WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

ЕВГЕНИЙ ВЕСНИК ДАРЮ, что помню ЕВГЕНИИ ВЕСНИК ДАРЮ, ЧТО помню •ВАГРИУС* МОСКВА 1996 ББК 85.33 В 38 Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части

запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

4702010201 В — —— Без объявл.ББК84Р7 С82(03)— 96 ISBN 5-7027-0154-2 © Издательство «ВАГРИУО, 1995 © Е. Весник, автор, 1995 © Е. Вельчинский, В. Крючков, дизайн серии, 1995 У меня такое чувство, что я всегда играю драматические эпизоды в некоем гран­ диозном спектакле.

Станислав Ежи Лец (И у меня тоже! — Е. В.) Только перед смертью человек узнает, что ему надо было делать.

Осетинская пословица (Надеюсь! — Е.В.) КНИГА ВОСПОМИНАНИЙ в нескольких актах, многих картинах, эпизодах, интерлюдиях и интермедиях Действующе лица— их много Все они очень разные и все мною любимы, даже заблудшие, бедняжки, которые, «надев на глаза шоры», забыли, что в комплект вхо­ дят еще «узда и кнут» (мысль С. Е. Лещ).

Действие происходит в разное время и на небесах, и в землях разных стран, а также (не­ пременно) в сердцах и душах людских.

Чтобы попытаться написать книгу, необ­ ходимо совершить своего рода подвиг — по­ пытаться начать ее писать и непременно чер­ нилами трех цветов — цветов честности, сме­ лости и доброты.

Набираю в себя воздух... Разбегаюсь...

Сейчас, сейчас... Минуточку... Вот только вспомню слова великого человека... Сейчас, сейчас... Напишу их, а потом уж... Главное потом...

Разгоняюсь... Еще... Ну! Ну же!! Ну!!!

Прыгнул! Ух-х-х! Лечу! Где карандаш?

Ах, вот он!

Ну, с Богом!

Вселенная — театр. Россия — это — сцена.

Европа— ярусы. Прибалтика — партер.

Америка — «раек». Трагедия — «Гангрена».

Актеры — мертвецы. Антихрист — их премьер.

Игорь Северянин. «Сонет». 1921 г.

Все, что дышит, думает, ходит, ползает, плавает, растет, — тво­ рит! Что-нибудь, но обязательно творит!

Все творящие играют свои роли в бесконечно разнообразном репертуаре огромного театра — «Вселенная», созданном Бог знает кем. Только Бог это знает...

Пьесы в этом театре пишут — Время и Идеи... Жанр и интер­ претацию этих пьес подсказывают короли, цари, философы, ген­ секи, редко — народы, чаще мафиози;

а еще — законы, наруше­ ния или соблюдение их, землетрясения, наводнения, урожаи, за­ суха, количество тюрем, любовь, ненависть, даты, и совсем редко — высокие образцы объективной логики!

Люди, режимы-браконьеры разрушают горы и леса, отравля­ ют воздух и воды, дырявят, ранят землю — во имя создания «де­ кораций» своих «пьес» и «спектаклей».

Жизнь питается, ест! Отсюда закон: съесть или быть съеден­ ным.

Джек Лондон Все живое ест друг друга — зубами, заводскими трубами, пу­ лями, ножами, газами, СПИДом, голодом, обжорством, доноса­ ми, заседаниями, комиссиями, болтовней, подкупами, ложью, предательством, идеологией, динамитом, ракетами, рэкетом, на­ бегами-грабежами, наживой, ядами, лженаукой, трусостью...

Неужели так велика и страшна цена за все светлое, мудрое, человеколюбивое?

Ведь все темное в истории театра «Вселенная» — не более чем «справка» о досадном. Все светлое, общечеловеческое в этом театре — ноты бесконечного гимна гордости за человеков!

Как жаль, что так мало минут отпущено на полет каждого из них во Вселенной!! Едва ли не самое важное — уметь рассмот­ реть средь свистящих метеоритов, темных грозовых туч, града, грома и молний пролетающие мимо или летящие рядом, лас­ кающие глаз, греющие душу, радующие ее, светящиеся добром и улыбками небесные частички-ноты, очень похожие на человеч- ков-светлячков... Их много...

Стоит повнимательнее присмотреться, и убеждаешься, что светящихся больше тех, кто не наделен этим Божьим даром. Зна­ чительно больше! Иначе за счет какой же энергии светило бы нам солнышко? Кому-то удается ежедневно погружать его в тем­ ноту, но ведь есть же силы, которые неизменно возвращают его нам! Это силы вечной борьбы за свет! Борьба эта — удел способ­ ных светиться! А светиться — удел умеющих читать и воспроиз­ водить благозвучные ноты!

УВЕРТЮРА Вдали сквозь туман вырисовываются очертания берега-макета с множеством небоскребов... Кто-то на весь океан поет под банд­ жо и писк чаек: «Посмотри на себя у «истока», затем в «устье» и поймешь, в ту ли сторону плыл» (опять мысль С. Е. Леца).

Я посмотрел и вспомнил, что как-то, будучи почти у «исто­ ков», плыл на пароходе «Аквитания» в Америку. Мне было около трех лет. Мне не с кем было оставить в России родителей, и — хочешь не хочешь — я вынужден был взять их с собой.

Часто штормило. Основным занятием пассажиров было посто­ янное сгибание туловища за борт судна и желание восстановить нормальный цвет лица.

Я, со свойственной моему «почемучному» возрасту любозна­ тельностью, спросил отца, почему, съев всего-навсего одну пор­ цию отварного цыпленочка, извергаю из себя уже пятую или шестую целую курицу. На что получил маловразумительный и, конечно, требующий научного подтверждения ответ: «Так ведь этих курочек шторм тоже укачивает! Не только пассажиров, понял?!» Я промолчал. Честно говоря, настолько мне было тошно (не только на душе, но и чуть ниже ее), что я ничего не понял...

Неубедительный ответ отца породил во мне беспокойство за его судьбу в незнакомой, загадочной, бурливой, далекой Амери­ ке... Уже где-то в приближении к среднему течению жизни я узнал, что отец скрыл тогда от меня тот факт, что советское ру­ ководство, узнав о том, что я беру с собой родителей, поручило ему по линии треста «Амторг» произвести большие приобрете­ ния техники и оборудования для строительства наших металлур­ гических гигантов — Магнитки, Кузнецка, Криворожстали, Днепрогэса...

Мама же по моей просьбе поехала с нами только затем, чтобы помогать мне в трудных житейских делах: встать, поесть, одеться... Настоящие мужчины хорошо знают, что дела эти без женщин делать очень и очень трудно! Справилась она со своими обязанностями (если учесть, что объектом ее внимания иногда был и папа), в общем, отлично.

Время в Америке прошло быстро, и настал день отъезда домой. Знаменателен он тем, что мама несла меня на руках по трапу на пароход (названия его не помню. И то, что описываю, тоже не помню: об этом мама выболтала мне, когда я уже стал «стареньким» — девятилетним мужчиной). Несла она меня очень простуженным, с температурой, закутанного во что-то теплое и большое, и боялась, что больного могут не принять на борт.

Мне тогда было уже пять лет, на английском изъяснялся не хуже, чем на русском, и был уже «опытным дипломатом».

Несет она меня, тяжелого «мужика», на руках, а «мужик» хны­ чет, но... на вопрос чиновника, проверявшего посадочные до­ кументы: «А вы, сэр, почему нос повесили, не заболели ли?», глянув в глаза насторожившейся мамы, бодро ответил: «Да нет, не заболел... Жалко Америку покидать». И тут же, неожи­ данно для мамы, чиновника и (особенно) для папы, который редко (из-за занятости и разъездов по стране) видел меня, запел весьма легкомысленную песенку, подслушанную у маль­ чишек во дворе. Смысл ее заключался в том, что ковбой оста­ ется ковбоем до тех пор, пока женщины не отказывают ему в ночных забавах. Мама рассказывала, что хорошо запомнила смеющуюся физиономию чиновника, даже подпевшего мне окончание строчки. (Не в этот ли миг родился во мне азарт к перевоплощению и лицедейству?) Мы благополучно проследо­ вали на борт океанского лайнера и поплыли навстречу новым декорациям.

Солнце (продолжая свое занятие) всходило и заходило. Ме­ нялись декорации. Вдали все отчетливее слышались марши!

Бравые! Следующая моя «загранкомандировка» была в Герма­ нию. В 1930 году я «привез» родителей в Берлин, а сам поселился в сорока километрах от них — в городе Хангельсберге на Шпрее, в пансионате мадам Вартенберг, специально для таких, как я, молодых «руководителей» своих пап-дипломатов. Конеч­ но, отец тайком от меня опять нашел себе работу. Да какую!

Представителя СССР! Отец рос... вместе со мной. Особенно он вырос в моих глазах, когда зашел в магазинчик, расположенный рядом с пансионатом, представил меня его владельцу, оставил ему какую-то сумму денег и договорился с ним, что я буду при­ ходить в магазинчик и получать соблазнительные для меня фрукты, сладости. Дал ему свой берлинский адрес и просил со­ общить, когда я проем все деньги, чтобы привезти новые. Моло­ дец папа! Моя школа! Мама — тоже молодец! Она перещеголя­ ла папу — привезла мне велосипед!

Ассортимент товаров в магазине был явно «провокацион­ ный», не соответствовавший соцреализму и нашей регулируе­ мой централизованной торговле. Посудите сами: от фиста­ шек — до огромного арбуза, от вишенки — до большущего ананаса, от банана — до волосатого кокосового ореха, от ма­ ленькой бутылочки малинового сока — до пятилитрового баллона сока виноградного, от маленькой конфетки — до трехкилограммовой плитки шоколада с орехами, от маленько­ го пирожного — до двух-трехъярусного, размером в стул, торта. А еще — марципаны, яблоки, груши, инжир, чернослив, лимоны, апельсины, абрикосы... Хватит! Понятно, что все это было нарочно подобрано «шпионами» с явной целью — подо­ рвать наше советское могущество и задеть нашу патриотичес­ кую гордость!

Чуть-чуть отвлекусь. Никуда от нас шпионы с марципана­ ми не уйдут...Один умный человек — священник Александр Ельчанинов — хорошо сказал: «И гордость, и самолюбие, и тщеславие — все это виды одного основного явления: обра­ щенности на себя. Откуда же берется эта страсть? Вначале это только занятость собой. Человек любит казаться оригиналь­ ным, поразить парадоксом, острить... Говоря о чужом горе, бессознательно говорить о себе: «Я так был потрясен, до сих пор не могу прийти в себя». Одновременно — огромная зави­ симость от чужого одобрения, искренняя уверенность в своем превосходстве. Часто это выражается в неудержимом много­ словии... Уверенность в себе часто переходит в страсть коман­ дования;

человек посягает на чужую волю, распоряжается чужим влиянием, временем, силами, становится нагл и наха­ лен... Душа становится темной и холодной, в ней поселяются надменность, презрение, злоба, ненависть... целью становит­ ся — вести свою линию, посрамить, поразить других... Нако­ нец на последней ступеньке человек разрывает с Богом. Он разрешает себе все!» Гениальные строчки! Вот только забыл, на кого я хотел на­ мекнуть: то ли на владельца магазина;

то ли на нас, в недавнем ю прошлом гордых строителей светлого будущего;

то ли на тех, кто до сих пор «героически» борется за то, чтобы на нашей земле никогда не было такого «свинства», как в маленьком, да еще частном магазинчике 1930 года. Не помню! Не помнил!

После октября 1993 года понял, о ком речь!

Ну, да Бог с ним, с магазинчиком! В пансионате мадам Вар- тенберг я на всю жизнь полюбил простую овсяную кашу — «гер­ кулес» (или «корнфлекс», как она называлась по-немецки). Но главное, что я уже тогда понял, — фашизм ужасен!

Уже тогда, интуитивно ощущая правильность курса на друж­ бу с африканскими странами, я подружился с негритянским мальчиком Отчи моего возраста. Я помню, как нас не принима­ ли в свои компании дети английских, итальянских и немецких дипломатов. Мы были парнями попроще, менее капризными, и, очевидно, поэтому к нам была очень внимательна милая мадам Вартенберг.

Родители приезжали раз в неделю, рассказывали о бурных событиях, происходивших тогда в Германии. Перед выборами на заборах, на стенах домов наклеивались плакаты с разными номерами. Для пропаганды, агитации и привлечения на свою сторону избирателей каждая партия имела свой номер. Партии соревновались не только в обещаниях благ, но и в количестве плакатов. На заборах и стенах домов наибольшее впечатление производила та цифра, которая количественно преобладала над другими. Это было результатом активности расклейщиков. Ну а избиратели старались побольше сорвать плакатов с номерами противной им партии.

Я закалялся в этой борьбе как политический боец и, зная но­ мера коммунистов и фашистов, что было силы срывал номера последних. Если бы вы могли себе представить, что творилось среди нас, мальчишек! Мы подглядывали друг за другом, знали, кто какие плакаты срывал. Определяли, какой партии симпати­ зировал тот или иной. Бурлившая в стране многопартийная кам­ пания в нашем пансионате порождала открытую враждебную неприязнь и даже драки.

В 1933 году, к великому несчастью для истории, победил номер, принадлежавший фашистам. Нас тогда уже не было в Германии, и мне в моей мальчишеской фантазии казалось, что именно поэтому они победили.

СПЕКТАКЛЬ «ЧИСТКА» Занавес!

Голубое загадочное небо. Звучит церковное пение. В луче солнца возникает Владыка. По небу летают ангелы и ракеты, боги и вертолеты...

Владыка. «Увидев народ, Он взошел на гору;

и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: «...Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся... Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы...» Звучит бодрый марш. Затем другой — еще бодрее. Дым. Ко­ стры. В их пепле тлеет Логика. Из тлеющей Логики вырастает голгофа. На ней — мой Папа. Он в невзрачной спецовке, но с двумя орденами Красного Знамени и орденом Ленина на груди... Вокруг Папы летают разные люди с портфелями и поче- му-то все — на одно лицо...

Молнии над голгофой четко высвечивают: «Кривой Рог.

1935 год».

Уверенный г олос. Товарищи! Прошу тишины! Внима­ ние!

Начинаем чистку члена ВКП(б) с мая 1917 года, партбилет номер 241599, начальника Криворожстроя Весника Якова Ильи­ ча. Как известно, в ряды нашей партии проникли чуждые эле­ менты, двурушники. Поэтому Центральный Комитет во главе с «отцом всех трудящихся» принял решение о проведении чистки всех членов и кандидатов. Прошу задавать вопросы товарищу Веснику.

Голос и з з ала. Вы участвовали в первой русской рево­ люции?

Весник. Да.

В т о р о й г олос. Вам в 1905 году лет десять было? Не больше?

Весник. Одиннадцать. В Минске, в моем родном городе, распространял листовки. В доме прятал печатный станок.

' Голос из з ал а. Кто ваши родители?

Весник. Мать — домохозяйка, отец — купец.

Голос из з а л а. И он разделял пролетарские убеждения?

В е с н и к. Думаю, нет. Но однажды помог выкупить из тюрьмы приятеля-большевика. Отец богачом не был: он торго­ вал бочками. Поэтому, наверное, и поступил так.

Голос из з ала. Вы Зимний штурмовали? Керенского ви­ дели?

Весник. Увы, не довелось. Мой отряд Красной гвардии Выборгского района атаковал дворец со стороны Миллионной улицы.

Голос. Боевые ордена у вас — за гражданскую?

Вес ник. Да. Награжден двумя орденами Красного Знамени и золотыми именными часами, как член реввоенсовета 8-й, 5-й, 15-й И 11-й армий. (Одобрительный гул летающих и жужжащих.) По небу летят и ржут кони. Видны мигающие пулеметные очереди. Люди убивают друг друга словами и пулями. Слышен стон раненых в душу, поэтому много живых трупов... Гром.

Молния пишет на облаке: «Баку. Март. 1921 год».

В «театральный бинокль времени» видно отдельную палату в военном госпитале. На койке лежит Яков Весник. Приподнима­ ется. Смотрит на дверь. Достает из-под подушки маузер. Взво­ дит курок. Появляется медсестра, бросается к больному, пытает­ ся вырвать из его рук оружие, тот сопротивляется, она ударяет его по забинтованной ноге. Маузер падает на пол...

Медсест ра (тяжело дыша). Как вы могли? Стыдно! (Она разряжает маузер, кладет патроны в карман халата.) Как глупо!

Сердце должно остановиться само, понимаете? Вам двадцать семь.

Медсестра продолжала, бледнея и краснея, со слезами на гла­ зах, что-то говорить. Но услышать ее было невозможно, так как ее заглушила мощно зазвучавшая в оркестре удивительно неж­ ная мелодия... И лишь много лет спустя я узнал все-таки, о чем моя будущая мама говорила моему будущему папе... Она гово­ рила, что вместо лечащего папу неопытного врача необходимо пригласить другого, потому что никакой гангрены ноги нет, что ампутация не нужна, что она готова посвятить папе жизнь, что влюблена в него... После таких слов громко зазвучавшая нежная музыка на минуточку чуть-чуть притихла, и последние слова моей мамы в этой сцене можно было расслышать.

