WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Immanuel Wallerstein AFTER LIBERALISM The New Press, New York • 1995 Иммануэль Валлерстаин ПОСЛЕ ЛИБЕРАЛИЗМА Перевод с английского М. М. Гурвица, П. М. Кудюкина, П. В. Феденко Под редакцией Б. Ю. ...»

-- [ Страница 3 ] --

4) «К. 1840 г. присущие индустриализации социальные проблемы — новый пролетариат, ужасы неуправляемой опасной урбанизации, развивавшейся чрезвычайно быстрыми темпа ми, — стали постоянным предметом серьезных обсуждений в Западной Европе и кошмаром для политиков и чиновников». Hobsbawm Eric J. The Age of Revolution, 1789-1848. New York:

World, 1962. P. 207.

3) Смысл существования (фр.). — Прим. издат. ред.

6> Подробнее я останавливался на этой теме в очерке «Три идеологии или одна?

Псевдобаталии современности» (см. настоящее издание).

Глава 3. Либерализм и легитимация национальных государств То, что произошло с 1848 по 1914 гг., было удивительно вдвойне.

go-первых, представители всех трех идеологических течений перешли от теоретических антигосударственных позиций на позиции упрочения и усиления государственных структур самыми разными способами. Во вторых, либеральная стратегия начала проводиться в жизнь благодаря совместным усилиям консерваторов и социалистов.

Сдвиг от правителя к народу как локус теоретического суверенитета поставил на повестку дня вопрос о том, отражает ли какое-то конкрет ное государство волю народа. В этом заключалась сущностная основа классической антиномии — государство или общество, — господство вавшей в политической теории XIX столетия. Не могло быть и тени сомнения в том, что логика народного суверенитета означала предпочте ние общества государству в любом конфликте. На деле общество и воля народа были синонимами. И действительно, представители всех трех идеологических течений выступали (прямо или косвенно) в поддержку идеи народного суверенитета, то есть в первую очередь отстаивали ин тересы общества, тем самым подразумевая свое враждебное отношение к государству.

Очевидно, все три идеологические направления предлагали раз личные объяснения враждебности к государству. С точки зрения кон серваторов, государство представлялось актором настоящего, то есть при проведении в жизнь каких-либо новшеств, предполагалось, что оно выступает против традиционных оплотов общества и социально го порядка — семьи, общины, церкви и, конечно, монархии. Нали чие в этом перечне монархии уже само по себе было молчаливым признанием господства идеи народного суверенитета;

если бы король был истинным сувереном, его правление было бы узаконено к насто ящему времени. И действительно, оппозиция легитимистов Людовику XVIII, не говоря уже об их оппозиции Луи-Филиппу, основывалась именно на этой посылке7). Поскольку эти два короля приняли идею Хартии, легитимисты полагали, что они согласились с тезисом о воз можности государства принимать законы, направленные против тра диции. В силу этого, во имя традиционной королевской власти они выступали против существовавшей в то время реальной власти короля и государства.

Теоретическая враждебность либерализма к государству настолько существенна, что большая часть авторов считает определяющей характе ристикой либерализма его роль ночного сторожа доктрины государства.

Их главный принцип — laissez-faire. Все знают, что либеральные идеологи и политики постоянно и настойчиво выступают с заявлениями о том, на сколько важно не допускать государственного вмешательства в рыночные отношения, а иногда, хотя и не так часто, они призывают государство воз 7) «Оппозиция легитимистов июльской монархии была оппозицией знати существую щему пори ку...» Tudesq Andre-Jean. Les grands notables en France (1840-1849). Pans: Presses Univ. de Fn. ce, 1964. P. 1, 235.

100 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии держиваться от посягательств на принятие решений в социальной < Основанием для серьезного недоверия государству является первоочер ное внимание, уделяемое личности, и подход, в соответствии с кс суверенный народ состоит из личностей, обладающих «неотъемлемы* правами».

И, наконец, мы знаем, что социалисты всех направлений всегда вы ступали с позиций зашиты потребностей и воли общества от тех действий] государства, которые они считали деспотическими (и продиктованными классовыми интересами). Тем не менее, в равной степени важно под-'j черкнуть, что на практике все три идеологические течения выступали за реальное усиление государственной власти, эффективности процесса принятия решений и государственное вмешательство, что в совокупности составляло историческую траекторию развития современной миросисте мы в XIX и XX столетиях.

Все знают, что на практике социалистическая идеология вела к уси лению государственных структур. В «Манифесте Коммунистической пар тии» об этом говорится вполне определенно:

Мы видели... что первым шагом в рабочей революции является превра щение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии.

Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил8'.

Далее, на пути к «первому шагу», как сказано в «Манифесте»:

«Ближайшая цель коммунистов та же, что и всех остальных проле тарских партий: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти».

Последнее намерение воплощается в жизнь не только марксистами из социал-демократических партий, но и социалистами-немарксистами (в частности, лейбористской партией): они постоянно оказывают да вление на государство с тем, чтобы оно усилило вмешательство в ре гулирование условий труда, создало структуры для перераспределения доходов, а также узаконило организационную деятельность рабочего класса.

А разве похоже, чтобы консерваторы на практике в меньшей степени поддерживали расширение роли государства? Можно оставить в сто роне исторические связи консервативных политических сил, связанных с землевладельцами, и их последовательные выступления в поддержку различных мер государственной зашиты интересов землевладельцев, уна следованных от предыдущей эпохи. Разве не выступали консерваторы ' Здесь и далее цит. по рус. пер. — Прим. издат. ред.

Глава 5. Либерализм и легитимация национальных государств |,эашиту государственного вмешательства в развивавшиеся процессы ин f «стриализации и их социальные последствия с тем, чтобы предотвратить F что они считали распадом общества? Конечно, выступали. Лорд Се V| сяль очень точно выразил суть отношения консервативной идеологии государству: «Постольку, поскольку государство не предпринимает не к справедливых или тиранических действий, нельзя утверждать, что его существование противоречит принципам консерватизма»9*. Проблема, стоявшая перед консерваторами, была очень проста. Чтобы как можно больше приблизить общество к тому социальному порядку, который они считали предпочтительным, особенно учитывая быструю эволюцию со циальных структур после 1789 г., им было необходимо вмешательство государства10).

А разве либералы относились когда-нибудь серьезно не на словах, а на деле к своей идее ночного сторожа государства? Разве они с самого начала своей деятельности не рассматривали государство в качестве опти мального инструмента для рациональной деятельности? Разве не лежала эта мысль в основе философского радикализма Иеремии Бентама п ) ?

Разве Джон Стюарт Милль — само воплощение либеральной мысли — приводил иные доводы? В то самое время, когда либералы в Великобрита нии выступали за то, чтобы не допускать государственного вмешательства в аграрный протекционизм, они стремились вовлечь государство в разра ботку фабричного законодательства. Лучше всего, на мой взгляд, реаль ная практика либералов в отношении государства была сформулирована Л. Т. Хобхаузом:

Таким образом, представляется, что подлинное различие состоит не в саморегулировании и других регулирующих действиях, а в прину дительных и не принудительных действиях. Функция государственного принуждения заключается в преодолении индивидуального принужде " Cecil Hugh, lord. Conservatism. London: Williams and Northgate, 1911. P. 192.

| 0) Эгу дилемму очень точно сформулировал Филипп Бенетон: «По сути дела, са мой большой слабостью консерватизма был традиционализм. Консерваторы сталкивались с противоречиями тогда, когда традиция, защитниками которой они выступали, прерывалась на длительный период и/или уступала дорогу другим (не консервативным) традициям...

Эти противоречия объясняют... определенные колебания консервативной полити ческой мысли... между фатализмом и радикальным реформизмом, между ограничением государственной власти и призывами к усилению государства». Beneton Ph. Le conservatisme.

Paris: Presses Univ. de France, 1988. P. 115-116.

"'Хотя немногие либералы были столь же последовательны, как Бентам, Бребнер показывает, как от индивидуалистической антигосударственной позиции можно перейти на позицию коллективистскую. Основная проблема здесь заключается в том, как общество определяет совокупность индивидуальных интересов. Как писал Бребнер, для Бентама ответ заключался в том, что «индивидуальный интерес должен быть искусственно определен или создан всемогущим законодателем, применяющим удачный расчет „самого большого счастья для самого большого числа людей"». В результате Бребнер приходит к выводу:

«Кем же югда были фабианцы, как не сторонниками Бентама более поздней эпохи?» Brebner J. Buntett. Laissez-Faire and State Intervention in Nineteenth-Century Britain // The Tasks of Economk History. Supplement VIII, 1948. P. 61, 66.

102 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии ния и, конечно, принуждения, оказываемого любым объединением | отдельных личностей в рамках государства *..т.

Именно это сходство позиций всех трех идеологических течений* по вопросу об усилении государственных структур привело к ликвидации самостоятельной политической роли Либералов с большой буквы «Л».

Во второй половине XIX в. консерваторы стали либерал-консерваторами, а социалисты — либерал-социалистами. Какое же место в этих условиях осталось либерал-либералам?

Развитие политической реальности можно рассматривать не только сквозь призму эволюции риторики, но и в рамках эволюции самого поли тического процесса. Цель либералов, состоявшая в расширении участия в политической жизни рабочего класса, была направлена на предоста вление всеобщего избирательного права. Цель либералов, заключавшаяся в том, чтобы позволить рабочим участвовать в распределении прибавоч ной стоимости, была направлена на создание государства благосостояния.

И, тем не менее, самый большой прорыв в этих двух направлениях, — ставший для всей Европы образцом для подражания, — был достигнут благодаря деятельности двух «просвещенных консерваторов»: Дизраэли и Бисмарка. Именно они пошли на то, чтобы провести в жизнь эти важные преобразования, на которые либералы никогда не решались.

Очевидно, что просвещенные консерваторы пошли на эти изменения под давлением социалистов. Рабочий класс требовал участия в голосо вании и тех преимуществ, которые мы сегодня называем социальным обеспечением. Если бы он никогда этих преобразований не требовал, вряд ли консерваторы на них бы пошли. Чтобы укротить рабочий класс, просвещенные консерваторы шли на временные уступки, тем самым ин тегрируя пролетариат и снижая степень его радикализма. Ирония истории заключалась в том, что социалистическая тактика вполне укладывалась в рамки этих правильных представлений просвещенных консерваторов.

И последняя идея либералов была воплощена в жизнь их соперни ками. Либералы первыми попытались реализовать народный суверенитет через осуществление идеи национального духовного начала. В теории настрой консерваторов и социалистов был более радикальным. Понятие нации не относилось к числу традиционных консервативных обществен ных категорий, а социалисты выступали за антинационалистический интернационализм. Теоретически только либералы рассматривали нацию в качестве совокупного выразителя воли отдельных личностей.

l 2 ) Hobhouse L. Т. Liberalism. London: Oxford University Press, 1911. P. 146. Именно вывод Бентама/Хобхауза, к которому они пришли в отношении либеральной идеологии, объяс няет, почему Рональд Рейган обрушивался с нападками на «либерализм», хотя на деле сам принадлежал к одному из направлений либеральной идеологии. Является ли подход Бентама и Хобхауза типичным? Они дают более точную оценку практики либералов, чем другие либеральные идеологи. Как отмечает Уотсон: «Ни об одной политической партии Англии в девятнадцатом веке нельзя сказать, что она верила в (доктрину ночного сторожа государства] или пыталась воплотить ее на практике». Watson George. The English Ideology:

Studies in the Language of Victorian Politics. London: Allan Lane, 1973. P. 68-69.

ll Глава 5. Либерализм и легитимация национальных государств Тем не менее, по мере того, как XIX столетие набирало обороты, именно консерваторы перехватили лозунги патриотизма и империализма.

А социалисты, кроме того, первыми в высшей степени успешно интегри ровали «удаленные» области своих национальных государств. Свидетель ством тому служат сильные позиции британской лейбористской партии в Уэльсе и Шотландии, французских социалистов в Провансе, а ита льянских — в южных районах страны. Национализм социалистических партий в итоге проявился и подтвердился, когда в августе 1914 г. все они собрались под знаменами своих государств. Европейский рабочий класс продемонстрировал свою лояльность либеральным государствам, которые шли ему на уступки. Он узаконил существование своих государств.

Как отмечает Шапиро, «когда девятнадцатый век исторически завер шился в 1914 году, либерализм стал общепринятой формой политической жизни в Европе»13'. Но либеральные партии начали отмирать. Все стра ны центра капиталистической мироэкономики двигались в направлении фактического идеологического раскола: с одной стороны, — на либе рал-консерваторов, с другой — на либерал-социалистов. Этот раскол обычно с большей или меньшей отчетливостью отражался на партийных структурах.

Реализация программных положений либералов достигла впечатляю щих успехов. Рабочий класс центральных стран на деле был интегрирован в развивавшийся национальный политический процесс таким образом, что не представлял угрозы функционированию капиталистической миро экономики. Конечно, это относилось только к рабочему классу ведущих стран. Первая мировая война вновь поставила этот вопрос в масштабе всего мира, где весь ход событий должен был повториться заново.

В масштабе всего мира консерваторы вернулись к тем позициям, которые они занимали в период до 1848 г. Имперское право на земли других стало считаться благотворным для местных жителей и желательным как для мирового сообщества, так и для конкретной метрополии. Более того, не было никаких причин считать, что такому положению вещей когда-нибудь настанет конец. Империя, по мысли консерваторов, была вечной, по крайней мере, для варварских районов. Если у кого-то есть на этот счет сомнения, можно обратиться к концепции мандатов класса «С» в структуре Лиги наций14*.

l 3 ) Schapin J. Salwyn. Liberalism and the Challenge of Fascism. New York: McGraw Hill, 1949.

P.vii.

l * Мандатная система была учреждена Лигой Наций для юридического оформления статуса бывших заморских колониальных владений Германии и ряда территорий быв шей Оттоманской империи на Ближнем Востоке. Непосредственное администрирова ние мандатных территорий поручалось конкретным державам-победительницам в Пер вой мировой войне. Мандатные территории подразделялись на три группы, или клас са, — «А», «В» и «С» — сообразно с уровнем их экономического и политического развития и с их географическим положением, что определяло степень их зависимо сти от гос iapcTB-мандатариев. В класс «С» включались Юго-Западная Африка (теперь территория Намибии, мандатарий — Южно-Африканский Союз), бывшая германская 104 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии Социалистическая идеология, направленная против либерализма, была возрождена революцией в России и созданием марксизма-лениниз ма в качестве новой политической программы. Суть ленинизма состояла в осуждении других социалистов за то, что они превратились в либе рал-социалистов и потому уже не являлись антисистемной силой. Это положение, как мы уже отмечали, было вполне правильным. Поэтому ленинизм в основном был призывом к возвращению к изначальной со циалистической программе — используя давление народа, идти дальше и быстрее по пути неизбежных общественных преобразований. Конкрет но эта программа нашла свое отражение в нескольких революционных тактических лозунгах, поддержанных Третьим интернационалом и вопло щенных в 21 условии 15'.

