрашивали, где это я подсмотрел такого оригинального человечка. Никто не верил, что прототип — представитель животного мира. Спек­ такль имел большой успех. Знаменитый артист Владимир Яков­ левич Хенкин подарил мне торт с надписью из крема: «Старость перед молодостью пас». Оказалось, что Владимир Яковлевич мечтал сыграть эту роль, но, увидев в ней меня — молодого ар­ тиста, резвого, подвижного, да еще в сложном рисунке с боль­ шой физической нагрузкой, — решил, что в его солидном уже возрасте трудно реализовать свою мечту...

Чего греха таить — я гордился тортом от самого (!) Хенкина.

Но согласен с ним не был: он мог и должен был сыграть свою мечту, предложив свое решение. Разве нельзя было играть дя­ дюшку Рабурдэна этаким «ромали» с одышкой, еле передвигав­ шимся и очень стареньким, но активно хитреньким притворой.

В исполнении Хенкина это не могло не быть убедительным, не могло не быть смешным...

А самое главное во всей этой счастливой для меня творчес­ кой истории — подсказка гениального Алексея Денисовича Ди­ кого! Спасибо, дорогой мой дядя Леша!

Здесь уместно вспомнить слова мудрого немецкого педагога прошлого века Адольфа Фридриха Дистервега: «Плохой учи­ тель преподносит истину, хороший учитель ее находит»...

Роль старика Рабурдэна получилась, и я играл с большим удовольствием. Был уже, по-моему, пятидесятый спектакль, когда мои товарищи решили надо мной подшутить. По ходу спектакля я на сцене ел, меня кормили. Мне приходилось съе­ дать чуть ли не целую тарелку манной каши и еще чего-то.

Перед этим спектаклем я целый день постился, нагуливая аппе­ тит, чтобы «с удовольствием» поесть на сцене. Мне прислужива­ ли, подкладывали в тарелку, наливали «вино». Родственники, близкие, слуги заискивали перед богатым дядюшкой, улыба­ лись, угодничали. Итак, актеры решили меня разыграть. Но в антракте их «предали», и я оказался подготовленным. Заключи­ тельная сцена: мне подвязывают салфетку, кормят, наливают в фужер «вина» — обычно это чай. А тут вместо чая наливают ко­ ньяк! Почти двести граммов коньяка! Аппетитно уминая свою еду, я должен жадно выпить весь фужер «вина», а потом мне еще должны подпить и я опять должен выпить. Все следят за мной, все готовы к забаве. Прекрасно зная, что у меня в фужере, весело веду сцену, балагурю, ем, запиваю с удовольствием «вином».

Коньяк выпил спокойно, не дав никакого повода даже поду­ мать, что пью не чай. Вижу, как партнеры перестали обращать на меня внимание, как «выбились» из игры, растерялись: смот­ рят друг другу в глаза, пытаясь понять, что произошло. Стоят, пожимают плечами. Еще налили, и опять коньяк! Я преспокой- ненько выпил. Кто-то понюхал пустой фужер — никакого под­ воха: пахнет коньяком! Еще налили, я опять выпил.

Наконец спектакль кончился. Аплодисменты. Занавес. А уже за закрытым занавесом начался хохот! Они смеялись над собой, а я над ними. Я получил большое удовольствие от столь щедро­ го угощения!

Мелькают, как кадрики на киноэкране, множество ролей на первой в моей жизни профессиональной сцене на улице Горько­ го (теперь это Тверская)...

Пэнкс в «Крошке Доррит» Диккенса. Нервный, стаккатиро- ванный и синкопированный человек, очень темпераментный.

Успокаивавший сам себя (что приходилось ему делать часто — раз, два, три... до десяти) и добившийся хороших результатов в этом сложном психотерапевтическом приеме самовнушения, что вызывало громкую реакцию зрительного зала. Прототипом моего Пэнкса была (прошу не удивляться) Цецилия Львовна Мансурова — ведущая актриса театра имени Вахтангова. Да, да! Я играл Цецилию Львовну, но в мужской интерпретации.

Она была очень эмоциональна, нервна, очень легко воспламеня­ ем лась и столь же стремительно сникала, могла мгновенно перейти от хохота к истерике и снова вернуться к смеху сквозь слезы.

Одним словом, была натурой сложной, неожиданной и очень та­ лантливой! Лучшего Пэнкса представить себе невозможно — Цецилий Львович Пэнкс!!!

Воспоминания возвращают меня к тому времени, когда со­ стоялась моя первая в театре имени Станиславского режиссер­ ская работа: постановка пьесы М. Жежуры-Калиновского и Л.

Устинова «Правда об его отце» под художественно-педагогичес- ким руководством А. Д. Дикого.

Пьеса рассказывала об усилиях послевоенной передовой не­ мецкой молодежи в перевоспитании, а затем и привлечении на свою сторону фашиствовавших сверстников. В этом спектакле чуть ли не первые свои большие роли сыграли тогда еще моло­ дые Евгений Леонов и Евгений Шутов. Я сыграл целых четыре, и самых разнообразных, заменяя любого заболевшего коллегу, не будучи ни на одну из них назначенным.

Как всегда, получал духовное, творческое наслаждение от общения с Алексеем Денисовичем. Но все же главным уроком в этой очень для меня полезной работе стали высокая принципи­ альность и независимость в своих суждениях и трактовках моего Учителя в беседе с всеправной фигурой начальника Главного управления репертуарного комитета. Времечко было «веселое», с ароматом вагонов с решетками и неплохо организованным ту­ ризмом в сторону северных «курортов».

...Спектакль сдан. Обсуждение его происходило в кабинете больного туберкулезом упомянутого большого начальника... На­ чальник одаривает нас руководящими идеологическими сентен­ циями, сидя за своим письменным столом. В двух креслах для собе­ седников — друг против друга — А. Д. Дикий и директор театра Василий Осипович Гвелисиани — неудавшийся в прошлом артист театра имени Моссовета. В дальнем углу — я и помогавший мне в режиссуре Лев Елагин. Самым дорогим «перлом» начальника было требование «убить» самого отрицательного молодого немца, а не показывать, как он, политически прозревший, вступает в ряды молодежного союза, демократического и прогрессивного, осудившего эпоху Гитлера. Убить— и все тут!

Дикий спокойно, внимательно слушал речь. Директор лихо­ радочно (упаси Господи не успеть записать нетленные мысли) фиксировал все указания большого «знатока» театрального ис­ кусства. «Знаток» закончил «разгромное» исследование спектак­ ля, утомленно откинулся на спинку «трона» и замер в ожидании реакции противной стороны.

Директор сложил блокнот, положил его в портфель, ручку- самописку прицепил чуть дрожащей рукой к нагрудному кар­ машку и, заметно побледневший, обратился к Дикому:

— Алексей Денисович, катастрофа! Замечания не простые, а политические. Что делать?

Дикий задумался и после солидной паузы тихо ответил:

— Ищите замену.

Директор быстро достал спрятанный блокнот, взял в руку ручку-самописку и с готовностью на любые меры для «спасе­ ния» спектакля спросил:

— Кому?

Не задумываясь, Дикий ответил:

— Себе!

Всеобщее замешательство...

Покидая кабинет идеологического босса, Алексей Денисо­ вич обернулся и очень по-доброму сказал:

— Свитнев! Упаси вас Бог повторить при ком-либо все, что вы рассказали нам. Ведь могут не понять, что вы шутите...

Спектакль шел без каких-либо переделок — под личную от­ ветственность Дикого — и с успехом!

Было бы несправедливо не назвать еще несколько ролей, сыгранных мною почти за семь сезонов на сцене театра имени Станиславского:

Молодой студент — в пьесе «Две судьбы» Н. Хигеровича и Р. Зелеранского.

Роль конферансье Флюгера, поющего и танцующего, — «Жизнь начинается снова» В. Собко.

Евгений Ситников — «Отцы и дети» И. Тургенева.

Колхозник Семен — «В тиши лесов» П. Нилина.

Атаман Кропильников — «Семья Бугровых» А. Максимова.

Фон Шратт — «Дни Турбиных» М. Булгакова...

Театр имени Станиславского подарил мне общение с М. М.

Яншиным, М. А. Светловым, И. О. Дунаевским, Самедом Вур- гуном;

подарил мне творческие контакты с талантливыми Ли­ лией Гриценко, Семеном Лунгиным, Николаем Дупаком, Бори­ сом Левинсоном, Борисом Лифановым, Тиной Гурко, Евгением Леоновым, Алексеем Головиным, Евгением Шутовым, Иоси­ фом Падарьяном, Галиксом Колчицким, Марией Стуловой, Александром Роговиным, Лялей Черной, братьями Борисом и Николаем Эрдманами, Борисом Эриным и многими-многими другими...

МИХАИЛ ЯНШИН Незабвенный, добрый, открытый, созданный для улыбки и юмора, уютный и магнитообразный, в чем-то незащищенный, талантливый, обаятельный, сентиментальный, очень темпера­ ментный и чуть-чуть ленивенький, любитель вкусно поесть и пригубить, спеть романс, азартно поиграть на бегах и «побо­ леть» за футболистов «Спартака», неспособный тратить время на интриги и кляузы, любимец публики — дорогой Михаил Ми­ хайлович Яншин!

Однажды он сказал:

— Я не понимаю четырех вещей: 1. Зачем нужно было делать революцию? 2. Как на радио вырезают буковку из слова? 3. Как по воздуху передают цвет? 4. Зачем Бог придумал гомосексуалистов?

— А что для вас самое непонятное, Михаил Михайлович?

— Первое, зачем было делать революцию?

Пять утра. Утренняя чудесная Москва. Грузовики развозят по булочным ароматный хлеб. По улице Горького (теперешней снова Тверской) идет одинокая фигура, читающая на ходу вслух книгу. Поднимает голову. Узнаем — Яншин!

— Доброе утро, Михаил Михайлович!

— Доброе. Что, молодежь, не спится?

— Мы на рыбалку, а вы?

— Да вот, работаю. Готовлюсь к постановке «Кровавой свадьбы» Гарсиа Лорки в театре «Ромэн» — Успехов вам.

— А вам клева.

— Спасибо!

Яншин в качестве главного режиссера театра имени Стани­ славского присутствует на заседании коллегии Министерства культуры. Ведет Коллегию министр Екатерина Фурцева.

— Екатерина Алексеевна, меня ваше министерство и вы по­ стоянно с утра до ночи учите, как мне работать, что и как ста­ вить. Я устал от подсказок. Я вот, например, не подсказываю колхозникам и их передовой представительнице мадам Загладе, как и зачем продавать огурчики за бешеные деньги!

Общеизвестно, что после этих слов Михаил Михайлович уже с затруднениями продолжал руководить театром, ощущая на себе пресс чиновничьего мира.

Как-то пригласили Михаила Михайловича Яншина порабо­ тать на дублировании иностранной кинокартины.

А делается это так: на экране идут склеенные в кольцо не­ сколько десятков метров пленки, кадры которой повторяются до тех пор, пока наш артист не рассмотрит смыкания губ ино­ странного артиста и не «вложит» в эти смыкания русские слова (текст лежит на пюпитре перед глазами дублера).

Михаилу Михайловичу предложили озвучить полного по комплекции, очень похожего на него, французского артиста, но, в отличие от размеренного, с придыханием, медленно говоряще­ го Яншина, «выталкивавшего», подобно пулеметной очереди, свой текст. Колечко пленки, предложенное для пробы, было продолжительным, слов много. И Яншин, конечно же, «за­ стрял» в этой ювелирной охоте за синхронным попаданием рус­ ских слов в смыкания губ «пулеметноговорящего» артиста.

Устал, взмок. Время идет. Режиссер, молодой человек, очень ос­ торожно осведомился:

— Ну, как, Михаил Михайлович, может быть, попробуем за­ писать?

— Давайте попробуем. Но вот какая петрушка получается...

В отдельные слова я кое-как попадаю, вроде бы синхронно получа­ ется, а вот попасть в смыкания нескольких слов и тем более в весь этот отрывок... Не знаю, не знаю... Ну, давайте попробуем.

Режиссер командует «мотор!» Это означает, что сейчас пой­ дет запись. Тишина. На экране пошли кадры, герой картины уже начал говорить. Михаил Михайлович, уже сбросивший пиджак, подготовившийся к бою с экраном, набирает воздух, приближа­ ется к микрофону и... «А уже все кончилось», — жалуется он ре­ жиссеру. Было несколько попыток поймать синхронность и за­ писать «кольцо». Безрезультатно! Преодолеть темп речи фран­ цуза наш русский Яншин не смог и на прощание, расстроив­ шись, сказал:

— М-да... Эта адская работа не для беленького человечка!

Самое смешное в том, что в зале в это время сидел артист, ко­ торого Яншин не знал и фамилия которого была Беленький.

Яша Беленький потом был утвержден на роль «пулеметного» француза.

Сценка, произошедшая между Яншиным и режиссером мультфильма, в котором Михаил Михайлович должен был го­ ворить за огурчик-корнишончик, может показаться ерундой, чу­ дачеством. Но каждому истинному профессионалу она дорога, как образец высокоответственного отношения к своему труду.