М а м а. Да повернитесь вы к даме лицом, когда (заплака­ ла)... когда она вам объясняется в любви... (С сердцами будущих моих родителей творится черт-те что.) И сразу — уже знакомый Уверенный г олос. Говорят, вы служили в царской армии? Не офицером ли?

Папа (снова на голгофе, где тлеют костры). Нет! В звании ефрейтора был ранен в Восточной Пруссии. После лечения сле­ сарил на заводе «Айваз» (ныне «Светлана»), где мастером цеха работал Михаил Иванович Калинин. Потом окончил Политех­ нический институт...

Вт орой г олос. А за границей как оказались?

Папа. Изучал по заданию правительства металлургическое дело в Соединенных Штатах, Германии... Пришлось заниматься проектированием и закупкой оборудования для Магнитки, Куз­ нецка...

Трет ий г о л о с. Ая вот слышал, что папаша вам из Америки «форд» прислал. И говорят, денег у него— куры не клюют. На весь наш завод хватит? (Все летающие с портфелями жужжат, скалят пасти с запломбированными дуплами в зубах мудрости.) В е с н и к. От такого родственника не отказался бы: только, увы, отец давно умер в Минске. Мать-старушка с братом в Мос­ кве живут. Что касается «форда», так он не мой. Он служебный.

Его выделил нам нарком. Придет новый директор — его возить будет. Да и не разъездишься по нашей стройке — колдобина на колдобине.

Г о л о с. А вы своим аэропланом летайте!

Весник. Самолет тоже служебный!

Интерлюдия В 1932 году отец был назначен директором строительства огромного металлургичес­ кого комбината — Криворожского. Он был человеком, не признававшим никаких льгот и привилегий, фанатически предан­ ным работе, с обостренным чувством спра­ ведливости. Будучи директором крупней­ шего завода, отец получал оклад в два раза меньше оклада матери, заведовавшей пти­ цефермой. И назывался его оклад — парт­ максимум. Он стеснялся надеть новый кос­ тюм, давал его поносить брату, а затем, уже поношенный, надевал на себя. Автомо­ биль, выделенный ему наркомом для слу­ жебного пользования, посылал для перево­ зок больных рабочих, женщин, детей. На работу часто ездил на трамвае вместе с ра­ бочими. Праздновал новоселья в бараках вместе с ними, знал почти всех по имени и отчеству.

На Украине свирепствовал голод.:. Од­ нажды мать приняла от хозяйственников подарок: маленький бочоночек сельдей ки­ лограммов на 5—6. Отец, узнав об этом, за­ махнулся на мать. Не ударил, но замахнул­ ся и сдержал себя. Я это видел. Потом за­ ставил мать отнести бочоночек жившему с нами в одном доме хозяйственнику.

Молния высвечивает на небе: «Кривой Рог. 1933 год».

Энерг ичный г олос. Товарищ Весник! Как с домной- то? Ничего не понять! В который раз в городской газете объяв­ ляют: вот-вот пойдет первый чугун, а его все нет и нет.

Г о л о с а. Авария в насосной! Враги! Саботаж! Работа троц­ кистов!

Папа. Самые заклятые враги — это наши расхлябанность и халатность. (Непонятно что выражающее всеобщее жужжа­ ние.) Тем не менее не волнуйтесь, первый чугун выдадим в срок.

(Жужжание усилилось, добавились хихиканье и аплодисменты.) Уверенный г олос. А все-таки, товарищ Весник, объяс­ ните, почему капиталистические порядочки заводим? Занавесоч­ ки, цветочки, салфеточки, как у буржуев, отрезвитель... Издевае­ тесь, да?

П а п а. А разве плохо? Воров и пьянчужек из магазинов и столовых поубирали. В гостинице «Металлург» салфетки да вазы с цветами появились. Симпатично! Разве это плохо? Люди наши курятину едят. Детей на море в пионерлагерь возим. Рес­ торан раньше убытки давал, теперь от дотации отказался!

О наших женщинах газеты писать начали! За такие, как вы гово­ рите, капиталистические порядки нашим женщинам-активист кам, да и моей жене, не постесняюсь сказать, мы, мужики, долж­ ны огромное спасибо сказать! (Бурные аплодисменты. Но и жужжание.) Интерлюдия Моя мама до гражданской войны училась в консерватории. После войны пела в опере и лишь переход отца на дипломатическую ра­ боту за рубежом прервал ее музыкальную карьеру. А узнав, что после работы в Гер­ мании отца ждет работа по восстановлению индустрии в России, она успела окончить у немецких специалистов курсы по птицевод­ ству, чтобы быть полезной на новом месте работы. И, надо сказать, оказалась очень полезной: стала заведовать небольшой пти­ цефермой, помогала обеспечивать продук­ тами буквально голодавших в 1933— годах рабочих и инженеров завода. Поми­ мо этого, она стала инициатором всесоюз­ ного движения жен инженерно-технических работников за улучшение быта трудящего­ ся люда, за что была награждена орденом Трудового Красного Знамени в 1936 году.

Зазвучала удивительная по красоте музыка. Послышалась песня «Сегодня весело живем мы, а завтра будет веселее» в ис­ полнении всех оркестров, хоров и певцов всего Союза сказочно свободных народов...

Огромный портрет любимого мудреца, знатока русского языка, самого плодовитого отца всех времен, отца всех и вся, во весь рост, в сапогах, с дымящейся сигарой в виде трубки во рту проявился в районах созвездий Гончих псов и Скорпиона... Только маленькие чертенята с большими ушами и длинными хвостиками шуршат по небу, стряхивают пыль с «отца родного» и этой пылью выписывают надпись: «Кривой Рог. 1936 год».

Моя мама, счастливая, красивая, разрумянившаяся, говорит по телефону, установленному на седьмом небе, с папой, очень печальным, сидящим где-то на втором с половиной небе...

Мама. Да, да... У всех на глазах Сам орден Трудового Красного Знамени вручил, а потом букет цветов... Я обомлела.

Помахал мне рукой — той, которая у него... (мах получился уко­ роченным) и сказал: «Ордэн за общественную работу, а цвэты за лучшее выступление в Крэмле!» (Эту последнюю фразу произнес Сам, оживший на портрете в небе владелец сапог и труб­ ки)...Яша., почему ты молчишь? Алло?

Папа (в трубку): Процесс в Москве начинается. Над Каме­ невым и Зиновьевым. Серго утром звонил. Среди обвиняемых есть кто-то из работавших у нас на заводе... Кто — не сказал.

Пока ты отсутствовала, «гости» приезжали, интересовались, о чем говорим, думаем, с кем дружим...

Мама. Мы?

Папа. Мы...

М а м а (показывая на ордена отца и свой). После этого?

П апа. Тебе орден вручили не в НКВД!

Мама. Сам! Сам! Сам вручил!

Папа. Несколько дней тому назад «гость» сказал моему за­ местителю: «Третью домну нужно ввести на полгода раньше».

Тот ответил: «Зачем? Чтобы потом год доделывать? Сколько можно: косо, криво, лишь бы живо?» Гость обозвал его вредите­ лем, и на следующее утро заместителя арестовали. За два часа до твоего приезда я получил вызов в Москву. По какому вопросу не сказали. Вот такие, Генюша, оладушки...

Мама. Яша, ты с ума сошел... Совсем недавно Серго тебя в газетах хвалил. Чуть ли не в наркомы прочил!

П а п а. Я уезжаю.

В небе появился «Гость» с телефонной трубкой в руках, с крылышками за спиной. Крылышки ему чистят чертенята.

« Г о с т ь». Почему вы не присутствуете на партийном собра­ нии?

В е с н и к. Во дворе меня ждет машина. Я уезжаю.

« Г о с т ь». Кто разрешил? Куда?

В е с н и к. В Москву. В наркомат.

« Гос т ь». О подобном ставят в известность горком партии.

Как же так, Яков Ильич? Я думал, вы выступите на собрании, объясните, как просмотрели вредителей...

В е с н и к. Я не могу против моего заместителя выступать.

Он честный человек.

« Г о с т ь». Вы что — НКВД не верите?

В е с н и к. В НКВД тоже люди. Они могут ошибаться. (Папа еще что-то говорит, тяжело дыша, но его не слышно.) Загремели громы, засверкали молнии, а улыбнувшийся ог­ ромный «родной отец и учитель» опустил перед папиным носом заскрипевшую тяжелую ржавую решетку. Папа удаляется в глубь космоса, дальше, дальше, он уже неразличим. А на облаке, появившемся из глубины, через решетку видна надпись: «Мос­ ква, 1937 год. Квартира Весников». Из темноты под этой надпи­ сью высвечиваемся я и Мама.

Я. Мам, стучат! Ма-ма-а-а!

Мама. Кто там?

Голос. Откройте.

Это слово тысячекратно множится вдали, вблизи, слева, спра­ ва, сзади: «Откройте. Откройте. Откройте»... На низких тонах, на высоких, большими и малыми хорами, отдельными голосами. На небе возникают названия очень многих городов малых и больших.

Слово «откройте» звучит с различными акцентами, на разных языках: «Откройте... Откройте... Откройте...» Мама. Кто вы?

Второй г олос. Телеграмма. Открывайте. (Мама откры­ вает дверь, вмонтированную в клетку... Входят два молодых че­ ловека в одинаковых бостоновых костюмах. Они похожи на ле­ тавших вокруг папы, стоявшего на голгофе.) Первый бост оновый. Кто еще в квартире?

Мама. Никого. (Мама делает шаг в сторону: меня знобит и я сажусь на стул.) Второй бост оновый. Стоять!!! (Начинаетсяобыск.) П е р в ы й бост оновый. Оружие в доме есть? (Мама от­ рицательно качает головой.) Второй бост оновый. Одевайся...

Мама. Женя, запомни: твои родители ни в чем не виноваты.

Все образуется!

П е р в ы й бост оновый. Молчать! Вперед! (Маму уво­ дят.) «Отец всех живых и мертвых» улыбается из созвездия Гон­ чих Псов.

Особенно ярко освещены его сапоги. Голова освещена мень­ ше...

Дрожа и обливаясь слезами, я закричал в пустоту: «Ма-а-а-а!

Ма-а-а-а!» Интерлюдия В июне 1937 года отец уехал в Москву вы­ ручать своего арестованного заместителя.

И не вернулся в Кривой Рог. Он был тоже арестован. Мама и я срочно выехали в Москву, где на Донской улице в доме № у нас была 4-комнатная квартира. Искали отца, пытались обнаружить его следы.

Тщетно.

Впоследствии на все вопросы мне отве­ чали: «Умер в Москве», «Умер в Нориль­ ске»... Теперь я знаю, что он расстрелян в 1937 году. По сохранившимся копиям до­ просов становилось ясным, что он остался до конца жизни таким, каким я запомнил его: честным, не способным на гадость, не предавшим никого из сослуживцев. Я не знаю, где могила отца! Он покоится в серд­ це моем до последнего его удара.

В ноябре, не помню какого числа, в 5 утра пришли за мамой. Обыск. Вещи и бумаги летали по комнатам, как вспугну­ тые птицы. Каким-то чудом мама сунула мне в трусы сберкнижку, как потом оказа­ лось — на предъявителя, вклад всего 800 рублей. Слава Богу, меня во время обыска не заставили снять трусы! Опечата­ ли три комнаты, мне оставили одну ма­ ленькую, в 12 квадратных метров, разре­ шив перенести в нее кое-что из других:

книги, вещи отца, кровать, кресло, посуду.

Помню, как меня бил озноб на нервной почве. Помню, как мама поцеловала меня и сказала: «Запомни, Женя, родители твои честные люди, и что бы ни было, никому не удастся запятнать их имена!» Ее увели, а по радио ровно в 6 часов за­ пели: «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля!» Мне было 14 лет.

Через два дня и тоже рано утром при­ шли за мной. Два человека: один в штат­ ском с выпиравшим из-под пиджака писто­ летом, другой — наш дворник-татарин, очевидно в роли понятого. Велели взять с собой смену белья, запасную рубашку, кепку, кое-что из съестного, полотенце, мыло и, сказав, что сюда я больше не вер­ нусь, увели на улицу.

У ворот нашего двора стояла какая-то грузовая машина, по-моему, «АМО». В ку­ зове сидели на корточках несколько маль­ чишек примерно моего возраста и один- два младше меня. Испуганные, безмолв­ ные. Присел рядом, спросил, куда нас везут. Узнал — в лагерь для детей врагов народа. Мужчина с пистолетом сел рядом с водителем, дворник ушел к себе.

В кузове с нами находился охранник с винтовкой, он стоял к нам спиной, держась за кабину шофера. Мы проследовали по Донской улице мимо завода «Красный пролетарий», объехали справа Донской монастырь. Стало ясно, что грузовик вы­ едет с правым поворотом на Калужское шоссе, теперешнее начало Ленинского про­ спекта, и продолжит путь или дальше за город, или снова направо, к центру Мос­ квы. Быстро все сообразив, увидя, что бо­ ковые ворота Донского монастыря откры­ ты, я тихонечко приподнялся и, воспользо­ вавшись небдительностью охранника и за­ медлившимся на повороте движением гру­ зовика, сполз с невеликим своим багажом на дорогу и как мышь юркнул в открытые спасительные ворота...

великое спасибо тем ребятам за то, что не испугались, не предали меня, не при­ влекли внимание охранника ни единым звуком и дали мне возможность избежать их, конечно суровой, судьбы! Если кто-то остался в живых из тех, кто сидел в кузове, и помнит описанный эпизод, примите коле­ нопреклоненное спасибо! Спасибо вам, за­ мечательные бывшие мальчишки!

Дальнейшие события развивались, как в детективном кино. Я выскочил на Шабо­ ловскую улицу, быстро добрался на трам­ вае и автобусе до Курского вокзала, нашел — повезло — через несколько минут отходивший поезд на Харьков! Выбрал чуть полноватую проводницу (у меня с дет­ ства добрые люди ассоциируются с обра­ зом отца, который к последнему, 43 году своей жизни стал немножко полнеть — ра­ неные ноги не позволяли много двигаться), поведал ей все. Сказал, что хочу скрыться в Харькове на квартире помощника моего отца — юриста Ивони. Мне повезло, я не ошибся в доброте полноватой проводни­ цы. Она спрятала меня на верхней полке за тюками постельного белья, дала погрызть яблочко, и мы двинулись в путь.

Месяц я прожил в темной комнате-чу­ лане с приходившими в гости крысами и черными тараканами. За этот месяц Ивони (прошу прощения, не помню его имени и отчества) связался с Зинаидой Гаврилов­ ной Орджоникидзе (наша семья была очень дружна с семьей Орджоникидзе). Она свя­ залась с Михаилом Ивановичем Калини­ ным, под началом которого мой отец еще до революции начинал слесарить на заводе «Айваз» в Петербурге. Они решили спасти меня от печальной лагерной жизни.

Дали знать, что надо срочно явиться в приемную Калинина. Быстрые сборы, про­ щание с Ивони — и я в Москве. Прямо с поезда на Моховую улицу, в приемную.

Прошу доложить, что сын Якова Весника прибыл. Представляю, каково было удив­ ление ожидавших приема, когда какого-то мальчишку, чуть ли не с котомкой в руках, секретарь председателя ВЦИК провел вне очереди в кабинет всесоюзного, как его на­ зывали, старосты.

Калинин знал меня совсем маленьким.

Мы часто бывали у Орджоникидзе в их кремлевской квартире, где иногда бывал и Михаил Иванович. Первая фраза после:

«Здравствуй, Женя» — была тихо произне­ сенная: «Маму тоже взяли?» Я сказал:

«Да». Михаил Иванович спросил, есть ли у меня родственники в Москве. Узнав, что есть, пожелал мне успехов в учебе, дал какие-то деньги, сказал, что меня никто не тронет, пожал мне руку и приказал отвезти домой. Со мной поехал какой-то человек, привел меня в домоуправление, показал за­ пись в домовой книге: «Несовершеннолет­ ний Евгений Яковлевич Весник, учащийся средней школы, прописан постоянно на площади комнаты в 12 квадратных метров в доме № 42, в квартире 57 по распоряже­ нию М. И. Калинина».

Сургучная печать на двери комнаты была сорвана, и я стал ее постоянным жи­ телем. Остальные три комнаты были укра­ шены сургучом с веревочками и следами грозных печатей. До сих пор я не могу спо­ койно смотреть на застывшие кружки из сургуча. Они пугают меня своей безжиз­ ненностью, мне всегда кажется, что все то, что несет на себе холодный сургуч, обяза­ тельно таит зло!

Итак, холодный сургуч был снят с моего будущего, и началась полная неиз­ вестности и тревог самостоятельная жизнь.

15 января 1938 года мне исполнилось 15 лет.