Либерализм, утративший в основном свою политическую функ цию в качестве независимой политической силы на национальной арене центральных стран, восстановил свою роль, выступив с программой развития отношений с народными классами периферийных государств, которые теперь называют Югом. Его глашатаями выступили Вудро Виль сон и Франклин Рузвельт. Вильсон и Рузвельт взяли на вооружение две главных идеи либералов середины XIX в. — всеобщее избирательное право и государство благосостояния — и применили их во всемирном масштабе.

Призыв Вильсона к самоопределению наций стал всемирным экви валентом всеобщего избирательного права. Как каждый гражданин госу дарства должен был иметь равные со всеми права на участие в выборах в своем государстве, так и каждое государство должно было быть суверен ным в мировой политике. Рузвельт обновил этот призыв во время Второй мировой войны и добавил к нему необходимость того, что со временем получило название «экономического развития развивающихся стран», которое влекло за собой «техническую поддержку» и «помощь». Такая программа была призвана стать функциональным эквивалентом государ ства благосостояния в мировом масштабе, попыткой достичь частичного и ограниченного перераспределения прибавочной стоимости, но теперь уже мировой прибавочной стоимости.

Новая Гвинея (мандатарий Австралия), Западное Самоа (мандатарий Новая Зеландия), Науру (коллективный мандатарий Апстралия, Великобритания и Новая Зеландия) и ти хоокеанские острова к северу от экватора — Каролинские, Марианские и Маршалло вы (мандатарий Япония). Территории класса «С» управлялись по законам государства мандатария в качестве составной части последнего. Государствам-мандатариям вменя лось в обязанность гарантировать права коренного населения и запрещалось создавать на мандатных территориях военную инфраструктуру, но в остальном контроль управляю щих государств над территориями этого класса фактически ничем не ограничивался. — Прим. перев.

| 5 ) Присоединение партий к Третьему Интернационалу (иначе: Коммунистический Ин тернационал, или Коминтерн) было подчинено ряду критериев, которые излагались в соста вленном В. И.Лениным документе, известном как «Условия приема в Коммунистический Интернационал», или «21 условие». — Прим. перев.

Глава 5. Либерализм и легитимация национальных государств В определенном смысле история повторилась. Либералы выдвинули программу, которая привела их самих в смятение. В итоге она была воплощена в жизнь объединенными усилиями социалистических народ ных движений (прежде всего, национально-освободительным движением) и решительными преобразованиями просвещенных консерваторов, таких, в частности, как де Голль. В ходе этого процесса, развивавшегося с по 1960-е гг., консерваторы превратились на мировой арене в либерал консерваторов. Они стали ратовать за деколонизацию и «развитие». Вы ступая в парламенте ЮАР в 1960 г., Гарольд Макмиллан назидательно указал на необходимость согнуться под «ветром перемен». Тем временем в ходе процесса, который достиг своего апогея при Горбачеве, но начался еще при Сталине и Мао Цзэдуне, социалисты превратились в либерал социалистов. Ленинизм утратил свой радикализм за счет двух основных элементов: постановки цели построения социализма в одной отдельно взятой стране, которую можно назвать процессом догоняющей инду стриализации;

и стремления к национальному могуществу и достижению преимуществ в рамках межгосударственной системы.

Таким образом, как консерваторы, так и социалисты, приняли ли беральную программу самоопределения во всемирном масштабе (также называемую национальным освобождением) и программу экономическо го развития (иногда называемую построением социализма). Тем не менее, во всемирном масштабе программа либералов не могла увенчаться та кими же успехами, которые были достигнуты в национальном масштабе в ведущих странах в период с 1848 по 1914 гг., и еще более значительными успехами в период после Второй мировой войны. Это не могло произойти по двум причинам.

Во-первых, во всемирном масштабе нельзя было обеспечить третий компонент национального «исторического компромисса» — националь ного единства, — который сдерживал развитие классовой борьбы. Этот третий компонент придавал завершенность национальным либеральным программам всеобщего избирательного права и государства всеобщего благоденствия в Западной Европе и Северной Америке. В теоретическом плане национализм во всемирном масштабе невозможен именно пото му, что ему некому противостоять16). Во-вторых, однако, и что более существенно, перевод средств, необходимых для создания государства благосостояния в центральных странах, стал возможен, поскольку общая сумма переводимых средств была не настолько велика, чтобы грозить процессу накопления капитала во всемирном масштабе. Аналогичный процесс в рамках всего мира просто невозможен, особенно если принять во внимание имманентно поляризованную природу процесса капитали стического накопления.

| 6 ) Боли- детально я рассматриваю эту проблему в очерке: The National and the Universal:

Can There Be Such a Thing as World Culture? // Geopolitics and Geoculture. Cambridge:

Cambridge I liversity Press, 1991. P. 184-199.

106 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии Должно было пройти какое-то время, чтобы невозможность преодо ления разрыва между Севером и Югом во всемирном масштабе стала понятной людям во всем мире. Действительно, в период после 194S г.

поначалу сложилась некая атмосфера бодрящего оптимизма. Проходив шие по всему миру процессы деколонизации, наряду с невероятным развитием мироэкономики и теми преимуществами, которые в связи с этим постепенно возникали, привели к тому, что пышным цветом рас цвели радужные надежды на реформистские преобразования (особенно заманчивые постольку, поскольку реформистская тактика маскирова лась революционной риторикой). Важно подчеркнуть, что именно в тот период так называемый социалистический блок служил мировому капи тализму в качестве фигового листка, сдерживая чрезмерное недовольство, в частности, и посулив незабываемое хрущевское: «Мы вас похороним».

В 1960-е гг. царивший тогда дух ликования еще препятствовал трезвой оценке капиталистической действительности. Мировая революция 1968 г., как мы собираемся показать далее, продолжалась на протяжении двух десятилетий и закончилась крахом коммунистических режимов в 1989 г.

На мировой исторической арене события 1968 и 1989 гг. представляют собой единое великое свершение аК Его значение состоит в подрыве либеральной идеологии и завершении двухсотлетней эпохи.

Каков был характерный признак того духа реальности, который от разили события 1968 г.? Именно об этом мы здесь говорим, — он показал, что история миросистемы на протяжении более столетия была истори ей триумфа либеральной идеологии, а также то, что участники старых левых антисистемных движений стали тем, что я называю «либерал-со циалистами». Революционеры 1968 г. выступили с первым серьезным интеллектуальным вызовом модели тройственной идеологии — консер вативной, либеральной и социалистической, — доказывая, что на деле все эти течения представляют собой лишь разновидности либерализма, и поэтому подлинной «проблемой» является именно либерализм.

По иронии судьбы первым следствием этого подрыва легитимно сти либерального консенсуса стало оживление как консервативной, так и социалистической идеологии. Вдруг стало казаться, что как неокон сервативные, так и неосоциалистические идеологи обрели значительное число сторонников (например, многочисленные маоистские группировки 1970-х гг.). Вскоре, однако, подъем 1968 г. стал спадать, выступления бы ли подавлены. Тем не менее, распавшегося либерального Шалтая-Болтая уже нельзя было собрать. Более того, теперь время уже работало против либерального оптимизма. Мироэкономика вступила в затяжную фазу «Б» экономического застоя, который начался в 1967-1973 гг. и не завершил ся по сей день. Здесь не место для детального рассмотрения истории экономической системы в 1970-е и 1980-е гг. — шока от подъема цен на нефть и последующего перераспределения централизации капитала, "' Этот вопрос рассматривается в работе: Anighi С, Hopkins Т. К., and Wallersiein I. 1989:

Continuation of 1968 // Review 15, № 2, Spring 1992. P. 221-242.

Глава 5. Либерализм и легитимация национальных государств долгового кризиса, охватившего сначала третий мир (и социалистиче ский блок), а потом Соединенные Штаты, и перемещения капитала от производственных предприятий к финансовым спекуляциям.

Кумулятивный эффект от потрясения революции 1968 г. и крайне отрицательных последствий длительного спада мироэкономики в двух третях стран мира оказал огромное воздействие на менталитет народов планеты. В 1960-е гг. оптимизм достигал такого подъема, что Организация объединенных наций провозгласила 1970-е гг. «десятилетием развития».

На деле результат оказался диаметрально противоположным. Для боль шинства стран третьего мира это было время движения вспять. Одно за другим государства приходили к осознанию того факта, что в обозри мом будущем разрыв не будет преодолен. Государственная политика стала сводиться к просьбам о подачках и займах, а также к воровству, без чего стало невозможно удержать бюджеты от краха.

Общие экономические трудности имели более серьезные последствия для идеологии, нежели для политики или экономики. Самый тяжелый удар нанесли те, кто громче всего проповедовал идеологию либерального реформизма — прежде всего радикальные национально-освободительные движения, а затем так называемые коммунистические режимы. Сегодня во многих (может быть, во всех) этих странах у всех на устах лозунги свободного рынка. И, тем не менее, — это лозунги отчаяния. Сегодня немногие действительно верят (или еще долго будут верить), что это что нибудь изменит, а те, кто еще в это верит, будут сильно разочарованы.

Скорее здесь можно вести речь о молчаливом уповании на сострадание мира и благотворительность, но, как мы знаем, такие упования редко имели серьезные исторические последствия.

Политики и публицисты ведущих стран настолько заворожены соб-.

ственной риторикой, что верят в крах чего-то, что называлось коммуниз- мом, и отказываются верить в тот факт, что на самом деле крах потерпели\ обещания либералов. Последствия этого не замедлят на нас сказаться, поскольку либерализм как идеология, по сути дела, опирался на «про свещенный» (в отличие от своекорыстного) подход к интересам высших классов. А он, в свою очередь, определялся давлением со стороны народа, которое по форме своей было одновременно и сильным, и сдержанным.

Такое сдержанное давление, в свою очередь, зависело от доверия ниж них слоев населения к ходу развития событий. Все эти обстоятельства были теснейшим образом переплетены. Потеря доверия в этих условиях означает утрату давления в его сдержанной форме. А в случае утраты подобной формы давления утрачивается и готовность господствующих классов идти на уступки.

На основе нового мировоззрения, возникшего в ходе Французской революции, сложился ряд новых идеологических течений. Мировая ре волюция 1848 г. привела в движение исторический процесс, который, в свою очередь, привел к победе либерализма как идеологии и к интегра ции рабочего класса. Первая мировая война вновь поставила на повестку 108 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии дня те же проблемы, но уже в масштабе всего мира. Процесс повтоо но на этот раз безрезультатно. Мировая революция 1968 «S r ла идеологический консенсус и на протяжении двадцати посл лет доверие к либерализму было подорвано, кульминационным этого процесса стал крах коммунистических режимов в 1989 г Если подойти к проблеме с позиции мировоззрения мы в новую эпоху. С одной стороны, она характеризуе^с^Г вом к демократии. Этот призыв, тем не менее, означает <*ещаний либерализма, а его отрицание. Он сводится S Факта, что нынешняя миросистема не демократична, пос мическое благосостояние распределяется неравномерно, и власть на деле распределена неодинаково. Нормальным начинают считать социальную дезинтеграцию, а не ^ ^Ю Н А В УСЛ°ВИЯХ С Й Как некогда они обратились к государству в поисках защиты от ппл.

исходивших изменений, так теперь они обращаются к грушов?й с лидарности (всем типам объединений), чтобы их защитили Т э т о совсем другая ситуация. Как она будет развиваться на протяженииТсчй дующих пятидесяти лет или около того, очень труднойГпмдста^ как в связи с тем, что мы пока не видели эти механизмы У Е Е ?

так и потому, что степень возможных колебаний в условиях дезинте' Фации миросистемы очень велика. Мы наверняка не сможем^стокойно" преодолеть этот период, если не будем отдавать себе отчет в том ™ дн из г и ч е с к и хтечений> то есть Х °й т„Г ~ > «p° n*Ti bS IZ о п р е д е л я в ш и х н а ш и поступки в течение последних двухсот ЖеНИИ фЯДУЩе Г ПеРИОДЭ е бУДеТНЗ ^ ° " iSS Кризис в Персидском заливе обозначил начало периода нового ми рового беспорядка. Беспорядок не обязательно хуже (или лучТе^ ч"м порядок. Тем не менее, он требует иного подхода к действию и™ тиводействию. Вряд ли было бы правильно „«ыють 5 положен* порядком или триумфом либерализма, что, по сути дела, одноТто же.

ГЛАВА Концепция национального развития, 1917-1989: элегия и реквием По крайней мере, с XVI столетия европейские мыслители обсуждали вопрос о том, как увеличить благосостояние государства, а правительства стремились предпринимать или были вынуждены обещать препринимать шаги, чтобы это благосостояние хранить и приумножать. Все разговоры о меркантилизме вращались вокруг того, как добиться такого положе ния, при котором страна получала бы больше богатств, чем отдавала.

Когда в 1776 г. Адам Смит написал «Исследование о природе и причинах богатства народов», он выступил против тезиса о том, что лучшим для правительств способом приумножить это богатство являются различные ограничения в области внешней торговли. Вместо этого, утверждал он, надо предоставить отдельным предпринимателям максимально благо приятные возможности действовать на мировом рынке так, как, по их мнению, было бы наиболее разумно, и такой под код к проблеме на деле привел бы к оптимальному увеличению богатства народа.

Борьба двух позиций — основной установкой на протекционизм и установкой на свободную торговлю — стала одним из основных во просов построения политики в различных государствах миросистемы на протяжении XIX в. Нередко он превращался в наиболее значительную проблему, отношение к которой разделяло основные политические силы в отдельных государствах. К тому времени стало очевидно, что в идео логическом плане основным вопросом капиталистической мироэконо мики является тот факт, что каждое государство могло бы достигнуть и по всей вероятности действительно достигало бы высокого уровня национального дохода;

считалось, что к достижению этой цели могут привести сознательные, разумные действия. Такая постановка проблемы вполне укладывалась в рамки основной концепции идеологов Просве щения о неизбежности прогресса и телеологическом подходе к истории человечества, в котором он был воплощен.

Ко времени Первой мировой войны стало также очевидно, что ряд стран Западной Европы и тех государств, которые были созданы белыми переселенцами в других районах мира, действительно, выражаясь НО Часть П. Становление и триумф либеральной идеологии современным языком, стали «развитыми» или, по крайней мере, делали успехи на пути к этому состоянию. Конечно, если судить по меркам 1990 г., все эти страны (даже Великобритания) были гораздо менее «современными» и богатыми, чем они стали позже в этом же столетии, но по стандартам того времени дела у них шли просто прекрасно. Первая мировая война стала для них потрясением именно потому, что наряду с другими моментами, она воспринималась в качестве непосредственной угрозы общему процветанию тех районов, которые мы сегодня называем зонами центра мироэкономики.