На вопрос режиссера, понравилась ли ему роль огурчика, Яншин ответил:

— Очень сложно действовать в образе огурчика. Нужно нам договориться, какой у него характер, знает ли огурчик, что его съедят. Потому что, если знает — это один жанр, если нет — другой. Он может быть замкнутым, мало слов произно­ сящим в первом случае и болтливым, легкомысленным, звон­ ким — во втором. Потом, ведь очень важно, каким вы будете рисовать для экрана этот огурчик? Если он перележал на гряд­ ке — это одно, если только-только завязался на корню — это другое, если он сорван и находится в руке сорвавшего — тре­ тье, если лежит в ведре в компании других огурчиков — чет­ вертое. Важно еще и то, где в ведре он лежит: если сверху — я буду говорить свободно и легко, потому что свободно и легко дышу, а если он где-то в середине или на дне ведра — пойди поговори бодро, придушенный своими же собратьями, — это драма, Освенцим какой-то...

Я знаю по рассказам работников студии, что в каждом мультфильме, в котором текст разыгрывался до появления на свет рисованных героев, роли, исполнявшиеся Яншиным, всегда выходили у художников очень похожими на полненького Ми­ хаила Михайловича. И были всегда такими же обаятельными, как он.

— Женечка, — обратился ко мне Михаил Михайлович. Это было в начале 50-х годов, когда я работал в руководимом им те­ атре имени Станиславского. — Мне очень нравится, как вы ап­ петитно едите. Пойдемте-ка в ресторан «Баку» пообедаем. Рас­ считываемся так: кто съест больше, тот не платит.

Несмотря на то что зарплата моя была просто нищенской, никудышной и обед мог обойтись в сумму, большую ее полуме­ сячного размера, отказаться от такой компании я был не в силах. Надеялся, конечно, на победу, так как знал бездонность своего полуголодного организма. Заказываем легкое кахетин­ ское в бутылках по 800 граммов и к каждой один шашлык. За разговорами о театре, о ролях, о постановках время шло неза­ метно и так же незаметно сменялись яства. Наступило насыще­ ние, но победитель не выяснен. Заказываем еще, если не ошиба­ юсь, по четвертой бутылке и по четвертому шашлыку. Взмокли, дышим тяжело. Каждый хочет победить. Я с невероятными уси­ лиями допиваю и доедаю все поданное. Михаил Михайлович не справляется с последним, как назло, самым жирным куском шашлыка. И проигрывает, выдохнув из себя:

— Не могу, не могу больше. Проиграл, плачу...

Через двадцать минут мы были уже на ипподроме, где прово­ дились рысистые испытания, которыми очень увлекался Яншин, и не без успеха: иногда даже выигрывал в тотализатор. Оставив меня у забора, отделявшего зрителей от беговой дорожки, в со­ стоянии, когда уже свет не мил и хочется только спать, он отпра­ вился в кассы делать ставки. Прошло два заезда, то есть 40 минут. Яншин подходит ко мне и говорит:

— Я немножко выиграл. Пойдемте, Женечка, в ресторан.

Я угощу вас замечательной соляночкой!

Мне, пардон, стало плохо.

Позже, услышав от меня пересказ всей этой эпопеи, один из лучших друзей Михаила Михайловича Андрей Петрович Ста­ ростин — знаменитый футболист, обаятельный и мудрый чело­ век — сказал мне:

— Вы плохо знаете Яншина. Съеденное им в ресторане «Баку» — легкая закуска перед обедом на бегах. Он специаль­ но проиграл вам соревнование, чтобы освободить вас от опла­ ты. А чтобы это выглядело красиво и чтобы вы внутренне тор­ жествовали победу, сыграл вам этот этюд «объевшегося чело­ века».

Через несколько месяцев я случайно оказался с Михаилом Михайловичем за столиком в буфете театра. Нам подали кофе и по паре бутербродов. Все было быстро поглощено, но, в отли­ чие от Яншина, я оставил в чашке глоток кофе, а на тарелке ос­ таток бутерброда. Когда буфетчица подошла к нам за расчетом, я сказал:

— С меня за двоих, я проиграл и поэтому плачу!

Яншин хохотал, как всегда непосредственно и заразительно, до слезинок, и, переводя дыхание, подытожил:

— Ничья! 1:1.

В каждом доме бывают моменты, когда запасы продуктов съедены, в холодильнике и на кухне хоть шаром покати, но не в каждом бывает так, как случилось в доме Яншина...

Михаил Михайлович очень поздно пришел домой.

Раздеваясь в передней, спросил у открывшей ему домработ­ ницы Нюши:

— Есть ли что-нибудь поесть?

Услышав, что ничего нет, уткнувшись в висевшее на вешалке пальто, заплакал, как обиженный, обделенный конфеткой маль­ чик.

В театре имени Станиславского в должности главного адми­ нистратора работал человек, заметный хотя бы потому, что весил более 150 килограммов. Он был владельцем огромной шишки на лбу, что придавало ему вид какого-то сказочного героя, доброго и умного. Это был любимец театра Яков Моисе­ евич Гитман. К нашей великой радости, у него была загадочная странность: он давал в долг в два раза больше той суммы, кото­ рую вы у него просили.

— Яков Моисеевич, одолжите, пожалуйста, 25 рублей.

— Пожалуйста, вот вам 50.

— О, спасибо, спасибо.

— Яков Моисеевич, одолжите, пожалуйста, 100 рублей.

— Пожалуйста, вот вам 200.

— Ой, спасибо, как кстати. — Я стеснялся попросить больше ста.

— Яков Моисеевич, одолжите, пожалуйста, 1000 рублей.

(Тысяча рублей в те дни равнялась для меня, например, двухме­ сячной зарплате.) — Пожалуйста, вот вам 2000 рублей.

Эта феноменальная щедрость заинтриговала Михаила Ми­ хайловича Яншина.

— Я разгадаю, в чем тут дело. Попрошу в долг большую сумму, и все станет ясным: принцип ли это, щедрость или просто пижонство.

Встреча с Гитманом не заставила себя долго ждать.

— Яков Моисеевич, у меня к вам просьба: не могли бы вы мне одолжить 20 тысяч рублей буквально на несколько дней.

— Вечером, пожалуйста, — невозмутимо ответил Гитман.

И действительно принес не 20 ООО, а 40 О Орублей.

О Яншин был поражен и смущен:

— Ради Бога, извините меня. Но деньги мне не нужны, возь­ мите их обратно. Я хотел проверить стабильность вашего прин­ ципа одалживать людям таким непостижимым методом. В чем секрет, Яков Моисеевич, ведь почти весь театр заинтригован?

— С удовольствием объясню: когда я давал людям в долг то, что они просили, многие из них забывали отдавать деньги. Но когда я стал давать вдвое больше, это стало, как осколок: обя­ занность вернуть деньги врезалась в память. И все стали возвра­ щать аккуратно, день в день.

Через некоторое время Яншин и Гитман встретились в Доме актера у буфета, который торговал, кроме всего прочего, апель­ синами, бананами.

Гитман обратился к Яншину:

— Михаил Михайлович, я забыл взять с собой деньги. Если можно, одолжите мне, пожалуйста, до завтра десять рублей, хочу взять домой фруктов.

— Пожалуйста, — радостно ответил Михаил Михайло­ вич, — вот вам 20 рублей!

Гитман, чуть не пустив слезу, сказал:

— Спасибо! Я никогда не думал, что главный режиссер теат­ ра, да еще такой, как вы, станет моим таким способным учени­ ком!

— А я — что вы моим учителем-должником! Нам надо отме­ тить эти два выдающихся события. Девушка, налейте нам два фужера шампанского!

И два добрых толстяка чокнулись.

Мало кто знает, почему, несмотря на свою огромную попу­ лярность, Яншин не появлялся на концертных площадках в оди­ ночестве, а только со своими коллегами в отрывках из спектак­ лей театра. Триумфальное исполнение молодым Яншиным роли булгаковского Лариосика из «Дней Турбиных» принесло ему славу и массу приглашений на концерты, в кино, на радио. Как- то еще в начале своих сольных выступлений он был приглашен в Колонный зал, на самую престижную концертную площадку Москвы.

— Позвольте представить молодого артиста Художествен­ ного театра Михаила Яншина, — объявил конферансье.

Дружные аплодисменты придают уверенность каждому ар­ тисту. Выход на сцену — воля и внимание собраны, сосредото­ ченность полная. Произносится первая фраза и вдруг — ни к селу ни к городу — смешки в зале. Текст сам но себе не мог вы­ звать такой реакции, он был нейтральным и только вводил в суть рассказа Чехова. Еще фраза — смех усиливается. Яншину делается не по себе. Первая мысль — что-то с костюмом не в по­ рядке. Путая текст, произносит еще одну фразу — всеобщий смех и бурные аплодисменты.

Яншин, растерянный, красный от волнения, по инерции кла­ няется и уходит со сцены.

Оказалось следующее: как только Яншин произнес первые слова рассказа, на сцене за его спиной появился пожарный в же­ лезной каске, в обмотках вместо сапог, важно покуривая козью ножку. За день до концерта он был принят на работу и важно обходил свои владения.

Историю эту рассказал сам Яншин. Что было дальше с по­ жарным и с Михаилом Михайловичем в тот вечер — не знаю.

Но то, что после этого концерта Яншин один никогда не выхо­ дил на эстраду — знаю точно.

Самые сильные впечатления от Яншина, оставшиеся в моей памяти, — это его преданность друзьям, объективная оценка своих творческих возможностей и преклонение перед мастерст­ вом других. Вот тому примеры.

Беззаконие сталинских времен коснулось и спортсменов: зна­ менитые братья Старостины, гордость советского спорта — Ни­ колай, Александр, Андрей и Петр, — были арестованы и сосла­ ны в разные концы страны. Рискуя своим благополучием, Миха­ ил Михайлович посылал своему другу Андрею Петровичу Ста­ ростину в лагерь посылки. И это в то время, когда от страха родственники могли отказываться друг от друга или даже под­ тверждать клевету.

Другой пример. Главные режиссеры театров, как правило, ревниво относятся к приходу сильного режиссера и предпочита­ ют иметь под рукой уступающих им по одаренности. Каково же было мое восхищение Михаилом Михайловичем, когда он с ра­ достью принял мое предложение пригласить в театр имени Ста­ ниславского гениального Алексея Денисовича Дикого руково­ дителем моей первой постановки — пьесы «Правда об его отце».

И каково было восхищение всей труппы театра, когда Яншин сам устроил торжественную, с участием сымпровизированного оркестрика, встречу первого прихода Дикого в театр!

Каким прекрасным и чистым, не боявшимся конкуренции, даже не очень выгодной для себя, утвердил себя Яншин в глазах всего театра, когда с большим интересом, молча, не желая ме­ шать никому, подсматривал репетиции Дикого. Это было не только трогательно, но и очень поучительно.

МИХАИЛ СВЕТЛОВ Михаил Аркадьевич Светлов всегда казался мне худеньким цып­ ленком, в глазах которого — удивление. И еще тоска. Но этот не очень громкий, скромный человек был очень мужественным. Бу­ дучи смертельно больным и зная это, выпустил несколько сбор­ ников стихов. О его чувстве юмора ходили легенды. Однажды позвонил своему другу и сказал: «Рак у меня есть, привези пива».

Спросил в Литфонде, по какой категории его будут хоронить, и, узнав, что по высшей и что по смете это будет стоить 1000 руб­ лей, в старых деньгах, попросил похоронить его по третьей кате­ гории, что стоило значительно меньше, а разницу в деньгах вы­ дать на руки на пиво...

Не все ладно складывалось дома. Часто засиживался в ресто­ ране. Бывало, брал такси, просил водителя почитать книгу или погулять, а сам засыпал в машине на несколько часов. Платил в несколько раз больше положенного по счетчику.

Для одного из спектаклей театра имени Станиславского Ми­ хаил Аркадьевич написал песенку. После премьеры в складчину устроили банкет. Светлов — человек щедрый, бессребреник — внес самую большую лепту. Все прошло весело, шумно. Каждо­ му участнику спектакля Светлов написал на афише шутливые стишки, и каждый читал их вслух. Это было нечто вроде тоста.

Не прочел его посвящения один я. Банкет закончился. Я прово­ жал Светлова до дома.

— Стагик! — Он негромко грассировал. — А ты почему не прочел то, что я тебе написал?

— Да мне неудобно было, Михаил Аркадьевич. Я в главной роли, сорежиссер, а вы мне написали... Неудобно как-то читать.

— А что я написал?

— Вы написали: «На сцене ты чудесник-чародей. Отдашь ты двадцать пять рублей?» Я не брал у вас денег — мне было нелов­ ко.

— Ты смешной человек. Напгасно не прочел. Так ты не бгал у меня двадцать пять гублей?

— Слово вам даю: никогда в жизни.

— Знаешь, подведи меня к фонапо. Вон к тому, там светлее.

Он полез во внутренний карман, долго рылся там, потом опять спросил:

— Так ты точно говогишь, что не бгал у меня двадцать пять гублей?

— Клянусь.

Достает деньги:

— На тебе двадцать пять гублей, я гифму не нашел.