В небе парил «отец родной». Сквозь его китель просвечивало неровно бьющееся сердце. Знакомый голос зазвучал где-то над «отцом народов» высоко-высоко и далеко-далеко от него.

Я узнал голос Владыки. «Добрый человек из доброго со­ кровища (сердце «отца всех» не мигает) выносит доброе, а злой человек из злого сокровища (сердце под кителем замигало) вы­ носит злое».

Почему-то где-то зазвучала «Лезгинка», послышалась паль­ ба из пушек, и кто-то, тяжело вздохнув, прошептал: «Антракт».

Интерлюдия Так в 1937 году я вдруг потерял отца и мать: отца навсегда, мать на 18 лет. И ос­ тался один в 14 лет. Несмотря на пережи­ тую трагедию, я испытываю гордость за отца и мать, ушедших из жизни, победив тех, кто пытался уничтожить их не только физически. Я знаю, что отец победил рас­ стрелявших его. Не знаю тех, кто издевался над моей матерью в тюрьмах и лагере, зна­ менитом лагере «Алжир» под Акмолин­ ском для жен врагов народа, а потом еще в ссылке. Но знавшие мать и здравствующие доселе добрые люди уважительно вспоми­ нают ее и ставят в пример другим. Отец и мать реабилитированы. Именем отца на­ звана улица в городе Кривой Рог, открыты мемориальные доски с именем Якова Вес­ ника, память о нем сохраняется в музеях за­ вода «Айваз» (ныне объединение «Светла­ на»), Криворожстроя.

Я счастлив, что до сих пор, будучи уже пожилым человеком, приезжая в Кривой Рог, встречаю людей, вспоминающих отца добрыми словами. А прошло ведь более полувека!

Моя мать после 18-летнего изгнания из общества вернулась в него, преподав мно­ гим, и мне в том числе, уроки мужества, стойкости, оставшись после ужасных лет унижений и травли такой же психологичес­ ки здоровой, энергичной, красивой женщи­ ной, какой была до 1937 года. Это ли не по­ беда над мерзавцами!

Несмотря на крутые повороты в исто­ рии страны, из которых толковые, прогрес­ сивные принимаю всей душой, я не могу ни осудительно, ни с иронией отнестись к ре­ волюционному и партийному фанатизму моего отца. Потому что — я это знаю точно — ни в каких преступлениях и заго­ ворах он не участвовал и был абсолютно честным человеколюбом! Поэтому и рас­ стрелян.

Запели, загудели, завздыхали колокола.

Антракт закончился. Небо снова рассценилось, затеатрали- лось... Бинокли направлены на созвездия Гончих Псов и Скор­ пиона. Там из-за «облаков-кулис» выглянули огромные — в раз­ мер целой эпохи — сапожища. Самого «отца сапог и всех наро­ дов» не видно.

Раздался душу лечащий голос Владыки: «Берегитесь лже­ пророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их... Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые».

Веселая маршевая музыка заглушает колокольный звон. Ле­ тающие вокруг сапожищ сатанята укрепляют между голенища­ ми транспарант, выписанный буквами из убитых горлиц: «Мос­ ква. 1937 год».

Из миража вырисовывается поясной портрет «вождя». Он висит точно над сапогами, и создается впечатление целостности личности, то есть гармония сапог и всего того, что выше... Про­ является кабинет следователя на Лубянской площади. Два бос­ тоновых джентльмена вводят в кабинет Маму.

Следоват ель (привставая из-за стола). Евгения Эмма­ нуиловна, входите, входите. Будем знакомиться. Капитан Икс.

М а м а. За что арестован муж?

Следоват ель (с сочувствием). Садитесь. Ваш муж арес­ тован, как враг народа.

М а м а. Он не может быть врагом народа!

Следоват ель. Не торопитесь, уважаемая, не торопитесь.

Вы хотите установить истину?

Мама. Конечно.

Следователь. Значит, помогайте следствию. (Смотрит на лист бумаги.) У вашего мужа, 1894 года рождения, есть ста­ рые грешки... Всего год назад, в августе 1936 года ваш супруг Криворожским горкомом партии был исключен из ВКП(б) за пособничество троцкистам: он помогал некоему Дрейцеру, одному из тех, кто замышлял убить товарищей Сталина, Воро­ шилова, Жданова, Кагановича, Орджоникидзе и многих других.

Дрейцер, бывший начальник личной охраны Троцкого, работал у вас на заводе в Кривом Роге. Это — факт?

Ма ма. Да. Но разве неизвестно, что моего мужа восстановили и в партии, и в должности буквально через десять дней после ис­ ключения? Специальным постановлением ЦК партии, опублико­ ванным в центральной печати. За него поручился Серго Орджони­ кидзе. И Сталин был осведомлен об этой ошибке.

Следователь. Знаю. Но согласитесь, довольно странно:

подручный троцкистов летает на самолете вашего мужа в Мос­ кву, поддерживает связь с заграничными центрами, а никто, в том числе и ваш муж, ничего не замечает. Удивительно!

Мама. Дрейцер работал в Кривом Роге меньше года. Коммер­ ческим директором завода. И его частые разъезды были абсолют­ но естественны, по крайней мере, для нас. Уверяю вас, Яков Ильич не мог замышлять чего-либо плохого. Особенно против Серго.

Это невероятно. Они дружили с Серго с гражданской...

Следоват ель. Хорошо. Пойдем дальше. В длительных командировках за рубеж вы сопровождали своего мужа. Так?

Мама. Так.

Следователь. Припомните, пожалуйста, в Германии он никого из немцев не приглашал к себе? Или, может быть, немцы вас приглашали?

Мама. Приглашали. Как правило, коммунисты, наши това­ рищи.

Следователь. Вы сказали, «как правило». Значит, были и иные встречи?

М а м а. Не помню. Пожалуй, все-таки с членами партии.

Следоват ель. Пожалуй или точно? Не очень ясно.

Мама. Просто я волнуюсь. Вы что, подозреваете, что Вес­ ник — шпион? Но это же, простите, полнейший абсурд. Ему по­ ручали закупать современное металлургическое оборудование для Магнитки, Кузнецка. Это была его главная задача. А для этого приходилось общаться с разными людьми: деловыми, по­ литиками, специалистами. Кстати, фирмы и заводы там возглав­ ляют не коммунисты...

Следоват ель. Да-да, разумеется.

Мама. Мне обещали встречу с мужем.

С л е д о в а т е л ь. Это от вас зависит в первую очередь, когда и где состоится такая встреча. (Встает, ходит. Внезапно.) А ведь вы нам врете! Все вы прекрасно знаете и помните.

И встречи, и шикарные подарки, и шифрованные письма!

(Пауза.) На кого и для чего учили вас в Оберзее?!

Мама. Как вы... Я...

Следоват ель. Молчать! Встать! В карцер захотелось? Хва­ тит крутить вола! Рассказывай! Думаешь, нам не известно, что твой муженек в одной армии с Тухачевским служил? (Кладет перед ней бумагу.) У нас достаточно материала, чтобы вас обоих рас­ стрелять и без официального признания. Но неужели не захотите выскоблить, вычистить себя перед народом? Пиши: виновата, по­ могала троцкистам, хотела с мужем завод взорвать. Признавайся во всем, тогда свободу увидишь. Вот ручка, давай, пиши...

Мама. Мой муж — честный человек! И честный коммунист!!

Вы что же — донос на собственного мужа предлагаете мне сочи­ нить?

Следоват ель. Утром встретимся. (Джентльмены уводят маму.) На небе вдруг стало темно, как будто кто-то выключил электричество, но буквально на несколько мгновений, и снова стало светло... «Ночь» пролетела как стрела... Театр!

Снова тот же кабинет.

М а м а. Я заявляю протест. Согласно Конституции, никто не может быть арестован без ордера прокурора...

Следоват ель (резко). Вот ордер на ваш арест. (Кладет перед ней.) Скажите, только без дураков: неужели копаться в ку­ рином помете такой красивой, пахнущей хорошими духами даме интереснее, чем выступать на сцене, ловить восхищенные взгляды? А? Вы ведь (смотрит в записи) пели в середине двадца­ тых годов в частном театре в столице. Да?

М а м а. Я настаиваю, требую свидания с мужем!

Следоват ель (помолчав). Мне почему-то кажется, вам не совсем понятно, что в вашей жизни произошли большие переме­ ны... Ну как бы вам сказать... Отцвел, отплодоносил — уступи место другому. Воздай, как говорится, дань мудрости природы.

Время от времени требуется убирать лишнее, вредное. Напрасно вы не желаете очиститься перед нами... ради оздоровления народа!

Мама. Попахивает фашизмом...

Следоват ель. (Бьет ее по лицу.) Сука!

Следователя затрясло, согнуло... Он ищет по карманам, оче­ видно, лекарство, но поздно — он падает на пол: начался эпи­ лептический припадок... Вместе с джентльменами мама помога­ ет больному прийти в себя.

Непонятно почему немножко повыли волки. Как только ор­ кестр заиграл бодрый марш, на небе появился сам «вождь», по­ ставил перед собой огромную толстенную книгу под названием «Акмолинский лагерь ГУЛАГа. 1942 год».

Книга открывается, и мы видим: барак, нары. Полумрак.

Входят три женщины. На них грязные робы, в которых они по­ хожи на бесполые существа, платки скрывают лица. Одна из женщин — МАМА, снимающая с себя одежду.

Первая женщина. Тш-ш...(Прислушивается.) Что это?

Вт орая женщина. Пойду гляну. (Уходит.) Женщины в полумраке продолжают раздеваться.

Возвращается Вторая женщина. (Тоже снимает одеж­ ду.) Помните, Зинке охранник прикладом зубы повыбивал?

А корни-то острые остались. Ворочать языком ей трудно. Раздо­ была где-то напильник, несчастная, подравнивает... Слышите?

(Все прислушиваются.) Ох, Господи Боже ты мой, бедная...

Света стало больше. Видно, что женщины молоды, красивы.

Их жесты легки и естественны. Они расчесывают волосы, прихо­ рашиваются, словно дома, а не в бараке.

Г о л о с (за облаком). Почта! Почта!

В барак падают две небольшие посылки. Одна из них, мною посланная, и несколько писем. Пауза.

Первая женщина (глухо рыдает, держа в руке письмо- треугольничек. Сквозь рыдания). Как это в Библии сказано:

«Всему и всем одно: одна участь праведнику и нечестивому, доб­ рому и злому, чистому и нечистому... Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем». За что? Зачем? Ему всего восемнадцать было... (Плачет.) Прижавшись друг к другу, женщины молчат. Мама протяги­ вает подружкам гостинчики из моей посылки... Тишина... Слы­ шен лишь хруст сухарей на зубах. Вторая женщина потихонечку, опустив голову, затягивает какую-то печальную песню, слов не понять... Первая встает и заводит под песню странный и непо­ нятный танец. Мама уставилась в одну точку — там ей улыбает­ ся папа, а я кричу «ма-а-а, мма-а-а-а!!!» Первая, не прекращая танцевать, нервно, истерично хохочет, потом кричит во всю мочь: «За что??!!» И падает в обморок. В наступившей тишине множество голосов кричат: «Тихо, суки!» В небе творится черт-те что... Поют, стреляют, рассыпаются блестки фейерверков, целуются ангелочки. «Вождь всех времен» поднимает большой бокал, что-то говорит (плохо слышно):

«Во-пэрвых», потом еле-еле слышно: «Во-вторых»...И где-то в конце: «За вэликий русский народ». Идут цирковые представле­ ния, женщины-матери плачут от горя и от счастья. Все ревет и стонет. Клоун хохочет, а из глаз почему-то брызжут вперед метра на два от него — слезы!

На седьмом небе Мама и я. Она — седая, я — худенький сту­ дентик с двумя медалями «За отвагу» и орденом Красной Звезды и значком «Гвардия» на груди. Мы устраиваемся поудобнее в уютной машине времени и говорим, говорим, говорим. Я — о том, как сложилась моя судьба с 1937-го по 1946 год и про войну. Она — про тюрьмы и лагеря.

Интерлюдия Я наблюдаю за мамой тех лет... Несмотря на то, что после освобождения из лагеря ей не разрешали жить со мной в Москве (называ­ лось это «забота» о таких освобожденных заключенных, то есть осужденных без предъ­ явления обвинения, «минус 100 городов»), она увлеченно преподавала музыку детям городов Савелово и Кимры, завоевала сим­ патии и уважение всех с ней общавшихся людей. Осталась такой же доброй и жизне­ любивой, какой и была до «упражнений» вождя с судьбами людскими. И никакого оз­ лобления, никакой трусости — лишь гордое чувство своей невиновности перед Родиной и своего достоинства гражданского, челове­ ческого, политического и женского!

Спектакль приближается к финалу. Уже прозвучали слова Хрущева, разоблачившие кошмары, творившиеся при «сапогах и усах», прозвучал текст реабилитаций...

Финальная сцена небесно-земной истории-спектакля: облака превращаются в кремлевские стены... Зрители и я въезжаем (бла­ годаря оптическому обману) через ворота в кремлевский дво­ рик. Таким же образом нас «въезжают» в красивую гостиную, богато убранную и с большим портретом нового главного чело­ века (без волос и без сапог, но со скрытой страстью снимать с себя обувь). Два человека: Большой-болыиой (небольшого роста) чиновник и красивая, седая — моя Мама...

Чиновник (в бостоновом костюме. Над ним загорается рубиновая звезда). Уважаемая Евгения Эммануиловна, разреши­ те мне по поручению советского правительства вручить вам орден Трудового Красного Знамени, незаслуженно отнятый у вас двадцать лет тому назад. (Вручает, прикрепляет.) Огромный оркестр из множества «музыкантов» по сигналу дирижера (в бостоновом костюме) движениями смычков, уси­ лиями надутых щек духовиков, к которым присоединились сотни ударников, извлекает абсолютную тишину! «Много тиши­ ны из кажущегося шума» или «много кажущегося внешнего шума из внутренней тишины»...

Чиновник. У меня для вас есть еще одна весть (вручает Маме конверт): за подписью заместителя председателя Военной коллегии Верховного Совета Союза ССР товарища Борисоглеб­ ского дело по обвинению Якова Ильича Весника пересмотрено.

Приговор Военной коллегии от 17 ноября 1937 года отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено. Ваш муж реабилитирован. Посмертно. Поздравляю.

Ожила рука дирижера с палочкой, надуты щеки, палочки бьют в барабаны, смычки «зачесали» по струнам, но по-прежне­ му звука нет...

Чиновник (над ним горит рубиновая звезда). Не желаете ли что-нибудь сказать? (Над мамой появляется размеренно бью­ щееся огромное сердце, может быть, чуточку взволнованнее, чем обычно.) Я спрашиваю вас, не хотите ли сказать несколько слов?

Мама f c прикрепленным на груди орденом) медленно отри­ цательно качает головой.

Я, наверное, только я заметил, как блеснули в ее глазах сле­ зинки. Оркестр ожил, задвигался всеми своими руками, щеками, смычками, металлом и деревом... Но почему-то (о чудо!) звучит только рояль — любимый мамой великий, добрый, мудрый, не­ истовый и ласковый, лиричный Рахманинов, тот, которого мама пропагандировала детям в музыкальных школах Кимр и Савелово, мелодии которого напевала в тюрьмах и лагерях...

Прилетевшая стая горлиц закрыла собой все прелести Кремля.

Зазвучал голос Владыки. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся... Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят... Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец наш Небесный, а если не будете прощать людям согреше­ ния их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Горлицы летали, летали и вдруг, замерев в полете, образова­ ли своими тельцами надпись: «Спектакль под названием «Чист­ ка» закончился». Занавес!

Интерлюдия В Долгинцево (район Кривого Рога) есть улица имени Якова Весника. На доме № 1— мемориальная доска, объясняющая, что «Я.

Весник — первый директор Криворожского металлургического комбината». Хозяин дома — Николай Степанович Сименов, пен­ сионер, 40 лет проработавший шофером.

— Ну спасыбо вам, шо вот на нашем доме прикрепылы цю доску!

— Вы отца моего не знали?

— Та не-е-е. Знать не знал. Но слыхать слыхал много хорошего. Очень много.

Простой, добрый человик, говорят, був.

И за доску памятну — спасыбо! Ведь нашу вулыцю теперь першой заасхвальтирова лы. Уголь нам першим привозить, водо­ провод нам першим протянулы. Спасибо вашему батьку. Я вроде вашим родствен­ ником себя ощущаю. Хороший ваш батько человик! Дуже гарный!

— Расстреляли его в 37 году.

— Вот за то, шо был дуже гарный (очень хороший), и убылы!

...Улицы Москвы вечером прелестны, хотя и небезопасны... Пятьдесят лет про­ шло после окончания кровопролитной битвы с врагом, которого мы не боялись, а теперь вот боимся друг друга! Своих боим­ ся! И кровь своих течет! Абсурд! Люди больны! Страна больна! И не потому, что нет колбасы или дешевого пойла, а потому, что стадо людей не знает, куда идти, где и как пастись... Точнее, не понимает стадо, куда и как идти за лучшим — очень много пастухов. Во время войны знали, что «луч­ шее» — это Победа! Шли к ней все! Сейчас нет равнозначной замены слову «Победа», а если и бывает победа, то для части людей, иной раз маленькой-маленькой части.