1917 г. часто воспринимается как идеологический поворотный пункт в истории современной миросистемы. Я с этим согласен, но моя пози ция несколько отличается от общепринятой. 2 апреля 1917 г. президент Вудро Вильсон обратился к конгрессу Соединенных Штатов с призывом объявить войну Германии. Он, в частности, сказал: «Мир должен быть безопасен для демократии». В том же самом году 7 ноября большевики захватили Зимний дворец, выступая от имени революции рабочих. Та ким образом, можно сказать, что великое идеологическое противоречие XX в. — между вильсонианством и ленинизмом — возникло в 1917 г.

Я докажу, что его конец настал в 1989 г. Далее я попытаюсь показать, что основная проблема, на которую было направлено внимание этих двух идеологий, сводилась к политической интеграции периферии в мироси стему. И в заключение я собираюсь доказать, что как вильсонианство, так и ленинизм в качестве механизма этой интеграции рассматривали «на циональное развитие», и основное различие между ними состояло лишь в том, какие пути ведут к достижению этого национального развития.

I Вильсонианство основывалось на классических либеральных посылках.

Они носили всеобщий характер, особо подчеркивая тот факт, что пред лагавшиеся пути достижения цели в равной степени применимы ко всем и повсюду. В основе этой позиции лежала уверенность в том, что все действуют на основе рационального эгоизма, и потому в конечном счете все действуют разумным образом. В связи с этим желательным предста влялся путь мирных реформистских преобразований. Особое внимание здесь придавалось вопросам о законности и форме.

Конечно, ни один из предлагавшихся рецептов не был новым. На са мом деле, в 1917 г. они уже выглядели достаточно старомодными. Новше ство (не открытие, а именно новшество), с которым выступил Вильсон, состояло в том, что эти рецепты были применимы не только к отдель ным личностям в рамках государства, но и к национальным государствам или народам на международной арене. Главный тезис вильсонианства — принцип самоопределения, был не чем иным, как принципом свободы личности, перенесенным на уровень межгосударственной системы.

Глава 6. Концепция национального развития Применение теории, изначально разработанной лишь на уровне личностей, к уровню групп — дело достаточно непростое. Строгий критик Айвор Дженнингс так отзывался о концепции самоопределения Вильсона:

«С первого взгляда она представлялась обоснованной: пусть решает народ.

Однако наделе она была смехотворной, поскольку народ не может ничего решить, пока кто-то не решит, из кого этот народ состоит» !>. Да, здесь, и в самом деле, есть над чем призадуматься!

Тем не менее, очевидно, что когда Вильсон говорил о самоопределе нии наций, его беспокоили отнюдь не Франция или Швеция. Он говорил о ликвидации Австро-Венгерской, Османской и Российской империй.

А когда Рузвельт уже в следующем поколении вновь вернулся к этой теме, он вел речь о ликвидации британских, французских, голландских и других остававшихся имперских структур. Самоопределение, которое они имели в виду, было самоопределением периферийных и полупери ферийных районов миросистемы.

Ленин преследовал очень похожие политические цели под совсем иными лозунгами пролетарского интернационализма и антиимпериализ ма. Его взгляды, несомненно, основывались на иных посылках. Уни версальность его подхода определялась подходом с позиций мирового рабочего класса, которому вскоре предстояло стать единственным клас сом, обреченным в прямом смысле слова стать идентичным «народу».

В долгосрочной перспективе нациям, как и народам, не было отведено место в марксистском пантеоне;

считалось, что со временем они исчез нут, как и государства. Но в краткосрочном и даже среднесрочном планах нации и народы были вполне реальными понятиями, которые марксист ские партии не только не могли игнорировать, но считали их тактически потенциально полезными для достижения поставленных ими целей.

В теории российская революция осуждала Российскую империю и ратовала за то же самое самоопределение наций/народов, достижение которого провозглашалось как цель в доктрине Вильсона. Тому обсто ятельству, что на деле «империя» в значительной мере была сохранена, большевики упорно давали безупречное объяснение, состоящее в том, что она обрела форму добровольной федерации республик — СССР, — где даже в рамках каждой республики были большие возможности для формальной автономии народов. А когда всякие надежды на мифическую революцию в Германии пошли прахом, Ленин обратил свой взор на Баку, провозгласив необходимость уделять особое внимание «Востоку». На деле марксизм-ленинизм двигался от своих истоков как теории пролетарско го восстания против буржуазии к своей новой роли в качестве теории антиимпериализма. Со временем это изменение в расстановке акцентов только увеличивалось. Вполне вероятно, что в последующие десятиле ') Лм1/»«т Ivor W., sir. The Approach to Self-Government. Cambridge: At the University Press, 1956. P. 56.

112 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии тия больше людей читали ленинскую работу «Империализм как высшая стадия капитализма», чем «Манифест».

Таким образом, вильсонианство и ленинизм возникли как соперни чающие доктрины, отражавшие лояльность к народам периферийных рай онов мира. Поскольку доктрины были соперничающими, каждая в про пагандистских целях уделяла большое внимание отличиям от другой. И, конечно, между ними существовали реальные различия. Но мы не можем закрывать глаза и на значительное сходство между ними. Обе идеологии совпадали не только в том, что исходили из принципа самоопределения наций;

они также разделяли уверенность, что этот принцип имеет непо средственное (если не всегда самое прямое) отношение к политической жизни периферийных районов. Иначе говоря, обе доктрины выступали в поддержку того, что позже стали называть «деколонизация». Более того, по большому счету, даже когда дело доходило до определения того, какие именно народы имели это гипотетическое право на самоопределение, сто ронники обеих доктрин выступали с очень схожими перечнями названий.

Были, конечно, и незначительные тактические разногласия, связанные с не столь значимыми соображениями относительно мирового rapport de forces, но мы не найдем сколько-нибудь важного примера основополага ющих разногласий эмпирического характера. Израиль числился и в том, и в другом перечне, Курдистана не было ни в одном. Ни та, ни другая сторона не признавали теоретической законности существования Банту станов. Обе стороны не усматривали логически обоснованной причины для выступления против определявшейся обстоятельствами реальности существования Пакистана и Бангладеш. Нельзя было сказать, что ими применялись принципиально отличавшиеся друг от друга критерии для определения законности.

Очевидно, между двумя подходами существовали различия в вопросе о путях достижения самоопределения. Вильсонианцы выступали за то, что получило название «конституционного» пути, то есть постепенного, упо рядоченного перехода власти, достигающегося путем переговоров между имперскими властями и уважаемыми представителями того народа, о ко тором в каждом конкретном случае идет речь. Деколонизация должна была быть, как позже стали говорить французы, octroyee (пожалована, дарована). Ленинизм опирался на «революционную» традицию и намечал более бунтарский путь для достижения «национальной независимости».

Независимость должна была быть не octroyee (дарована), a arrachee (за хвачена). Позже это нашло свое воплощение в маоистском положении о необходимости «продолжительной борьбы», которая должна распро страниться повсеместно, и, что более важно, она должна стать основопо лагающей частью стратегии национально-освободительных движений.

Однако значение даже этого различия не следует переоценивать. Ис ходя из ленинистской доктрины, мирный процесс деколонизации не был неприемлем — он был просто невероятен. И революционный национа лизм не был полностью несовместим с идеями вильсонианства — просто Глава 6. Концепция национального развития н был опасен, а потому, по мере возможности, его следовало избегать.

о Тем не менее, спор этот был вполне реален, поскольку он прикрывал со бой другой вопрос: кто должен был возглавить борьбу за самоопределение?

А это, в свою очередь, было важно, поскольку, очевидно, должно было определять политику «в период после достижения независимости». Виль сонианцы видели естественными руководителями национально-освобо дительных движений интеллигенцию и буржуазию — образованных, ува жаемых и рассудительных людей. Они предполагали, что представители этих движений на местах смогут убедить более «современную» часть тра диционного руководства участвовать в политических реформах и принять разумный парламентский путь организации государства, недавно полу чившего независимость. Ленинисты считали, что руководство должно пе рейти к партии/движению, организованному по образу и подобию партии большевиков, даже в том случае, если национально-освободительное дви жение не полностью разделяет все положения ленинистского идеологи ческого канона. Руководителями могли стать представители «мелкой бур жуазии», но при том условии, что эта мелкая буржуазия придерживалась «революционных» позиций. Предполагалось, что после прихода к власти партия/движение превратится в партию/государство. В данном случае раз личия тоже не следует преувеличивать. Нередко респектабельные интел лигенция/буржуазия и так называемая революционная мелкая буржуазия на деле были одними и теми же людьми или, по крайней мере, двоюрод ными братьями. Что касается партии/движения, эта формула так же часто использовалась движениями сторонников как вильсонианства, так и ле нинизма. А в отношении политики, которая должна была проводиться после получения независимости, ни вильсонианцы, ни ленинисты осо бенно не беспокоились, пока шла борьба за достижение самоопределения.

II Что же показала действительность после деколонизации? Очевидно, что именно здесь противоречия вильсонианства и ленинизма раскрылись в полной мере. Прежде всего, следует подчеркнуть, что вопрос о связи двух путей достижения независимости с противоположными политиче скими курсами после ее обретения, тогда еще просто не стоял. Это относилось к области внешней политики. Во всех мировых проблемах, в которые были вовлечены Соединенные Штаты и СССР в ходе холод ной войны, государства, находившиеся за пределами регионов центра, обычно тяготели либо к одной, либо к другой стороне. Некоторые госу дарства считались и сами себя считали «прозападными», другие рассма тривали себя в качестве части мирового прогрессивного лагеря, который включал СССР.

Конечно, было великое множество промежуточных позиций, и со временем не все государства продолжали придерживаться последователь ной линии поведения. Одним из крупных движений стало само Движение 114 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии неприсоединения. Тем не менее, когда нужно было принимать какие-то] решения, или в таких второстепенных вопросах, как голосование за реГ| золюции Генеральной ассамблеи Организации объединенных наций, за-f ранее легко было предсказать, каковы будут результаты голосования той или иной страны. Соединенные Штаты и их союзники, с одной стороны, и СССР и так называемый социалистический блок, с другой, прилага ли энергичные усилия на поприще дипломатии, стремясь подтолкнуть колебавшиеся государства в ту или иную сторону. И вильсонианская, и ле нинистская пропагандистские машины работали неустанно: напрямую — через государственные средства массовой информации, и косвенно — через научные обсуждения.

Тем не менее, при пристальном взгляде на реальное внутреннее положение различных государств оказывается, что как в политической, так и в экономической областях, между ними было меньше различий, чем должно было бы быть, если исходить из теории или пропагандист ских выступлений. С точки зрения реально сложившихся политических структур, в большинстве этих стран у власти стояли либо однопартийные правительства {de facto или de jure), либо военные диктатуры. Даже ко гда в некоторых государствах формально существовали многопартийные системы, на деле одна партия стремилась получить господствующее ин ституциональное положение с тем, чтобы установленный режим нельзя было бы изменить никаким путем, кроме военного переворота.

Не больше различий имело место и в области экономики. В разных странах на частное предпринимательство накладывались те или иные ограничения, и почти во всех государствах третьего мира возникло боль шое число государственных предприятий, хотя фактически ни в одном из них государственная форма собственности не была единственной.

В еще большей степени, как известно, варьировался уровень допуска иностранных капиталовложений. В странах более «прозападной» ориен тации они поощрялись, их даже настойчиво добивались, хотя достаточно часто в форме совместных предприятий с государственными корпора циям». В более радикальных, или «прогрессивных», странах к вопросу об иностранных инвестициях подходили с большей настороженностью, хотя полностью от них отказывались в крайне редких ситуациях. В данном случае речь скорее могла идти о том, что инвесторы из государств ОЭСР сами не горели желанием вкладывать средства в такие страны, поскольку считали подобного рода инвестиции политически высоко рискованными.

В заключение следует отметить, что положение с оказывавшейся по мощью тоже не слишком различалось. На самом деле все страны третьего мира активно стремились получить помощь как в виде прямых фан тов, так и в форме займов. Очевидно, что государства, предоставлявшие эту помощь, пытались увязать ее с внешнеполитическим курсом стран, которым она могла быть потенциально предоставлена. Большое число государств получало помощь преимущественно от стран ОЭСР. Меньшее их количество получало помощь в основном от государств социалисти ческого блока. Некоторые страны сознательно делали упор на помощь, Глава 6. Концепция национального развития получаемую ими от скандинавских стран (а также Голландии и Канады).

Большое число государств были готовы получать помощь из разных ис точников. В конечном счете, львиная доля помощи имела одну и ту же форму: обучение персонала и целевые гранты, выделявшиеся на под держание военных структур и финансирование так называемых проектов развития.

Всем этим странам без исключения была присуща вера в возмож ность и очень большое значение «национального развития». Националь ное развитие повсеместно носило рабочее определение «догоняющего».

Естественно, что все, кто был вовлечен в этот процесс, полагали, что задача эта долгая и трудная. Наряду с этим считалось, что она выполнима, но при условии проведения правильной государственной политики. Под этим подразумевался весь спектр идеологических проблем — от облег чения беспрепятственного движения капитала, товаров и рабочей силы через национальные границы (одна крайность) до полного государствен ного контроля за производственными и торговыми операциями при практически закрытых границах (другая крайность). Естественно, меж ду этими полюсами существовало огромное количество промежуточных позиций.

Тем не менее, общим в программах всех государств-членов Организа ции объединенных наций, не входящих в центральную зону, — от СССР до Аргентины, от Индии до Нигерии, от Албании до Сент-Люсии, — являлась основополагающая государственная задача увеличения богатства страны и «модернизации» ее инфраструктуры. Кроме того, всем им был присущ связанный с возможностью достижения этой цели оптимизм.

Всех их объединяло также ощущение того, что лучше всего эта задача может быть решена при полном участии в межгосударственной системе.

Когда какое-то государство хотя бы частично бывало из нее исключено, как это имело место на протяжении многих лет с Китайской народ ной республикой, оно делало все возможное, чтобы вернуть себе статус полноправного члена этой системы.

Короче говоря, вильсонианско-ленинистская идеология самоопре деления наций с их абстрактным равенством и подходом к проблеме развития, воплощенная в двух ее вариантах, была полностью и повсе местно воспринята в качестве действенной программы политических движений периферийных и полупериферийных зон миросистемы.