В коктейль-холле на улице Горького сидел Михаил Аркадье­ вич и потягивал через соломинку коктейль. Вошел Константин Симонов, увидел его, всплеснул руками.

— Миша! Стагик! — Симонов тоже немного грассировал. — Ты что здесь делаешь?

— Газве не видишь? Утопающий за соломинку хватается.

— Пегестань валять дугака! Тебя десять дней ищет министг кулътугы товагищ Михайлов! Почему ты к нему не являешься?

Ты что, боишься министга культугы?

— Нет, Л министга культугы не боюсь. Я боюсь культугы ми­ нистга.

В последнее время Светлов жил один в однокомнатной квар­ тире. В этом же доме жила актриса Ольга Аросева. Как-то он обратился к ней:

— Оля, у меня к тебе такая пгосьба. Уезжаю недельки на тги.

Пегед отъездом хочу посидеть с дгузьями. Ты знаешь, у нас, ев- геев, целая индейка — как бы символ богатства, символ счастья.

Пожалуйста, закажи в гестогане целую индейку, и чтобы на блюде! Скажи — для меня. Пусть зажагят хогошую-хогошую индейку.

Ольга Александровна выполнила просьбу. Привезли индей­ ку, поставили блюдо на стол. Светлов встретился с друзьями и уехал. Через две недели лифтерша обращается к Аросевой:

— Ольга Александровна, какой-то запашок из светловской квартиры.

Ключи были у Ольги Александровны. Вошли в квартиру:

пустые бутылки, все закуски съедены, а в центре стола на блюде лежит нетронутая огромная индейка! Все убрали, помыли, ин­ дейку выкинули. Приезжает Светлов. Аросева к нему:

— Михаил Аркадьевич, что же вы? Такие деньги бешеные за индейку выбросили. Все съели, выпили, а она нетронутая оста­ лась?

— Оля, неужели ты думаешь, что я позволил бы своим дгу- зьям пгитгонуться вилкой или ножом к евгейскому счастью?!

Светлов встречает Аросеву у подъезда дома:

— Олечка, я хотел с тобой посоветоваться. Я ведь пгофан в пгактических делах. Мне лифтегша постигала тги губахи. Я ей за это купил шегстяной отгез. Я ее не обидел?

Самое мое любимое изречение гениального поэта:

Счастье поэта — всеобщее, Несчастье — конфиденциальное.

ЕВГЕНИЙ ЛЕОНОВ В 1946—47 гг. по лестнице Театрального училища имени Щеп­ кина, на этаж выше наших классов, туда, где располагалась ба­ летная студия при Большом театре, частенько поднимался сим­ патичный, полноватенький, коренастенький молодой человек, обладатель пухленьких розовых щечек и очаровательной, стес­ нительной улыбки... Ну, никак не похожий на длинноногого и поджарого балетного франта, с гордо поднятой головой и с миной человека, обремененного философскими размышления­ ми... (Став очень знаменитым и маститым, Евгений Павлович Леонов на вопрос корреспондента «Огонька»: «Какое челове­ ческое качество, одно-единственное — самое главное для Вас?» — ответил: «Стеснительность!») Никто из нас, щепкинцев, не знал и не понимал, чем он там наверху мог заниматься? Да и вообще, кто он и откуда? И лишь в 1994 году, в беседе со старшим братом Леонова Николаем Павловичем я выяснил, что Женя учился актерскому мастерству в театральной студии у Андрея Александровича Гончарова, а музыкальное образование (уроки пластики, движения и танца) получал в экспериментальной студии синтетического искусства Так я часто выглядел, когда писал книгу!..

Эта физиономия —доказательство того, что мир делится на пишущих и подписывающих.

ДАРЮ, что помню Вот таким бы остаться на всю жизнь...

Евгений Весник Моя красавица бабушка.

Папа.

Здесь ему 32 года.

Мой любимый дедушка.

Мама и я.

Это мы в Америке.

ДАРЮ, что помню Отец.

Вскоре после награждения орденом Ленина и незадолго до расстрела.

В 8 лет я жадно любовался божественной природой, которую человеки солидно преобразовали.

Евгений Весник Раз на груди медаль “За отвагу”, значит мне не 16 лет, а больше...

Мой фронтовой ДРУГ Л.Галкин.

ДАРЮ, что помню ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ИМЕНИ К.С.СТАНИСЛАВСКОГО “Жизнь начинается снова” В.Собко, 1949 г.

Я в роли Флюгеля, артистка И.Прейс — танцовщица.

1950 год.

“Юность вождя” С.Нахуцеришвили.

Роль преподавателя физики Хмелевского, учителя семинариста Джугашвили, того, который Иосиф Виссарионович...

Евгений Весник В этой роли я оперился как артист.

“Наследники Рабурдэна” Э.Золя, 1950 г.

Родственница — М.Стулова.

“С любовью не шутят” Кальдерона.

В возрасте 27 лет я играл 90-летнего Дона Педро!

Сейчас было бы легче.

ДАРЮ, что помню Первый фильм в моей биографии “Урок жизни” режиссера Ю.Райзмана.

“Разные судьбы”, режиссер В Луков.

В моей роли, которую всю вырезали, были элементы пародии на великого вождя.

Евгений Весник Думаю о рае.

Его нет и трудно его организовать.

ДАРЮ, что помню Кинопробы, сьпранные и несшранные роли...

У каждого образа свой прототип.

Евгений Весник И конечно же гуляют прототипы по страницам моих воспоминаний.

ДАРЮ, что помню Алексей Дикий Михаил Светлов Ляля Черная Александр Вертинский НИЗКО СКЛОНЯЮ ГОЛОВУ ПЕРЕД ЭТОЙ ГАЛЛЕРЕЕЙ Евгений Весник Александра Яблочкина Игорь Ильинский Н.П.Смирнов-Сокольский. Александр Остужев Я горжусь его добрым отношением ко мне.

ДАРЮ, что помню Анатолий Зельдин — ближайший друг и товарищ с 1930 года.

Иван Переверзев — это маленькая Россия Остальное о нем — в книге.

Виталий Доронин. Я знаю, он в раю и там своим обаянием, талантом и скромностью его —рай — совершенствует.

Евгений Весник Замечательный вертолетчик Н Дворников —мой друг.

А это мы с Олегом Ефремовым на фоне египетских пирамид.

Редкостное соединение МХАТа и Малого!

ДАРЮ, что помню Вот в таком виде 100 О Ораз О меня продали в киосках.

Лучше мне быть не удалось.

при Большом театре, художественным руководителем которой был знаменитый балетмейстер Ростислав Захаров...

В 1948 году мы стали коллегами: нас приняли в труппу теат­ ра имени Станиславского, главным режиссером которого был Владимир Федорович Дудин. Расположен был театр в подваль­ ном помещении расформированного к тому времени театра Дзержинского района на Сретенке, в Последнем переулке (тепе­ решней улице Хмелева), где сейчас находится филиал Академи­ ческого театра имени В. Маяковского. Коллектив первого в нашей жизни театра сложился из учеников великого реформато­ ра. (К сожалению, К. С. Станиславский ушел из жизни, не успев довести до конца программу создания из студии Нового театра, что, естественно, сказалось на художественном развитии осиро­ тевшего коллектива не в лучшую сторону.) Женя говорил в своем последнем огоньковском интервью:

—...Нам было не просто... Что у меня, что у Жени Весника, что у Жени Шутова, что у Жени Урбанского...

Естественно! Ведь все им названные — «чужаки», «при­ шлые», да еще начинающие, учившиеся к тому же у разных педа­ гогов, имена которых — независимо от степени их одареннос­ ти — меркли пред культовой личностью Реформатора! (А он, между прочим, неоднократно говорил и писал о том, что его система не нужна талантам, ибо каждый из них— своя система!) Для костяка труппы — учеников Константина Сергеевича — мысли их педагога были абсолютом в искусстве. (Не потому ли, что их собственных способностей не хватало на свои творческие поиски, находки.) В отличие от «старожилов» театра-студии, возведших в идеал актерского мастерства лишь органику (естественность) и верное действие (что, конечно же, основа и трамплин для твор­ чества и импровизации), но превративших эту основу в само­ цель, Женя Леонов уже в начале своего творческого пути, не теряя «собачьей актерской правды», преодолевал невероятными усилиями (только близкие его товарищи знали об этом) ком­ плекс неуверенности в себе из-за своих специфических и (как ка­ залось ему) ограниченных внешних данных (невысок, толстоват, носат, неуклюж, стеснителен, малоподвижен, не идеальная дик­ ция и т. д. и т. д.). Но уже тогда потихонечку-полегонечку прояв­ лялся широкий диапазон его потенциальных творческих воз­ можностей... Внимательный глаз уже тогда замечал его способ­ 4— ность в самых маленьких, с ограниченным словесным материа­ лом рольках выражать суть очень разных человеческих характе­ ров. И при этом не только средствами органики, но и внешней и внутренней характеристиками, разными темпами и ритмами (что далеко не одно и то же!).

Из истории театральных курьезов. Очень крупный артист еще императорского театра (каждый раз почему-то называют другую фамилию), появление которого на сцене и уход награж­ дались аплодисментами зрителей, поспорил с коллегами: «Вот выйду статистом в массовой сцене, в ничего не значащей бессло­ весной роли, изменю до неузнаваемости свой облик — то и тогда вызову аплодисменты зала». И он выиграл спор. Вечером появился на сцене, не узнанным даже коллегами, не то что зрите­ лями, пробыл там вместе с двумя десятками статистов положен­ ное время, ничем не обращая на себя внимания, проделал все, что было положено делать другим, и покинул сцену, как все, по­ вернувшись к зрительному залу спиной, но... последним!

И вдруг — хохот и аплодисменты! Дело в том, что уходил он со сцены еле-еле передвигая ноги, штаны его, заштопанные на де­ ликатном месте, представили публике богатую мозаику из яр­ чайших лоскутов, а рукава его грязной-грязной куртки были за­ латаны белой тканью...

В связи с рассказанным выше — другой случай. Группа ар­ тистов театра — учеников Станиславского! — «отбывает повин­ ность», изображая в массовой сцене спектакля «В тиши лесов» (в постановке Б. И. Равенских) советских колхозников, стыдливо прикрывая свои негримированные лица платочками, разными головными уборами, наспех прикрепленными бородами, усами.

Или просто прикрываясь руками — дескать, зубы болят, или со­ лнце светит в глаза, или не слышно говорящих. Среди них — мо­ лодые Женя Леонов и Игорь Козлов... Первый — с обгрызенной буханкой черного хлеба в одной руке и с наполовину выпитой бутылкой молока в другой, беспрерывно жующий и как бы плохо слышащий, поэтому часто спрашивающий (не слышно, конечно, для зрителей) у Козлова, о чем речь. И в ответ каждый раз получающий толчок — дескать, отстань, дай послушать! На голове у Леонова — лихая выцветшая кепочка, щечки краснень­ кие, нос курносенький. Ангелок! Второй, Козлов, — с огромным топором в руке, другая перевязана бинтом, чуть-чуть тронутым красной краской. Под мышкой у него две доски— всех они Заде­ вают, всем мешают, челка волос свисает на горящие от любозна­ тельности глаза. Он весь — внимание!

Массовая сцена закончилась, громко звучит музыка. Все расхо­ дятся, но наши герои (подобно большому актеру старого теат­ ра) — последними! Леонов громко (все равно зрители теперь уж ничего не слышат — музыка заглушает) спрашивает о чем-то у Козлова, тот по-доброму, шутя, пугает его топором, а Леонов — ангел! — очень зло замахивается на него буханкой... В зале смех.

Покидая сцену, Козлов резко меняет направление своего движения и длинноватыми досками больно хлопает по Леонову, который, не разобравшись, откуда удар, ищет обидчика в направлении, проти­ воположном движению партнера. Лицо растерянное, ребячье, чис­ тое, дурашливое! Он один на сцене. Аплодисменты!!!

Прошло полвека, но до сих пор стоит в глазах эта сцена и оба моих любимых артиста! Минимальные, ими же придуман­ ные средства выражения, отсутствие текста, а художнический эффект велик: тут тебе и элементы перевоплощения, и характер, и биография образа. И доказательство формулы: «Нет малень­ ких ролей, есть маленькие артисты». Клянусь, никого из испол­ нителей центральных ролей в том спектакле, убей, не помню!

И как бы ни было им обидно, но лишь исполнители тех бессло­ весных ролей («колхозники» — и все) Е. Леонов и И. Козлов стали известными артистами, мастерами! И это закономерно!

Урок! Многим! И мне тоже! Уже тогда, давно, я сказал про Женю Леонова: «Мал золотник, да дорога у него большая!» Он служил в трех театрах, и мне казалось, что это могло за­ тормозить его рост как театрального артиста: ведь приход в новый театр отнимает много времени и энергии на адаптацию...

Я ошибался. Цитата из статьи Олега Янковского: «Леонов актер, который умел созидать не только роли, а умел созидать счастливое состояние театра. Так было в театре имени Стани­ славского, в театре имени Маяковского и так, буквально в день его прихода, почувствовалось в Ленкоме. Он как большая се­ рьезная материя — и в буквальном, и в переносном, и в фило­ софском смысле — притягивает к себе».