Каждый ищет свою победу. Маленькую, но свою. А общая — для всех — чахнет, отда­ ляется от фанфарного торжества... Ах, если бы Всевышний прикончил ЗАВИСТЬ! Ах, если бы все начали работать в охотку — глядишь, все увидели бы на горизонте...

цель!! А за ней — новую...

Под впечатлением от спектакля идем по улицам Москвы. Кто-то спросил: «А поче­ му спектакль называется «Чистка?». Кто-то ответил: «Люди «чистили» ряды партии, помещения, головы, зубы...» После.

1953 года люди попытались почистить свои ряды, то есть сами себя. Убиенные- расстрелянные помогли этой чистке: доб­ рой памятью о себе они «победили» уби вавших, расстреливавших, пытавших.

Много дряни вычистили, но, к сожалению, не всех. «Чистка» нужна новая! Под флага­ ми Иисуса, Диогена, Монтеня, Пушкина, Сахарова, отца Александра Меня. И — не боюсь сказать — моих мамы и папы и им подобных. Бескровная, но Чистка!

Зашли в разваленный сад «Эрмитаж».

Присели на оставшуюся каким-то чудом захудалую скамеечку. Когда-то сад манил своими огоньками: и электрическими, и творческими. Исчез Летний театр эстрады, захирел и омафиозился знаменитый ресто­ ран, плачут лужами грязные дорожки... Ни попить, ни поесть... Молчат радиорепро­ дукторы, нет детей, нет музыки. Сад нуж­ дается в Чистке!

Воспоминания снижают повышенную температуру возмуще­ ния и досады.

Воспоминания о добре и добрых, о талантливых и честных, об умных и красивых превращают лужи, грязь и мусор в краси­ вые клумбы и ухоженные дорожки, а нас в людей, которые «не хлебом единым»...

Воспоминания, воспоминания. Настала и моя очередь...

ШКОЛА ЖИЗНИ Девятый и десятый классы 15-й школы города Москвы стали за­ вершением моего среднего образования и началом суровой жизни. Я знал уже, что Серго Орджоникидзе покончил с собой.

Знал, что в стране творится беззаконие: арестовывали ночи на­ пролет целыми домами. Около тюрем простаивали очереди род­ ственников в надежде передать узникам хоть что-нибудь из еды или вещей. У некоторых передачи принимали, у некоторых — нет. Ответные записки от арестованных вручали наполовину перечеркнутые — значит, нам на улице чего-то нельзя было знать о своих родных.

В свои 15 лет я понимал, что происходит что-то обратное тому, что проповедовали своей жизнью и своим трудом мои ро­ дители. Меня поражает фарисейство тех, кто утверждает, что не понимали тогда, в годы великих репрессий, что гибнут миллио­ ны ни в чем не повинных людей, что уничтожаются лучшие умы, что лезет в начальники серятина, погубившая в результате все то, что давало надежду на величие страны. До сих пор никто не покаялся перед Богом за варварство советской действительнос­ ти. Мало того, есть масса слепцов и фанатиков, которые защи­ щают ее и мечтают все восстановить.

...В нашу квартиру вселили новых жильцов: инженера с се­ мьей в две комнаты, а в третью — выдвиженца из села. Выдви­ женец вскоре стал владельцем всего нашего имущества в этой комнате, в которой он прекрасно себя чувствовал. Окружавшая нас вакханалия не помешала, а может быть, помогала ему стать большим начальником — сначала в сфере науки, а затем искус­ ства и культуры. Новые соседи относились ко мне внимательно, даже сочувственно. Выдвиженец, несмотря на то что, конечно же, был связан с НКВД, помог устроиться на работу подсобным рабочим на завод «Ниогаз».

Зла на них ни на кого не держу, благодарен за все доброе, проявленное в мой адрес. Спасибо, Исидор Леонтьевич, спаси­ бо, Валентина Павловна, спасибо, Иван Данилович!

Чтобы не голодать, понемногу продавал оставленные мне вещи. Немного помогали родственники, подкармливали матери товарищей, учителя. Спасибо им великое!

Моим ангелом-хранителем была учительница литературы Анна Дмитриевна Тютчева. Одинокая пожилая женщина, в от­ личие от тех, кто утверждал (от трусости), что не понимает про­ исходившего в стране геноцида, прекрасно все видела и пра­ вильно трактовала. Будучи истинно русской интеллигенткой — она правнучка поэта Тютчева — и истинной христианкой, она старалась помочь всем, чем могла, слабым, бедным, одиноким.

Я стал предметом ее особого внимания: она помогала мне учиться, сдавать экзамены, даже рискуя потерять работу, подки­ дывала мне шпаргалки.

В 16 лет, учась в 10 классе, я связался с компанией, не гну­ шавшейся выпивки, драк и однажды даже поножовщины. На каком-то школьном вечере Анна Дмитриевна подошла ко мне, садевцфму в мрачном настроении в одиночестве, погладила по голове и тихо, почти шепотом, сказала, что все знает про меня.

Что нельзя позорить память о родителях, нужно взять себя в 2— 1522 руки, хорошо кончить школу и, вместо того чтобы попусту тра­ тить время на уличные похождения, заниматься в драмкружке, набор в который она объявит через несколько дней и будет сама им руководить. Она называла меня «Женечка», как мама, и по­ гладила по голове. Как мама!

Все изменилось в моей жизни! Со шпаной расстался, стал ус­ певать в учебе, записался в кружок и был в нем самым активным членом, наверное, потому, что никто из мальчишек так не меч­ тал стать артистом, как я. Во мне проснулись заглохшие было мечты. Сыграл замечательные роли: Тарталью в «Принцессе Ту­ рандот», Сатина в «На дне» и народного артиста в пьесе Гусева «Слава». И никак не подозревал, что сам через 30 лет стану «на­ родным», да еще буду играть на сцене Малого театра, за билета­ ми в который готов был стоять ночами в очереди.

Анна Дмитриевна учила нас понимать, что такое высокое ис­ кусство — литература, живопись, музыка, театр, кино. Разбира­ ла с нами то, что мы видели и читали. Возводила в высокие об­ разы лишь то, что заставляло задуматься, переосмыслить многое в себе. Она была, повторяю, одинока, детей не имела.

И поэтому все материнское, что было в ней от природы, все не­ растраченное, все доброе, заложенное в сердце и душу Богом и благородным воспитанием;

все то, что так выгодно отличало ее от кожаных тужурок, арестов, тюрем, от коммунистического угарного самообмана, от жестокости людской, от трусости, лжи, предательства, от всего того, на чем держалось и сгнивало обще­ ство строителей «светлого будущего»;

все, что было чистого, святого в ней, она щедро отдавала нам, в общем, чужой ей ре­ бятне, и особенно щедро тем, судьба которых складывалась тя­ жело или трагично.

Память о ней, ушедшей от нас много лет тому назад, живет в сердцах каждого, кто испил из ее душевного источника волшеб­ ной доброты.

Спасибо, Анна Дмитриевна! Спасибо за все светлое, радост­ ное, что всегда исходило от Вас! Спасибо!

Ее поддержка моих артистических начинаний и ее совет по­ пробовать поступить в театральное училище решили мою даль­ нейшую судьбу, счастливую судьбу, в которой она продолжала принимать самое живое участие. Каждую мою работу в театре и кино, на радио и телевидении она рецензировала в подробных письмах. А письма на фронт начинала словами: «Дорогой мой Голубок!», а кончала пожеланием: «Да хранит тебя Бог!» Еще много, много раз — спасибо за все, дорогая, незабвен­ ная Анна Дмитриевна Тютчева!

Мне бы молодость повторить.

Я на лестницах новых зданий.

Как мальчишка хочу скользить По перилам воспоминаний.

Эти строчки Михаила Светлова, по-моему, обречены на бес­ смертие. «Мне бы молодость повторить»! Ну кто из нас не меч­ тает об этом? Кто из нас не размышляет над тем, что не так было в жизни, что хотелось бы поправить, переосмыслить. Но, к со­ жалению, это невозможно. «Хочу скользить по перилам воспо­ минаний». По поводу воспоминаний у Василия Ключевского есть такие слова: «Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последст­ вий».

...Помню, как в 1935 году в Кривом Роге, где мы тогда жили, гастролировал Днепропетровский драматический театр. Отец имел постоянный пропуск в «Палац праци» ( «Дворец труда»), а следовательно, и на все мероприятия, происходившие там. Он держал этот пропуск на видном месте, и мне не составляло ника­ кого труда им пользоваться. Занятость родителей допоздна, мои солидные 12 лет и «высокое» положение сына директора не­ сколько приглушали грозную силу объявления «Дети до 16 лет не допускаются» и открывали мне новый, чарующий мир сцены, закулисной жизни. Мир, так отличавшийся от жизни завода.

Пропуск подарил мне знакомство с жизнью театра и открыл путь в профессию артиста.

Днепропетровцы играли «Отелло» Шекспира, «Аристокра­ тов» Н. Погодина, «Детей солнца» Горького. Что со мной дела­ лось! Я мазал лицо сажей, надевал на руки черные чулки и пугал маму. Я рычал, спрашивал ее, молилась ли она на ночь, называл ее Дездемоной и пытался «задушить». Во сне я видел себя в об­ разе Кости Капитана из «Аристократов», беседовал с бандита­ ми, беспризорниками, наставлял их на путь истинный. И они становились полезными обществу людьми.

Все центральные роли в репертуаре Днепропетровского теат­ ра играл Владимир Владимирович Кенигсон, позже блиставший в Московском камерном театре, а затем и в Малом. Я подражал всему, что он делал на сцене. Для меня Кенигсон был артистом идеальным. И надо же так случиться, что через 40 с лишним лет я стал партнером Владимира Владимировича на сцене Малого 2* театра, а позже и его режиссером! Он прекрасно играл Иудушку в моей постановке «Господа Головлевы», заменив в этой роли незабвенного Виталия Доронина.

Приобщали меня к искусству, развивали фантазию и образ­ ное мышление и домашние концерты, которые в свободные дни устраивала мама. В них принимали участие владевшие музы­ кальными инструментами и умевшие петь работники Криво­ рожского завода. Я с упоением слушал классику, высокие образ­ цы музыки: арии и дуэты из опер, слушал рояль, скрипку, вио­ лончель. Но осталось загадкой, как мне удалось воспротивиться усилиям матери и педагогов обучить меня игре на фортепиано?

Сомнений в том, что усилия эти были упорными, нет, потому что мама моя была женщиной волевой и если что «положила себе на мысль, то уж поставит на своем, хоть там весь свет трещи!». (Чуть-чуть измененная реплика Лупа-Клешнина из «Царя Федора Иоанновича» А. К. Толстого.) Причиной того, что я не стал музыкантом, были или мое фе­ номенальное упорство, или, что вероятнее всего, очень большая отдаленность моих музыкальных способностей от способностей, скажем, Бетховена или Рахманинова. Единственное утешение — это то, что не давшие выдающихся результатов усилия по воспи­ танию из меня музыканта все же сыграли положительную роль:

по ходу действия моих многочисленных героев-в театре и кино, на телевидении и радио я мог петь или плясать то, что было по­ ложено по роли.

Гастроли днепропетровцев закончились, начались представ­ ления в цирке. Еще в Германии я научился виртуозной езде на велосипеде. Что я только не вытворял! Ездил на одном заднем колесе, делал на руле стойку на голове, ездил спиной вперед, стоял на месте, держа баланс и не опуская ног с педалей! Случи­ лось так, что в труппе эквилибристов на велосипедах, если не ошибаюсь, латышской, под названием «9-инго-9» заболел маль­ чик моего возраста, участвовавший в парад-алле. Он выезжал первым на маленьком велосипеде, не притрагиваясь руками к рулю, держа в них два высоко поднятых флажка. В конце номе­ ра он поднимался на вершину пирамиды из всех участников, держа в руках те же два флажка. Кто-то из этой труппы случай­ но увидел меня то ли на улице, то ли на стадионе, выделывавше­ го на велосипеде разного рода «кренделя», и предложил принять участие в их выступлениях. Мама разрешила, и в оставшихся выступлениях я вместе с артистами выходил на манеж!

О! Это были, пожалуй, одни из самых запомнившихся на всю жизнь мгновений! Аплодисменты! Впервые я ощутил их чарую­ щую силу. Я впервые в жизни увидел горящие глаза счастливых артистов, слушавших горячие аплодисменты, их раздувавшиеся ноздри и сильные грудные клетки, вздымавшиеся от огромного физического напряжения. Став артистом театра, я всегда вспо­ минал взволнованные лица цирковых артистов, которым обязан пониманием того, что настоящие, дорого стоящие аплодисмен­ ты только те, которые заслужены упорным трудом, творческими открытиями и еще раз трудом! Поэтому часто возмущаюсь ап­ лодисментами зрителей в адрес артистов, ну никак их не заслу­ живающих. В немалой степени эта строгость — результат моих детских впечатлений от сложнейшего труда и искусства люби­ мых и по сей день цирковых артистов.

Воспоминания, воспоминания...

Театральное училище имени Щепкина при Малом театре, 1940 год.

Сдавать экзамены сюда я пришел уже с большим опытом в этом коварном деле. Я уже сдавал и был принят в ГИТИС. А в театре имени Вахтангова был забракован, как непригодный, из- за отсутствия темперамента (я очень был, как говорят, зажат).

Спустя много лет я, к успокоению своему, узнал, что тем же эк­ заменатором был забракован в свое время и несравненный Ни­ колай Гриценко, которому было заявлено: «Вас ждут заводы!» В экзаменационной комиссии в училище имени Щепкина — Илья Яковлевич Судаков, Александр Алексеевич Остужев, Вера Николаевна Пашенная, Вениамин Иванович Цыганков, Варва­ ра Николаевна Рыжова, Александра Александровна Яблочкина, Евдокия Дмитриевна Турчанинова и много других знаменитых актеров и режиссеров. Во рту все пересохло. Я стою перед теми, глянуть на которых удавалось, лишь простояв ночь в очереди за билетами на «Лес» Островского, «Отелло» Шекспира. Коленки подрагивают.

— Что будете читать? — слышу голос Судакова и вижу его, слегка пошлепывающего правой рукой по своей шее (у него была такая привычка).

— Я буду чита... играть. Нет... показывать сцену Сатина и Барона из «На дне» Горького.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, начинайте, — ласково гово­ рит Судаков.

Я начинаю, точь-в-точь — так мне казалось — воспроизводя интонации Качалова-Сатина и Гейрота-Барона. Пересажива­ юсь, вернее, перескакиваю с одного стула на другой, в зависи­ мости от того, за кого — Сатина или Барона — произносил текст. Разошелся, осмелел. Дойдя примерно до середины сцены, резко остановился, услышав хлопки в ладоши Судакова: «До­ статочно, что у вас еще?» «Провалился», — подумал я, но тут же немного успокоился, увидев слегка улыбавшиеся и доброжела­ тельные лица членов комиссии. «Стихи! — смело выпалил я и добавил: — Ничего хорошего у меня нет (я имел в виду класси­ ку). Есть только «Комсомольская песня» Иосифа Уткина».

В зале раздались приглушенные смешки. Мне почему-то это придало уверенности, и я бойко прочел стихотворение.

— Басня у вас есть в репертуаре? — услышал я из зала. Слово «репертуар», сказанное в мой адрес, меня почему-то преобрази­ ло. Я почувствовал себя уже наверняка принятым в училище, в котором преподавали все знаменитости, которые, конечно же, почувствовали во мне «что-то». И для меня это «что-то» было достаточно, чтобы бойко объявить, что знаю басню испанского автора «Осел и Флейта», и прочесть ее так же бойко. Но до сих пор не понимаю, почему басом — за Флейту и фальцетом — за Осла!

Время прошло немалое, не знаю, остался ли кто-нибудь в живых из свидетелей, но даю вам слово — я имел шумный успех.

На первой же реплике Осла, произнесенной на фистуле, в зале раздались отдельные громкие смешки, на второй — смеялись многие, после финальной третьей фистулы Осла зал разразился дружным смехом.

— Спасибо. А почему вы сдавали экзамен к нам? Вы ведь, ка­ жется, пробовались еще в ГИТИС?

Оказывается, Илья Яковлевич Судаков преподавал еще и там. Будучи главным режиссером Малого театра, он набирал курс и в училище Малого театра, который затем сам и возгла­ вил.

— Я и во МХАТ сдал, а вот в Вахтанговский театр не сдал, провалился.

— А что вы там читали?

— «Огоньки» Короленко. Провалился. Нет темперамента, сказали.

— Зря вы читали «Огоньки». Это материал не для вас. Тем­ перамент у вас есть, не беспокойтесь.