В этом смысле СССР сам был своего рода первым пробным кам нем правильности анализа и применимости этих рекомендаций. После революции структура государства была формально изменена — оно стало представлять собой федерацию государств, в каждое из которых входили автономные подразделения, — в полном соответствии с юридической формулой самоопределения. Когда Ленин выступил с лозунгом «Ком мунизм — это советская власть плюс электрификация», он выдвинул национальное (экономическое) развитие в качестве первоочередной цели государственной политики. И когда десятилетия спустя Хрущев заявил Ч а ь " " • » триумф м&рыьшй идешсгш оптимизм относительно идеи «яюшего. развитиГ ^ 1 Г Г Ве ра в адТногара^витиГ Сраш1 Г ^можности J Европы и Япо'нии ( nl e S ^. S Zr ЫСТР ^ В о с с т а н о 1 « Западной УЩе р б а КОТОр ый инфраструктура от разрушен^ ' потерпела там У спюши»'о том, что при „алиТииТНОГ О ВРеМеНИ)> Ка3аЛ0СЬ' СВИДетель И К а п т а л о в л о ж быстро обновить техни Г б з! °и т " " ™ий можно было Че с Ю а У М 3 3 0 п о д н я т ь вень жизни. Внезапно Тш7э1п ^ Р " оВ" *" * УРО о нем заговорил? п о 1 2 ;

Г Ге С К О Г О РЭЗВИТИЯ С е о б ще«^ "^ ЖЬИХ углах и Развитых стран ( юге США T S S T 5 УЧеНЫе' В ГДВе на И т д л ю д и с т а в «Развитие» своей целью Третий м ™ ' ^ ™и оей Р Та КЖе ДОЛЖе н б ы л частично частично за счет собственных, Развиваться за счет С ПОМОЩЬЮ «развитых, с ЙГ пер«ь прово, 1970-е гг.

г л а с и л а CT 0 0В ЙТеМ0Й б И / Г Г ^ о Г в, ^ Г„ Г " 1 ° ' ° - WHO B e л иб была разработана «теооия мп„ еральных концепций кинули ей в пр^-иювес свою ?Н И З а Ц И И В 1 9 6 X п * ' * °" ' ^рксисты вы явно было возроСеГем на7оГиГЦеПЦИЮ " *Те°РИЮ ^«^имости». Это УР противоречия. И опять на лГ °ВНе вильсониа"ско-ленинистского е ^Дарственной п^тикиГылГКР е Т НЫе СТОр t*™»*™™» ° проведении г <>й теории, н о с к я Т^ ^ Г ' Г Г °ННИками и той' « «V п р о т и в о п о л о ж н ы предлагал правительствам,"° й характер. Но те, теории они прид е ржит е ! п" применять, независимо иот того, какой УВе Р е НЫ ТОМ т е с л в той иной спаде L ^™дацип Г " ' «ли no HbS в жизнь> т страна Z ^^TlZZS^rZT государства. Развития и тоже сможет догнать развитые : ги з о шл о в п р е д п и н и м Р а лис ь значи и ВНП в пересчете на ду Глава 6. Концепция национального развития ту населения, а сам ВНП стал основным показателем экономического развития.

В тот период фаза «А» кондратьевского цикла достигла исключи тельного подъема. Уровень экономического роста в мире существенно колебался, но в целом его показатели повсюду шли вверх, причем не в по следнюю очередь в так называемых социалистических странах. Этот пе риод в странах третьего мира был временем политического триумфа большого числа движений, развивавших стратегию борьбы за достиже ние государственной власти с тем, чтобы после ее получения проводить политику, которая обеспечивала бы национальное развитие. Все, та ким образом, казалось бы, двигалось в одном позитивном направлении:

экономическое развитие во всем мире;

осуществление отдельными госу дарствами вильсонианско-ленинистских предсказаний;

и почти повсюду наблюдался подъем показателей экономического роста. Теория разви тия была главным вопросом повестки дня;

во всем мире признали ее убедительность и неизбежность.

Тем не менее, такой взгляд на вещи претерпел два удара, от кото рых мир еще не оправился и, как я собираюсь доказать, не оправится никогда. Первым ударом стала всемирная революция 1968 г. Вторым ударом стал всемирный экономический застой в период 1970-1990-х гг., экономический крах почти всех правительств периферийной и полупери ферийной зон и крушение режимов в так называемых социалистических государствах. Идеологическая оболочка системы была пробита всемир ной революцией 1968 г. Ее остатки были сметены в 1970-е и 1980-е гг.

Болезненная рана поляризации Север—Юг раскрылась и стала видна невооруженным глазом. В то время мир от отчаяния стал бормотать за клинания о рынке, как о целебном снадобье, которое могло бы еще хоть что-то спасти. Но рыночная медицина действует как йод — она не спасает от дальнейшего ухудшения положения. Весьма маловероятно, что в боль шинстве государств, перешедших теперь от «социалистических» лозунгов к «рыночным», в 1990-е гг. значительно повысится уровень жизни. Ведь подавляющее большинство стран, не принадлежащих к числу централь ных, которые приняли на вооружение рыночные лозунги в 1980-е гг., сейчас находятся в достаточно трудном положении. Всегда много говорят о редких «удачных историях» (их нынешним героем является Южная Ко рея), забывая при этом о гораздо большем числе неудач и постепенном упадке героев предшествующих, если можно так выразиться, «удачных историй», таких как Бразилия.

Тем не менее, главная проблема состоит не в том, привел тот или иной политический курс в той или иной стране к экономическому развитию или нет. Основной вопрос заключается в том, сохранится или нет широко распространенное убеждение в вероятности экономического развития в результате проведения какого-то особого государственного политического курса.

118 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии III Всемирная революция 1968 г. разразилась в результате ощущения го, что национального развития не происходило;

тогда еще не очевидно, что сама по себе его цель является иллюзорной. Все выступ-'f ления (на востоке и на западе, на севере и на юге) были проникнуты двумя основными идеями, какая бы к ним не примешивалась мест-4 % ная специфика. Первой из них была идея протеста против гегемонии7 США в миросистеме (и тайного сговора с СССР, который способствовал упрочению этой гегемонии). Второй — идея протеста против неэффек тивности так называемых движений старых левых, которые во многих обличиях пришли к власти по всему миру — как социал-демократы на За паде, коммунисты на Востоке, движения национального освобождения на Юге. Все эти движения подвергались критике за то, что на деле они не изменили мир, как обещали тогда, когда боролись за поддержку масс.

Их обвиняли в том, что они слишком интегрировались в господствующую миросистему, и от их бывшей антисистемности мало что осталось^.

В определенном смысле те, кто участвовал в различных выступле ниях, хотели сказать представителям «старых левых» политических дви жений, что их организационная деятельность достигла той формальной политической цели, которую исторически они поставили перед собой — прежде всего, политической власти, — но было очевидно, что к боль шему равенству между людьми это не привело, хотя именно такая цель лежала в основе их стремления к получению государственной власти.

С другой стороны, широкое внимание, которое в то время во всем ми ре привлекал «маоизм», объяснялось тем фактом, что он в наиболее решительной форме выражал это двойное неприятие: гегемонии США (в тайном сговоре с СССР) и неэффективности движений «старых ле вых» в целом. Тем не менее, маоизм выдвигал тот аргумент, что вина за это лежала на плохом руководстве движений «старых левых», которые, используя терминологию маоистов, стали «попутчиками капитализма».

Таким образом, из этого положения следовало, что если теперь эти движения избавятся от «попутчиков капитализма» и проведут «культур ную революцию», тогда, наконец, задача национального развития будет на деле решена.

Значение всемирной революции 1968 г. состояло не только в тех политических изменениях, которые она вызвала к жизни. К 1970 г. вы ступления были повсюду подавлены или угасли сами по себе. Но с идеями, которые она выдвинула, дело обстояло совсем иначе. В первой половине 1970-х гг. маоизм имел достаточно сторонников, но к середине деся тилетия его влияние ослабло, прежде всего, в самом Китае. Проблемы, которые ставили новые общественные движения, — культурный национа 3> Я более подробно рассматриваю значение событий 1968 г. в работе: 1968, Revolution in the World-System // Geopolitics and Geoculture: Essays in the Changing World-System.

Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1991. P. 65-83.

Глава 6. Концепция национального развития лизм «меньшинств», феминизм, экология, — оказались более живучими, чем маоизм, но им еще предстоит обрести более прочное идеологическое обоснование. Значение 1968 г. состоит скорее в том, что он пробил брешь в том единстве мнений, с которым воспринимались вильсонианско-ле иинистские концепции, поставив вопрос о том, привела ли на самом деле идеология развития к каким-то существенным продолжительным результатам. Он заронил идеологические сомнения и подорвал веру.

А когда вера была поколеблена, когда всеобщее единство взглядов было сведено лишь к одной точке зрения, существовавшей наряду с други ми (несмотря на то, что она пока имела наибольшее число сторонников), в ходе повседневной действительности стало возможным обнажить сущ ность этой идеологии. Именно такой процесс и развивался на протяжении 1970-х и 1980-х гг. Застой в мироэкономике и переход к фазе «Б» кон дратьевского цикла усугубились двумя крупными событиями, имевшими далеко идущие последствия. Первым из них стало повышение странами членами ОПЕК цен на нефть. Вторым был долговой кризис 1980-х гг.

Сначала считали, что повышение странами ОПЕК цен на нефть должно было вернуть доверие к возможностям национального развития.

Казалось, оно должно было продемонстрировать, что основные произво дители нефти на Юге, объединив усилия, могли оказать существенное воз действие на условия торговли. Поднявшаяся сначала на Западе по этому поводу истерия подливала масла в огонь такого рода объяснения. Вскоре, однако, этому событию была дана более трезвая оценка. Что же произо шло на самом деле? Страны-члены ОПЕК под руководством шаха Ирана и лидеров Саудовской Аравии (которые, следует подчеркнуть, были самы ми большими друзьями Соединенных Штатов среди всех стран ОПЕК), резко подняли цены на нефть, получив за счет этого значительную часть мировой прибавочной стоимости. Это обстоятельство привело к суще ственному оттоку средств из всех стран третьего мира и социалистических государств, которые сами не являлись производителями нефти, в то вре мя, когда спрос на производимую ими самими продукцию на мировом рынке снизился. Отток средств из основных промышленно развитых стран также был значительным, но гораздо менее существенным в про центном отношении, и продолжался он недолго, поскольку этим странам было легче принять меры по изменению структуры потребления энергии.

А что случилось с той частью мировой прибавочной стоимости, которая была перекачена в нефтедобывающие страны? Часть ее, ко нечно, была потрачена на программы «национального развития» этих государств, в частности, Нигерии, Алжира, Ирака, Ирана, Мексики, Венесуэлы и СССР. Другая часть была израсходована в странах-произво дителях нефти на предметы роскоши, то есть эти деньги были переведены в государства ОСЭР для закупки товаров — в качестве капиталовложений или перевода частных средств. А оставшиеся финансовые ресурсы были вложены в банки Европы и США. Эти деньги, вложенные в банки, вер нулись в страны третьего мира и социалистические государства (включая 120 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии • даже страны-производители нефти) в качестве государственных займов.

Эти государственные займы решили текущие проблемы платежных ба- :

лансов тех государств, которые оказались в плачевном состоянии именно потому, что были подняты иены на нефть. Благодаря полученным займам правительства оказались в состоянии на какое-то время отсрочить рост влияния политической оппозиции, используя эти средства на продолже ние закупок импортных товаров (даже, несмотря на снижение экспорта).

Это обстоятельство, в свою очередь, потребовало увеличения производ ства товаров в странах ОЭСР, тем самым, уменьшив воздействие на них застоя в мироэкономике.

Тем не менее, еще в 1970-е гг. некоторые страны третьего мира начали ощущать на себе воздействие снижения уровня роста наряду с истощением финансовых и социальных запасов. К началу 1980-х гг.

это воздействие проявлялось уже повсеместно (за исключением Восточ ной Азии). Первым крупным открытым проявлением долгового кризиса стали события в Польше в 1980 г. В 1970-е гг. правительство Терека действовало как все, занимая и расходуя деньги. Но когда пришло вре мя платить по счетам, польское правительство попыталось решить эту проблему за счет увеличения цен внутри страны, переложив тем самым бремя платежей на плечи рабочего класса. Результатами стали Гданьск и «Солидарность».

В 1980-е гг. периферийные и полупериферийные страны столкнулись с целым рядом экономических трудностей. Причем они были присущи, практически, им всем. Первой обшей для всех проблемой было народ ное недовольство стоявшими у власти режимами, следствием чего стало разочарование в проводимой ими политике. Даже в тех случаях, когда эти режимы рушились, независимо от того, были они свергнуты на сильственным путем или потому, что они сами прогнили до основания, были это военные диктатуры, коммунистические режимы или однопар тийные правительства в странах Африки, — давление с целью проведения политических изменений носило скорее негативный, чем позитивный ха рактер. Перемены происходили скорее не от надежды, а от отчаяния.

Вторая проблема состояла в том, что страны ОЭСР заняли жесткую позицию в вопросах, связанных с финансами. Столкнувшись с собствен ными экономическими трудностями, они перестали проявлять терпение в подходе к решению проблем третьего мира и социалистических прави тельств. МВФ стал навязывать им жесткие условия и настаивать на их выполнении, предоставляя совсем незначительную помощь и убеждая в достоинствах рыночных отношений и приватизации. От кейнсианской терпимости 1950-х и 1960-х гг. не осталось и следа.

В начале 1980-х гг. в странах Латинской Америки пал целый ряд военных диктатур, проводивших курс на развитие;

там пришли к власти «демократические» правительства. В арабском мире светские режимы, политика которых была ориентирована на развитие, стали подвергать ся ожесточенным нападкам со стороны исламистов. В странах черной Глава 6. Концепция национального развития Африки, где однопартийные правительства были основными структу рами, на которые возлагали надежды сторонники развития, этот миф развеялся в прах. А глубокие сдвиги, произошедшие в 1989 г. в Восточной и Центральной Европе, оказались большим сюрпризом для всего мира, хотя они были отчетливо предначертаны еще событиями 1980 г. в Польше.

Мы стали свидетелями развала КПСС и самого Советского Союза, откуда, в определенном смысле, начинала свой путь политика, напра вленная на развитие. Когда курс на развитие терпел крах в Бразилии или в Алжире, можно было говорить, что это произошло потому, что они не следовали политическим путем, проложенным СССР. Но что можно было сказать, когда и в самом СССР он завершился крахом?

IV История 1917-1989 гг. заслуживает и элегии, и реквиема. Элегии она до стойна потому, что восторжествовала вильсонианско-ленинистская кон цепция самоопределения наций. На протяжении этих семидесяти лет процесс деколонизации в мире был, практически, завершен. Внеевро пейский мир был интегрирован в систему формальных политических институтов межгосударственной системы.

Освобождение от колониальной зависимости было частично octroyee, частично аггасЫе. В ходе этого процесса во всем мире потребовалось провести огромную работу по мобилизации масс, в ходе которой по всеместно пробудилось их самосознание. Теперь уже будет чрезвычайно трудно когда-нибудь загнать джина обратно в бутылку. Действительно, сейчас основная проблема состоит в том, как сдержать распространяю щийся вирус микронационализма малых народов, поскольку все большее их число стремится отстоять свою национальную самобытность и тем самым получить право на самоопределение.