Очень хорошо сказано! Привел я эти слова потому, что мой словесный эскиз к этой теме был зафиксирован в дневнике, но не доведен до завершения: «Леонов — это не просто судьба боль­ шого артиста, это еще и тема для серьезнейших раздумий о судь­ бе, о долге, скромности, парадоксе. Это многое еще, еще и еще».

Из последнего огоньковского интервью: ЛЕОНОВ: «Это я с вами так разговорился, между прочим. А вообще-то я не такой уж добрый. И хулиганства во мне всякого много. В молодости мы «капустники» делали. Однажды — на замечательного режис­ сера Бориса Ивановича Равенских {был он, кстати и Рбвенский, и Ровёнский, и Равенский, и Ровенскйх. — Е.В.). Он очень любил такую мизансцену: все бросаются на землю и начинают ее цело­ вать. Вот мы сделали такой безумно смешной этюд. Пустили му­ зыку из его спектакля «В тиши лесов» — знаете? «Рос-с-и-я во- ольная...» Один из нас от страсти грыз биллиард. А Весник изо­ бражал дом. Я стучал. «Кто там?» И я с воплем бросался на землю и кусал ее».

И как кусал! Бешеный Отелло! Землетрясение!

1949 год. Гастроли театра имени Станиславского в Ленин­ граде. Лето. Белые ночи. Гостиница «Астория». Мальчишник.

Играем в домино. Леонов проиграл и прикорнул на диване. (Ди­ рекция театра давала буквально голодавшим артистам немного подработать: грузить и разгружать декорации, «шуметь» во время спектаклей: «изображать» ветер, голоса птиц, взрывы, звон разбитой посуды, цокот копыт... Для этого за кулисами стояла специальная аппаратура... Платили нам за эти имитации горячо желанные 5 рублей.) Дремлет, значит, Женя на диванчи­ ке. Чуть-чуть похрапывает... 4 утра. По каменной мостовой Иса- акиевской площади проезжает «фиакр» ассенизатора, слышен цокот лошадиных копыт. Женя, не приоткрывая глаз, печально, сквозь сон произносит: «Пять рублей поехало!» Судьба артиста часто «рулетка»! Сколько талантливых акте­ ров осталось незамеченными, невостребованными, не до конца раскрытыми, не реализовавшими своих способностей. Блажен­ ны те, судьбы которых состоялись, что дало им возможность, пусть даже и не полностью, но все же высказаться и выказать себя.

Я хорошо знаю, что такое эта «рулетка» — на себе испытал...

Не знаю, как сложилась бы моя судьба, не сведи она меня с Алексеем Денисовичем Диким, проявившим буквально отечес­ кое внимание ко мне, следившим за моими проявлениями на те­ атре, в кино, да и на эстраде. И что главное — помогавшим реа­ лизовывать их!

Не знаю, как сложилась бы судьба Евгения Леонова, если бы не встреча с Михаилом Михайловичем Яншиным. Они немного похожи. Нет-нет! Не внешне, а внутренним обликом своим, какой-то — при внимательном наблюдении — легкой, обаятель­ ной сентиментальностью. Может быть, поэтому, почувствовав родство душ, что ли, Михаил Михайлович проявил тоже настоя­ щую отеческую заботу о Жене. Упорство, самоотдача, взаимо­ уважение, проявленные Михаилом Михайловичем и Женей в процессе создания булгаковского Лариосика, могли бы служить для всех наглядным примером настоящего служения искусству, которое непременно приносит ощущение радости от преодоле­ ния чего-то невозможного и от победы над самим собой. Не могу забыть, как Михаил Михайлович признался в том, что в Жениного Лариосика он «вмонтировал» не сыгранное им в своем, яншинском Лариосике.

Михаил Михайлович вселил в Женю первые ростки уверен­ ности в себе. После громадного успеха в этой роли Леонов стал совсем другим — он «оперился», в глазах засветилась радостная надежда! После первых (без зрителей) прогонов «Дней Тур­ биных» он тихонечко спросил: «Слушай, ну, как? А? Только честно!» — «Женька, гениально!» — кричал я. «Иди к черту, врешь!» — не верил он. Но когда услышал прием переполненно­ го зрительного зала, возгласы «браво!», убедился в том, что иг­ рает грандиозно, — плакал! Я видел это своими глазами: он сидел в гримуборной, сгорбившись, смотрел в пол и плакал!

Кто-то принес бутылку вина. Разлили, чокнулись. Женя глотнул и... поперхнулся... Перед нами стоял смешной человек, он каш­ лял, смеялся и плакал... От счастья!

1950 год. Гастроли театра в Таллине. С большим успехом идет спектакль «Правда об его отце». Женя в роли энергичного немецкого мальчишки Отто, члена антифашистского союза про­ грессивной молодежи. Верилось, что обаяние, смелость леонов- ского героя, правдивость, искренность и темперамент заставля­ ли молодых членов бывших фашистских организаций пересмат­ ривать свои жизненные и идеологические позиции и примыкать к союзу. Это и было основной темой, сверхзадачей спектакля.

Воспоминания о войне были еще свежи, они жили в сознании людей, проблемы строительства и немецкого и нашего госу­ дарств были первозначимыми, трепещущими...

Лев Елагин — мой коллега по постановке спектакля «Правда об его отце» — где-то достал книжку «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше (в переводе с немецкого Ю. М. Антановского, напечатанную в 1911 году в Санкт-Петербурге издательством «Прометей»). В программах средних школ, театральных учи­ лищ, институтов и академий фамилия Ницше тогда не встреча­ лась, а если и произносилась кем-либо вслух, то непременно тихо, с оглядкой и в «проверенной» компании. Но так как таких компаний быть тогда (да и сейчас, пожалуй, тоже) не могло, люди часто рисковали своей судьбой. Время было боевое — все под курочком!

Мы с Женей прочли книгу и... сознались друг другу в том, что она потрясла нас. Сейчас смешно об этом писать, но призна­ лись мы в этом шепотом, в закуточке. Смешно это и страшно, но личность Левы Елагина показалась нам явно «загадочной» и даже... Одним словом, «Первым делом, первым делом Государ­ ство, ну, а человеки уж потом!». И, представляете себе, читаем вдруг у Ницше: «Кое-где существуют еще народы и стада, но не у нас, мои братья: у нас есть государства».(Глава «О новом ку­ мире».) «Государством называется самое холодное из всех хо­ лодных чудовищ. Холодно лжет оно, и эта ложь ползет из уст его: «Я государство, составляю народ!» Это ложь! Созидателями были те, кто создали народы и дали им веру и любовь: так служили они жизни».

Мы с Женей бледнели. Крамола! Как можно такое писать!

Что же это за своемыслие? Враг!

Елагин — умный, образованный человек, талантливый ар­ тист и режиссер — был намного старше нас. Тем не менее, руко­ водствуясь самыми добрыми, искренними, советскими помысла­ ми, мы не рекомендовали ему впредь давать кому-либо читать этот антигосударственный «бред» и «кошмар». Лева, помню, по­ хлопывал нас по плечу, изображал (как теперь понимаю) на лице испуг и дал клятву члена партии (нам, беспартийным) сле­ довать нашим наставлениям, но... Попросил нас, со временем, когда мы станем совсем уже взрослыми и самостоятельными в своих суждениях, все же найти эту напугавшую нас книгу и вни­ мательно ее прочитать еще разок.

Прошло много лет. Ниише стал появляться на советских книжных полках.

Встретились мы с Женей на концерте в кинотеатре «Варша­ ва».

— Ну, как, признайся, вспомнил ли ты наставления Елагина?

— Да, да, слушай, Весник. Я обалдел от Ницше! Гений! Про­ чел еще и «Антихристианина». Ну, знаешь, грандиозно! А из «Заратустры» даже наизусть запомнил и иногда использую этот текст после концертов, когда вопросы разные задают. Слушай:

«Рождается слишком много людей: для лишних изобретено го­ сударство!» А? Как? Ничего? Или вот еще: «Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они изливают свою желчь и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить!» Через некоторое время, узнав о том, что мы снова встретимся на концерте (помню, в МАИ), я специально выписал для Жени еще одну цитату из того же «Заратустры», чтобы он и ее наи­ зусть выучил: «Там, где оканчивается государство, начинается впервые человек, который не есть лишний, там начинается песнь тех, кто необходим, мелодия, единожды существующая и невоз­ вратная.

Туда, где оканчивается государство, туда смотрите, мои бра­ тья! Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчелове­ ку?

Так говорил Заратустра».

— Да, да, да, вспоминаю. Это из главы «О новом кумире».

Здорово, здорово... Но все спорно... Все не истина... Недаром же говорят: «Истина, переданная из уст в уста, — уже не истина!» Вот я тебе, знаешь, что скажу... (Леонов произнес страшные слова. Не хочу их комментировать, не хочу их трактовать каким-нибудь образом... Глупо. Я их просто приведу, как помню.) Что там Ницше, что там споры о государстве, о фило­ софах, о сверхчеловеке. Вот когда меня за границей вернули на свет божий, вытащили назад... оттуда... Ну, конечно, рад был и сына увидеть, и жену, и небо, и многое, многое другое... Водич­ ки рад был попить, глоточек... Но о Ницше и государстве, изви­ ни, не думал. А потом уж, когда работать стал, так худо стано­ вилось. Я ведь один, только один я знал, как мне — ох! — как мне худо было. Так худо, что, бывало, подумаешь: ну на черта немцы меня воскресили! И ругаешь их, замечательнейших вра­ чей, последними словами. Вот так, честно тебе говорю.

А Ницше — сверхчеловек, песня... Конечно, все это интересно, это все необходимо читать. Даже просто для нашей профессии, пригодится... А то, что ты мне принес, учить наизусть не буду...

Нет времени. Мне бы еще пару ролей сыграть — одна мечта и отрада. А ты помнишь, Весник, как мы с тобой Ницше перепуга­ лись и растерялись. Смешно. (Хохочет.) Ей-богу, и смешно, и грустно. Да и стыдновато. Веегда, кстати, так бывает: грустно, юз но и смешно. Смешно, но и грустно. Чаплиниада. Вот чудаки-то были мы с тобой! А? Что время-то делает! Раньше и Библию-то никто из советских не читал. Не хотели. Боялись. А бывало, и не знали, с чем ее едят. И не модно было. А теперь ее необходимо детишкам самым малым читать, прямо с двух лет. Теперь Биб­ лия — лучшая конституция. Десять заповедей Божьих, да На­ горная проповедь Христа — вот тебе и конституция — спорить не надо и бумагу тратить незачем.

— Женька, дай я тебя обниму. Ну просто мои мысли ты встряхнул. Спасибо тебе, — сказал я.

Мы обнялись. Помню, чуть слезу не пустил.

— Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Старик, долго и нудно рассказывать, — ушел от ответа Леонов.

— Евгений Павлович, ваш выход, — на ходу бросил режис­ сер концерта.

На сцене ведущий объявлял: «Народный артист Советского Союза Евгений Леонов». Женя мгновенно изменился — исчезла печальная полуулыбка, глаза заблестели, он нервически потер ладонь о ладонь и энергичной походкой двинулся на «амбразу­ ру». Шквал аплодисментов долго не смолкал и при его появле­ нии, и тогда, когда он прощался со зрителями. Я подумал тогда — вот оно лекарство для артиста: признание твоего талан­ та и жажда людей встретиться с тобой. Аплодисменты — один из неотъемлемых компонентов этого признания! Надо видеть глаза артиста, покидающего после выступления сцену, слышать его частое дыхание, представить себе, как учащенно бьется его больное сердце, и только тогда можно понять, какое счастье для артиста заслужить аплодисменты зрителей, испытавших от об­ щения с ним чувство радости. Взаимной радости!

Неуверенный в себе или ленивый артист «выжимает» все из первого же (часто бывает и последнего) успеха — зарплату, ин­ тервью, квартиру, концерты... Получит — не получит, а потом ждет... Чуда! Это — удел бездельников! У Н. Бердяева есть строчки о том, что ожидание чуда — одна из слабостей русского народа, один из самых больших соблазнов. Истинно одаренный не останавливает своего внимания на успехе, он устремляется на зов будущих работ, ему некогда смаковать восторги окружаю­ щих, он спешит и старается продлить этот восторг, оправдывать его новыми творениями. Ему некогда «важничать», он уже в новой работе, в плену новой роли, он уже не принадлежит себе...

Это постоянное устремление в тайны новых ролей отнимает время и возможности для «дегустирования» своей популярнос­ ти... Нетрудно представить себе трагедию такого артиста, как Евгений Леонов, блистательного и в кино, и в театре, и на кон­ цертной площадке, когда внезапно обрушившаяся на него смер­ тельная болезнь сердца выбила его из привычных ритмов и тем­ пов жизни, отняв силы, здоровье, свет и улыбку! Слава Богу, обошлось. На время.

Когда после поклонов он вернулся за кулисы, я не мог не ска­ зать: «Женька, дай Бог тебе, дорогой мой, здоровья и долгой жизни! Дай Бог». Это была наша последняя встреча. Бог не ус­ лышал моих... наших молитв.