После хохота членов комиссии по поводу моей оригиналь­ ной находки говорить за Осла фальцетом, а за Флейту басом я почему-то не очень беспокоился и, мало того, уже видел себя партнером сидевших в комиссии титанов сцены. Я объяснил, что после провала в театре имени Вахтангова сдал экзамены во МХАТ, но потом узнал, что в ГИТИСе учатся ребята из нашей школы, решил и туда сдавать. После удачных экзаменов случай­ но встретил знакомого и, узнав, что он студент 3 курса и предсе­ датель парткома училища имени Щепкина и что он всегда смо­ жет мне помочь, особенно материально, окончательно решил поступать в Малый.

— И укрепить, так сказать, труппу прославленного теат­ ра? — серьезно спросил меня Михаил Францевич Ленин.

Я выпалил искреннее и короткое «Да!», чем снова вызвал одобрительный гул комиссии. Сам же я почувствовал себя уже заслуженным артистом! Такая реакция зала! Не шутки!

— Сначала вы хотели укреплять театр Вахтангова, затем МХАТ, теперь Малый! Не велик ли замах? — по-доброму спро­ сил Илья Яковлевич Судаков.

— В Вахтанговский я пошел потому, что мама дружила с актрисой Вагриной, во МХАТ — потому, что мама была знако­ ма с Андровской, в ГИТИС — из-за дружков, а в Малый — из- за месткома.

И снова упоительный успех — смех в зале.

— А какой театр вы больше всего любите?

— Я все театры люблю и актеров тоже всех люблю, но ночи, записываясь в очередь за билетами, простаивал только в Малый.

Так была решена судьба 17-летнего паренька, мечтавшего с детства стать лицедеем. Я стал студентом Театрального учили­ ща имени Щепкина при Государственном академическом Малом театре, студентом 1 курса, которым руководили И. Я. Судаков и Б. И. Вершилов.

Как недавно все это было!

Просится на бумагу множество оживших сценок, ситуаций, словно лента кадров-воспоминаний. Теряюсь в выборе наиболее интересных, запавших в душу людей. В конце концов извлекаю из памяти своей то, что имело отношение к доброму, к любви, к благодарности за учение, за уроки человечности, за помощь в овладении профессией.

Грешно не вспомнить Илью Яковлевича Судакова, который своей работоспособностью, образованностью и человечностью остудил пыл нашей самоуверенности и переоценки самих себя.

Первые же беседы с ним открыли нам глаза на сложность вы­ бранной профессии и, естественно, настроили на предельно се­ рьезное отношение к ней. Я до сих пор вспоминаю, с каким упорством этот большой художник добивался от нас мало-маль­ ски приемлемого качества работы: будь это этюд, сценка, отры­ вок из пьесы или просто маленькая реплика. Многократное по­ вторение того или иного нашего действия давало нам ощущение некоторого овладения материалом, а следовательно — малень­ кой радости, закладывало в сознание необходимость упорней­ шей работы. Счастливое начало!

Мы почувствовали отеческое отношение к нам еще и пото­ му, что на наши встречи несколько раз приходила жена Ильи Яковлевича, одна из самых ярких актрис, которых мне при­ шлось видеть за всю свою жизнь, артистка МХАТа Клавдия Еланская, народная артистка СССР. Мы знали, что Илья Яковлевич тайком помогал деньгами нескольким студентам, не имевшим, кроме стипендии, никаких средств к существова­ нию.

Из бесед со мной Илья Яковлевич узнал, что я сын репрес­ сированных родителей, сказал мне, что он слышал о моих отце и матери. Посоветовал поменьше распространяться об аресте родителей, спросил, как я материально устроен, и, узнав, что я подрабатываю на заводе «Ниогаз», пожелал мне успехов в учебе и здоровья. И — никогда не забуду об этом — погладил меня по-отцовски по голове...Мне стоило больших усилий не расплакаться: меня ведь некому было гладить по голове! Мои чувства уважения и преклонения перед первым театральным педагогом после этой нашей беседы очень напоминали благо­ дарность бездомной собачонки за человеческую ласку и вни­ мание!

Насколько радостными были мои встречи и отношения с Ильей Яковлевичем, настолько тяжело было узнавать, что тво­ рилось вокруг фигуры этого большого мастера. Его травили, обвиняли в разного рода художнических промахах, вместо того чтобы ценить за самобытный, свободный от политического ли­ зоблюдства талант. Его выжили из Малого театра и довели, именно довели, до инсульта, до инвалидности. Но Бог не оста­ вил его. Он подарил ему замечательную семью: талантливых до­ черей Иру и Катю и преданную жену — грандиозную Еланскую, бывшую всегда с ним, уже разбитым параличом, прикованным к постели. Но в памяти людской он остался душевно красивым, куда более значимым в искусстве, чем те здоровые, которые своей «преданностью» ужасающей идеологии нашего прошлого вырвали его из мира искусства.

Не могу не вспомнить добрыми словами режиссера МХАТа и Малого театра, нашего педагога Бориса Ильича Вершилова, помощника Ильи Яковлевича. Он преподал нам уроки фанатич­ ной влюбленности в театр, внимательного отношения к людям, и в частности к нам — студентам. Он знал о каждом из нас все:

каким мы видим свое будущее, современный театр, свое место в нем;

знал, как каждый устроен или не устроен в жизни, что чита­ ет, чем увлекается. Он часто проводил с нами время вне стен училища — в театрах, в кинотеатрах, в музеях. Мы часто бывали у него дома и, естественно, испытывали к нему чувство огромно­ го уважения. К человеку его эрудиции, интеллигентности и та­ ланта нельзя было относиться безразлично. Он был одним из маяков, на который нужно было держать курс своих творческих и человеческих устремлений. Таких личностей, как Борис Ильич, ох как не хватает в современных театральных учебных заведениях, где часто преподают люди, сами недостаточно обра­ зованные и недостаточно овладевшие театральным искусством, а то и просто малоодаренные.

Просятся на бумагу воспоминания о преподавателе военного дела — пожилом кадровом офицере Гаврииле Козловском. До сих пор слышу его слова о преподаваемом в театральном учили­ ще предмете: «Я глубоко, категорически и бесповоротно убеж­ ден в том, что предмет «военное дело» в театральном институте противопоказан, и преподаю его, лишь выполняя приказ!» Помню, как досконально отвечавшему на вопросы он гово­ рил, что ставит двойку, так как не может «механическое воспри­ ятие военного дела оценить более высокой оценкой». А мне за ответ на вопрос: «Что такое граната и ее назначение?» — «Это такой аппарат, который берется в правую или левую руку, в за­ висимости от степени владения оной, затем после энергичного замаха бросается в сторону врага, бросивший кидается вслед этому аппарату с криками: «Вперед! Ура-а-а!» Враг бежит! По­ беда близка! И неважно, разорвалась граната или нет — «Впе­ ред! Ура-а-а! Победа!» — сказал, что поставит пятерку, потому что такого рода ответ «являет собою чувственное и творческое восприятие военного дела».

Вот по такому принципу он раздавал пятерки и двойки.

Только пятерки и двойки! А по окончании опроса или зачета всякий раз громко захлопывал большой учительский журнал и, упиваясь собственным остроумием и хитринкой, словно большой ребенок, радостно и громко, по-военному четко до­ кладывал: «Смирно! Всем отвечавшим сегодня в журнале про­ ставлена отметка 4. Поздравляю. Вольно. Разойдись. Ха-ха- ха!» Мы устраивали овацию любимому преподавателю катего­ рически не нужного, как он говорил, предмета в театральном училище.

Как-то уже после начала Отечественной войны в учебном тире на занятиях по стрельбе мы, пятеро студентов, должны были из мелкокалиберной винтовки лежа выполнить следую­ щую команду: «По презренной фашистской мишени одной мелкокалиберной пулей...» Но вот команду «огонь» наш милый Гавриил Козловский не смог подать, а мы не могли стрелять, так как сзади нас раздалась команда начальника всех московских институтских кафедр военного дела по фамилии Горячих.

— Отставить! Вы подаете не уставную команду, — обратил­ ся он к нашему любимому.

Мы замерли.

— Товарищ начальник, на линии огня командую я, прошу не мешать. Повторяю: по презренной фашистской мишени одной мелкокалиберной пулей...

— Отставить! — снова прозвучала команда начальника. — Вы подаете не уставную команду.

— Повторяю: на линии огня командую я, прошу не мешать.

По презренной фашистской...

— Отставить!

— Послушайте, не пойти ли вам... вон отсюда! — волево предложил наш Козловский.

О, ужас! Чтобы дать волю душившему нас смеху, мы начали беспорядочный огонь из винтовок.

Гавриил Козловский больше не появлялся на занятиях.

Встретив его как-то на улице, мы спросили, почему он не на войне. На что он не без досады заметил: «Не могу достать билет на фронт!» Мы, юнцы, не понимали, что он давно в отставке и от служ­ бы, тем более от войны, освобожден. Зато память знавших и учившихся у Гавриила Козловского не освободит его и не от­ правит в отставку остроумного и смелого человека.

Мальчишкой я отчаянно завидовал своему отцу, который во время гражданской войны был награжден двумя орденами Красного Знамени, а в 1935 году — орденом Ленина. Во время своих первых свиданий со школьной подругой, когда на двоих съедалась одна порция мороженого, не обсуждались архигло- бальные проблемы человечества, я сетовал на то, что не смогу быть таким же героем, как отец, не смогу заслужить столько наград, сколько у него. В 16 лет я не мог предположить, что стану кавалером двух медалей «За отвагу», орденов Красной Звезды, Отечественной войны. Я переживал тогда, что не смогу завоевать в глазах подруги уважения к себе, так как больше не будет войны.

К великому сожалению, я ошибся — 22 июня 1941 года на­ чалась страшная война. В начале сентября 1941 года большин­ ство студентов училища, получив телогрейки, сапоги и лопа­ ты, отбыли в товарных вагонах на трудовой фронт под Смо­ ленск. Роя противотанковые рвы, мы получали отметки не за глубину проникновения в суть и характер роли, а за глубину проникновения в землю. Пятерки получали те, кто выкидывал «на гора» семь кубометров. Тревожная обстановка, опасность приближения врага, чувство ответственности за порученное нам дело быстро уравняли наши способности и усилия, и все мы, щепкинцы, стали круглыми отличниками. Как бы обрадо­ вались наши педагоги — ведь в учебе наши успехи редко быва­ ли столь блестящими!

В начале октября 1941 года пришло известие об эвакуации Малого театра, а вместе с ним и училища. Мы тронулись в изну­ рительный месячный путь в Челябинск и только в ноябре при­ были на место. Знакомые лица любимых актеров, участие в мас­ совых сценах в спектаклях театра, начавшиеся занятия в учили­ ще — все это скрашивало нашу полуголодную студенческую «балконную» жизнь. «Балконную» потому, что долгое время не­ сколько студентов, в том числе и я, спали на балконе Челябин­ ского драматического театра имени Цвилинга.

ВЕЛИКИЙ АЛЕКСАНДР ОСТУЖЕВ В 1942 году, будучи студентом 2 курса училища, я был призван из Челябинска в армию. Освобождали от службы только студен­ тов 3 и 4 курсов, остальные должны были воевать. Не помню, при каких обстоятельствах моя повестка из военкомата попала в руки Остужева. Он внимательно прочел ее. В ней указывался перечень предметов, с которыми я должен был явиться на сбор­ ный пункт. Последним в этом списке был котелок. Остужев вер­ нул мне повестку и задумчиво сказал: «И с котелком. Иди, юноша, иди воюй! Если бы мне твою молодость, я, клянусь тебе, непременно пошел бы воевать! Стар я. Иди и обязательно хоро­ шо служи. Армия — школа жизни, я это знаю, она поможет тебе стать артистом. Я ведь тоже по-своему воюю. Я отдал все, что у меня есть, в Фонд обороны, все. Пусть хоть полкрыла самолета будет моим! Я отдал государству огромный золотой канделябр.

Пусть воюет. Воюй и ты. Я буду рад видеть тебя живым и здоро­ вым! С Богом!» Через несколько дней во всех газетах была опубликована те­ леграмма Главнокомандующего Иосифа Сталина народному артисту СССР Александру Алексеевичу Остужеву: «Благодарю за заботу о Красной Армии».

Силу могучего таланта этого артиста можно представить себе хотя бы по такому факту: ему пришлось сменить свою на­ стоящую фамилию Пожаров на Остужев. Часто возбужденные зрители разных театров России, в которых приходилось высту­ пать Александру Алексеевичу, по окончании спектакля выража­ ли свое восхищение игрой артиста не только аплодисментами, но и криками «Браво!». А чтобы никто из других актеров не принял ажиотаж зрителей в свой адрес, акцентированно выкри­ кивали фамилию любимого артиста: «По-жа-ров!» Это приво­ дило порой к панике среди зрителей и даже срочному вызову по­ жарной охраны.

Я часто наблюдал Александра Алексеевича Остужева и даже общался с ним в дни эвакуации Малого театра и его учи­ лища. Как-то над Челябинском пролетал самолет. Я стоял перед входом в театр рядом с Александром Алексеевичем. Он взял меня легонько за локоток и громко, глядя в небо, спро­ сил: «Какая высота?» Я на глазок определил и так же громко ответил: «Наверное, километр!» Он крепче сжал мой локоть и совсем уж громко сказал с досадой: «Не верно. Не меньше трех километров!» И, сжав еще крепче локоть, ласково посмотрев мне в глаза, уже с грустинкой, но тоже очень громко и в толь­ ко ему присущей манере говорить добавил: «Эх! Мне бы час­ тицу твоей молодости!» Остужев говорил громко сам и ему отвечали очень громко, потому что он плохо слышал. Мало кто знал, что Остужев, об­ щаясь с партнером, произносил свои реплики не по звуку голо­ са, а по смыканию его губ, а если он был на подмостках один и текст его зависел от разного рода машинерии, то по сигналу, да­ вавшемуся суфлером, загоравшейся лампочкой или взмахом руки.

Я не могу утверждать, но мне казалось, что его слабый слух был причиной больших психологических переживаний и даже страданий. Он был замкнутым, очень скупо говорил, редко по­ являлся на людях и производил впечатление человека одиноко­ го. Женат он в конце жизни не был, жил один, в свободное время увлекался токарной и слесарной работой;

у него дома стояли станки, и он ими очень гордился и любил показывать. В Малом театре Остужев сыграл ролей немного, были даже неудачи. Зато в последних двух работах — в ролях Отелло и Уриеля Акосты потряс театральный мир и заслуженно занял в нем одно из самых престижных мест.

Я могу с гордостью говорить, что играл вместе с Остужевым, и это не будет противоречить действительности. Мне, студенту, доверили бессловесную роль молящегося в спектакле «Уриель Акоста». Действие происходило в синагоге, и суть его в том, что священнослужители заставляли ученого Акосту отречься от своих прогрессивных научных открытий, противоречащих рели­ гиозным законам о положении нашей планеты в галактике. Под­ давшись натиску неучей, он отрекался от своих новаций, уходил из синагоги. За кулисами его ждала команда студентов из четы- рех-пяти человек, которая, по заранее срепетированному сцена­ рию, обхватывала его крепкую фигуру, не давая вырваться из объятий. За кулисами раздавался хорошо слышимый в зритель­ ном зале крик-вопль, напоминавший то ли рев раненого зверя, то ли стоны страдающего от мучительной боли человека, зову­ щего на помощь: «А-а-а-а!» Затем Остужев изо всех сил пытался вырваться из объятий молодых парней и с еще большей энер­ гией как бы взывал о помощи: «А-а-а-а!» И тут наконец-то на­ ступало освобождение. Вспотевший, он влетал на сцену, пугая бешеным темпераментом уже торжествовавших было победу над ним священнослужителей, а вместе с ними и зрителей, и весь театр, еще сильнее прежнего гремел: «А-а-а!» И, чуть обмякший, счастливый, добавлял: «А все-таки она вертится!» — и измож­ денный падал на колени, а затем всем телом на пол.

У нас, артистов, мурашки бегали по спине. Некоторые, в том числе и я, не могли скрыть слез, зал взрывался долгой-долгой овацией... Незабываемые минуты!

Рассказывают, что на гастролях Малого театра в Ленингра­ де, после спектакля «Отелло», игравшегося На сцене Александ­ ринки (теперешнего театра имени Пушкина), занавес давали раза! Остужев стоял в центре сцены со скрещенными на груди руками и плакал. Занавес открывался, он слегка склонял голову и шептал сам себе: «Спасибо, спасибо». Занавес закрывался, он поднимал голову, смотрел как бы в небо, глубоко вздыхал и чуть громче говорил как бы Господу Богу: «Спасибо». Затем снова склонял голову и снова со слезами на глазах: «Спасибо, спасибо».

После такого фурора зрители с трудом узнавали в выходив­ шем из театра, ничем не выделявшемся из толпы, грустном и тихом человеке невысокого роста титанически одаренного, ге­ ниального Александра Остужева.