Однако с самого начала было очевидно, что все хотят добиться само определения главным образом для того, чтобы проложить себе путь к про цветанию. И с самого начала было ясно, что путь к процветанию тернист и труден. Как мы уже отмечали, он обрел форму поиска путей националь ного развития. И этот поиск на протяжении долгого времени было срав нительно легче вести, опираясь не столько на вильсонианскую, сколько на ленинистскую риторику, точно так же, как бороться за деколонизацию было сравнительно проще при опоре на риторику вильсонианскую.

Поскольку этот процесс должен был проходить в два этапа — сначала деколонизация (или аналогичные политические изменения), а потом эко номическое развитие, — это значило, что вильсонианская половина зада чи ждала своего ленинистского воплощения в жизнь. Перспектива наци онального развития служила оправданием всей структуры миросистемы.

В этом смысле судьба вильсонианской идеологии зависела от судьбы идео логии ленинистской. А если выразиться грубее, не столь изысканно, лени нистская идеология была фиговым листком идеологии вильсонианской.

122 Часть II. Становление и триумф либеральной идеологии Сегодня фиговый листок сорван, и король остался голым. Все во сторженные вопли по поводу триумфа демократии во всем мире в 1989 г.

не смогут долго скрывать отсутствие какой бы то ни было серьезной перспективы для экономических преобразований на периферии капита листической мироэкономики. Поэтому не ленинисты будут петь реквием по ленинизму, а вильсонианцы. Именно они находятся сейчас в затруд нительном положении, и у них нет приемлемых политических решений.

Это нашло свое отражение в том тупиковом положении без надежды на выигрыш, в котором оказался президент Буш во время кризиса в Пер сидском заливе. Но кризис в Персидском заливе был лишь началом другой истории.

По мере того, как конфронтация между Севером и Югом будет при нимать все более ожесточенные (и насильственные) формы в грядущие десятилетия, мы начнем понимать, насколько сильно будет не хватать ми ру того объединяющего идеологического начала, которое было присуще вильсонианско-ленинистской идеологической антиномии. Оно предста вляло собой славное, но исторически недолговечное одеяние короля, сотканное из идей, надежд и человеческой энергии. Ему трудно будет найти замену. И, тем не менее, лишь придя к новому и гораздо бо лее убедительному утопическому видению мира, мы сможем преодолеть ожидающий нас в ближайшее время период забот и волнений.

Часть III ИСТОРИЧЕСКИЕ ДИЛЕММЫ ЛИБЕРАЛИЗМА ГЛАВА Конец какой современности?

Когда в конце 1940-х гг. я поступил в колледж, нас учили тому, как хорошо быть современным и что это значит — быть современным. Сегодня, без малого полвека-спустя, нам рассказывают о добродетелях и достоинствах эпохи постмодерна. Что же такое случилось с современностью, что она перестала быть нашим спасением и теперь превратилась, напротив, — в демона современности? Современность, о которой мы говорили тогда, — та ли это современность, о которой говорим мы ныне? Конец какой современности мы наблюдаем?

«Оксфордский словарь английского языка» («Oxford English Dic tionary* (OED)), куда нелишне заглядывать первым делом, сообща ет нам, что одно из значений modern 'современного' историографи ческое — и «обыкновенно приложимо (в противопоставление древ нему и средневековому) ко времени, следующему за средними века ми». ОЕО цитирует одного автора, употребляющего термин «современ ный» в этом смысле уже в 158S г. Далее OED сообщает, что «со временный» также означает: «относящийся ко времени или начинаю щийся с текущего века или периода». В последнем случае postmodern представляет собой оксюморон, который, думаю, следует подвергнуть деконструкции.

Лет пятьдесят назад современное несло в себе две четких коннота ции. Одна была положительной и устремленной в будущее. Современное означало наиболее передовую технологию. Термин помещался в концеп туальные рамки, предполагавшие бесконечность технологического про гресса и как следствие — непрерывность новаторства. В результате эта современность была мимолетной: что современно сегодня, то устареет завтра. Форма этой современности была вполне материальной: самолеты, кондиционеры, телевидение, компьютеры. Притягательная сила такого рода современности и доныне еще себя не исчерпала. Миллионы детей нового века, несомненно, могут утверждать, что они отвергают это вечное стремление к скорости и контролю над окружающей средой как нечто нездоровое, по сути злонамеренное. Но есть миллиарды — не милли оны, а миллиарды — людей в Азии и Африке, в Восточной Европе Глава 7. Конец какой современности? к Латинской Америке, в трущобах и гетто Западной Европы и Северной Америки, которые только жаждут воспользоваться плодами такого рода современности сполна.

Однако была и вторая немаловажная коннотация понятия современ ного, более противопоставляющего, нежели утверждающего свойства. Эту вторую коннотацию можно охарактеризовать не столько как устремлен ную в будущее, сколько воинствующую (и не допускающую критики), не столько материальную, сколько идеологическую. Быть современным означало быть антисредневековым, в рамках антиномии, где в концепте «средневековый» была воплощена узость мысли, догматизм и в особен ности — ограничения, налагаемые властью. Это и Вольтер, кричащий:

Ecrasez l'infdmelK и Милтон, по существу прославляющий Люцифера в «Потерянном рае», и все классические «Революции» с большой бу квы — разумеется, английская, американская2) и французская, но также к русская, и китайская. В Соединенных Штатах это и учение об отде лении церкви от государства, и первые десять поправок к Конституции США, и «Прокламация об освобождении»3), и Кларенс Дэрроу на про цессе Скопса4), и дело «Браун против Совета образования»3), и дело «Роу против Уэйда»6К Короче говоря, это было заведомое торжество человеческой сво боды в борьбе против сил зла и невежества. Траектория движения была столь же неотвратимо поступательной, как и в случае техно логического прогресса. Но то не было торжество человечества над природой;

то было скорее торжество человечества над самим собой, или же над теми, кто пользовался привилегиями. То был путь не ин теллектуального открытия, но социального конфликта. Эта современ ность была современностью не технологии, не сбросившего оковы Прометея, не безграничного богатства, но уж скорее — освобожде ния, реальной демократии (правления народа либо правления аристокра тии, или правления достойных), самореализации человека и, пожалуй, умеренности. Эта современность освобождения была современностью ') Раздавите гадину! (#. ). — Прим. перев.

*' События, в России обычно называемые «Войной за независимость североамерикан ских колоний», в Соединенных Штатах чаше всего именуются «американской революци ей». — Прим. перев.

^Законодательный акт, подписанный президентом Авраамом Линкольном в разгар Гражданской войны в 1862 г.;

упразднял рабство повсеместно на территории страны с Нового года. — Прим. мрев.

4) Кларет: Дэрроу — выдающийся американский адвокат, прославившийся многими делами, имевшими большой общественный резонанс. В числе прочих выиграл в 1925 г.

процесс в г.Детройте против школьного учителя Скопса, подвергнутого судебному пре следованию за преподавание дарвиновского учения о происхождении человека вопреки принятой церковной доктрине. — Прим. перев.

5) Смотри об этом далее. С. 175. — Прим. перев.

6) 1973 г. Верховный Суд США признал незаконными действовавшие в ряде штатов ограничения на добровольные аборты в первые три месяца беременности. — Прим. перев.

Часть III. Исторические дилеммы либерализма не мимолетной, но вечной. Когда она стала явью, отступить уже нельзя. •.,, Эти два нарратива, два дискурса, два поиска, две современности t весьма несхожи, даже противоположны друг другу. Исторически, ко, они друг с другом тесно переплелись, и оттого произошло глу смятение, неопределенность результатов, немалое разочарование и шение иллюзий. Симбиоз этой пары образует центральное культ противоречие нашей современной миросистемы, системы историческ капитализма. И сегодня это противоречие обострилось более чем;

и ведет как к моральному, так и к институциональному кризису.,-о|| Проследим историю такого невразумительного симбиоза двух со-, временностей — современности технологии и современности освобо ждения — на протяжении истории нашей современной миросистемы.

Я разделю свой рассказ на три части: 300-350 лет, что проходят от исто ков нашей современной миросистемы в середине XV в. до конца века XVIII,- век XIX и большая часть XX, или, пользуясь двумя символическими датами за этот второй период, эпоха с 1789 по 1968 гг.;

период после 1968 г.

Современной миросистеме всегда бывало трудно ужиться с идеей современности, но в каждый из трех периодов по разным причинам.

На протяжении первого периода эта историческая система, которую мы можем назвать капиталистической мироэкономикой, формировалась лишь частью земного шара (преимущественно большей частью Европы и обеими Америками). Систему на тот период мы и в самом деле имеем право обозначить указанным образом, поскольку в ней уже были на лицо три определяющих признака капиталистической мироэкономики:

в ее границах существовало единое осевое разделение труда с поляри зацией между центральными и периферийными видами экономической деятельности;

основные политические структуры, государства, были свя заны воедино в рамках межгосударственной системы, границы которой совпадали с границами осевого разделения труда;

те, кто стремился к по стоянному накоплению капитала, в среднесрочной перспективе брали верх над теми, кто к этому не стремился.

Тем не менее, геокультура подобной капиталистической мироэконо мики в этот первый период еще не утвердилась. По существу, то был такой период, в котором для тех частей света, что располагались в ло не капиталистической мироэкономики, никаких ясных геокультурных норм не существовало. Не существовало социального консенсуса, даже минимального, по таким фундаментальным вопросам, как должны ли го сударства быть светскими;

в ком локализуется моральная составляющая верховной власти;

легитимность частичной корпоративной автономии для интеллектуалов;

допустимость существования множества религий.

Все это знакомые истории. Они как будто истории тех, кто наделен властью и привилегиями, кто стремится сдерживать силы прогресса в си туации, когда основные политические и социальные институты были все еще подконтрольными первым.

Глава 7. Конец какой современности? Важно отметить, что на протяжении этого длительного периода fie, кто отстаивал современность технологии, и те, кто отстаивал со иенность освобождения, зачастую имели дело с одними и теми же ественными политическими противниками. Две современности, пось, выступали в тандеме, и немногим приходило в голову прибег, к формулировкам, в которых между ними делалось различие. Гали It, вынужденный подчиниться церкви, но (вероятно апокрифически) бормочущий: «Eppur si muovi»7), виделся борцом как за технологический огресс, так и за освобождение человечества. Мысль эпохи Просвеще я, пожалуй, можно резюмировать так: она составляла веру в тождество современности технологии и современности освобождения.

Если и было какое-то культурное противоречие, то лишь в том, что капиталистическая мироэкономика политически и экономически функ ционировала в рамках, не обеспечивавших необходимую геокультуру для ее поддержания и усиления. Система в целом была не приспособлена к своим собственным динамическим нагрузкам. Мысленно ее можно представить как раскоординированную или борющуюся с самой собой.

Продолжающаяся дилемма системы была геокультурной. Чтобы капита листическая мироэкономика могла процветать и расширяться, как того требовала ее внутренняя логика, ей была необходима основательная настройка.

ОСОБЕННО ОСТРО ЭТОТ ВОПРОС ПОСТАВИЛА ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮ ЦИЯ, не только для Франции, но для всей современной миросистемы в це лом. Французская революция не была изолированным событием. Скорее ее можно мысленно представить как эпицентр урагана. Она ограни чивалась с обеих сторон (до и после) деколонизацией американско го континента — провозглашение независимости белыми поселенцами в Британской Северной Америке, в испано-язычной Америке и в Бра зилии;

революция рабов на Гаити и подавленные восстания коренных американцев, подобные восстанию Тупака Амару в Перу. Французская революция дала толчок к такой борьбе за освобождение в широком пони мании этого слова, так же как и нарождающимся национализмом по всей Европе и ее окраинам — от Ирландии до России, от Испании до Еги пта. Это произошло не только потому, что она пробуждала сочувствие к французским революционным доктринам, но также и потому, что она вызывала ответные действия против французского (то есть наполеонов ского) империализма, облеченного именем тех же самых французских революционных доктрин.

Прежде всего, Французская революция выявила, во многом впервые, что современность технологии и современность освобождения отнюдь не тождественны. Даже можно сказать, что те, кто хотел преимушествен 7) А все-таки она вертится! (ит.). — Прим. перев.

128 Часть III. Исторические дилеммы либерализма но современности технологии, внезапно испугались силы поборнк современности освобождения.

В 1815 г. Наполеон потерпел поражение. Во Франции была «Ре рация». Европейские державы заключили Священный Союз, который,^ по крайней мере для кого-то, должен был гарантировать реакционный' статус-кво. Но на деле это оказалось невозможным. И взамен за годы1' с 1815 по 1848 была разработана геокультура, предназначенная способ-• ствовать современности технологии, одновременно сдерживая современ-' ность освобождения.

Ввиду симбиотического отношения между двумя современностя ми, добиться этой частичной распряжки оказалось непростой задачей.

Но эта задача была выполнена и тем самым создала прочную геокультур ную основу для легитимации работы капиталистической мироэкономики.

По крайней мере, лет 150 это удавалось. Ключом к операции явилась разработка идеологии либерализма и принятие ее как эмблемы капита листической мироэкономики.

Идеологии сами по себе явились инновацией, возникшей из но вой культурной ситуации, созданной Французской революцией8). Те, кто думал в 1815 г., что восстанавливают порядок и традицию, обнаружил, что на самом деле уже слишком поздно: случился коренной переворот в ментальности и он исторически необратим. Самое широкое призна ние как самоочевидные получили две радикально новых идеи. Первая состояла в том, что политические изменения — явление скорее нормаль ное, нежели исключительное. Вторая заключалась в том, что суверенитет принадлежит некому субъекту, именуемому «народом».

Обе концепции были взрывоопасны. Разумеется, Священный Союз обе эти идеи полностью отверг. Однако у правительства британских тори, правительства новой державы-гегемона в миросистеме, отношение было далеко не столь однозначным, также как и у реставрированной монар хии Людовика XVIII во Франции. Консервативные в своих инстинктах, но разумные в отправлении власти, эти два правительства заняли столь двусмысленную позицию потому, что осознавали силу тайфуна обще ственного мнения и решили, что лучше склониться перед ним, нежели пойти на риск быть смещенными.

Так возникли идеологии, которые представляли собой не что иное, как политические стратегии на длительный период, предназначавшиеся для того, чтобы совладать с новой верой в нормальность политических изменений и в высший моральный авторитет народа. Основных идео логий возникло три. Первой явился консерватизм — идеология тех, кто пребывал в наибольшем ужасе от новых идей и полагал, что они с точки зрения морали дурны, то есть, тех, кто отвергал современность как зло.

См. более подробную аргументацию в моей статье: The French Revolution as a World Historical Event // Unthinking social science: The limits of nineteenth-century paradigms. Cam bridge: Polity Press, 1991. P. 7-22.