Но память, словно в утешение, возвращает меня в молодость.

1950 год. Вечеринка моего драмкружка. Женя Леонов — наш гость. Гостю все понравилось, особенно одна молодая инженер­ ша, разведенная хозяйка трехкомнатной квартиры. Получилось так, что мы оставили их вдвоем... Не прошло и пяти минут, как Женя выскочил со слезами на глазах из комнаты, схватил паль­ то и, не сказав никому ни слова, ушел.

— Что случилось? — спрашиваю хозяйку.

— Он хотел меня поцеловать, — отвечает. — Я не позволила.

Тогда он расплакался и сказал: «Одолжи мне два рубля на такси!» И вот уехал!

Женя Леонов повзрослел, стал мужем, отцом, дедом;

стал знаменитым, популярным, любимым;

поседел немного, но в па­ мяти моей остался чистым, наивным ребенком с пухленькими щечками и немножко печальными глазами... Женя Павлович, дорогой друг!

ЛЯЛЯ ЧЕРНАЯ Святой Иоанн Златоуст говорил: «Чистые сердцем — это те, ко­ торые приобрели всецело добродетель, то есть постоянное доброе расположение сердца, лежащее в основе всех их дел, ко­ торые не сознают за собой никакого лукавства... Только чисто­ му сердцем дано лицезреть Бога».

...С таким чистым сердцем жила Надежда Сергеевна Кисе­ лева. Ею нельзя было не восхищаться, невозможно было не ви­ деть, не чувствовать в ней существо незаурядное. Главным в этой удивительно красивой, с огромными • выразительными глазами, элегантной женщине были доброта, честность, от­ крытость, хлебосольство. Она все умела делать красиво: тан­ цевать и петь, любить и ненавидеть, смеяться и плакать. Она была чрезвычайно темпераментна, но беззащитна, легко рани­ ма. Всегда была окружена людьми, но в то же время — одино­ ка. Умела самозабвенно любить, но и разлюбить тоже, и чест­ но в этом признаться.

Ее душа была открыта для всех, но мало кем понимаема. Ее широкая натура толковалась часто, как чуть ли не распущен­ ность, а доброта — как ложная поза, самореклама.

Она была душевно богата, очень популярна и любима наро­ дом, а материально весьма бедна. Если от случая к случаю под­ рабатывала, то потом все раздаривала или отдавала, помогая подчас незнакомым людям. Заболевал работник театра, родст­ венник или просто знакомый — Надежда Сергеевна, как прави­ ло, первой навещала их, доставала лекарства, приводила меди­ цинское светило.

Как-то по телефону сообщила, что закончила концертную поездку, получила гонорар, радовалась возможности рассчи­ таться с долгами и просила через два дня встречать ее. Приехала без копейки: все отдала цыганам, узнавшим ее — свою королеву!

Свою Лялю Черную! Ну как же она, королева цыганская, и не поможет цыганскому табору?!

И если какой человек ест и пьет, и видит доброе во всяком труде своем, то это — дар Божий.

Книга Екклесиаста. Гл. 3, стих Как-то одна из дам, гостивших у Ляли, воскликнула: «Ах, какая у Вас кофточка!..» И ушла домой в этой «ах, какой коф­ точке». Однажды хозяйка дома, принимавшая у себя Лялю, вос­ хитилась ее гранатовым браслетом и тут же стала его облада­ тельницей. После сильного дождя в один из летних дней Ляля пришла домой без туфель, босиком — она встретила пожилую женщину с 10-летней девочкой, просивших милостыню. Девочка была без обуви...

На комплименты незнакомых мужчин в разных вариантах отвечала примерно так: «Слова свои в пустоту ты говоришь. За­ втра другой артистке такие же слова скажешь... Ты эти красивые слова жене скажи — посмотришь, какая она счастливая будет!

Не надо чужим женщинам такие красивые слова говорить! Жене говори! Дома хорошо тебе будет! И ей хорошо будет!» Однажды на вопрос: «Сколько вам лет?» — ответила: «Ой!

Так просто, с ходу — не подсчитать!» Она не имела ни высшего, ни даже законченного среднего образования, но благодаря удивительной интуиции была мудрее многих ученых специалистов.

Мне трудно документально доказать то, что я сейчас скажу о ней. Поверьте на слово, что это правда. В наших разговорах она часто размышляла о Родине, о правителях, об искусстве. Еще в 50-х годах она предсказала крах партии коммунистов и как след­ ствие этого краха — развал Союза! Она была набожна и пред­ сказывала Божью кару за расстрелы невинных, за лживость пра­ вителей, называла страну концлагерем! И это притом, что она была совершенно непричастна к политике, очень далека от нее.

Я знал знаменитых наших художников, которые, не найдя названия своим живописным опусам, специально приглашали Лялю, чтобы выслушать ее впечатления от их работ. Интуиция подсказывала ей смысл, настроение, главную тему картины, а затем и образное название.

Как-то долго всматриваясь в пейзаж, она вдруг произнесла:

«Какая печаль!» И картина получила название «Сельская пе­ чаль». В другой раз, любуясь натюрмортом, она воскликнула:

«Ой, вкуснота какая! Такое только присниться может!» И карти­ на была названа... «Сон гурмана».

Вот так же интуитивно она предугадывала человеческие по­ ступки в разных обстоятельствах — общественных и художни­ ческих. Она редко ошибалась в своих анализах и прогнозах. Не ошиблась она и в предчувствии печального конца своего жиз­ ненного пути.

Блиставшая на театральных подмостках и в кино, завоевав­ шая широкую популярность и любовь зрителей, сводившая с ума толпы влюбленных мужчин, покорявшая своим темпера­ ментом и красотой концертные залы многих городов, она «за­ служила» нищенскую пенсию (но не роптала по этому поводу) и тихо, незаметно ушла. Конечно — в рай. Она всю жизнь отдала людям и не требовала за это чего-либо взамен. Большая пенсия и пышные похороны были бы диссонансом в ее жизненном фи­ нале. Поэтому она — в раю. В ад таких, как она, не принимают.

Там боятся таких, как Надежда Сергеевна Киселева, как Ляля Черная.

Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: по­ тому что это — доля его, ибо кто приве­ дет его посмотреть на то, что будет после него?

Книга Екклесиаста. Гл. 3, стих...Маршрут моей гастрольной поездки пролегал из Тбилиси в Самтредиа. На станции Гори мне понадобилось зайти в здание вокзала. Наш поезд опаздывал, но пассажиров не предупредили, что 15-минутную стоянку сократили, и... я остался на перроне в одной дорожной пижаме, без копейки, один в чужом городе. Де­ журный «обрадовал» меня сообщением, что в Самтредиа я смогу попасть только завтра. За багаж я не волновался: в уехав­ шем от меня поезде был мой коллега. Что было делать — не знал. Вдруг... метрах в двухстах от вокзала увидел табор. В кар­ мане пижамы каким-то чудом оказалась фотография, на кото­ рой в группе артистов были запечатлены Ляля и ваш покорный слуга. Я почувствовал, что есть выход из этого идиотского по­ ложения. И не ошибся!

Знакомлюсь с вожаком табора, представляюсь другом Ляли Черной, показываю фотографию и... убеждаюсь в чудодействен­ ной силе популярности «цыганской королевы»! Я был обласкан, накормлен, напоен и одет с головы до ног: шляпа, костюм, галс­ тук, туфли, часы. Мне дали денег. Мы обменялись адресами.

Потом была нанята машина, которая доставила меня в Самтре­ диа значительно раньше, чем туда прибыл поезд с моим колле­ гой и багажом...

Вернувшись в Москву, я рассказал все Надежде Сергеевне.

Мы подсчитали стоимость подаренного мне гардероба, прогона автомобиля и телеграфным переводом отправили деньги моим спасителям. Утром следующего дня деньги вернулись в Москву также телеграфным переводом с припиской: «Не обижай, коро­ лева».

Почему — Ляля Черная? В 11 лет хрупкая, как куколка, кра­ сивая девчушка зарабатывала на хлеб цыганскими танцами, сна­ чала от случая к случаю, а позже — в серьезных концертах. Как- то кто-то крикнул из зала: «Браво, Ляля!» То есть: «Браво, кукла!» Так и пошло — Ляля, Ляля... Волосы у Ляли — лаково- жгуче-черные. Так из соединения слов «черная» и «кукла» роди­ лось — Ляля Черная. Я к этим словам добавляю — светлая.

Светлая Ляля Черная!

Почему «цыганская королева»? После триумфального успеха кинофильма «Последний табор» с Лялей Черной в главной роли цыганскому люду, благодарному за проявленный интерес к его жизни, было бы странным не произвести в ранг своей королевы самую популярную, самую красивую, самую добрую дочь.

К девочке Наде судьба благоволила. Не имея специального актерского образования, как и большинство артистов старого цыганского театра «Ромэн», она стала профессиональной актри­ сой с широким жанровым диапазоном. Ей были под силу как ха­ рактерные, подчас комедийные, так и сугубо драматические роли. Врожденная пластичность и музыкальность выгодно вы­ деляли ее в любых артистических проявлениях: на эстраде, в те­ атре, в кино.

Судьба подарила ей общение с великолепными артистами, в том числе с Н. Хмелевым и М. Яншиным;

с классической лите­ ратурой и драматургией, работу над главными ролями в спек­ таклях «Грушенька» и «Кровавая свадьба».

Способность не терять контактов с простыми таборными цыганами, несмотря на то что слава подняла ее высоко над ними, помогла ей быть естественной в обществе самых разных людей — от академиков до трагически неимущих посторонних людей.

Жизнь сформировала неповторимое человеческое сущест­ во — светлую Лялю Черную.

НИКОЛАЙ СМИРНОВ-СОКОЛЬСКИЙ Я, молодой актер, крупно поссорился с директором театра имени Станиславского. Как оказалось потом, я «шутил» с огнем: директором был двоюродный племянник Сталина.

За то, что я был с ним груб, на меня написали фельетон (спа­ сибо — не сослали!) «Баловень кулис». Из театра пришлось уйти. Я очень переживал, но, как ни странно, фельетон неожи­ данно оказал мне большую услугу. Кончался он фразой: «И тем более жалко, что такое случилось с одним из талантливейших молодых актеров Москвы Евгением Весником». Раз «талантли­ вейший», то посыпались предложения о работе из разных теат­ ров. Я принял приглашение руководителя Театра эстрады Ни­ колая Павловича Смирнова-Сокольского. Попал в группу «Синяя птичка» под руководством Виктора Драгунского. В ней работали: Татьяна Пельтцер, Вероника Васильева, Борис Тенин, Лидия Сухаревская, Геннадий Дудник, Борис Сичкин. В спек­ таклях играл и сам Драгунский.

Я еще, как говорят, «не отошел» от фельетона, где мне при­ писали какую-то несусветную ерунду. Я даже позвонил в редак­ цию газеты. Мне ответили, что «форма и содержание советского фельетона допускают творческий домысел». Переживал я страшно. Успокоил Николай Павлович.

— Да перестань ты! Знаешь, что такое фельетон? — гово­ рил он с хрипотцой, с вальяжностью в голосе. — В первый день, когда выходит фельетон, его знают все. На второй день помнят ты и редакция. На третий — один ты. На меня написа­ ли, наверное, тридцать фельетонов! Но видишь: я жив и здо­ ров. Плюнь!

Я послушался и «плюнул».

Мне кажется, в нашей действительности не хватает знаете кого? Шутов! Да-да, шутов! Шуты не давали зазнаваться царям, правителям. Своим поведением они приучали их принимать и понимать пословицу: «Над людьми шутки шутить и над собой их любить». В словаре Даля: «Шут обычно прикидывается ду­ рачком, напускает на себя дурь и острит под этой личиной.

Пора шутов миновала, но до этого века они находили приют у каждого вельможи». Возродить бы институт шутов при сильных мира сего. Польза была бы великая. Ибо большинство наших малых и великих руководителей — жертвы удобств, некому их по-настоящему, по-доброму приземлить, принародовать! Даешь шутов!

Хорошо бы при руководителе области, края, страны учре­ дить должность шута. Лучше из иностранцев, свободных от дав­ ления на них всякого рода ведомств!

Великим шутом в советское время был Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Поразительно смелый, независимый, удивительно интересный человек!

Из энциклопедии, богини краткости: «Смирнов-Сокольский (настоящая фамилия Смирнов). Советский библиофил, нар. арт.

РСФСР с 57 г., автор и исполнитель эстрадно-сатирических фе­ льетонов (монологов). Собрал уникальную библиотеку первых и прижизненных изданий русск. писат. 18—20 вв., литер, альма­ нахов и др. Основной библиографический труд — «Моя библио­ тека». И все! Да еще половина слов в сокращении.

по Мне четырнадцать лет. Бегаем с приятелем на концерты с участием Смирнова-Сокольского. Пропуска нам доставал отец приятеля.

Шел 1937 год. Время, когда иной раз родственники боялись ходить друг к другу в гости, а тут... Со сцены Колонного зала слышим: «Я получил из деревни письмо от брата. Спрашивает, как мы живем здесь, в Москве? Я ему ответил: «Живем, как в автобусе: половина сидит, половина трясется».