Если Акакий Хорава в роли Отелло был обманутым полко­ водцем, если Ваграм Папазян — безумно ревнующим мужчи­ ной, если в Отелло Михаила Ленина больше всего ощущалось раненое тщеславие не очень тонкого мужа, а прежде всего воена­ чальника, если в Отелло Владимира Тхапсаева господствовал необузданный зверь, если в Отелло Сергея Бондарчука трудно было ощутить какое-то решение образа, что выводило на пер­ вый план какое-то безволие бесхребетного мужа, то Отелло Ос­ тужева был самообманутым любовником-лириком с романти­ ческим, необузданным характером и темпераментом, мучив­ шимся черным цветом своей кожи. Последнее решалось артис­ том эффектнейшим образом: две черные кисти опущенных рук Отелло — на фоне белой фактуры декорации. Произнося «черен я-я-я», Остужев с невероятной силой и злостью долго бил одной рукой другую. Грандиозно!

Мало кто знает и помнит, что Александр Алексеевич Осту­ жев был исполнителем роли «От автора» в спектакле «1812 год» — инсценировке романа Толстого «Война и мир».

Эпизод, о котором хочу рассказать, стал, мне кажется, самым благозвучным аккордом жизненной коды великого мастера.

Разгром фашистских войск под Москвой, огромной гипнотичес­ кой силы талант Остужева и его популярность, патриотический потенциал народа — вот предпосылки, способствовавшие рож­ дению того торжества. Иметь право на такое не многим дано.

1942 год. Челябинск. Спектакль Малого театра «1812 год».

Зрительный зал полон — аншлаг. На спектаклях с участием Александра Остужева не могло не быть аншлага, нигде и никог­ да. В роли есть текст о том, что Москва освобождена от врага и снова русская! И хотя речь шла о войне 1812 года, Остужев про­ износил его с таким вдохновением, вкладывая в него свое граж­ данское отношение к тогдашней военной ситуации, с такой фи­ зической и голосовой отдачей, что нам, стоявшим за кулисами, было страшно за него, пожилого человека. А зрители в едином порыве вскочили со своих мест и устроили длительную овацию, сломавшую и ход, и темп, и ритм спектакля...

Я в этом спектакле исполнял безмолвную роль камер-лакея Наполеона и оказался счастливым свидетелем происходившего.

Помню раненого молодого солдата-фронтовика с костылем, пытавшегося влезть на сцену. Помню крики «ура» из зрительно­ го зала, скандированное «Ос-ту-жев, Ос-ту-жев». Вспомнил тогда рассказы о том, что бывало, когда скандировали в свое время его настоящую фамилию Пожаров.

Александр Алексеевич должен был по ходу спектакля про­ должать текст, однако сделать это никак не мог. Он уходил со сцены, снова выходил и снова уходил: овация не стихала. Тогда опытный и находчивый помощник режиссера, ведущий спек­ такль, решился на сокращение оставшегося текста Остужева и закрыл занавес. Артисты продолжили спектакль, но под овации, которые только минуты через две наконец-то смолкли. Люди расселись по своим местам, и спектакль благополучно завер­ шился. Но! Артисты разгримировались, вышли через служеб­ ный ход на улицу, ожидавшая их толпа окружила Остужева, подняла на руки и понесла! Понесла в гостиницу, где он жил.

Я понял, что только в эти минуты кончился этот поистине уни­ кальный спектакль, в котором финальную точку поставили не артисты, не режиссер, а зрители!

Уникальный спектакль! Уникальный зритель! Уникальней­ ший артист — Александр Алексеевич Пожаров-Остужев!

НА ФРОНТЕ Война приняла меня в свои объятия в 19 лет и отпустила на волю 22-летним. Ушел на войну романтически настроен­ ным юнцом, фантазером. Воевать даже нравилось... когда на­ ступали, и не очень, когда отступали. Когда, например, разру­ шали своими орудиями вражеские коммуникации или часть со­ противлявшегося населенного пункта, да еще получали награды за это, то, конечно, чувствовали себя «орлами», Чапаевыми и Петьками...

Но, вернувшись с войны, я осознал свое, хочешь не хочешь, причастие к человекоубийству, случайность того, что сам ос­ тался в живых;

понял, сколь трагична и никчемна бывает суета человеческая, но в то же время — настолько могуче человечес­ кое единство во имя любой цели! Любой! Мы воевали за как бы непременный, уже осязаемый рай! Но рая нет! Есть что-то сатанински «разъединительное», нет ничего «объединяюще­ го». Есть лабиринты самоуверенности! И нет — Примера! Вы­ сокого!

Назрела необходимость изменить жанр нашего существова­ ния — трагикомический, с туманными декорациями несколько надуманной демократий сверху — на светлый народно-реалис- тический жанр истинной демократии, основанной на нормаль­ ных деловых человеческих взаимоотношениях, приносящих людям благо и счастье. Такой демократии, которая опиралась бы на человеческий разум, образование, профессионализм и ин­ теллигентность, что позволила бы остановить разгулявшуюся дьявольщину зла, некомпетентности. Остановить все то, что от­ крывает путь в самое страшное для разумных человеков — в возможность кому-то сделать всех своим подобием и рабами одной идеологии!

К черту печаль! Когда вспоминаю войну — вспоминаю доб­ рых, смелых, душевно красивых людей;

вспоминаю все, что свя­ зано с юмором, дружбой, взаимовыручкой, добром, любовью...

Как ни странно, самое смешное случалось и придумывалось в самые опасные для жизни мгновения. Итак, о дружбе, любви, преданности...

В день годовщины начала войны, 22 июня 1942 года, я был призван в армию и зачислен в ряды курсантов Смоленского ар­ тиллерийского училища, эвакуированного в уральский городок Ирбит.

Факт принадлежности к искусству усложнил мою военную жизнь. Занятия надо было совмещать с работой в художествен­ ной самодеятельности. И конечно, чего греха таить, на самодея­ тельность уходило времени значительно больше, чем на изуче­ ние артиллерии.

В январе 1943 года более семисот молодых людей, стоя в строю, слушали, затаив дыхание, приказ о присвоении им офи­ церских званий. Всем было присвоено звание «лейтенант», лишь мне одному — «младший лейтенант». Вот что сделала со мной художественная самодеятельность. Я установил второй за свою жизнь оригинальный рекорд. Первый — в школе на уроке укра­ инского языка, когда в диктанте из 300 слов было 122 ошибки.

Второй — в артиллерийском училище.

Самое распространенное, помимо пребывания на гауптвах­ те, наказание в армии — наряды вне очереди. Это означает:

мыть пол, чистить картошку, стирать скатерти и занавески сверх тех дней, когда тебе это положено по расписанию. Рядового кур­ санта нарядами вне очереди могли «награждать» и твой сер­ жант, и старшина батареи, и командиры-офицеры. Чем больше чин, тем большим количеством нарядов вне очереди мог он ода­ ривать.

Как курсант я должен был всех приветствовать словами:

«Здравия желаю, товарищ...» — и далее произносить звание того, кого приветствовал. Я с трудом привыкал к жизни по уста­ ву, к муштре, к военной службе: все-таки недоучившийся артист, да еще руководитель самодеятельности! Вместо уставного при­ ветствия часто говорил: «Здорово!» Вместо того чтобы произно­ сить звание, просто добавлял имя: «Здорово, Петя или Ваня». За это, как правило, — награждение двумя-тремя нарядами вне очереди. За то, что не успевал постирать воротничок и ходил в несвежем — три-четыре наряда. За то, что задерживался на репе­ тициях в клубе позже отбоя и являлся в казарму тогда, когда все спали, — тоже минимум пять нарядов. За то, что смешил анек­ дотами на занятиях и не успевал приготовить уроки — наряды, наряды, наряды... Одним словом, рекорд мой равнялся 52 наря­ дам вне очереди за месяц! За настоятельную просьбу заменить нарядов десять на один день ареста и пребывания на гауптвахте мне влепили еще два наряда вне очереди — «за разговорчики в служебное время».

* * * «Семибратские кустики» — так называется место под горо­ дом Коломна, где во время войны формировались и готовились к отправке на фронт разного рода воинские части, в том числе и 1-я гвардейская артбригада резерва Главного командования, с которой мне предстояло отправиться на фронт. Я младший лей­ тенант, командир огневого взвода, в моем подчинении 17 чело­ век, в том числе заряжающий орудие рядовой Богаев. На оче­ редной утренней перекличке на фамилию Богаев никто не от­ кликнулся.

Меня вызвали в штаб бригады. Командир бригады полков­ ник Сергей Петрович Гудзюк, выслушав мой доклад, говорит:

«Позор на всю бригаду! Гвардейскую бригаду! Что хочешь делай — найди!» На следующее утро Богаева тоже нет. Офор­ мляю документы, беру с собой ординарца, едем в родной город дезертира, недалеко от Москвы. У военного комиссара узнаем адрес матери Богаева, берем лошадь, телегу. Приехали к матери.

Так, мол, и так, ваш сын дезертировал.

Мать в слезы:

— Боже мой, это я виновата! Мой сынок ухаживал за девчон­ кой, был влюблен. Потом его в армию забрали, а ее черт попу­ тал! С местным попом стала жить. Недавно поп умер. Я сыну об этом написала. У нее он, наверное. Это я виновата. Не надо было ему писать!

До поповского дома несколько километров, добрались к шести часам утра. Дом около церкви, на околице села. Света в окнах нет. Ушел Богаев из части с автоматом, так что шутки плохи!

— Давай из автомата очередь — выше дома! — приказываю ординарцу.

Свет не зажигается.

— Еще очередь!

Зажегся свет. Проходит минута, другая, затем, как в сказке:

открывается дверь и появляется ОНА! Красави-ца-а, диво див­ ное, распущенные светлые волосы ниже плеч, длинная полотня­ ная рубаха. Падающий из горницы свет контражуром вычерчи­ вает фигуру. Удивительное, волшебное зрелище. Спрашивает:

— Что ему будет?

— Ничего не будет, — говорю довольно грубовато. — Пус­ кай автомат отдаст, оденется и едет со мной. Даю честное офи­ церское слово, что ничего ему не будет. Мне бы было, если б не нашел его: сослали бы в штрафную роту. И его бы потом туда же. А сейчас пусть одевается. Автомат только сначала вынеси и патроны, которые у него есть.

— Сейчас.

Ушла. Через десять минут появляется и в руках, словно хлеб с солью, несет автомат с патронами. Спускается к нам с крыль­ ца. Мой ординарец забирает автомат, патроны, я повторяю, что телега его ждет.

— Ладно, ждите.

Опять ушла в дом, закрыла дверь. Сидим на телеге, ждем.

Погас свет. Ждали минут тридцать. Курили, не разговаривали.

Наконец появился...

Дальше — как в немом фильме. Я не сказал ему ни слова.

Ехали молча. Богаев сидел в конце телеги спиной к нам, свесив ноги. Приехали к матери. Мать вышла во двор, подошла к сыну да как влепит ему пощечину, заплакала и тут же стала целовать.

Никаких слов! Потом погладила его и, утирая слезы, ушла в дом. Молча доехали до военкома. Сдал я лошадь, потом на вок­ зал. К вечеру добрались до расположения части.

Утро следующего дня, перекличка: Иванов! Я! Петров! Я!

Богаев! Я!

Воевал Богаев очень хорошо. В середине 50-х годов, когда я стал появляться на экране, очевидно, был узнан Богаевым в каком-то фильме. На «Мосфильм» на мое имя пришло письмо, в котором он сообщал мне, что женился на девчонке, которая «вам известная», стал папой, мать свою похоронил. До сих пор чувствует себя виноватым за доставленные неприятности, но в конце оправдался: «Не махнул бы тогда домой — счастья не нашел бы!» Настал день отправки на фронт. Станция Голутвин под Ко­ ломной. Никто из нас не знал, куда мы едем. Знали день погруз­ ки, знали, кто в каком вагоне едет, знали все, кроме направле­ ния. И командир бригады не знал, полная секретность.

Разместили нас по вагонам: офицеры в одних, солдаты в дру­ гих, на платформах пушки, прикрытые брезентом. Едем. Подъ­ езжая к Ленинграду, стали догадываться, что ждет нас Ленин­ градский фронт, или Карело-Финский. Остановились на стан­ ции Шаткуса. Ясно, что мы на Карело-Финском будем форсиро­ вать реку Свирь. Добрались до города Олонец. Здесь в штабе от ступивших финнов обнаружили документы. Среди них — доне­ сения финской разведки, что такого-то числа 1-я гвардейская бригада под командованием полковника Гудзюка в составе та­ кого-то количества офицеров, такого-то количества орудий, полков, дивизионов, батарей и т. д. отправляется со станции Го- лутвин. Далее следовали характеристики на всех офицеров бри­ гады.

Я нашел характеристику и на себя. Там было написано, что я молод, курю, позволяю себе выпить, темпераментный, впечат­ лительный, что у меня неоконченное театральное образование.

В донесениях был расписан не то что по дням, а по часам наш маршрут следования, где и как будет происходить разгруз­ ка, указывалась станция Шаткуса, поставленная перед бригадой боевая задача... Мы не знали ничего, а финны знали все! Кто предал?

* * * По дороге на фронт несколько офицеров играли в «дурачка».

Всякий раз перед отправкой на фронт или началом серьезной опе­ рации всеми овладевала особая внутренняя сосредоточенность.

Исчезала привычная шумливость солдатской жизни. Команды по­ давались негромко. Песен не пели, никто не смеялся, радио не гре­ мело, даже сапоги не так стучали об землю. И вот даже в карты иг­ рали молча, молча разливали и выпивали где-то добытое зелье.

Звякали лишь стаканы, когда картежники чокались, да постукива­ ли, вызывая тревогу или уныние (что впереди?), увозившие нас в неизвестном направлении колеса. Тук-тук-тук...

Капитан Мирошниченко — самый старший в офицерском вагоне по возрасту и по званию — вдруг резко бросил карты и, побледневший, с каким-то блуждающим взглядом, тихо произ­ нес: «Хлопцы, а ведь меня первого убьют!» Его. успокоили, налили, и игра продолжалась в еще более гнетущей тишине и сконцентрированной до предела внутренней сосредоточенности.

На Карело-Финском фронте при первом артиллерийском на­ лете первым был убит капитан Мирошниченко...

* * * Первые фронтовые шаги, форсирование реки Свирь. Мы — на одном берегу, финны — на другом. Видим друг друга в би­ нокль, а иной раз и без него. Когда бой? Никто не знает.

Командование договаривается с противником, и мы на не­ дельном курорте! Именно так мы называли неделю перед форси­ рованием реки — «курортная неделя». С согласия противопо­ ложной стороны мы выходили на берег и с 6 до 7 утра мылись, проводили физзарядку под музыку, звучавшую из репродукто­ ров, играли в футбол и волейбол. Курорт!

То же самое делали финны с 7 до 8 утра.

Райская неделя кончилась, прошло несколько дней. И рано- рано утром — два часа беспрерывного артиллерийского огня и авиационной бомбардировки. Раскалившиеся стволы орудий, гул сотен самолетов, беспрерывные команды «огонь!», «огонь!».

Смерчи разрывов на том берегу, языки пламени «катюш».

В этом давящем, принижающем тебя разгуле машинерии, как нигде в другой обстановке, чувствуешь себя козявочкой. Чуть побольше, когда идешь вперед на врага, и совсем маленькой ко­ зявочкой, когда драпаешь назад. Мне кажется, много говорящие о войне, о героизме не были в настоящих переделках. Только нюхнувшие запах беспощадной войны говорят мало, они не хотят даже вспоминать войну или говорить о ее возникновении вновь. Поэтому, собравшись на встречу, настоящие фронтовики предпочитают вспоминать смешное, несуразное, вспоминать любимых женщин, петь песни и плакать, поминая убитых дру­ зей.

Поэтому истинные фронтовики ищут возможностей быть по­ лезными Обществу и семье, заниматься делом, стараются быть примером детям и внукам. Они многое хотят делать и делают.

Но не орут, как те, не прошедшие настоящего пекла, что могут в полупьяном состоянии выйти с хулиганскими плакатами в руках, за бутылку водки или за 100 рублей, на любую площадь, по любому поводу, в любой день и орать, но ничего не мочь.

Плакат и лозунг не съешь. Недаром говорят, что хлеб всем от­ крывает рот;

от себя добавлю — а отсутствие хлеба развязывает язык. Но язык не сеет!

Я отвлекся. Итак, не встречая никакого сопротивления (на нашем участке), мы навели понтонный мост, переправили людей, пушки и обнаружили... только одного убитого солдата.

И это после такой артиллерийской и авиационной подготовки!

Почему финны ушли, куда ушли, как узнали о начале наступле­ ния? Неизвестно. Стоило нам углубиться на территорию про­ тивника, как мы тут же почувствовали коварность и мастерство S врага. Финны меняли направление своих атак, появлялись то слева, то справа, то в нашем тылу, отличались сверхточностью в стрельбе из минометов, ничуть не уступали в дисциплинирован­ ности немцам. Каждая из воюющих сторон имеет своих героев!