Глава 7. Конец какой современности? Либерализм возник в ответ на консерватизм как доктрина тех, кто стремился планомерно достичь полного расцвета современности, при минимуме беспорядка и при максимуме тщательно управляемых мани пуляций. Как говорилось в постановлении Верховного Суда США, когда в 1954 г. он признал незаконным сегрегацию, либералы были убеждены, что изменения должны совершаться «со всей целесообразной скоростью», что, как мы знаем, на деле означает «не слишком быстро, но опять-таки и не слишком медленно». Либералы в полной мере были привержены современности технологии, но от современности освобождения им было несколько не по себе. Освобождение для технологов, думалось им, — прекрасная идея;

освобождение для обычных людей, однако же, предста вляло известную опасность.

Третья великая идеология XIX в., социализм, явилась позже всех.

Подобно либералам, социалисты принимали неотвратимость и жела тельность прогресса. Но в отличие от либералов, они с подозрением относились к реформам, проводимым сверху вниз. Им не терпелось вос пользоваться всеми благами современности — разумеется, современности технологии, но еще более — современности освобождения. Они подо зревали, вполне корректно, что либералы замышляли свой «либерализм» ограниченным как с точки зрения возможности применения, так и круга лиц, к которым было задумано применить его идеи.

В возникшей триаде идеологий либералы себя поместили в поли тический центр. Притом что либералы стремились из многих областей принятия решений устранить государство, в особенности государство мо нархическое, они всегда с не меньшим упорством добивались постановки государства в центр всякого разумного реформизма. В Великобритании, к примеру, отмена «хлебных законов» явилась, без сомнения, кульминаци ей длительных усилий, направленных на отстранение государства от дела зашиты внутренних рынков от иностранных конкурентов. Но в то же са мое десятилетие тот же самый парламент принял Фабричные акты, явив шиеся началом (не концом) длительных усилий, направленных на при влечение государства к делу регулирования условий труда и занятости.

Либерализм, будучи по своей сути доктриной, отнюдь не антигосу дарственной, занял центральное место в обосновании необходимости уси ления действенности государственной машины9*. Это диктовалось тем, что либералам государство виделось необходимым для осуществления их центральной задачи — развивать современность технологии, в то же вре мя предусмотрительно умиротворяя «опасные классы». Таким способом они надеялись предупредить непредвиденные последствия концепции верховенства «народа», порожденные современностью освобождения.

В центральных зонах капиталистической мироэкономики XIX сто летия либеральная идеология выразилась в трех главных политических 9> Этот аргумент подробнее развивается в статье «Либерализм и легитимация нацио нальных государств: историческая интерпретация» в настоящем издании.

130 Часть III. Исторические дшгеммы либерализма задачах — достижении избирательных прав, построении государства блаД госостояния и выработке национальной идентичности. Либералы наде-*| ялись, что сочетанием этих трех начал удастся умиротворить «опасные классы» и, тем не менее, обеспечить при этом современность технологии.'' Дискуссия вокруг избирательных прав непрерывно продолжалась все столетие и далее. На практике налицо была непрерывно идущая вверх кривая распространения прав участия в голосовании на все новые категории лиц в большинстве стран в таком порядке: вначале мелкие собственники, затем не имеющие собственности лица мужского пола, затем более молодые люди, затем женщины. Либералы сделали ставку на то, что прежде исключенные категории лиц, получив право участвовать в голосовании, примут идею того, что периодическое голосование пред ставляет собой всю полноту политических прав, на которые эти категории претендовали, и потому оставят более радикальные идеи о действенном участии в коллективном принятии решений.

Дискуссия вокруг государства благосостояния, на самом деле дис куссия о перераспределении прибавочной стоимости, также постоянно продолжалась и также демонстрировала постоянно растущую кривую уступок — по крайней мере, до 1980-х гг., когда она впервые начала понижаться. По существу государство благосостояния включало в себя социальную заработную плату, в которой часть (растущая часть) дохода наемных работников поступала не напрямую — в конверте от работода теля, а косвенно — через государственные органы. Эта система частично отрывала доход от работы;

она обеспечивала примерное выравнивание заработной платы по уровням квалификации и долям ренты в заработной плате;

и переносила часть переговоров между трудом и капиталом на по литическую арену, где, благодаря своим избирательным правам, рабочие располагали несколько более мощными рычагами давления. Однако же государство благосостояния для рабочих, пребывающих у нижнего конца шкалы заработной платы, сделало меньше, нежели для среднего слоя, который увеличивался в размерах, а его политически центральное по ложение становилось прочной опорой центристских правительств — приверженцев активного усиления либеральной идеологии.

Ни избирательных прав, ни государства благосостояния (ни даже того и другого вместе взятого) все же было бы недостаточно для укроще ния опасных классов, если не добавить третью важнейшую переменную, с помощью которой достигалось то, что эти опасные классы не вгляды вались слишком уж пристально, насколько велики уступки, связанные с предоставлением избирательных прав и созданием государства благо состояния. В 1845 г. Бенджамин Дизраэли, первый граф Биконсфилд, будущий премьер-министр Великобритании от «просвещенных консер ваторов», опубликовал роман, озаглавленный «Сибилла, или Две нации».

Во введении Дизраэли говорит нам, что тема произведения — «Поло жение народа» — в тот год видимо столь плачевное, что, дабы не быть обвиненным читателями в преувеличении, автор «счел абсолютною не обходимостью сокрыть многое подлинное». Составной частью сюжета Глава 7. Конец какой современности? романа является сильное тогда чартистское движение. Это роман о «двух нациях Англии — богатых и бедных», которые, как можно предположить, происходят от двух этнических групп, норманнов и саксов10'.

На заключительных страницах Дизраэли весьма нелицеприятно пи шет, что формальные политические реформы, стало быть, классический либерализм, имеет лишь ограниченное значение для «народа». У него читаем:

Письменная история нашей страны за последний десяток царствований является лишь фантазмом, придающим происхождению и следствиям общественных дел характер и оттенок, во всех отношениях отличные от их естественной формы и окраски. В этой могучей мистерии все мысли и вещи принимают вид и звание, противное их действительно му качеству и стилю: Олигархию звали Вольностью;

исключительное Жречество окрестили Национальною церковью;

Верховная власть была именем того, что власти не имело, тогда как властью абсолютной обла дали те, кто себя выдавали за слуг Народа. В себялюбивых распрях клик из истории Англии оказались вымараны два великих субъекта — Монарх и Толпа;

по мере того как убывала власть Короны, исчезали привилегии Народа, покуда наконец скипетр не превратился в балаган, а подданный его не опустился вновь до серва.

Но всему приходит свое Время, вот и разум Англии стал подозревать, что идолы, коим так долго поклонялись, да оракулы, кои так долго смущали, не истинны. И поднимается в этой стране шепот, что Вер ность — не фраза, Вера — не измышление, а Свобода Народа — нечто более расширительное и существенное, нежели нечистое отправление священных прав верховной власти политическими классами ">.

Если Великобритания (и Франция, а по существу и все страны) была страной с двумя нациями — Богатыми и Бедными, то ясно, что решение Дизраэли состояло в том, чтобы сделать из них одну единую — единую в настроении, единую в лояльности, единую в самоотречении. Это «еди нение» мы называем национальной идентичностью. Великая программа либерализма заключалась не в том, чтобы сделать из наций государства, но в том, чтобы из государств создать нации. Иначе говоря, стратегия заключалась в том, чтобы взять всех проживающих в границах государ ства — прежде «подданных» короля-суверена, ныне «народ»-источник верховной власти — и сделать их всех «гражданами», отождествляющими себя со своим государством.

На практике это достигалось благодаря различным институциональ ным требованиям. Первое из них состояло в установлении четкого юриди ческого определения членства в политии. Правила различались, но всегда | 0> Disraeli Benjamin, Earl of Beaconsfield. Sybil, or the Two nations. 1845 (reprint, London:

John Lane, The Bodley Head, 1927).

Ibid., 641.

132 Часть III. Исторические дилеммы либерализма имели тенденцию к исключению (с большей или меньшей строгостью) ;

новоприбывших («мигрантов»), при этом обычно включая всех тех, кто считался «нормально» проживающим на территории государства. Един ство этой последней группы затем обычно усиливалось благодаря движе нию к языковому единообразию: единому языку в пределах государства и, что нередко бывало столь же важно, к языку, отличному от языка соседних государств. Это достигалось за счет требования, чтобы всякая деятельность государства велась на едином языке, за счет поддержания активности академической унификации языка (например, национальных академий, осуществляющих контроль за словарями), а также за счет принуждения языковых меньшинств к овладению этим языком.

Крупными институтами в деле единения народа явились образова тельная система и вооруженные силы. По крайней мере, во всех цен тральных странах начальное образование стало обязательным, а во многих из них — и военная подготовка тоже. Школы и армии учили языкам, гражданским обязанностям и национальной лояльности. В течение сто летия государства, которые были двумя «нациями» Богатых и Бедных, норманнов и саксов — стали одной нацией по отношению к самим себе, в данном конкретном случае — «англичанами».

В задаче создания национальной идентичности не следует упускать и еше один стержневой элемент — расизм. Расизм объединяет расу, которая, как предполагается, является высшей. Он объединяет ее в лоне государства за счет меньшинств, подлежащих исключению из полных или частичных прав гражданства. Но он же объединяет «нацию» наци онального государства и по отношению к остальному миру;

не только по отношению к соседям, но еще более по отношению к периферийным зонам. В XIX в. государства центра стали национальными государства ми, попутно становясь имперскими государствами, которые основывали колонии во имя «цивилизующей миссии».

Опасным классам центральных государств этот либеральный пакет, состоящий из избирательных прав, государства благосостояния и нацио нальной идентичности, даровал прежде всего надежду — надежду на то, что постепенные, но непрерывные реформы, обещанные либеральными политиками и технократами, в конце концов приведут к улучшению жизни и для опасных классов, к выравниванию оплаты труда, к исчезновению дизраэлиевских «двух наций». Разумеется, надежду даровали непосред ственно, но ее даровали и более изощренными методами. Даровали ее в форме исторической теории, которая, под рубрикой необоримого стрем ления человека к свободе, постулировала это улучшение условий жизни как нечто неотвратимое. Это была так называемая вигская интерпретация истории '. Как бы ни виделась культурно-политическая борьба в пери од с XVI по XVIII вв., в XIX в. эти две схватки — за современность 12> Whig interpretation if history. Выражение, пушенное в оборот сэром Гербертом Баттер филдом в одноименной книге (1931), для обозначения видения история как генерируемой конфликтом между прогрессом и реакцией, в котором первый всегда в конце концов одер Глава 7. Конец какой современности? технологии и за современность освобождения — были решительным образом ретроспективно определены как единая борьба, сосредоточенная вокруг социального героя-индивида. Это было сердце вигской интер претации истории. Эта ретроспективная интерпретация сама являлась частью, а по сути дела и важнейшей частью, процесса внедрения геокуль туры, доминирующей в XIX в., в капиталистическую мироэкономику.

Отсюда, как раз в тот момент исторического времени, когда в глазах представителей господствующих страт эти две современности виделись более, чем когда-либо, расходящимися и даже противостоящими друг другу, официальная идеология (доминирующая геокультура) провозгла сила, что они обе тождественны. Господствующие страты предприняли крупную образовательную кампанию (с использованием школьной систе мы и вооруженных сил), дабы уверить свои внутренние опасные классы в этом тождестве цели. Замысел состоял в том, чтобы убедить опасные классы вложить свои силы в современность технологии, вместо того чтобы громогласно требовать современности освобождения.

На идеологическом уровне именно из-за этого происходила вся классовая борьба XIX в. И в той мере, в какой рабочее и социалисти ческое движения пришли к признанию ведущей роли и даже главенства современности технологии, они эту классовую борьбу проиграли. Они променяли свою лояльность государствам на очень скромные (пусть и ре альные) уступки в достижении современности освобождения. И к тому времени как наступила Первая мировая война, всякое чувство главенства борьбы за современность освобождения в самом деле погасло, а рабочие каждой из европейских стран смыкались вокруг священного знамени и национальной чести.

Первая мировая война отметила триумф либеральной идеологии в европейско-североамериканском центре миросистемы. Но она же от метила и точку, в которой на первый план вышел центр-периферийный политический разлом в миросистеме. Европейские державы едва успели реализовать свои последние мировые завоевания последней трети XIX в., когда начался откат Запада.

По всей Восточной Азии, Южной Азии и Ближнему Востоку (с по следующими продолжениями в Африке и отголосками в номинально независимой Латинской Америке) начали возникать национально-осво бодительные движения — под многими личинами, и разной степенью успеха. В период с 1900 по 19(7 гг. разнообразные формы национали стических восстаний и революций были отмечены в Мексике и Китае, в Ирландии и Индии, на Балканах и в Турции, в Афганистане, Персии и в арабском мире. Новые «опасные классы» теперь начали подни мать голову;

они поднимали знамя современности освобождения. И дело не в том, что они были против современности технологии, а в том, что их живает победу, обеспечивая всевозрастающее процветание, просвещение и освобождение рода человеческого. — Прим. перев.

134 Часть III. Исторические дилеммы либерализма собственная надежда на технологическую модернизацию мыслилась i как функция от предварительного достижения освобождения.

Годы с 1914 по 1945 были отмечены одной длительной борьбой в центре системы — преимущественно между Германией и Соединен ными Штатами, за гегемонию в миросистеме, схваткой, в которой, как мы знаем, одержали победу Соединенные Штаты. Но те же самые го-, ды, и годы последующие, были периодом куда более фундаментальной схватки между Севером и Югом. Уже который раз, господствующие страты (локализованные на Севере) попытались убедить новые опасные классы в тождестве двух современностей. Вудро Вильсон выдвинул прин цип самоопределения наций, а президенты Рузвельт, Трумэн и Кеннеди предложили проблему экономического развития слаборазвитых стран — в мировом масштабе структурные эквиваленты всеобщего избирательно го права и государства благосостояния на национальном уровне внутри зоны центральных государств.

Уступки были в самом деле скромные. Господствующие страты пред ложили также «идентичность» в форме единства свободного мира против мира коммунистического. Но эта форма идентичности была встречена с огромным подозрением так называемым «третьим миром» (то есть периферийными и полупериферийными зонами минус так называемый советский блок). «Третий мир» рассматривал так называемый «второй мир» как в действительности относящийся к его собственной зоне и по тому объективно находящийся в том же лагере. Однако, столкнувшись с реальностями мощи США в сочетании с символически (но по большей части лишь символически) оппозиционной ролью СССР, «третий мир» в основном отдал предпочтение неприсоединению, и это означало, что он так и не «отождествил» себя с центральной зоной подобно тому, как трудящиеся классы внутри центра в свое время дошли до самоотожде ствления с господствующими стратами в общем национализме и расизме.