Я видел, как несколько человек буквально выбежали из зала, чтобы, не дай Бог, не призвали в свидетели! По Москве распро­ странились слухи, что это был последний концерт Смирнова- Сокольского. Но проходит несколько дней, и свежая афиша:

«Смирнов-Сокольский. Клуб имени Кухмистерова». Так назы­ валось помещение, где сегодня работает театр имени Гоголя.

Опять пробираемся с приятелем на концерт, опять слышим «Письмо от брата». Он снова спрашивает, как мы живем в Мос­ кве. Смирнов-Сокольский отвечает: «Как в Африке. Ходим в трусах и кушаем бананы».

Дело в том, что тогда в Москву привезли и повсюду продава­ ли бананы. А достать ткань и пошить брюки было просто невоз­ можно.

Я как-то спросил:

— Николай Павлович, в 1937 году люди осторожничали, иной раз боялись в глаза-то друг другу глядеть. А вы ничего не боялись! Почему?

Николай Павлович относился ко мне с явной симпатией и охотно рассказал:

— Я много участвовал в правительственных концертах и частенько приглашался на банкеты. Однажды меня подозвал сам Сталин и, представляя какому-то иностранному деятелю, похлопал по плечу и во всеуслышание сказал: «Это мой шут!» После этого я позволял себе Бог знает что, говорил, что хотел.

Никто не смел мне замечание сделать! Еще бы: сам вождь по плечу похлопал! Шута своего!

Министр культуры Е. А. Фурцева на заседании коллегии об­ ратилась к Смирнову-Сокольскому с не очень деликатным во­ просом:

— До меня дошли слухи, что вы на гастролях зарабатываете большие деньги. А я, министр культуры, получаю с премиальными вдвое меньше вас. Как вы это объясните, Николай Павлович?

i n И Смирнов-Сокольский, не задумываясь, прохрипел:

— Так все дело в том, барышня, что вы по-лу-ча-ете, а я за- ра-ба-ты-ваю!

На одном из заседаний коллегии Министерства культуры кто-то из заместителей министра задал вопрос, в большей степе­ ни адресуя его Смирнову-Сокольскому, поскольку вопрос ка­ сался эстрады.

— Как вы считаете, есть ли смысл государству содержать раздельно Ансамбль донских и Ансамбль кубанских казаков?

Может быть, нам лучше объединить эти два коллектива? Ото­ брать лучших дирижеров, лучших музыкантов, певцов, танцо­ ров и иметь один крепкий Ансамбль донских и кубанских каза­ ков.

На что Николай Павлович ответил:

— Не выйдет. В 1919 году это пробовал сделать Деникин.

Иногда Николаю Павловичу становилось скучно в своем ка­ бинете: он любил людей, любил розыгрыши.

Сидит он как-то у себя. По радиотрансляции слушает иду­ щую на сцене репетицию «Синей птички». Объявляется перерыв.

По радио слышу:

— Артист Весник, срочно пройдите к Смирнову-Сокольско­ му в кабинет.

Я боготворю Николая Павловича, влетаю в кабинет.

— Можно?

— Да. Входи. Закрой за собой дверь. — Вижу расстроенного Николая Павловича. — Удивительная неприятность. Полити­ ческая неприятность. Только что по радио пели про тебя.

— Что такое? Кто? — У меня отнимаются ноги. Поплотнее закрываю дверь.

— Про тебя в «Интернационале» пели.

Ничего не понимаю. Про меня? Почему? Что пели?

— Цитирую точно, дословно: «А парази-там ни-ког-да!» Гхо-гхо-гхо! Иди репетировать, кажется, перерыв кончился!

Мастер шутил!

Когда в Советскую Россию вернулся Вертинский, в рестора­ не Дома актера он собрал своих старых друзей еще с дореволю­ ционной поры. В их числе был и Николай Павлович Смирнов- Сокольский.

Александр Николаевич Вертинский в фартуке колдовал вместе с поварами, готовил разную закуску: маэстро любил го­ товить. Стол на тридцать персон получился изумительный. Вер­ тинский оглядывает всех и говорит:

— Можно начинать, друзья мои?

И вдруг увидел одно пустое место.

— Боже мой, кого-то не хватает!

Смирнов-Сокольский:

— Царя!

По просьбе высокого зарубежного гостя в Кремль впервые приглашен оркестр Леонида Утесова.

Перед выступлением Утесов звонит Николаю Павловичу:

— Оркестр мой никогда в Кремль не приглашали. Уж боль­ но непривычная атмосфера для меня, а ты там, как свой, чувст­ вуешь себя, как рыба в воде. Помоги, подбрось мне какую-ни- будь остроту, чтобы пораскованней себя чувствовать.

Николай Павлович подбросил. Впоследствии музыканты, принимавшие участие в концерте, рассказывали.

Пианист Леня Кауфман:

— Я был вундеркиндом! С четырех лет играю на рояле, ни­ когда в жизни не промахивался мимо клавиши!

Трубач Сорокин:

— Я никогда в жизни не давал «кикса»! Тем более такого, как в Кремле!

А произошло вот что. В зале сидел Сталин со своим окруже­ нием и тот самый высокий гость. Участники концерта перед на­ чалом пожелали друг другу успеха, и по знаку Утесова оркестр начал свой традиционный марш «Легко на сердце от песни весе­ лой». Медленно пошел занавес. На авансцену вышел сияющий улыбкой Утесов, встал перед микрофоном — оркестр немного поубавил звучание, чтобы все было хорошо слышно:

— Мы сегодня выступаем с особым волнением. С особой от­ ветственностью. Потому что впервые в жизни выступаем против правительства!

Вот тут-то Кауфман и промахнулся, не нашел нужной клави­ ши, а трубач Сорокин дал немыслимого, как он говорил, «кикса».

Все почувствовали себя уже сосланными!

Но увидев, что Сталин заулыбался, зааплодировал, а за ним зааплодировали и заулыбались все гости, музыканты встряхну­ лись, воодушевились и уже раскрепощенные, уже как бы вернув­ шиеся из ссылки заиграли со свойственным им талантом. Рас­ сказывают, что у барабанщика в этот вечер прибавилось седых волос!

Когда что-нибудь не ладилось в работе, когда не хватало денег на реализацию какой-нибудь задумки во время постанов­ ки нового спектакля, когда возникало какое-нибудь нелепое препятствие в работе, то на традиционный в этих обстоятельст­ вах вопрос: «Что же делать?» — Николай Павлович всегда отве­ чал: «Об этом надо было думать в 1917 году!» Как-то Смирнов-Сокольский пожаловался:

— Подумайте только, меня называют антисемитом! За что?

За то, что я свою любимую собаку назвал Ревеккой! Но никто не ставит мне в заслугу, что я трачу на нее уйму денег! Пять соль­ ных концертов в месяц! Ревекка — собачка, поэтому я — антисе­ мит. А почему меня не хвалят за то, что у меня в квартире вместе со мной живет еврейка Софья Близняковская, моя любимая жена? А из-за собачки я антисемит. Никто же не обвиняет в антисемитизме Марию Миронову, у которой по квартире уже двадцать восемь лет ходит еврей Менакер!

По радио объявили о присвоении званий: Клавдии Шуль- женко — народной артистки РСФСР, Илье Набатову — заслу­ женного деятеля искусств.

Ночь. Обиженный Набатов звонит Смирнову-Сокольскому:

— Коля, что же это такое? Нас с Клавой представляли к оди­ наковому званию, а получилось: ей — народную РСФСР, а мне заслуженного деятеля...

— Илья, дорогой, не печалься! Мы тебя никогда за артиста и не держали!

Приехав с группой артистов на гастроли, Смирнов-Соколь­ ский увидел висящий поперек улицы транспарант, на котором крупными буквами рекламировался артист Илья Набатов.

В надписи были слова «известный на весь Союз», «самый попу­ лярный в стране» и так далее.

Николай Павлович вызвал местного администратора и, ра­ зыгрывая — очень добродушно, снисходительно — обиду, гово­ рит:

— Как же так? Илья Набатов. И звания у него нет такого, как у меня. Я, так сказать, руководитель. И знают меня больше, гораздо больше. А про меня вы ничего не написали. Как-то даже неловко.

Администратор, довольно робкий человек, перепугался, за­ нервничал:

— Николай Павлович, извините ради Бога! Я буквально к вечеру все исправлю!

Вечером, когда артистов везли из гостиницы на спектакль, они увидели над транспарантом о Набатове еще один: «Миро­ вой артист — Николай Павлович Смирнов-Сокольский».

— Николай Павлович, поздравьте артиста Н. Его только что приняли в члены партии!

— Как увижу, поздравлю. А вообще-то ничего страшного не случилось, не надо паниковать. Наша партия и не такие удары переносила!

Смирнов-Сокольский — замечательное явление в русской культуре. Он собрал и подарил государству огромную библио­ теку. Она хранится в Библиотеке имени Ленина в особом фонде.

Николай Павлович был истинно русским человеком. Он не гну­ шался выпить, мог иногда подпустить и бранное словцо, из тех, к которым в России привыкли. Но стоило ему перейти из одной комнаты своей квартиры в другую, в библиотеку, он начинал го­ ворить шепотом и вел себя, словно мальчишка: лазил по лесен­ ке, с восторгом показывал уникальные издания книг, журналов.

И сам же в который раз удивлялся им, радовался — и все шепо­ том.

Но как только выходил из библиотеки, сразу превращался в другого человека: хохотал, импровизировал! Веселый, остроум­ ный, энергичный человек!

ИВАН БАЙДА Эти имя и фамилия в 40—50-х годах были на слуху у многих, так как под ними «скрывался» очень популярный эстрадный артист, впервые показавший на наших подмостках очень неожиданный номер: борьбу «двух» маленького роста человечков в сложных меховых одеждах и обуви жителей Крайнего Севера. Таким об­ разом легче было замаскировать главный фокус: «боролся» за двоих один — Иван Байда. Ноги и руки были «одеты» в сапож­ ки, а на две «головы», прикрепленные к спине стоявшего на чет­ вереньках артиста, надеты большие меховые шапки, скрывав­ шие, как полагали зрители, лица «борцов». «Руки» боровшихся были прикреплены к игровому костюму артиста — как бы в об­ хват друг друга.

Долго и очень забавно боролись два «человечка», потешая зрителей: они падали, шустро вскакивали, в борцовском раже забирались быстро-быстро по стулу и клавишам на рояль, на мгновение скрывались за кулисами и выскакивали оттуда с еще большим желанием победить в этом поединке. Многие вплоть до окончания номера не понимали, что борется артист сам с собой, и легко себе представить их удивление, когда в самый неожиданный момент Байда вдруг сбрасывал с себя одежду-куклу, сапожки с рук и вставал во весь свой рост в чу­ десном концертном костюме и с очаровательной улыбкой на лице! Восторг!

Зрителям на жаркие аплодисменты кланялся очень интерес­ ный, талантливый и в то же время трагикомичный человек.

Был он всем хорош: статен, красив, обаятелен, всегда пре­ красно и со вкусом одет. Пользовался большим успехом у дам, но не был женат, хотя и мечтал о семейном очаге. На вопрос:

«Почему он такой непостоянный?» — отвечал стеснительно:

«Ни одна женщина меня не похвалила. Жду ту, которая похва­ лит».

Одно было плохо: у него была катастрофически плохая дик­ ция и понять его речь, а следовательно и мысли, ею выражен­ ные, было невероятно трудно, а порой и безнадежно. Со време­ нем это выработало в нем характерную для него черту — край­ нее малословие. Понимал его досконально один человек! Каким образом? — Никто не знал и не знает.

Собрание артистов Москонцерта.

— Слово по поводу обновления своего репертуара имеет Иван Байда.

— Но... кзался... ще кру стор же или (выпивает глоток воды, переворачивает страницу блокнота, тяжело вздыхает, вытира­ ет носовым платком пот со лба) ды или фику о! цик... на киха...

и успе ха-ха! Все!

— Слово для перевода имеет Лев Миров.

ив — Иван сказал (Лев Борисович пересказывает очень, оказыва­ ется, интересные мысли Байды)...

В быту, в любой ситуации Иван очень хорошо обходился ут­ вердительным или отрицательным движением головы. Восторг выражал длинным протяжным — о-о-о-о! Испуг изображал дро­ жью всем телом, а желание употребить горячительного — энер­ гичным потиранием ладонью о ладонь, растиранием как бы за­ мерзших ушей и носа (даже в 30-градусную жару). Когда загова­ ривали о политике, делал кислую мину, после каждой рюмки крестился, любил угощать, дарить, посещал музеи, выставки жи­ вописи и скульптуры, ценил красоту, любил балет, был состра­ дательным человеком, мог заплакать, внимательно выслушав рассказ о чьем-то горе. Притом был наделен незаурядным и ори­ гинальным чувством юмора.

Опоздать на репетицию во вновь организованном Театре эстрады, которым руководил Николай Павлович Смирнов-Со­ кольский — король эстрады, автор и исполнитель своих фелье­ тонов, ярчайший, смелый человек, — считалось жестоким по­ ступком, неуважением к Самому Смирнову-Сокольскому!