В один из жарких боевых дней я помогал своими мощными тягачами вытаскивать грузовые машины пехотной части. Как же я был обрадован, когда узнал в командире этого подразделе­ ния своего друга, тоже воспитанника Щепкинского училища, артиста Якова Сергеевича Беленького. Ни опасная обстановка, ни надвигавшаяся ночь не помешали повару нашей батареи бы­ стро приготовить «праздничный ужин» и найти даже «кое-что».

Читали вслух стихи, вспоминали театр, спектакли, любимых ар­ тистов, училище. Незаметно нас окружили солдаты и офицеры, и наша встреча вылилась в импровизированный концерт.

* * * В нашей бригаде было хорошее правило: после занятия на­ шими войсками отвоеванной территории, по которой мы вели прицельный огонь во время артподготовки, проверять точность попадания и подсчитывать количество воронок от снарядов наших пушек-гаубиц. Для этого подсчета выделялись поочеред­ но разные офицеры. Делалось это нечасто, но при благоприят­ ных условиях и явной полезности делалось. Дошла очередь до меня и еще одного офицера. К тому времени я из командира взвода был переведен в адъютанты командира бригады. Это очень ответственная должность: адъютант должен уметь вести на карте корректировку огня бригады, четко передавать коман­ ды командира по полевому телефону и выполнять множество других функций.

Долго бродили мы по хвойным лесам и пескам, подсчитывая наши воронки. От нечего делать, в ожидании куда-то удаливше­ гося напарника я решил потренироваться в стрельбе. На бруст­ вере окопа лежала пустая консервная банка. Вытаскиваю свой старенький наган, выпаливаю все патроны. Доволен — прома­ зал только один раз. Хочу положить наган в кобуру, и вдруг из окопа рядом с простреленной банкой поднимается, держа руки вверх, финский солдат! Он замер, и я замер. Он — с поднятыми руками и испуганными глазами, я — с не дотянувшейся до кобу­ ры рукой с наганом, уже без патронов, и тоже наверняка с испу­ ганными глазами.

Подошел мой напарник. За бруствером окопа он не мог ви­ деть финна, но, увидев меня в окаменелой позе, спросил, что со мной. Я не мог ответить, потому что перехватило дыхание, словно нырнул в холодную воду. Перепрыгнув окоп, он повер­ нулся, глянул туда, куда я вперил свой взгляд, и все понял.

Финн очень пригодился начальству, так как рассказал много полезного, а мне впервые пришлось испытать чувство настоящего испуга. Не познав страха, не испытаешь и бесстра­ шия!

* * * В январе 1945 года мы начали победное шествие по Восточ­ ной Пруссии. Я в составе 5-й гвардейской артиллерийской бри­ гады на 3-м Белорусском фронте. Кстати, во время первой миро­ вой войны мой отец, рядовой царской армии, прошел тот же путь, что и я: от Кибартай до Пилау, через Фишгаузен и Кенигс­ берг.

С большой осторожностью, под носом у противника мы строим наблюдательный пункт. Вызывают к полевому телефо­ ну: «Срочно явитесь в штаб бригады!» Снять меня с важной ра­ боты — я руководил строительством — командование могло только при особых обстоятельствах. Что же случилось?

Оставляю сержанта вместо себя, даю инструктаж, пробира­ юсь к своему замаскированному «виллису» и через несколько минут уже докладываю начальнику штаба: «Товарищ гвардии полковник, гвардии лейтенант (уже лейтенант!) Весник по ваше­ му приказанию прибыл!» Полковник ничего не объясняет, лука­ во улыбается и приказывает немедленно побриться, помыться, почистить сапоги и срочно отправиться к начальнику штаба армии. Молниеносно привожу себя в порядок и мчусь дальше.

Приезжаю. Докладываю: «Товарищ генерал-майор, гвардии лейтенант...» «Срочно идите вон в тот дом, — приказывает генерал. — Там вы все сами узнаете и поймете!» Вхожу в дом. Вместитель­ ный зал забит офицерами. Идет спектакль. Смотрю на сцену.

Что такое? Не верю своим глазам. Неужели они? Да-да! Борис Кордунов, Галина Сперантова, Метельцев играют спектакль.

Наши «щепкинцы»! Спрашиваю рядом сидящих: «Что за театр, Малый?! — «Нет, не малый. Фронтовой».

Ребята знали, что я на 3-м Белорусском фронте. Узнали в штабе, где я сейчас. Начальство разрешило вызвать. И вот сижу в душном зале и плачу. На меня смотрят, как на идиота: пьеса смешная, а я реву. От счастья неожиданной встречи, от внима­ ния, проявленного ко мне. Незабываемый вечер!

* * *...Необходимо было узнать расположение немецкой танко­ вой дивизии. Нужен был «язык».

Еду на «виллисе» к наблюдательному пункту командира ди­ визии и вдруг вижу, как с подбитого немецкого самолета на парашюте спускается летчик. Определить место его приземле­ ния было трудно, но вместе с водителем мы пробрались через канавы, кустарники и развалины до немца. При нем был только пистолет. Вести прицельный огонь ему было нелегко — расстоя­ ние, нервы, ветер, неотцепленный парашют. Несколько пуль прошли мимо меня. Остальное, как говорят, было делом техни­ ки. Через несколько минут рыжеватый молодой человек сидел рядом со мной в машине. Я владею немецким языком в доста­ точной степени, чтобы объяснить человеку, что при хорошем поведении ему будет сохранена жизнь.

Привез его на наблюдательный пункт и при генерале начал допрос. Показываю на карту, спрашиваю, где находится пятая танковая дивизия. Летчик молчит.

— Ну-ка, напугай его пистолетом, — говорит генерал.

Я вытащил наган, наставил ему в лицо. Взвел курок, но немец, вместо того чтобы испугаться, улыбаясь, засвистел. Да так, что я и сейчас могу воспроизвести эту мелодию. На меня это произвело колоссальное впечатление! Он долго мне снился. Ас!

Но при летчике была оперативная карта, и разобраться, где находится пятая танковая, специалистам оказалось несложно.

Через час огонь наших орудий уже сокрушал расположение не­ мецких танков.

За этого летчика- «языка» я получил свою первую награду — медаль «За отвагу». А ведь мог проехать и мимо.

Второй «язык» и вторая медаль «За отвагу».

Однажды командир бригады полковник А. Ф. Синицын и я, пользуясь нашими неточными картами местности, забрались чуть ли не в расположение немцев. Случилось так, что у меня было небольшое отравление и мне понадобилось... выйти из ма­ шины. Укрылся в кустах над балкой, и вдруг на дне балки появ­ ляется немец с автоматом. За ним несколько солдат без оружия, без ремней. Я понял, что ведут немецких «гауптвахтников».

Проходят по дну балки и скрываются за поворотом. Идущий последним решил задержаться. Приспичило человеку. Я, толком не застегнув как следует штанов, тихонько свистнул. Немец по­ вернулся на свист, и я ему показал пистолетом, чтобы он шел ко мне. Немец поднял руки, подошел. Я его довел до машины, при­ везли в штаб, и он оказался очень полезным «языком»!

* * * Меня назначили временно исполняющим обязанности ране­ ного командира батареи управления дивизии. Должность ответ­ ственная, капитанская, а не лейтенантская. В батарею управле­ ния входили и переводчики, и разведчики, взвод тяги, взвод строителей наблюдательных пунктов, хозяйственный взвод.

Прошло несколько дней. Вызывает начальник политотдела подполковник Якимюк.

— Вот шо, Евгений. Приихалы до менэ гарни хлопчики — два генерала и тры полковника. Узналы, шо мы на отдыхе.

(Отдых — это два-три свободных от боевых действий дня для приведения в порядок материальной части.) Трэба трошки поси­ деть, побалакать с друзьями. Так вот, просьба у мэнэ до тэбэ — возьми в хозвзводе жбанчик водки и принэси. (Жбанчик — это двадцатилитровая канистра.) Парень я был независимый, молодой:

— Товарищ подполковник, я не могу этого сделать. У меня все распределено: по сто граммов на разведчика, по сто граммов строителям. Что вы! Это же скандал будет!

— Ну, добрэ. Я тэбэ у другий раз говорю, шо до мэнэ при­ ихалы гости. Разумиешь? Дуже гарни хлопцы. Трэба трошки по­ сидеть. Принэси жбанчик водки.

Я не сдаюсь.

— У третий раз прошу — принэси жбанчик водки!

— Не могу! Это воровство, товарищ подполковник!

— Правильно, Евгений, воровство! Молодец, — улыбается Якимюк. — Но в каких условиях воровство? В трудных услови­ ях Великой Отечественной войны! Так шо — принэси. А отве­ чать перед солдатами буду я!

Я принес. Через два дня жбанчик водки он мне вернул. Зря я волновался, так как по неопытности не знал, что у командира его ранга был законный неприкосновенный запас продуктов, которым он мог распоряжаться как хотел. Просто у него в тот день не было этого запаса, и он одолжил его у меня. И вернул.

Должен признаться, что упрямство мое ему явно понравилось и его доброе ко мне отношение вскоре проявилось в очень непри­ ятной для меня истории.

* * * Каюсь! Был грех — ударил человека за невыполнение прика­ за. Я был временно назначен командиром огневой батареи в один из полков нашей 5-й бригады. Полк был придан стрелко­ вой части, находившейся в некотором отдалении от командира бригады полковника А. Ф. Синицына. Командиром огневой ба­ тареи я пребывал по совместительству с должностью его адъю­ танта. В разгар нижеследующей истории связь с ним была за­ труднена, а с дивизионным начальством связаться было легко, тем более что после моего пребывания на должности командира батареи управления все секретные телефонные позывные я знал наизусть.

Итак, грех! Я, офицер, ударил солдата. По моему приказу он должен был взвалить на себя «катушку» с телефонным прово­ дом и под обстрелом, стоя на подножке едущей автомашины «додж», стравливать нитку до тех пор, пока машина может про­ двигаться по бездорожью. Затем ползком или бегом дотянуть «нитку связи» до окопов и, подключив ее к аппаратуре, обеспе­ чить тем самым мою связь с командиром стрелковой части. Мы должны были помочь пехоте своими орудиями, четырьмя мощ­ ными 152-миллиметровыми пушками-гаубицами.

Времени для выполнения приказа давалось 20 минут. Они проходят — связи нет. Проходят 25 минут. Отсутствие связи могло выглядеть как моя нерасторопность, что влекло за собой весьма неприятные последствия. Состояние взвинченное, кру­ гом разрывы снарядов. Одним словом, «жарко». Вскакиваю в свои «виллис», еду по «нитке» и наталкиваюсь на сидящего под деревом, трясущегося от страха моего связиста.

— Ты что же делаешь, такой-сякой? Хочешь, чтобы меня расстреляли? Батарея не знает, куда стрелять! Почему сидишь здесь?

— Живот заболел, схватило. Не могу идти, — отвечает.

Взбешенный, выхватил пистолет, но сдержал себя, только ударил.

Сам дотянул провод. Все наладилось. Но замполит полка, который невзлюбил меня за умение дружить с солдатами, решил за рукоприкладство предать меня офицерскому суду. Такие суды в случае доказанности вины для офицера кончались разжалова­ нием в рядовые и отправкой в штрафную роту. Л штрафная рота — это минимум шансов остаться живым!

Что делать? Дозвониться до комбрига по своей связи никак не могу. Решаюсь и звоню подполковнику Якимюку. Все корот­ ко рассказываю. Приказывает— ночью прибыть к нему вместе с замполитом полка.

— Шо вин зробыв?

— Ударил солдата. Рукоприкладство, товарищ гвардии под­ полковник. Недопустимо.

— Так. А шо зробыв солдат?

— Он не выполнил приказ командира. Но все-таки это руко­ прикладство.

— Добрэ. Значит, лейтенант Весник ударил солдата. И вы его, значит, решили судить. Так, товарищ капитан? А шо напи­ сано в уставе по поводу нэвыполнения приказа командира в бое­ вой обстановке?

— Расстрел на месте.

— Так. А шо зробыв лейтенант Весник?

— Ударил солдата...

— Давайте еще разок. Значит, шо зробыв лейтенант?

— Он ударил солдата.

— А шо вин должон был зробыть по уставу? За невыполне­ ние боевого приказа?

— Расстрелять на месте.

— Так. Давайте, значит, у третий раз: шо зробыв Весник?

— Ударил...

— А шо должон был зробыть?

— Расстрелять...

— Значит, так. Вам, товарищ капитан, объявляю выговор за неправильную трактовку устава воинской службы, а гвардии лейтенанту Веснику объявляю благодарность за сохранение жизни боевой единице в лице солдата Красной Армии. Вы сво­ бодны, товарищ капитан!

Гвардии подполковник позвонил моему командиру бригады и порекомендовал освободить меня от временного командова­ ния батареей и вернуть к исполнению обязанностей адъютанта.

* * * Кенигсберг. Передовая. Из каждого окопа — выход в сторо­ ну противника. Выход из окопа, о котором речь, простреливал­ ся немецким снайпером. И лежало там два трупа, которые из-за этого снайпера не могли убрать. Мне срочно понадобилось пройти мимо выхода. Миновать его и не получить пулю — почти невозможно. Что делать? Я знал, что снайперская винтов­ ка укреплена на подставке и упирается в плечо снайпера. После выстрела она, хочешь не хочешь, немного смещается и ее прихо­ дится каждый раз возвращать в исходную позицию. Знаю, что у снайпера на поправку прицела уходит пять-шесть, максимум де­ сять секунд. Снимаю с головы фуражку и бросаю в прострели­ ваемый выход из окопа. Снайпер спустил курок. И когда я уви­ дел, что пулька ударилась в тыловую часть окопа, кинулся бегом через опасную зону. Проскочил! Да еще успел послать снайперу воздушный поцелуй!

Для подобных выходок надо быть молодым. Очень моло­ дым! Мне было 22 года. После этого «циркового» номера само­ уверенно написал матери: «Меня не убьют!» * * * Пригород города Гольдап. Сидим с ординарцем в двухэтаж­ ном доме, налаживаем связь. Толком не осознавая, почему я это делаю, забираю рацию и говорю:

— Пойдем отсюда. Здесь будет что-то нехорошее. Я почувст­ вовал. Пойдем...

Вышли из дома, отошли метров на сто, закурили. Через минут дом взлетает на воздух.

И после этого случая писал матери: «Мама, меня не убьют».

Не убили!

* * * Единственный раз в жизни я видел настоящего профессио­ нального разведчика.

Когда 9 апреля 1945 года мы взяли часть Кенигсберга, за вы­ соким забором во дворе какого-то учреждения был выброшен белый флаг. Сошлись парламентеры с нашей и с немецкой сто­ роны, открыли ворота и сдалось огромное количество офицеров и солдат. Первым сдался в плен человек в немецкой офицерской форме. Он подошел к командиру нашей части, обнял его, расце­ ловался с ним и сказал по-русски:

— Черт, устал, как собака.

Мы были чуть ли не в шоке. С него сняли немецкий китель, накинули полушубок — было еще прохладно. Подкатил «вил­ лис», человек сел в машину и укатил.

Потом нам рассказали, что он-то и «сколотил» эту группу сдавшихся без боя немецких солдат и офицеров. А сдавшихся было более двух тысяч!

СЛОВО О ДРУГЕ Клянусь, все рассказанное ниже, — быль!

1945 г. Восточная Пруссия. Гольдап (мы взяли город не с первой попытки: наступали — отступали... Наступая, называли город своим именем, отступая — Гольдрапом)...

Неделя отдыха. Для артиллеристов на войне такая неделя — чистка стволов, ремонт орудий, постирушки, обучение пополне­ ния, смена обмундирования... Хлопоты.

Во дворе аккуратненького, брошенного хозяевами двухэтаж­ ного домика (в котором разместилось несколько офицеров, в том числе и я) — курятник, битком набитый настороженно ку- дахтающей и кукарекающей (Кукареку — чужие!) живностью;

чистенький коровник (этакая гостиница на 8 коров, уведенных хозяевами), еще пахнущий молоком. Да, да! Не навозом, а моло­ ком и сеном! Гараж с четырьмя боксами. В двух — пусто, в тре­ тьем — «оппель-капитан», в четвертом — новенький восьмици­ линдровый, семиместный, с открытой крышей и спицеобразны­ ми колесами — «хорх»! Мечта!

Все это — одушевленные и неодушевленные свидетельства весьма завидно-добротного немецкого житья-бытья, через не­ сколько лет превращенного в светло-серую среднесоветскую жи­ туху, позволившую переселенцам из Украины, Белоруссии, Рос­ сии, Литвы выращивать на Прусской земле по 16—18 центнеров зерна с гектара и «приколоть» за это орден на «грудь» Калинин­ градской (что делал в этой Пруссии Калинин W) области, на­ прочь забыв о том, что поверженный враг получал на этой же земле по 50—60 центнеров...