Либеральная геокультура в мировом масштабе в XX в. действовала не так хорошо, как в национальном масштабе в центральных зонах века XDC Но все же либерализм еще был в силе. Вильсоновский либерализм сумел соблазнить и укротить ленинский социализм путями, параллельны ми тем, которыми в XIX в. европейский либерализм соблазнил и укротил социал-демократию *. Ленинской программой стала не мировая рево люция, но антиимпериализм плюс строительство социализма, что при ближайшем рассмотрении оказывалось всего лишь риторическими вари антами вильсоновско-рузвельтовских концепций самоопределения наций и экономического развития слаборазвитых стран. В ленинской реально сти современность технологии опять стала предварять современность освобождения. И так же, как господствующие либералы, якобы проти востоящие им ленинисты утверждали, что на деле эти две современно сти тождественны. И с помощью ленинистов либералы Севера начали | 3 > См. главу «Концепция национального развития, 1917-1989: элегия и реквием» в нас тоящем издании.

Глава 7. Конец какой современности? понемногу обрабатывать национально-освободительные движения Юга направлении этого тождества двух современностей.

в ч В 1968 г. ЭТО УДОБНОЕ КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ РАЗМЫВАНИЕ ГРАНИЦ МЕЖ ду двумя современностями было громогласно и энергично оспорено все мирной революцией, которая приняла форму преимущественно, но не ис ключительно, студенческих восстаний. В Соединенных Штатах и Фран ции, в Чехословакии и Китае, в Мексике и Тунисе, в Германии и Японии случались волнения (иногда с человеческими жертвами), которые, при локальных различиях, все в основном имели одни и те же принципи альные проблемы: современность освобождения — так и не достигнутая;

современность технологии — коварная ловушка;

либералам всех мастей — либеральным либералам, консервативным либералам и особенно либера лам-социалистам (то есть старым левым) верить нельзя — на самом деле они-то и есть главное препятствие освобождению НК Я сам оказался втянут в средоточие этой борьбы в США, которым оказался Колумбийский университет15*, и у меня преобладают два вос поминания об этой «революции». Первое — это неподдельный восторг студентов;

через практику коллективного освобождения они открывали то, что ощущалось ими как процесс личного освобождения. Второе — это глубокий страх, вызванный таким выходом освободительных настро ений среди большинства профессуры и администрации, и более всего среди тех, кто считал себя апостолами либерализма и современности.

Им в этом всплеске виделось иррациональное отрицание очевидных благ современности технологии.

Всемирная революция 1968 г. вспыхнула и затем утихла, или ско рее — была подавлена. К 1970 г. запал более или менее иссяк повсеместно.

Однако эта революция оказала глубокое воздействие на геокультуру, ибо 1968 г. поколебал господство либеральной идеологии в геокультуре ми росистемы. Тем самым, он вновь поставил на повестку дня вопросы, которые либерализм XIX в. закрыл или вытеснил на периферию пу бличных дебатов. Во всем мире как правые, так и левые, начали вновь отходить от либерального центра. Так называемый новый консерватизм был во многом воскрешенным старым консерватизмом первой половины XIX в. И аналогичным образом, новые левые во многом явились воскре шением радикализма начала XIX в., который, напомню, в те времена еще обозначался термином «демократия» — термином, позже присвоенным центристскими идеологами.

Либерализм не исчез в 1968 г.;

однако утратил свою роль определя ющей идеологии геокультуры. В 1970-е гг. наблюдался возврат идеологи ' Более полный анализ мировой революции 1968 г. см. в моем эссе: 1968, revolution in the worid-system // Geopolitics and geoculture: Essays in the changing worid-system. Cambridge:

Cambridge University Press, 1991. P.6S-83.

l 5) Превосходное изложение см.: Jerry L. Avorn et al. Up against the Ivy wall: A history of the Columbia crisis. New York: Atheneum, 1968.

136 Часть III. Исторические дилеммы либерализма ческого спектра к настоящей триаде, ликвидировавший размывание трем идеологий, которое произошло, когда они defacto превратились попросту] в варианты либерализма в период между примерно 1850 и 1960-ми гг.

Казалось, дискуссия вернулась лет на 150 назад. Разве только что мир ушел вперед в двух смыслах: современность технологии трансформирова-. i, ла мировую социальную структуру в направлениях, грозивших дестаби лизировать социальные и экономические основания капиталистической мироэкономики, а идеологическая история миросистемы уже являлась памятью, воздействовавшей на теперешнюю способность господствую щих страт поддерживать политическую стабильность в миросистеме.

Взглянем вначале на вторую перемену. Кто-то из вас удивится, что я придаю такое значение 1968 г. как поворотному пункту. Вы можете подумать — разве 1989-й, символический год краха коммунистических режимов, не более значимая дата в истории современной миросистемы?

Разве 1989-й на деле не представлял собою крах социалистического вы зова капитализму и потому окончательное достижение цели либеральной идеологии — укрощения опасных классов, всеобщего принятия добро детелей современности технологии? Ну, нет, определенно нет! Я вам говорю: 1989-й был продолжением 1968-го и 1989-й был не триумфом либерализма и оттого неизменности капитализма, но как раз наобо рот — крахом либерализма и громадным политическим поражением тех, кому бы хотелось поддерживать капиталистическую мироэкономику.

В экономическом отношении в 1970-е и 1980-е гг. произошло то, что в результате спада фазы «Б» цикла Кондратьева или стагнации в мироэкономике, государственные бюджеты почти повсеместно под верглись сильнейшему сжатию и негативное воздействие на государство благосостояния было особенно болезненным в периферийных и полу периферийных зонах мироэкономики. Это не относится к расширенной восточно-азиатской зоне в 1980-е гг., но во время таких спадов всегда бывает одна относительно небольшая зона, где дела идут сравнительно неплохо именно благодаря общему спаду, и восточно-азиатский рост 1980-х никоим образом не опровергает общую закономерность.

Такие спады, конечно же, случались в истории современной мироси стемы неоднократно. Однако политические последствия данной конкрет ной фазы «Б» цикла Кондратьева были тяжелее, чем во время прежних таких фаз, просто потому, что предшествующая фаза «А» 1940-1970 гг.

по видимости отмечала мировой политический триумф национально освободительных движений и других антисистемных движений. Ины ми словами, именно потому, что в 1945-1970 гг. либерализм по всему миру казался столь рентабельным, разочарование 1970-х и 1980-х было особенно жестоким. То была надежда, которую предали, и вдребезги разбитые иллюзии, в особенности, но не исключительно, в периферий ных и полупериферийных зонах. Лозунги 1968-го г. стали казаться все более правдоподобными. Рациональный реформизм {a fortiori когда его обряжали в «революционную» риторику) казался жестоким обманом.

(лава 7. Конец какой современности? В одной стране за другой в так называемом «третьем мире» население повернулось против старых левых и обвиняло их в мошенничестве.

Население могло не знать, чем их заменить — там беспорядками, тут религиозным фундаментализмом, где-то еще анти-политикой — но оно было уверено, что псевдорадикализм старых левых на деле был липовым либерализмом, который окупался лишь для небольшой элиты. Так или иначе, население этих стран стремилось отстранить эти элиты. Оно утратило веру в свои государства как действующие силы современности освобождения. Скажем яснее: было утрачено не желание освобождения, лишь вера в прежнюю стратегию ее достижения.

Крушение коммунистических режимов в 1989-1991 гг. было лишь последним в длинной череде событий, открытием того, что и самая ради кальная риторика — не гарант современности освобождения и, наверное, плохой гарант современности технологии|6). Конечно же, от отчаяния и на мгновение население этих стран приняло лозунги оживившихся ми ровых правых, мифологию «свободного рынка» (да такую, надо сказать, какой и в Соединенных Штатах и Западной Европе не сыщешь), но то был всего лишь мираж. Мы уже видим, как политический маятник пошел вспять в Литве, в Польше, в Венгрии, повсюду.

Но верно и то, что не приходится ожидать, чтобы люди в Восточной Европе или еще где-либо в мире снова поверили в ленинскую версию обещаний рационального реформизма (под наименованием социалисти ческой революции). Это, конечно же, бедствие для мирового капитализма, ибо вера в ленинизм служила, уж во всяком случае, лет пятьдесят, важ ной сдерживающей силой для опасных классов в миросистеме. Ленинизм на практике оказывал очень консервативное влияние, ведь он пропове довал неотвратимый триумф народа (отсюда, имплицитно, проповедовал терпение). Теперь господствующие страты современной миросистемы ли шились защитного покрова ленинизма| 7'. Опасные классы могут теперь снова стать действительно опасными. Политически миросистема стала нестабильной.

В то же самое время серьезно ослабевают социально-экономические основания миросистемы. Упомяну лишь четыре таких тренда, которые не исчерпывают перечень структурных трансформаций. Во-первых, имеет место серьезное истощение мирового фонда доступного дешевого труда.

За четыре века городским наемным рабочим уже неоднократно удавалось задействовать свой переговорный ресурс для повышения доли прибавоч ной стоимости, которую они получают за свой труд. Капиталистам, тем не менее, всякий раз удавалось свести на нет отрицательный эффект, производимый за счет этого на норму прибыли, благодаря расширению совокупного фонда трудовых ресурсов. При этом на рынок наемного труда поступали новые группы прежде не нанимавшихся работников, 16) См. прим. 17 на с. 106.

"' См. мое развернутое обоснование в главе «Крах либерализма» в настоящем издании.

Часть III. Исторические дилеммы либерализма которые поначалу были готовы согласиться на очень низкую Охватившая весь земной шар окончательная географическая капиталистической мироэкономики в конце XIX в. форсировала:

мире ускорение процесса оттока рабочей силы из деревни — который зашел далеко и может быть по существу завершен в шем будущем|8). Это неизбежно означает резкое увеличение затрат на рабочую силу как процентной доли общих затрат производства.

Вторая структурная проблема — это сжатие средних страт. Пс не без оснований воспринимались как политическая опора существувкй ч миросистемы. Но их требования, как к работодателям, так и к госэдь ствам, постоянно расширяются, и по всему миру затраты на поддереве непомерно разросшейся средней страты на всевозрастающих уровне ftr personam оказываются непосильными как для предприятий, так > дм государственных казначейств. Именно это стоит за многочисленными попытками последнего десятилетия — свернуть государство благососяш ния. Но одно из двух: либо эти затраты не будут сворачиваться, и та как государства, так и предприятия ожидают серьезные неприятности и частые банкротства, либо они будут свернуты, но тогда грядет звпн тельное политическое разочарование именно среди тех страт, которые обеспечивают самую прочную опору современной миросистеме.

Третья структурная проблема — это экологический кризис, киль рый представляет острую экономическую проблему для миросистмы.

Накопление капитала уже пять веков основывается на способности през приятий экстернализировать издержки производств. По существу это означает сверхиспользование мировых ресурсов при высоких колзж тивных затратах, но почти без всяких затрат для предприятий. Одною в определенный момент ресурсы исчерпываются, а негативная токоп ность достигает уровня, который содержать невозможно. Сегодня мы обнаруживаем, что необходимо вкладывать огромные средства в лигая дацию последствий загрязнения окружающей среды и, чтобы избежать повторения проблемы, нам придется сократить потребление ресурсов.

Но столь же верно и то, что, как громогласно заявляют предприятия, такие действия снизят глобальную норму прибыли.

Наконец, демографический разрыв, удваивающий экономические разрыв между Севером и Югом, скорее ускоряется, нежели убывает. Это создает невероятно сильное давление на миграционное движение Юг Север, которое, в свою очередь, порождает столь же сильную антилибе ральную политическую реакцию на Севере. Нетрудно спрогнозировать, что случится. Несмотря на возросшие барьеры, незаконная иммигранта на Север будет повсеместно увеличиваться, а с ней будет шириться двихе 18> См.: КаваЬа К, Tabak F. The restructuring of world agriculture, 1873-1990 // McMichad В (ed.). Food and agricultural systems in the world-economy. Weapon, CT: Greenwood Press, 199*.

P. 79-93.

Глава 7. Конец какой современности? «ничегонезнаек» | 9). Внутренний демографический баланс государств Севера радикально изменится, и можно ожидать острого социального цонфликта.

Таким образом, сегодня, и на ближайшие сорок-пятьдесят лет, ми посистема оказывается в состоянии острого морального и институци онального кризиса. Возвращаясь к началу нашего рассуждения о двух современностях, — происходит то, что наконец-то имеется ясное и от крытое напряжение между современностью технологии и современностью • освобождения. Между 1300 и 1800 гг. эти две современности выступали в тандеме. Между 1789 и 1968 гг. их латентный конфликт сдерживался успешной попыткой либеральной идеологии сделать вид, будто они то ждественны. Но с 1968 г. маска сорвана. Идет открытая борьба между двумя современностями.

ЕСТЬ ДВА ОСНОВНЫХ КУЛЬТУРНЫХ ПРИЗНАКА ЭТОГО ПРИЗНАНИЯ конфликта двух современностей. Первый — это «новая наука», нау ка сложности. В последние десять лет очень многие ученые-физики и математики вдруг повернулись против ньютоновско-бэконовско-карте зианской идеологии, которая по меньшей мере пятьсот лет утверждала, что является единственно возможным выражением науки. С триумфом либеральной идеологии в XIX в. ньютоновская наука была освящена как универсальная истина.

Новые естественники — представители точных наук ставят под со мнение не правомерность ньютоновской науки, но ее универсальность.

По существу, они утверждают, что законы ньютоновской науки — это законы для ограниченного частного случая реальности и для научного понимания реальности необходимо значительно расширить нашу систему координат и инструментарий анализа. Оттого-то мы и слышим сегодня новые модные слова, такие как хаос, бифуркация, нечеткая логика, фрак талы и, в самом фундаментальном плане, стрела времени. Естественный мир и все его феномены историзировались20). Новая наука отчетливо нелинейная. Но современность технологии возводилась на сваях линей ности. Оттого новая наука поднимает самые фундаментальные вопросы относительно современности технологии, во всяком случае, той формы, в которой она классически излагалась.

Другой культурный признак узнавания конфликта двух современно стей — это движение постмодернизма, преимущественно в гуманитарных '" Know-nothing movements. Изначально так называлась тайная политическая организа ция в США, возникшая в 1830-х гг. и враждебно относившаяся к росту политического влияния новых иммигрантов (тогда — преимущественно католиков). Прозвище связано с тем, что члены организации обязались не разглашать сведения о деятельности орга низации и отказывались отвечать на вопросы. Впоследствии название стало применяться ко всякому движению, занимающему реакционную политическую позицию, основанную на нетерпимости, невежестве и ксенофобии. — Прим. перев.

М *О следствии этого для социального анализа см. специальный выпуск: The «New Science» and the historical social sciences. Review IS, no. 1, Winter 1992.