Наказывать, штрафовать, вывешивать выговоры Николай Павлович не любил, но корить, воспитывать очень любил, что было переносить значительно больнее, нежели подвергаться ад­ министративным «розгам».

...Байда опаздывает на репетицию новой программы на...

О Боже! На 30 минут! Невиданно! Смирнов-Сокольский кипит, хрипит, шумит, грозит... Нос краснеет, челка все более густо спадает на лоб... Но вот в репетиционный зал входит виновато согбенный и со слезами на глазах Байда, молча садится в кресло и... молчит как всегда. Плачет и молчит. Гневный монолог Ни­ колая Павловича словно гром обрушивается на голову «пре­ ступника»:

— Ну что, мерзкий ты селезень (Иван в прекрасном ярком кос­ тюме), что пролаешь или пропищишь мне в ответ, какие запасы слов из твоего разговорного Эрмитажа ты мне предложишь в свое оправдание? Говори внятно, по буквам. Мирова пока нет.

Переводить некому!

Байда отвечает сквозь слезы, внятно и медленно:

— У меня рак.

Гнетущая пауза.

— Повтори, — тихо спрашивает Сокольский.

— У меня рак...

— Ну, ну, ну... Перестань плакать... Кто тебе сказал, что у тебя рак?

— Дру...жжж..ок вра... док... тр, тр... Коля скзл...рак, — пла­ чет Байда.

Сокольский поглаживает Ивана по голове:

— Ну, ну, Ванечка, ну, не расстраивайся. А где, где рак?

Байда вынимает из верхнего (для платочка) нагрудного кар­ манчика пиджака клешню сваренного красного рака.

— Вот!!!

Описать дикий восторг остроумнейшего Смирнова-Соколь- ского невозможно. Когда хохот, сотрясший весь зал, утомленно стих, он обратился к «больному»:

— Я прощаю тебе, мерзкий человек, опоздание. За клешню ставлю тебе четверку. Если бы розыгрыш не был связан с меди­ циной и тем более со страшной болезнью, поставил бы пять.

А теперь скажи мне честно, без речных деликатесов, почему ты, негодяй, опоздал? И не стыдно тебе?

— Стыдно. Но тетя при смерти.

— Что, что? Тетя умирает? Наглец! Это уже было! В январе у тебя тетя умирала, в феврале тоже умирала. Смотри мне в глаза.

Я ведь очень тебя люблю, сукин сын. Скажи мне честно, у тебя есть тетя?

Байда отрицательно машет головой.

— Тогда почему же ты опоздал?

— Дядя болеет...

— Ах, дядя!.. Смотри мне в глаза, гиена. А дядя у тебя есть?

— Эсть! Неродной — сосед по комэналке, Фдя...

— По коммуналке?

Байда утвердительно кивает головой.

— Ты ведь в отдельной квартире, висельник, живешь. Я тебе ее выхлопотал...

Байда виновато и почти дикционно четко:

— Тгда, звините, проспал.

— Невероятно! Мерзавец! Тебе необходимо жениться! В оди­ ночестве ты дичаешь!

— Она с мно тоже одичае...

— Тоже одичает?

Байда азартно, радостно, утвердительно кивает головой.

— Почему?

Появился Лев Борисович Миров и приступил к переводу:

— Иван сказал, что так как он говорит мало и непонятно, она — будущая жена — может тоже разучиться говорить и за­ молчать. Он предполагает: если потянусь поцеловать без всяко­ го текста, подумает, что кусаться буду... Да и вообще любой женщине будет трудно с ним жить — заскучает. Одна добрая простушка долго не покидала его, да и только потому, что не ве­ рила, что он один борется за двоих. Все ждала, когда он покажет ей партнера: она была уверена, что в конце номера ему удава­ лось его как-то спрятать от глаз людских... ' Такая женщина, которая бы его похвалила и тем вселила бы уверенность в себе, нашлась. Очень красивая женщина. Он гор­ дился ею, любил с ней показываться на людях, сделал ее ассис­ тенткой в своем эстрадном номере. Он еще больше похорошел, немного раздобрел, обрел фундаментальность. Женщина заста­ вила его работать над дикцией и самостоятельно и с педагога­ ми... В компаниях новая пара всегда блистала, особенно в тан­ цах, потому что прекрасно двигалась — пластично и необычай­ но элегантно. Женщина заболела и ушла из жизни... Мужчина сдал, опустился, «одичал», стал пить и ушел вслед за любимой.

Байда — чудо-человек. Забытое чудо! А жаль! Жаль, что люди часто принимают за золото бутафорские, но звонко по­ брякивающие пустышки, а в простых неброских людях не заме­ чают настоящих золотых крупинок.

АРНОЛЬД ГРИГОРЬЕВИЧ АРНОЛЬД В свое время это был знаменитый режиссер эстрады, цирка;

со­ здатель «Балета на льду»;

в прошлом прекрасный танцор;

муж­ чина с фигурой Аполлона, говоривший с легким еврейским ак­ центом, и очень добрый человек.

Наш разговор на ипподроме.

— На какую лошадь ставить? — спрашиваю я.

— В этом заезде бежит одна лошадь — нумер четыре... Ос­ тальные — черепахи.

После долгих раздумий я ставлю на лошадь под номером три... и выигрываю.

— Арнольд Григорьевич, вы говорили, что победит только четвертая лошадь, а я выиграл на третьей...

— Так. Значит, я тебе сказал нумер четыре, а ты выиграл на нумере три.

- Д а.

— Ну, все ясно. Все ясно, дорогой мой. Ты выиграл потому, что играть не умеешь!

После циркового представления в вольере зверей.

— Весник, ты типов разных собираешь в свою устную ак­ терскую записную книжку. Пойдем, я тебя познакомлю с фено­ менальным человеком. Он сторож при животных. Васей его зовут. Ему скоро 79 лет. Все слова он говорит через букву «р», да еще грассирует — «р-р-р-р». Звучит очень эффектно и не­ ожиданно. Невероятно смешно, когда он поет свою любимую песню «Эй-эй, ухнем», подражая Шаляпину, но все слова с обязательным «р-р-р-р». Во-он в углу видишь медведя? Жут­ кий баловник, просто хулиган, но талантливый артист.

Шумит, рычит, фырчит, лапами пугает, цепью гремит, никого не боится. Боится только обнаженного по пояс и наступающе­ го на него с перекатывающимися по телу бицепсами Григория Новака. Тогда замолкает, ложится на пол и покорно, заиски­ вающе смотрит на чудо-богатыря. А уж когда к нему подходит дядя Вася и рычит на него, грассируя букву «р», мишка прижи­ мает к голове уши, забивается в угол и боится посмотреть на рычащее «чудище».

Познакомился я с дядей Васей.

— Ты женат?

— Др-р-ра (то есть — да).

— Дети есть?

— Др-р-р-рвор-р-ре (что значит «двое»).

— Любишь их?

— Др-р-р-р-ра. Нр-р-р-ро льр-р-р^р-р-р-рва люр-р-р-р-р-р-р- р-рбир-р-р-рл нр-р-ре мр-р-реньр-р-р-р-рше (что означает «но льва любил не меньше»).

— Какого льва?

Дядя Вася объясняет, что был персональным сторожем цир­ кового дрессированного льва. К концу рассказа у него появи­ лись слезы на глазах. Признался в том, что во время Отечествен­ ной войны у льва мясо воровал, благодаря чему семья дяди Васи выжила, а царь зверей Богу душу отдал.

Дядя Вася заплакал. Завыла собачка, за ней захрюкала сви­ нья, заволновался гусь, мишка сочувственно зафыркал... Вошел Григорий Новак, напряг мышцы, и все смолкли. Мишка испу­ ганно прилег. Дядя Вася прекратил плакать и на прощание ска­ зал, что перед Богом чист, потому что батюшке покаялся и с давних пор в день смерти кормильца-льва раздает всему зверью мясца, рыбки и сладостей. Прощаясь со мной, тяжело вздохнул, и на выдохе у него выпорхнула стая — «р-р-р-р-р-р-р».

1955 год. Харьков. В помещении оперного театра прогорала концертная программа группы артистов с участием гастролера N. Меня и Геннадия Дудника — мы были модной парой — худо­ жественный руководитель этой группы Арнольд Григорьевич Арнольд срочно вызвал на подмогу.

Дневная репетиция перед первым нашим выступлением.

— Женя, Гена (кашляет)... вы выхо... (кашляет)...

сходи...(кашляет), после паузы са... (кашляет) и ухо... (кашля­ ет) или нет... (кашляет) еще не... (кашляет), а потом (кашля­ ет). Уже потом в хоро... (кашляет) еще не... (кашляет), а потом (кашляет). Уже потом в хоро... (кашляет) и, если...

(кашляет)... можете... (кашляет) и... (кашляет) в общем, все... (кашляет). Все, все, все (кашляет). Вы поняли? (не каш­ ляет.) — Поняли. Спасибо. Поняли.

Перед самым отъездом на первый вечерний концерт.

— Весник, ты в этих туфлях будешь выступать? — спрашива­ ет Арнольд Григорьевич.

— Нет, нет.

— А куда?

Нас принимали великолепно. Перед последним концертом в местной газете появилась рецензия: «Не трэба нам таких гастро­ леров, як N.». Цитирую последнюю строчку рецензии: «И не­ смотря на то, шо Дудник та Весник гарно (хорошо значит) спол- няли свои сценки, воны не смогли рятуваты (спасти значит) цего дуже поганого зрелища!» Перед отлетом в Москву. Прощальный банкет в номере одного из участников концерта.

23.00. Тосты, тосты... Чокаемся, рассказываем веселые исто­ рии, хохочем.

1час ночи. Арнольд поднимается:

— Ну что, молодежь? Ложиться не будете?

— Нет смысла. Автобус в аэропорт в 6.30 утра, а сейчас уже второй час.

— Ладно, а я пойду отдохну.

— Мы вас часиков в пять разбудим?

— Можно.

— Чайку подготовить?

— Можно.

— Рюмочку оставить?

— Можно. Пока.

5 часов утра. Звоним.

— Алло! Арнольд Григорьевич. Доброе утро. Подъем. Пять утра. Ждем вас.

— Кто это?

— Это мы — молодежь.

— Какая?

— Это мы... Вы просили вас разбудить. Чай готов. Рюмочка оставлена. Автобус в 6.30.

— А-а-а-а, понятно. Сколько вас там?

— Сколько нас? Сейчас... Раз, два, три, четыре, пять — шесть человек.

— Все живы?

— Все.

— Вас точно — шесть?

— Точно, точно!

— Пересчитай! (Шепотом и кашляет.) — Раз, два, три... Шестеро, точно!

— Слушайте меня внимательно (кашляет). N. с вами?

— Да, да! С нами. Здесь он. А что, Арнольд Григорьевич?

Он долго кашляет и говорит с придыханием:

— Пошли всех шестерых «туда» и еще раз «туда» и «туда»...

— За что?

— За то, «шо не трэба мени таких гастролеров». Я немножко (кашляет) еще посплю, а в 6.30 к автобусу выйду, несмотря на то что «кое-кто не смог рятуваты цего дуже поганого зрелища» (закашлял). Понял?

6.30 утра. В автобусе. Мы — молодежь — спрашиваем:

— Арнольд Григорьевич, почему вы такой мрачный?

— Я себе думаю: в пять утра луна бьла во-он там, а теперь в 6.35 она уже вот здесь. И еще я себе думаю: кто из вас в пять утра выпил мою рюмку и мой чай?!

— Никто!

— А куда???

Очень большой композитор перед смертью постоянно гово­ рил: «Только с почестями, только с почестями, только с почестя­ ми!» Знаменитый ученый задал вопрос: «И это все?» А Арнольд Григорьевич: «Если там есть манеж, я не пропаду: начну с клоу­ на, потом поставлю «Новый балет на льду». Так что захватите коньки. Я вас жду».

О, ПАРИ!

Необходимо уметь отстраняться от самого себя, от других, смотреть и сме­ яться, несмотря ни на что смеяться Эжен Ионеско Одно слово «Париж» — и тобой овладевает душевный трепет!

Как-никак — пятнадцать столетий этот город шлифовал исто­ рию не только Франции, но и мира!

1963 год. Задолго до гастролей в Париже стало известно, что у нас есть конкуренты: Театр комедии под руководством Н. П. Акимова и Большой драматический театр им. Горького под руководством Г. А. Товстоногова. Решался вопрос: кому от­ дать предпочтение? Решался не нами, не нашими ленинградски­ ми коллегами-конкурентами и даже не Министерством культу­ ры, не французскими товарищами и господами, а «господином Маяковским». И «он» решил его в пользу Московского театра сатиры! Едут «Клоп», «Баня» и на «прицепе» — «Яблоко раздо­ ра» Бирюкова.

Итак, началось: справки о здоровье, ажиотаж в связи с пред­ стоящим знакомством с великим Парижем, недовольство тех, кого не берут, затаенное торжество едущих...