«Ну, присоединили к России Восточную Пруссию — цвету­ щий уголок земли. Что из этого получилось? Сейчас туда преж­ них хозяев и в гости-то пустить стыдно...» (Коваленко В. Импер­ ский синдром. Огонек. 1993. № 42—43.) Так вот, все это житье-бытье глядело на нас с каким-то, я бы сказал, осудительным любопытством и всем своим видом слов­ но задавало вопросы: «А дальше что? А с нами что?», на кото­ рые ответить мы, конечно же, были не в состоянии. Лишь пред­ чувствие подсказывало ответ: «Не жить вам так, как жили...» Ну, а как именно? — предчувствие молчало...

В середине двора — собачья будка и на длинной цепи — ее квартирант. Красавец пес! Немецкая овчарка! Цепь позволяла красавцу дотянуться до ворот в коровник, в птичник, до дверей гаража, жилого дома и до озерца-прудика. Пес был единствен­ ным «предметом» двора, не задававшим своим видом никаких вопросов. Он действовал! Он прогонял нас! Он пугал! Он был принципиален и без устали рычал и гавкал на незваных гостей.

Во избежание физических схваток, мы были вынуждены забар­ рикадировать от него вход в наше жилище.

Озерца-прудики, а их было многое-множество по всей Прус­ сии — до «обработки» их нашими «тружениками», теми, кто «был ничем, а стал всем», — выглядели явно «враждебно»: они кишели рыбой, раками, да и вода была в них до «безобразия» чистой, без цветущей зелени-ковра родных водорослей... Одним словом, непорядок! Правда, надо сказать, что через несколько лет все встало на свое место: все озерца-прудики приняли наш облик: красивый ковер ряски покрыл все водоемы;

раки, кото­ рых не успели сожрать, спокойно скончались, рыбу всю вылови­ ли в связи с необходимостью поднимать благосостояние наро­ да... И успокоились! Каждый имеет право на отдых! Уж больно отвлекали эти озерца советского труженика от строительства нашего, невиданного доселе, будущего...

Однако вернемся к вражескому псу. Очень он мне понравил­ ся. Мордочка и глаза изумительно выразительные, кокетливо подвижные и часто изменявшие свой рисунок брови: то они обе дугой приподняты, то смыкаются очень сурово, то одна припод­ нята, а другая нет, и наоборот. Постоянно менялось положение головы: когда он лаял — она приподнималась носом вверх и на­ правлялась, как пушка, прямо на тебя, то неожиданно склоня­ лась то влево, то вправо. Уши его словно два флажка в руках матроса, передающего сигналы по системе Морзе. Описать этот танец ушей-локаторов просто невозможно! И никакого движе­ ния хвостом...

Очень мне хотелось подружиться с псом. Но как? Да еще за неделю! И все же я додумался! Я попросил всех, разместившихся в доме, не давать псу никакой еды, не обращать на него никако­ го внимания и даже иногда бросать в него камушками... Таким образом, на фоне этих неприветливых дядей появлялся я — дядя-ангел, который (стоя сначала на безопасном расстоянии) подкидывал ему то суповые косточки из солдатского котла, то кусочки колбаски, то сладенького чего-либо: сахарку, конфетку или печеньице...

В конце второго дня пес стал лишь взглядом реагировать на кличку Рекс, почему-то присвоенную ему с первого взгляда.

На третий день расстояние между ангелом и псом сократи­ лось вдвое, и при желании пес мог закусить слегка и мной. Бра­ тание развивалось благоприятно... На мое «Рекс!» — пес движе­ нием ушей уже стал как бы отвечать: «Ну, я Рекс! Что дальше?» Утро четвертого ознаменовалось тем, что, приблизившись к моему новому знакомому с каким-то лакомством, я заметил лег­ кое помахивание хвостом, робкое, неритмичное — хвост то за­ мирал, то оживал, то нервно подергивался, то пару раз резко смахивал пыль с дорожки, на которой лежал. (Кто-то когда-то рассказывал мне, что после такого поведения хвоста собака, как правило, агрессивно себя не поведет.) Я решился на самопожер­ твование, подошел и предложил ему какую-то вкуснятину из рук. Пес посмотрел мне в глаза, лениво поднялся, приблизился к руке, понюхал гостинчик и осторожно-осторожно, прямо-таки максимально интеллигентно, как бы стесняясь, принял его ог­ ромными клыками.

Ну, что ж, первое «лапопожатие» состоялось!

Не могу не отвлечься... Осторожность, с какой пес принял еду, напомнила мне маленький рассказ Анны Владимировны Дуровой, художественной руководительницы уголка им. В. JI.

Дурова, названного так в честь ее отца, легендарного циркового дрессировщика. 4 мая 1977 года в ее кабинете зазвонил телефон.

Ей сообщили о смерти мужа — Прова Садовского, художествен­ ного руководителя Малого театра (он долго и тяжело болел).

Анна Владимировна разрыдалась. Во дворе гулял слоненок. Он услышал всхлипывания своей воспитательницы, подошел к окну (кабинет находился на первом этаже), долго разглядывал ее, плачущую, надавил своим огромным лбом на решетку открыто­ го окна, сломал ее, протянул к лицу Анны Владимировны хобот и его чувствительнейшим окончанием стал осторожно вытирать ее слезы... «Я уверяю вас — так нежно, так осторожно и ласково человек даже губами сделать подобное не способен!» — говори­ ла потом Анна Владимировна. Откуда такая осторожность, такой такт в поведении животных — вообще, и у моего нового знакомца в частности? Не знаю...

Итак, первое пожатие лап... В конце пятого дня Рекс позво­ лил мне положить ладонь на свою голову, да еще так, что глаза оказались прикрытыми ею. Специалисты-собаководы знают, что это означает — полная, безоговорочная доверительность!

Рекс оказался талантливым приятелем. Все семь дней я пода­ вал команды, дублируя немецкие слова русскими, да еще иллю­ стрируя их жестами. Например, «лиген» — «ложись», «зит- цен» —1«садись», «фу» — «нельзя», «ком» — «ко мне»... Если употреблял только русские слова, то обязательно наглядно по­ казывал, что нужно делать соответственно команде. Если гово­ рил «бегом!», то бежал вместе с Рексом, если «голос!» — сам лаял. Очень немного времени прошло после первого «гав-гав» и до дня, когда Рекс стал понимать мои команды уже без немецких слов. Он стал «говорить» со мной на русском языке.

Мы — человеки — тратим значительно больше сил и време­ ни на овладение иностранным языком, нежели их израсходовал мой дружок. Ах, если бы люди могли точно расшифровывать, что означает рык, лай, вой, скулеж собак, они, собаки, попадали бы в институт иностранных языков легче, чем человеки! Люди утратили Божий дар — дар предчувствия. А собаки, не говоря­ щие, но мыслящие существа, дара этого не потеряли. Наша соба­ ка — немецкая овчарка Джолли — перед арестом заместителя моего отца, жившего с нами в одном доме, всю ночь выла. Всю ночь! Второй раз она выла, увидев плачущую маму, которой со­ общили, что в Москве во время командировки арестован отец.

Ах, если бы люди, предчувствуя беду, были способны выть, как Джолли! Я думаю, что вой миллионов уберегал бы нас, людей, от многих и многих бед. Это дьявол отнял или приглушил этот дар в человеке!

...Продолжились боевые действия нашей артиллерийской бригады. Мы шли по Восточной Пруссии к Кенигсбергу. Рекс был всегда со мной, спал, как и я, в кузове крытого, мощного «студебеккера» — американского грузовика. Как правило, ночью военные действия прекращались, все замирало. И тогда педагогические занятия с Рексом проходили именно в это время — «ночной лицей».

Результаты были потрясающими. 8—10 раз ровно в 5.30 утра срабатывал будильник, и каждый раз при этом я подавал син­ хронно со звонком команду «голос!» и сам вместе с псом лаял.

Пример — лучшее учение! И вот... будильник я не завел. Хотите верьте, хотите нет: ровно в 5.30 дружок залаял!! Да как!

Вид у него был, ну просто получившего пятерку счастливого ребенка! Он понимал, что совершил что-то очень правильное и выдающееся: как плетью, размахивал хвостом, счастливый, ра­ достно возбужденный лаял, громко попискивая. Проявленная мною всеми доступными мне средствами выражения благодар­ ность за демонстрацию высокого интеллекта и таланта только поддерживала его неистовую радость и унять его стоило боль­ шого труда.

Но стоило мне как-то утром не выказать своего восхищения в его адрес (а он все последующие дни продолжал меня будить ровно в 5 ч 30 мин), а, наоборот, очень сухо сказать: «Фу! Тихо!

Фу! Нельзя лаять! Фу!» — как он моментально сник, чихнул по- чему-то, облизался, высунул язык и, часто дыша, уставился на меня в ожидании последующих указаний. И... опять хотите верь­ те, хотите нет — на следующее утро не разбудил меня, спокойно ждал, когда я проснусь.

Я проводил опыты: заводил будильник и на 6 часов и на 7 и снова на 5.30. Достаточно было два утра подряд, просыпаясь по звонку, скомандовать «голос!» и самому немножко полаять, как на третий день он будил меня в соответствующее время без звон­ ка! Чудо!

Музыку по радиоаппаратуре мы на фронте слушали часто и в любых условиях — на отдыхе, на передовой, в окопах, в авто­ мобилях. Когда звучала синкопированная джазовая музыка, я усиливал звук и подавал команду, показывая на приемник: «Гит­ лер! Голос! Гитлер!» — Рекс, заражаясь громко звучавшим орке­ стром и резко подаваемой мной командой, громко и зло лаял на источник звука. А поймав лирическую мелодию, я убирал гром­ кость и очень тихо говорил: «Сталин, Сталин» — и, как прави­ ло, давал при этом что-нибудь вкусненького, поглаживая друж­ ка. Он вилял хвостом, высовывал язык, повисавший вниз санти­ метров на пятнадцать, и часто дышал. Затем, после нескольких уроков, в первом случае я отбрасывал команду «голос» и только на «Гитлер» Рекс зло лаял, а во втором — после «Сталин» вилял хвостом и от удовольствия высовывал язык. Рассказам моим об этих экспериментах никто не верил — приходилось проводить множество показательных сеансов и ни в одном из них мой новый друг не подвел меня! Партнер верный!

Накануне штурма Кенигсберга я был легко контужен и де­ 3— 1522 вять дней лежал в полевом госпитале, разместившемся в боль­ ших палатках. Из-за сильных головокружений в первые пять дней вставать с койки было невозможно. И говорить громко было тяжело... Рекс ждал меня, бродя вокруг палатки. Два дня отказывался от пищи. Не подпускал к себе никого, рычал. Врач посоветовал мне сделать большой мякиш из каши, хлеба, масла и кусочков мяса — обязательно своими руками, и так как палат­ ка пропахла медикаментами, подержать его (извините!) под мышкой, чтобы он впитал в себя запах моего тела. Я все поти­ хоньку проделал и отдал мякиш врачу. Тот вышел из палатки, назвал моего дружка по имени, в отдалении от палатки положил на камушек мякиш, сказал: «На!» — и отошел. Рекс подошел к камуцпсу, понюхал круглый гостинчик, слегка вильнул хвостом и осторожно, не спеша, интеллигентно слопал его... Проблема кормежки была решена, а на шестой день я сам вышел к другу...

Описать нашу встречу не под силу человеку — нужно обяза­ тельно влезть в шкуру преданной животинки... Но как? Рекс часто-часто замахал хвостом, заскулил, не позволив себе резко кинуться лапами мне на грудь... Лизнул несколько раз мою руку и все время поскуливал. Он говорил мне что-то, явно успокаи­ вал... Ей-ей, он понимал, что я болен, он сочувствовал мне, он жалел меня, он все время смотрел мне в глаза, он изучал меня — больше я ничего не могу сказать. Помню только, что еле-еле сдержал слезы.

Заметил я еще одно феноменальное качество пса. Ему пере­ давалась степень человеческой напряженности и сосредоточен­ ности. Ему было понятно — это совершенно ясно читалось любым, не только мною, — что людям не до него, что они заня­ ты чем-то очень важным, что нельзя им мешать, что обращать их внимание на свою персону нескромно. Рекс никогда в такие минуты не лаял, не приставал с ласками, а если случалось, наши взгляды скрещивались, то хвостом, только хвостом посылал немую телеграмму: дескать, понимаю все, желаю удачи, любя­ щий тебя и преданный Рекс!!

Окончились тяжелые бои за город Кенигсберг. Мы вышли к Куршскому заливу и практически к 1 мая 1945 года закончили военные действия. Мы — воины прославленной 5-й гвардейской артбригады Резерва Верховного Главнокомандования — полу­ чили право на отдых... Расположились в живописном месте под Кенигсбергом, разбили палатки, в том числе военторговскую, прилавок которой предлагал довольно приличный ассортимент всякой всячины. Продавщицу — младшего сержанта — звали Маша. Несколько раз наведывался я в эту манящую к себе па­ латку и, конечно, в компании с Рексом.

Один из моих солдат — я к тому времени носил звание гвар­ дии лейтенанта — опытный в прошлом собачник, посоветовал мне натаскивать Рекса на команду «ищи!»: далеко бросив палку от себя или дав ему понюхать, спрятать ее где-нибудь и, дождав­ шись, когда он ее найдет, требовать принести ее: «Палку ко мне!» По дороге к Маше я постоянно произносил ее имя: «Идем к Маше. К Маше! Маша хорошая!» К шее Рекса я подвешивал сшитый той же Машей из портянки мешочек, а когда приходил с ним в палатку, просил передние лапы положить на краешек при­ лавка, с тем чтобы Маша могла достать руками сумку. Когда Рекс это исполнял, он делался на голову выше продавщицы.

Маша доставала из сумки заранее положенную туда записку с перечнем нужных мне покупок и деньги на их приобретение. То­ вары и сдачу укладывала в сумку и при мне несколько раз пода­ вала команду «Домой!». И так несколько раз.

Наконец настал день великого испытания. Я причесал пса, аккуратно бантиком завязал на шее веревочки от сумки, поло­ жил туда деньги, список покупок: папиросы, спички, печенье, колбаса, хлеб — и скомандовал: «Ищи Машу! Машу! Ищи!» Словно стрела, пес ринулся в сторону военторговской палатки...

Ровно через пятнадцать минут запыхавшийся, со светящимися от счастья глазами, гав-гавкая уже на расстоянии 150 м от меня, Рекс примчался, положил свои лапищи мне на грудь, пытаясь меня лизнуть, дождался, когда я освободил его от сумочки, и...

стал демонстрировать какой-то немыслимый танец, кружась во­ круг самого себя, подпрыгивая и почему-то рыча, очевидно от удовольствия. На протяжении всего этого буйства он не переста­ вал следить за выражением моих глаз и вообще за моим поведе­ нием, требуя разделить с ним праздник победы в сложном деле высшего образования, в сфере диалога с человеком, в котором собака мало чем уступала собеседнику в сообразительности, в логике и дисциплине!! Рекс окончил вуз!

9 мая 1945 года вся страна праздновала День Великой Побе­ ды, а наша бригада в составе большой группы войск шла на войну, так как Курляндская группировка войск противника не капитулировала. Шли и ехали мы все, естественно, довольно по­ нурые... Надо было видеть Рекса! Складывалось впечатление, что он осознавал сложности военной обстановки и отлично всех 3* нас понимал. Он был подавлен, нем, очень походил на нас всех и даже выражение мордочки было адекватным нашим тревожно­ настороженным лицам. На марше, если не ошибаюсь, с 11-го на 12 мая нам объявили, что Курляндская группировка прекратила сопротивление. Началось радостное буйство людей по поводу окончания войны, по поводу того, что теперь гарантирована жизнь! По поводу того, что впереди мир, семья, дом — рай, одним словом!! (Тогда, в 45-м году никто из нас не мог предпо­ ложить, что страна наша так распорядится своей судьбой, что скатится в болото бездарных и преступных распрей людских.) Так вот, буйство это выражалось в том, что люди кричали, пели, некоторые почему-то стреляли в покрышки автомобилей, оче­ видно, чтобы не двигаться дальше, некоторые яростно боролись друг с другом, падали на землю. Я выпил кружку водки и (поче­ му — не знаю) лег в канаву и рычал! Генерал наш, интеллигент дореволюционной военной закваски, не позволявший себе ни одного грубого слова, называвший нас «господа офицеры», объ­ езжал наши порядки, стоя без кителя в «виллисе», стрелял в воз­ дух из ракетницы, кричал: «Ура! Победа!» — и добавлял самые что ни на есть крепкие русские слова, приводя нас в восторг и изумление!

Мой старшина Калоев не смог совладать со своим кавказ­ ским темпераментом и от счастья, обнимаясь с другом и целуясь с ним, надкусил ему мочку уха... Апогей вакханалии счастья — хохочущий солдат с чуть-чуть кровоточащим надкусанным ухом и плачущий, кричащий старшина! Оба держат, как дети на уроках по танцу, друг друга за руки. И на этом фоне — мой Рекс, задравший свою «физиономию» в небо, бьющий хвостом по земле и по воздуху — вверх-вниз, вверх-вниз, влево-вправо, влево-вправо и почему-то воющий, как и я, рычащий в кювете!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.