Часть III. Исторические дилеммы либерализма и социальных науках. Постмодернизм, надеюсь, я ясно дал это вовсе не означает лост-современный. Это способ отрицания совреме» сти технологии ради современности освобождения. Если он и < в причудливую языковую форму, то потому, что постмодернисты способ вырваться из языковой хватки, которой либеральная держит наш дискурс. В качестве экспликативного понятия постмодернизм" невразумителен. Как возвестительная (annunciatory) доктрина постмодер-J низм без сомнения наделен даром предвидения. Ибо мы и в самом деле движемся в направлении другой исторической системы. Современная,!

миросистема близится к своему концу. Потребуется, однако, по меньшей мере еще пятьдесят лет предсмертного кризиса, то есть «хаоса», прежде ' чем мы сможем надеяться выйти к новому социальному порядку. < Наша задача сегодня, и на ближайшие пятьдесят лет, — задача утопистики. Это задача — представить себе и преодолевая преграды по пытаться создать этот новый социальный порядок. Ибо никоим образом не гарантировано, что конец одной неэгалитарной исторической системы подведет к лучшей системе. Сегодня нам нужно определить конкретные институты, через которые наконец-то сможет выразиться освобождение человечества. Мы пережили его мнимое выражение в нашей существую щей миросистеме, в которой либеральная идеология стремилась убедить нас в реальности, против которой либералы на деле боролись — реально сти растущего равенства и демократии. Пережили мы и утрату иллюзий, связанных с потерпевшими неудачу антисистемными движениями — дви жениями, которые сами по себе были частью проблемы в той же мере, как и частью решения.

Мы должны вступить в громадный всемирный мультилог, ибо ре шения никоим образом не очевидны. И те, кто желает продолжать настоящее под другими личинами, очень сильны. Конец какой современ ности? Пусть это будет конец ложной современности и начало, впервые, истинной современности освобождения.

ГЛАВА Непреодолимые противоречия либерализма: права человека и права народов в геокультуре современной миросистемы 26 августа 1789 г. французское Национальное собрание приняло Декла Х рацию прав человека и гражданина К С тех пор и доныне она остается символическим утверждением того, что мы теперь называем правами человека. Она была подкреплена и обновлена во Всеобщей декларации прав человека, принятой без единого голоса против и лишь при несколь ких воздержавшихся Организацией Объединенных Наций 10 декабря 2) 1948 г.. Никогда, однако, не существовало параллельного символичес кого утверждения прав «народов», по крайней мере, до того, как ООН 14 декабря 1960 г. приняла Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам '.

Преамбула к Декларации 1789 г. предлагает считать в качестве исход ного рассуждения, что «неведение, забвение или презрение прав человека являются единственными причинами общественных бедствий и порчи правительств». Мы начинаем, таким образом, с проблемы невежества, как и приличествует документу Просвещения, и непосредственный вы вод из этой идеи — как только с невежеством будет покончено, не будет и общественных бедствий.

'* Обзор дискуссий в связи с принятием этого текста можно найти в: Gauchel Marcel.

Rights of Man // A Critical Dictionary of the French Revolution, ed. Furet F. and Ozouf M.

Cambridge: Harvard Univ. Press, Belknap Press, 1989. P. 818-828. Текст оригинала см.: Tulard J.

ei al. Histoire et dictionnaire de la Revolution franchise, 1789-1799. Paris: Robert Laflbnt, 1987.

P. 770-771. Английский перевод напечатан (но без преамбулы) в: Brownlie /., ed. Basic Documents on Human Rights. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 8-10.

2) Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 217 А (III).

я Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 1514 (XV). О развитии «норм о деколони зации» в миросистеме после 1945 г. см. короткие комментарии: Goenz G. and Dtehl P. F.

Towards a Theory of International Norms // Journal of Conflict Resolution 26, Ne 4 (Dec. 1992).

P. 648-651.

142 Часть III. Исторические дилеммы либерализма Почему Французская революция не издала подобной декларации о правах народов? На самом деле аббат Грегуар предложил в 1793 г.

Конвенту, чтобы тот предпринял усилия по кодификации законов, от носящихся к «правам и соответствующим обязанностям наций, правам народов (gens)». Но Мерлен де Дюари возразил, что «это предложение следовало бы адресовать не Конвенту французского народа, но скорее общему конгрессу народов Европы»4), и предложение было отклонено.

Наблюдение было уместно, но, разумеется, в то время не существо вало такого общего конгресса. И когда он возник и приступил к работе (более или менее), сначала в форме Лиги наций, затем Организации Объединенных Наций, такая декларация была принята далеко не сразу.

В 1945 г. колониальные державы, одержавшие победу в борьбе за свою собственную свободу, все еще не допускали мысли о незаконности коло ниализма. Лишь в декларации 1960 г., после того как значительная часть колониального мира уже завоевала свою независимость, ООН подтвер дила свою «веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство больших и малых наций» и потому «торжественно провозгласила необхо димость незамедлительно и безоговорочно положить конец колониализму во всех его формах и проявлениях».

Я не хотел бы обсуждать, вписаны ли права человека или права народов в естественное право, не хотел бы я и рассматривать историю этих идей как интеллектуальных конструкций. Скорее, я хотел бы про анализировать их роль как ключевых элементов либеральной идеологии, в той мере, в которой, она стала геокультурой современной миросистемы в XIX и XX вв. Я хотел бы также доказать, что интеллектуальное по строение геокультуры не только внутренне противоречиво в логических терминах, что непреодолимое противоречие, представленное им, само по себе является существенной частью геокультуры.

Все миросистемы имеют геокультуры, хотя может потребоваться не которое время, чтобы такая геокультура утвердилась в данной историчес кой системе. Я использую здесь слово «культура» в смысле, традиционно применяемом антропологами, как систему ценностей и основных пра вил, которые, сознательно и бессознательно, управляют поощрениями и наказаниями в обществе и создают систему иллюзий, которые должны убеждать членов общества в его легитимности. В любой миросистеме всегда есть люди и группы, которые полностью или частично отвергают геокультурные ценности, и даже те, кто борется против них. Но покуда большинство «кадров» системы активно принимают эти ценности, а боль шинство простых людей не относятся к ним с активным скептицизмом, можно говорить, что геокультура существует, а ее ценности преобладают.

Более того, важно различать основополагающие ценности, космо логию и телеологию с одной стороны, и политику их применения, 4) Douai Merlin de. Droit des gens // Tulard J. et al. Histoirc et dictionnaire de la Revolution fransaise, 1789-1799. P. 770.

J Глава 8. Непреодолимые противоречия либерализма с другой. Тот факт, что какие-то группы активно политически бунту ют, вовсе не обязательно означает, что они не подписываются, хотя бы подсознательно, под основополагающими ценностями, космологией и те леологией системы. Это может просто означать, что они полагают эти ценности неправильно применяемыми. И, наконец, мы должны помнить об историческом процессе. Геокультуры в какой-то момент складывают ся, а в какой-то момент позже могут перестать властвовать над умами.

Конкретно говоря о современной миросистеме, я собираюсь показать, что ее геокультура родилась с Французской революцией и начала терять широкое признание с всемирной революцией 1968 г.

Современная миросистема — капиталистическая мироэкономика — начала свое существование в долгом XVI в. Однако в течение трех столетий он функционировал без какой-либо твердо установившейся ге окультуры. Иначе говоря, в период XVI-XVHI вв. в капиталистической мироэкономике не существовало системы ценностей и правил, о ко торых можно было бы сказать, что большинство народов активно их принимает, а большинство людей соглашается с ними хотя бы пассивно.

Французская революция lato sensti изменила положение. Она установила два новых принципа: естественность и нормальность политических изме нений и суверенитет народа5'. Эти принципы так быстро и так глубоко укоренились в народном сознании, что ни Термидор, ни Ватерлоо не мог ли выкорчевать их. В результате так называемая Реставрация во Франции (и на самом деле во всей миросистеме) ни в одном пункте и ни в каком смысле не была подлинным восстановлением Ancien Regime.

Главное, что следует заметить относительно этих двух принципов, это то, что они сами по себе были вполне революционны применитель но к миросистеме. Вовсе не гарантируя легитимации капиталистической мироэкономики, в долгосрочной перспективе они угрожали подрывом ее легитимности. Именно в этом смысле я уже доказывал, что «Француз ская революция представляла собой первую из антисистемных революций в капиталистической мироэкономике — в меньшей степени успешную, в большей — потерпевшую поражение»6'. Именно для того, чтобы сдер жать эти идеи, вписав их в нечто более общее, «кадры» миросистемы ощутили срочную необходимость выработать и навязать более широкую геокультуру.

Выработка такой геокультуры приняла форму дебатов между идео логиями. Я использую здесь термин «идеология» в специфическом зна чении. Я уверен, что троица идеологий, разработанных в XIX в. — }) Я уже излагал аргументацию по этому поводу и не буду ее здесь повторять. О нор мальности политических изменений см.: The French Revolution as a World-Historical Event // Unthinking Social Science. Cambridge: Polity Press, 1991. P. 7-22. О суверенитете народа см.: Liberalism and the Legitimation of Nation-States: An Historical Interpretation // Social Justice 19, № 1 (Spring 1992). P. 22-33.

6) The Modern World-System, vol. 3. The Second Era of Great Expansion of the Capitalist World-Economy, 1730-1840s. San Diego: Academic Press, 1989. P. 52.

144 Часть III. Исторические дилеммы либерализма консерватизм, либерализм и социализм, — на самом деле была ответами на единственный вопрос: исходя из широкого согласия с двумя идеями, о нормальности изменений и о суверенитете народа, какая политическая программа наиболее успешно гарантирует хорошее общество?

Ответы были чрезвычайно просты. Консерваторы, бывшие в ужасе от этих концепций и, в сущности, питавшие отвращение к ним, отстаива ли предельную осторожность в общественных действиях. Политические изменения, говорили они, должны предприниматься лишь тогда, когда призывы к ним будут поддержаны подавляющим большинством, но даже и в этом случае изменения должны осуществляться при минимально возможных разрывах с прошлым. Что же до суверенитета народа, они доказывали, что он будет использован наиболее мудрым образом, если реальная власть будет de facto передана в руки тех, кто традиционно отправляет ее и кто представляет мудрость непрерывной традиции.

Противоположный взгляд принадлежал социалистам (или радика лам). Они приветствовали изменение и призывали народ полностью и прямо осуществить свой суверенитет в интересах обеспечения мак симальной скорости, с которой могли бы быть проведены изменения в направлении к более эгалитарном обществу.

Консервативная и социалистическая позиции были четко очерчены и просты для понимания: как можно медленнее или быстрее! Сильнее сопротивление уравнительным тенденциям или, напротив, решительное разрушение структур, построенных на неравенстве! Вера в то, что возмож ны лишь очень незначительные изменения против веры, что все может быть сделано, если только будут преодолены существующие изощренные социальные препятствия! Это знакомые контуры «правая против левой», пара терминов, которые сами были рождены Французской революцией.

Но что же в таком случае либерализм, заявляющий, что он проти востоит консерватизму с одной стороны и социализму с другой? Ответ был формально ясным, но содержательно двусмысленным. В формаль ном выражении либерализм представлял собой via medial, «жизненный центр» (если использовать самоназвание, данное в XX в.)8'. Не слишком быстрые и не слишком медленные изменения, а как раз с правильной скоростью! Но что же это означало содержательно? Здесь на самом деле либералы редко находили общий язык между собой, даже пребывая в пре делах конкретного места и времени, и уж точно не могли договориться применительно к разным местам и разным периодам времени.

Следовательно, вовсе не четкость программ определяла либерализм как идеологию, а скорее его особое внимание к процессу. Строго говоря, либералы верили, что политические изменения неизбежны, но они вери ли также, что к хорошему обществу эти изменения ведут лишь постольку, ' Средний путь (и/я.). — Прим. перев. < 8> См.: Schlesinger Arthur. St. The Vital Center The Politics of Freedom. Boston: Houghton Mifflin, 1949.

Глава 8. Непреодолимые противоречия либерализма поскольку процесс является рациональным, то есть решения социаль ной направленности являются результатом тщательного интеллектуаль ного анализа. Отсюда особо важным считали, чтобы текущая политика вырабатывалась бы и осуществлялась теми, кто обладает наибольши ми возможностями осуществлять такие рациональные решения, то есть экспертами и специалистами. Именно они могли наилучшим образом разработать реформы, которые могли бы (и действительно это делали) усовершенствовать систему, где они живут. Ведь либералы по определе нию не были радикалами. Они стремились усовершенствовать систему, а не преобразовать ее, потому что с их точки зрения мир XIX столетия уже был кульминацией человеческого прогресса или, если употребить недавно возрожденную фразу, «концом истории». Если мы живем в последнюю эпоху человеческой истории, естественно, наша первоочередная (на са мом деле единственно возможная) задача состоит в совершенствовании системы, то есть в занятии рациональным реформизмом.

Три идеологии Нового времени были, затем, тремя политическими стратегиями, призванными ответить на народные верования, господство вавшие в нашем современном мире после 1789 г. В этой троице идеоло гий особенно интересны две вещи. Во-первых, хотя все три идеологии формально были антигосударственными, на практике все три работали на укрепление государственных структур. Во-вторых, из всех трех неза медлительно и очевидно восторжествовал либерализм, что можно увидеть на примере двух политических процессов: со временем как консерваторы, так и социалисты сдвигали свои действующие программы скорее в напра влении к либеральному центру, чем от него;

и на самом деле именно кон серваторы и социалисты, которые действовали отдельно, но дополняя друг друга, несут ответственность за реализацию либеральной политической программы в гораздо большей мере, чем сами либералы с заглавной буквы «Л». Вот почему по мере того, как либеральная идеология торжествовала, либеральные политические партии имели тенденцию к исчезновению9'.

Что представляют собой права человека в рамках торжествующей либеральной идеологии, и откуда, как предполагается, они приходят?

На самом деле на этот вопрос давались разные ответы. Но в целом либералам свойственно отвечать, что права человека коренятся в есте ственном праве. Такой ответ придает правам человека мощную основу, позволяющую давать отпор оппонентам. Однако когда это предположе ние озвучено и перечислен конкретный список прав человека, большая часть вопросов по-прежнему остаются открытыми: у кого есть моральное (и юридическое) право давать перечень таких прав? Если одна группа прав приходит в противоречие с другой, какая из них имеет приоритет, и кто это решает? Являются ли права абсолютными, или же они огра Эти две темы я также развивал более подробно в нескольких работах. См. в особенности «Три идеологии или одна? Псевдобаталии современности» (в наст. изд. — Ред.). Здесь я лишь коротко резюмировал эти работы, чтобы далее обсудить тему данного очерка — роль идей, касающихся прав человека и прав народов в политическом развитии современного мира.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.