Лихорадочные поиски вариантов улучшения актерского ис­ полнения: перемещения с роли на роль, снятия с роли, замена'ак- тера другим, более сильным исполнителем. Заявления в разные инстанции оскорбленных в связи с этими перемещениями, раз­ бирательство этих заявлений, скрытые и открытые сожаления и торжества по поводу всех этих пертурбаций...

Очень серьезный репетиционный период во имя улучшения качества спектаклей (у меня он был особенно напряженным, так как пришлось не только вводиться то на роль Понт-Кича в «Бане», то на роль Ивана Ивановича в той же «Бане», но еще и проводить с 9 утра трудные репетиции по выпуску спектакля «Проделки Скапена» Мольера в моей, совместно с А. Столбо­ вым, постановке).

Серия бесед о Франции, о специфике ее экономического и политического положения, о поведении советского гражданина в условиях буржуазной страны и множество разговоров во время этих бесед о том, нужны ли они — беседы — или нет.

Советы и требования: разбиться на пятерки, их начальни­ ков выбрать только из членов партии;

не смотреть, не захо­ дить, не разговаривать;

не фотографироваться, приглашений не принимать, в одиночку никуда не ходить;

остерегаться про­ вокаций, не уединяться, не поддаваться;

не дышать, не ка..., не пи...;

настороженно отнестись к «увеселительным» районам, особенно к площади Пигаль, на которой находится кабаре «Мулен Руж»...

Кто-то спросил: «А в театр «Красная мельница» (это и есть по-французски «Мулен Руж») можно заглянуть?» И незамедли­ тельно получил ответственный, глубокомысленный ответ:

«В красный, пожалуйста, сколько хотите, но желательно всей пятеркой — мало ли, вдруг какая-нибудь проверка! Спокойнее будет!» (Ударение на первой букве «е»...) Я спросил: «Возможно, буду приглашен Луи Арагоном домой. Как быть: идти или поостеречься?» Инструктировавший нас на минуточку задумался и сказал: «На месте разберетесь с вашим руководством. Расскажите, кто он такой, этот Арадон, руководство проконсультируется с кем надо и даст вам рекомен­ дации. Сами решений не принимайте! Несите гордо звание граж­ данина нашей великой страны!» Вспомнился инструктаж Бомпара в связи с угрозами русских нигилистов в адрес его земляка, последнего Дон-Кихота евро­ пейской литературы, знаменитого Тартарена из Тараскона (из романа Альфонса Додэ «Тартарен в Альпах»): «Будьте начеку:

осматривайте кровать в гостинице, прежде чем лечь, осматри­ вайте стул, прежде чем сесть... Внимание к кушаньям, к стака­ нам, которые могут быть вымазаны ядом. Невидимым! Бойтесь парного молока, которое вам принесет пастух, они ни перед чем не остановятся».

В 60-х годах у меня сложилось твердое убеждение в том, что за границей советские люди интересовались собой значительно больше, нежели ими все окружающие их!

...Итак, сборы, покупки сувениров, прощания... И наконец 6.15 утра 17 июня 1963 года. Автобусы, едем в «Шереметьево».

Получение билетов, сдача багажа и посадка в самолет, «выле­ тающий рейсом № 49 Москва—Париж». Завистливые глаза про­ вожающих и тревожные у тех, кто первый раз летит на самолете (а таких оказалось много), растерянные у администраторов, ко­ торые остались в Москве... Так жалко было смотреть на словно пришибленного главного администратора театра, не знавшего, как себя вести. Он, многие годы всегда бывший «передовым» и необходимым в театральных гастролях, привыкший к ажиоти- рованной деятельности, всегда повышенно громко говоривший, вдруг оказался в положении человека, которому нечего делать, некому советовать, нечего исправлять, нечего устраивать... Те­ перь он мог лишь грустно и неизящно острить о том, что, пока мы будем во Франции, он подготовит гастроли на Марс! Все мило улыбались, понимая всю «драматичность» его положения:

«Он — и не летит!» Самолет на взлетной полосе. Привязываемся ремнями к креслам, взлетаем. Стюардессы объясняют маршрут: Мос­ ква—Рига—Копенгаген—Амстердам—Брюссель—Париж (без посадки, конечно);

сообщают условия полета: высоту, ско­ рость, продолжительность (3 ч 40 мин);

объясняют правила поведения пассажиров, раздают пакеты на тот случай, если кто-то захочет «съездить в Ригу»;

раздают завтрак, по-русски обильный: сухое вино, горячее блюдо, вода, кофе, апельсин.

Вся суета наконец кончается, все замолкают и с нетерпением ждут посадки в Париже. Как всегда, в дороге царит «господин юмор».

В первый салон никого из летевших не пустили. Но мы с Анатолием Папановым обратили внимание на детальку, нас весьма заинтриговавшую: стюардессы проходили в тот салон с подносами, особенно щедро сервированными, вплоть до бутыл­ ки очень дорогого коньяка... Кто там? Кто он? От ответа стюар­ дессы уклонялись. Но после их очередного посещения этого са­ лона вдруг от имени загадочного пассажира к нему пригласи­ ли... Папанова и меня. Прошли. «Здравствуйте!» — «Здравст­ вуйте!..» Удивительно знакомое лицо, но кто он? Ну, никак не могли вспомнить! Одет очень скромно: легкая куртка поверх ру­ бахи без галстука, стрижка и прическа без претензий, простая, естественная манера поведения и речи. На куртке две Звезды Героя, медаль лауреата Ленинской премии, значок «Заслужен­ ный мастер спорта», колодки пяти орденов Ленина, трех Крас­ ного Знамени, Отечественной войны I и II степени, четырех Красной Звезды... Знаменитый, обаятельный... Но кто этот дя­ дечка? Сам он не представляется! Интригует:

— Завтра состоится мероприятие, ради которого и лечу в Париж. Оно будет сниматься кино- и телестудиями, значит, послезавтра отчет о нем появится на экранах. Посетите любой кинотеатр и все узнаете...

Мы посетили кинотеатр — посмотрели «Огни рампы» Чарли Чаплина и из киножурнала «Новости» наконец узнали, кто наш знакомый. Ахнули от неожиданности и некоторого даже стыда... Очередные «киноновости» рассказывали о смотре само­ летов вертикального взлета. Рядом с президентом Франции Шарлем де Голлем стоял на трибуне наш новый знакомый в той же куртке и без галстука, а голос за кадром (с нами был перевод­ чик) сказал:

—Рядом с нашим президентом — вице-президент ФАИ Вла­ димир Коккинаки.

Незаметно прошли 3 часа 40 минут. Самолет пошел на по­ садку. Наконец колеса нашего красавца ТУ-104 коснулись фран­ цузской земли. Кстати, о земле. Редкие просветы (мы летели то над облачностью, то в облачности) все-таки давали возмож­ ность разглядывать Землю. А она была разной — то нашей, то датской, то голландской, то бельгийской и, наконец, француз­ ской. Но в то же время она всегда оставалась одной и той же Землей — землей, кормящей людей.

Как хорошо, если бы эта земля, кормящая разных людей продуктами питания, как можно скорее начала бы кормить раз­ ных людей одними и теми же духовными продуктами! Ей же, Земле, было бы лучше. Не дырявили бы ее большие снаряды, не травили бы ее порохом и газами. Ее просили бы и помогали бы ей — дарить людям как можно больше цветов и картошки, апельсинов и грибов, здоровых детей и ягод. На заводах и в ин­ ститутах больше бы вырабатывать атомной энергии, но заклю­ ченной не в снаряды, а в батарейки и аккумуляторы, которые продавались бы везде и всюду, как семечки на одесском рынке.

Из больших запасов военной одежды наделать бы ковров и пол­ зунков для малышей... Скорее бы настало это время! Оно долж­ но настать, ибо, в противном случае (так мне кажется), слово «настанет» на Земле может стать понятием «было» и некому будет «быть» и нечему «настануть».

Маленькая деталь, увиденная сверху: у нас в России, в стра­ не, где живут люди, которых называют «красными», мало крас­ ных крыш, но как только перелетаешь границу, за которой живут люди, которых называли «белыми», — очень много крас­ ных крыш!

Нас встречали посольские работники, Луи Арагон, Эльза Триоле и Лиля Брик с Василием Катаняном. Много любопыт­ ных, много негров, кто-то (посторонние) преподнес несколько букетиков цветов. Не успели пожать встречающим руки, как на конвейере были поданы чемоданы. На автобусах поехали в со­ ветское посольство.

Первые впечатления (они почти всегда очень точные и наи­ более запоминающиеся)... Крыши Парижа! Все они вроде бы разные и в то же время одинаковые, типично парижские: лома­ ные по линиям, со множеством дымоходов, похожих на горшки для цветов! Каждая улица кажется новой и в то же время типич­ но парижской: если маленькая, то, как правило, уж очень заху­ далая, серая;

если средняя, та с деревьями и скромными рекла­ мами;

если большая — то шикарная, броская и буквально рас­ пухшая от «кричащих» реклам.

Более серьезное восприятие Парижа начнется, конечно же, после ознакомления с архитектурными шедеврами, с историчес­ кими местами, с разными людьми, с посещения ночных баров и кафе с сеансами стриптиза, с посещения мест сборищ проститу­ ток, с особняками миллионеров, Булонским лесом, Лувром, Вер­ салем... Вот тогда наверняка наступит ощущение необычайного разнообразия всего того, что показалось однообразием.

«О, Париж! Ты заключаешь в себе одном больше добродете­ лей и преступлений, чем весь остальной мир!» «О, великий город, не ты ли сам загадочная эмблема вселен­ ной?.. Здесь бодрствует веселье, там спит изнемогший труд... на­ право — песня счастливых, улыбка любви, золотые мечты и беско­ нечные миражи надежды, налево— горе и слезы страдальцев...» (Размышления Армана, героя романа Понсон дю Террайля «Таинственное наследство»)...

Французы одеты очень скромно, менее броско, чем москви­ чи. Мужчины все в пиджаках и при галстуке — все-все (наш ар­ тист Андрей Крюков, приехавший в совкуртке, — самый «замет­ ный» человек в Париже, в смысле незаметный). Вообще-то французы очень похожи на русских, только меньше светлых голов, и они, как это ни странно, производят впечатление более спокойных людей, чем русские, менее торопливы, проводят много времени, сидя в кафе-бистро, которые «зазывают» тебя буквально через каждые 100— 150 метров.

В посольстве нас принимает советник по культуре Валентин Вдовин. Говорит, что нас должны принять неплохо, так как здесь Маяковского любят, знают. Много русских эмигрантов с любопытством относятся к названию нашего коллектива — «Театр сатиры»: хотят услышать и увидеть, как это советские в капиталистической стране будут заниматься самокритикой.

Здесь всегда высоко котировались наши русские цирк, балет, певцы и певицы, драматические театры. Французы уже не мыс­ лят проводить театральную весну — традиционный смотр теат­ ров всего мира — без советского коллектива! Но — Театр сати­ ры?! Это ново!

Бегло осматриваем роскошный старинный дворец графа Эстре, в котором размещается посольство (кстати, в этом дворце и раньше находилась резиденция царских послов, так что это «древняя русская земля»).

Покидаем «русскую землю», садимся в автобусы, прибываем на бульвар Рошешуар к отелю «Карлтон» (новый хозяин отеля недавно приехал с содержанкой из Бразилии и купил этот отель). Посол во Франции распорядился поселить нас в этой гостинице, и, что самое неожиданное, она находится совсем рядом с площадью Пигаль, которой нас пугали в течение месяца на московских инструктажах. На недоуменный вопрос одного из наших «водящих руками»: «Как же так? А нам в Москве...» По­ лучили исчерпывающий ответ посла: «Да не слушайте вы дура­ ков! Ходите куда хотите, чувствуйте себя как дома... Никаких тут провокаций не бывает, а если и будут, то никакие инструкта­ жи их не остановят!» «Водящий руками» наверняка подал куда надо «сигнал» (в порядке патриотизма и бдительности). Навер­ няка! Доказать не могу, но убежден в этом! (На меня несколько томов кляуз и доносов сотворено — знаю эту механику и авто­ ров чую, как навоз у коровника!) Мы с артистом Олегом Солюсом поселены в номере на две персоны с ванной, который стоит 52 франка (что очень доро­ го — это стоимость 52 литров столового вина), но как оказа­ лось, ничего из себя не представляет. В наших московских гос­ тиницах (самых захудалых) — таких сереньких номеров немно­ го.

Ключа от номера нам не вручили — он потерян. Открыли дверь запасным, сказали, что через 10 минут придет слесарь и за­ менит замок. Чемоданы оказались намного раньше нас и ждали нас в холле отеля.

Наш номер — комната 15—16 квадратных метров, запущен­ ная, с грязными потолками, с очень неприятными металлически­ ми кроватями (под медь), на которых явные следы или бывшего или постоянного присутствия клопов, с неудобно расставленны­ ми двумя столиками, с ванной, без уборной! — она в коридоре.

Вода горячая и холодная, но... подается через устройство, благо­ даря которому лишний литр воды не сможешь использовать.

Краны с ограничителями: нажмешь — льется, отпустишь — нет.

Как в вагоне поезда. Освещение скудное. Шкаф старенький и очень неопрятный.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.